—Пойдешь в этом? —интересовалась женщина, ступая навстречу к парню лишь ради того, чтобы даже под угрозой опоздания на работу, осмотреть сына с ног до головы. Лишний раз, а может совсем и нет, похвалить его за опрятность, наказать о ношении шапки и встрепенуть темные волосы сына.

Паша отращивал их уже довольно долго для того, чтобы пряди стали кудрявиться и припали к шее, создавая внушительную копну густых волос. По утрам парень представал свету тем еще ежиком. Сам не любил, когда мама обращалась к нему подобным образом, но на такие названия все же тепло улыбался в нежелании огорчать женщину по таким пустякам. Сейчас следил за движениями изящных, ухоженных рук с матовым, красным маникюром и лишь хмыкал, поведя плечами, когда Елизавета стала с интересом рассматривать темно красный галстук, приобретенный парнем недавно для ношения его в сочетании с черной рубашкой. Внимание к деталям, но так уж у них было заведено, что каждый относился к друг другу с пытливостью, интересом и участием. Еще не нарушая границ, но даже если и переходя черту, то в извинениях, возвращаясь в исходное положение.

—Да, думаю, что я выгляжу неплохо. —отвечая на поставленный вопрос, Паша опускал глаза в пол, вновь впадая в одну из мыслей о новых, предстоящих ему знакомствах. После отвлечения же на тревожные раздумья, возвращался к матери, которая после оценки образа сына, слабо трепала того за волосы и отходила к двери, принимая невозмутимую стойку вновь, —Хорошо выглядишь, мам. Очень..красиво.

Елизавета, тогда уже собирающаяся установить холодный барьер между делами семейными и работой, вновь раскалывалась на части, начиная идти теплыми ручейками. Улыбалась, посылая сыну позитивные вибрации и ещё не упорхнув за дверь, посылала тому воздушный поцелуй, оставаясь в комнате лишь частью, которая выглядывала из-за двери.

—Сынок, ты уж постарайся.. И позвони мне, обязательно позвони, когда доберешься до школы. Ключи, телефон..не забудь ничего. —наказывала в окончание женщина, но только с тем же любящим тоном, из-за которого необходимого убеждения слова вызвать просто не могли. Но то было и не обязательно. Елизавета знала, что единственный сын обязательно послушается ее, что не имеет даже и особой надобности ему о чем-то напоминать, —И шапку! Обязательно надень шапку. Погода сегодня, ну просто кошмар.

Еще одна фраза. Как-то совершено отвлеченно, уже без той теплоты, которой сопровождались прикосновения к волосам или лучезарные улыбки, но Паша был все ровно доволен и даже больше, чем просто удовлетворен. Все произошло так, как он думал с самого начала. Дверь с глухим звуком закрывалась, мгновениями до того женщина спешила пересечь прихожую изящной походкой, но стойкой, совсем не так, как порхают бабочки. Эта женщина была сильной. И будь Паше снова лет пять, он бы вздрагивал от звуков столь важной походки, начинал бы пускать сопли и поскорее забирался на руки к нянечке Вике. Сейчас же четырнадцатилетний подросток только мог усмехнуться этой мысли. Парень еще некоторые время наблюдал в окно за снежными хлопьями, все более жестокими оборотами стихийных декабрьских вихрей. Оставлял грязную кружку на подоконнике, вопреки своей приученности к чистоте и недолго поглядев на самого себя в просторное зеркало в углу комнаты, вскидывал на плечо полупустой рюкзак. Не знал расписания, а когда Паша чего-то не знал, то жил в мысли, что станет немного собранней, когда доберется до необходимой, до того неизвестной информации. В новой школе он не знал ровно ничего также, как и учебное заведение знало о нем. Лишь на немного больше. В доступе администрации были его документы, знакомство с матерью, но самого Павла еще никто не видел. И если бы у парня была возможность, то он бы сделал все, чтобы все так и оставалось на таких, непонятных и спутанных образах. Паша скучал по своим тем, настоящим друзьям из соседнего городка. Расстояние казалось ему непреодолимым. Так изнуряло даже мыслями, что парень решил для себя вообще не думать. Со словами матери, охальной, теплой курткой и шарфом, поверх всего прочего : полноразмерных наушников и той самой шапочки яркого, зеленого цвета, которая, конечно, может и могла сберечь парня от менингита, но выглядила уж очень глупо. Но, на удивление всех мелких маминых хулиганов, Пашу несуразность одежды вообще мало когда либо волновала. Он не хотел огорчать маму, а еще ненавидел болеть. По той же причине, что и слушался Елизавету, но было еще кое что. Кое что, о чем Паше уж очень не хотелось вспоминать и в без того мрачное утро. Предварительно погасив во всей просторной квартире свет, отключив от питания телевизор в своей комнате, на всякий случай, Паша, уже изрядно употевший от уже привычных для себя вещей перед каждым выходом из дома, когда никого больше не оставалось дома, выходил на лестничную клетку. Проверял по карманам. Выдыхал, когда убеждался, что все нужное с собою. В подъезде было тепло. Несмотря на рисунки на стенах, немного шумных, по наблюдениям Паши за пару недель, соседей, они поселились в неплохом месте. По крайней мере, парень еще не успел ни очароваться, ни столкнуться с жестокой реальностью, которая бы разочаровала или навеяла мысль провести в доме систему заглушающую посторонний шум.

—О боже, как вышло, что я накидавшись.. —напевал Паша себе под нос, когда оставлял позади себя все больше ступенек, вдоль и поперек залитых влагой. Выходя же из подъезда, пропускал некоторую часть мелодичной песенки мимо ушей, будучи забитым снегом и в недовольствии, вынужденный закрываться шарфом от ветра, —Вот же блин..

Паша тяжело вздыхал, но не столько от жалобы на погоду, сколько просто от невозможности дышать полной грудью. Сбегал с последних около подъездных ступеней и направлялся по намеченному пути, который во всех подробностях ему пояснила не только мама, но и собственные воспоминания, когда он жил в этом месте до этого. Казалось так давно, что все должно было кануть в лету, но, наверное, у Паши была очень хорошая память. Пробираясь же через катакомбы давно забытого, парень без особого желания был вынужден соприкасаться и с людьми, населяющими этот райончик. Так густо, как вряд ли с тем могли обстоять дела лет семь тому назад хотя бы приблизительно. Город строился. Несмотря на всю забытость столицей, развивался. Как минимум, росли семьи, строились новые здания и открывались новые предприятия. Иначе семья Дьяченко сюда бы просто не вернулась. Елизавета, что работала управляющей ресторана никогда бы не повезла сына в гиблое местечко. Паша это понимал и пытался в полной мере разделить. И желание матери расти, развиваться, следовать своему счастью и принимал даже то, с чем пришлось расстаться ему самому. В глубине же души, стараясь не впадать в отчаяние и неоправданную злобу, тешил себя мыслью, что летом они с ребятами обязательно увидяться, а может, совсем размечтавшись, даже раньше. Может, еще предстоящей весной..

—Простите.. —проговаривал Паша, когда его извинения сливались со свистом ветра также быстро, как и фигура мужчины, с которым он ненароком сталкивался плечами.

Снег, словно туман, не позволял нормально развидеть дороги, а в особенности то становилось сложным, когда кто-то выбирал наслаждаться музыкой в наушниках, вместо того, чтобы слиться со звуками природы и машин, которые то раздражались сигнализацией, то становились совсем тихими от голосов своих разозленных хозяев, которые не могли поделить место на парковке. Так Паша и принимал решение расстаться на какое-то время с любимым плейлистом, с трудом пробрашись сквозь тернии теплого шарфа и опустив наушники к подбородку. Экран телефона загорался в кармане, рассказывая о том, что какой-то придурок отключил любимое устройство Паши от него самого. Дьяченко смотрел тогда на время, даже не разблокировав устройство. Совсем сбивался с ног в легкой панике, но спустя минуту оснавливался, словно сраженный разрядом тока. Упирался взглядом голубых глаз в призрачные гаражи, пусть и с трудом из-за снега, но все же виднеющиеся поблизости. Не изменяла ли ему в тот момент хваленная память, но Паша становился уверенным, что это короткий путь до школы. Ступал прямо напрополую, сворачивая с того пути, который показывала ему мать, и который еще десятью минутами назад казался совершенно правильным и точным. Паша отчего-то впервые так боялся опоздать, хотя, может быть, его опоздание на новое место даже надбавило бы ему баллов к копилку сомнительной крутости, но то как с зелёной, глупой шапчонкой – парню не нужна была такая слава. Он в очередной раз выбирал не огорчать Елизавету и остаться при своих принципах. При своей прежней жизни хотя бы в плане поступков, уж если он, как думалось Паше, лишился своих друзей и исполнения любимых дел на неопределенный срок.

—Да ничего я не трогал! Чего ты заладил, я даже не знал.. —голос был совершенно надорванным. Недовольным, но разве что только собою. Очень громким, что не дуростью было рассудить, что человек пытался воззвать своими воплями на помощь.

После же вскрика болезненного все вопреки тому же ветру, Паша убеждался, что кому-то в это морозное утро не повезло точно больше, чем ему. Парень двигался между железными постройками, подтягивая на себя рюкзак. Все больше припоминал этот путь, а еще отсчитывал в голове примерное время, которое прошло после момента его просветления. Не хотел останавливаться. То сейчас было не только ни к чему, так еще и стало бы шагом к провалу всего того рвения к своему привычному, комфортному образу жизни. Но все таки, Паша в тот момент уже всеми словами обругивал собственную любопытность, но он ускорял шаг, сворачивал на самом деле скользкую дорожку. Она была разъезженна вдоль и поперек машинами, усыпана камнями и, кажется, углем. Паша даже подскальзывался, с трудом удерживаясь на ногах, но продолжал следовать голосу, который все доносил до своих обидчиков или видений версию случившегося. Затаившись спустя еще какое-то время за раскинутой в сторону металлической двери гаража, Паша выглядывал из-за нее на заснеженную поляну, окруженную такими же застарелыми помещениями, закрытыми либо под ключ, либо оставленными всеми живыми и мертвыми навсегда. Парней было четверо. Трое непосредственно участвующих в «веселье» и последний из них, ростом каждого ниже, тогда уже полураздет – козел отпущения, а может, в самом деле провинившийся. Паше было сложно судить, когда он был лишь любопытным мальчишкой, который прибежал на звон, но если человек оправдывался, то значит за ним был какой-то грешок. Паша становился совсем сбитым с толку, когда ловил себя на таких словах. Покачивал головою, в надежде, что больше не будет использовать в своих размышлениях такую ересь. Парень не признавал насилие. Не признавал, даже если кто-то пытался отделать его «заслуженным». Продвигался взглядом по тем троим, которых заведомо осуждал, а еще считал дураками, если те были закаленными, иначе не мог понять, как их уши, раскрасневшиеся без тепла шапок или шарфа, еще не отпали на таком то морозе. Сам переступал с ноги на ногу. Чувствовал дрожь в пальцах даже в зимних ботинках и не менее теплых, с подкладкой, штанах. Прятался за дверь, начиная сперто дышать, когда едвали не встречался взглядом с одним из тех, кто был налысо обрит, как при самом стереотипном представлении о такой группе людей, довольно высокого роста, с ходящей челюстью, наверное, от пережевывания жвачки или чего еще.

—На таком то холоде.. —продолжал про себя удивляться парень, не сверяясь тогда не только со временем, но и вопреки всем своим прежним желаниям, вновь выглядывая из-за двери.

Еще двое. Одного из них, который был ростом даже повыше лысого и грозного, был в капюшоне и какой-то несуразной кожаной куртке. Принимал самое большое участие. Держал бедолагу за волосы и представлял третьему, но чтобы рассмотреть того перебрасывающегося, исходя из реакции шпал, забавными фразочками и смолящего сигаретой прямо низкому, с кровавым носом, прямо в лицо, Паше пришлось нарушить всякие границы четверых, заступая за дверь. Только на парочку мгновений. Уж так Паше стало интересно, что он бы не побоялся даже грохнуться на лед, прямо этим весельчакам в руки. Осмотрел со спины, а после добрался и до профиля. Издалека было не ясно, насколько парень выразителен во внешности, хотя голос, слух Павла не мог подвести уж точно, был довольно приятен, несмотря на всю свою откровенную насмешливость над страдальцем в одной лишь кофте и поставленным на колени. А еще у этого парня были светлые, коротковатые волосы, которые также отличали незнакомца от всех остальных присутствующих на пустыре. Выбритые в зоне висков, но и то было прощаемо, ведь этот хулиганишка хотя бы не был лысым. В то же время не таким высоченным, да и одетым лучше всех остальных, все так же без шапки, но Паша тогда думал совсем не о том. Вместо того, чтобы узнать из-за чего весь сыр бор, он подмечал отличительные признаки какой-то гопоты. То, конечно, тоже было не мало важным, если он собирался заявлять в полицию или лезть под руку за какого незнакомца, а потом все ровно заявлять в полицию. Не собирался. На самом деле Паше совсем не нужны были проблемы.

Это сегодня мороз, кажется, ударил в его голову так сильно, что вместо учебы он стал наблюдать за актом насилия над каким-то пацаном. И ведь даже не снимал на телефон. Просто стоял и пялился.

—Ну так че с ним делать то, царь? —не без ехидной усмешки спрашивал парень-капюшон, когда подтягивал голову парня за волосы и наставлял окровавленную морду прямо на..царя? Паша мог поклясться, что он тогда не ослышался, —У него, наверное, уже все яйца отмерзли.

Смех со стороны лысого и капюшона заполнил тогда округу словно помойный смрад. Не смешно было только Паше и его другу по несчастью. Громко сказано, но может, думал Дьяченко, парень тоже не любил понедельники. Третий же, тот что блондин и уж точно главный, лишь улыбался. Паша не то, чтобы видел всё так отчетливо, но снова полагаясь на свои картинки в голове, не мог подумать, чтобы кто-то из этих троих вдруг стал проявлять не то, чтобы пощаду, но и минимальную сдержанность. Затихал, растворялся в каждой мысли, какой бы она не была навеянной самим небом, оседал на снег, точно в попытках стать единым целым со скрипящими от мороза железными петлями двери.

—Вон того, что за дверью сидит ссыться приведи мне сначала, хмурый. —разъяснил блондин, тогда раскатившись в реальности парня грозным гомоном, который смог перебить любой шквалистый ветер и жестокую вьюгу, —А то он там затаился. За идиотов нас, небось, считает.