С чем партия «Яблоко» собирается брать власть? А главное — стоит ли марксисту, человеку левых убеждений, вообще рассматривать этот политический труп как союзника? Разбираем по косточкам.

Начнем с идеологии. «Яблоко» есть партия социал-либеральная. Это прямо прописано в их документах, это не домыслы. Социал-либерализм, если переводить с языка буржуев на человеческий, означает попытку примирить капиталистическую эксплуатацию с небольшим бюджетным «пряником» для бедных. В основе неприкосновенность частной собственности, рыночные механизмы как база экономики и умеренное социальное вмешательство, чтобы низы не бунтовали. Для марксиста это идейное болото.

Социал-либерал не борется с капиталом, он ищет компромисс с ним. Он не ликвидирует классовое общество, а слегка лакирует его фасад социальными пособиями и программами поддержки малого бизнеса. Если ваша конечная цель это диктатура пролетариата и обобществление средств производства, то «Яблоко» вам такой же враг, как и любой буржуазный проект. Разница только в том, что одни буржуа консервативны и молятся на скрепы, а другие прогрессивны и молятся на права человека, но суть остается та же: вы работаете на дядю, дядя извлекает прибавочную стоимость. Смены формации не предполагается в принципе.

Теперь про антивоенную повестку, на которой «Яблоко» активно пиарится. Лозунг «Остановим войну» — это единственный гвоздь, на котором висит вся их предвыборная агитация. Проблема в том, что этот пиар имеет очень специфический источник происхождения. Репутация партии как «единственных голубей» во многом накачана западными СМИ и грантовыми структурами еще с девяностых. В либеральных медиа на Западе любят изображать Явлинского единственным вменяемым русским политиком, забывая упомянуть, что его антивоенная риторика не подкреплена никаким анализом империализма. Это абстрактный пацифизм: «война — это плохо».

С точки зрения марксизма, войны бывают разными — захватническими, гражданскими, национально-освободительными, и отношение к ним не может строиться на уровне детсадовской морали. «Яблочный» пацифизм не различает природу конфликта, он просто требует заморозки и компромисса, за которым часто стоит сохранение статуса-кво, выгодного глобальному капиталу. Марксисту с ними не по пути, потому что мы понимаем, что корень нынешних военных конфликтов лежит в кризисе капитализма, в борьбе за рынки и ресурсы, а не в «злой воле отдельных политиков», которую можно отменить заклинанием о мире.

Отдельно стоит развенчать миф об уникальной оппозиционности «Яблока». Их политтехнологи любят повторять мантру: мы единственная реальная оппозиция, все остальные — кремлевские спойлеры. Это наглая ложь. В Государственной Думе работают люди, которые не просто имитируют критику, а ведут системную классовую борьбу в тех рамках, которые им оставлены.

Пример с Николаем Бондаренко из КПРФ здесь самый наглядный. Это человек, который не боится называть вещи своими именами: нищету трудящихся, лицемерие «Единой России», грабительскую суть капитализма. При этом Бондаренко и многие его соратники по партии не стесняются самокритики в адрес самой КПРФ, открыто говорят о внутренних проблемах и забюрократизированности. Где вы видели такую рефлексию у Явлинского или его карманных депутатов? «Яблочники» годами сидят в региональных парламентах типа Заксобрания Петербурга и десятилетиями не выходят на острые социальные конфликты, боясь испачкать костюмы. Их оппозиционность — это комфортное противостояние в рамках дозволенного. Буржуазия терпит «Яблоко» именно потому, что эта партия не затрагивает вопрос собственности. Критиковать Путина с либеральных позиций — это не преступление, это в некотором роде даже удобный клапан для выпуска пара.

Теперь перейдем к самому смешному и трагическому одновременно, к программе партии. Вернее, к ее отсутствию. Мы привыкли, что даже у сугубо буржуазных партий вроде ЛДПР или ЕР есть хоть какие-то программные документы, пусть и популистские. Есть конкретика по налогам, по пенсиям, по промышленности, пусть даже мы, марксисты, считаем ее вредной или недостаточной. У КПРФ есть развернутая левая программа. А что мы видим у «Яблока»? Ничего. Абсолютно пустой лист, прикрытый одним лозунгом «Остановим войну». Как они собираются это сделать? По щелчку пальца? Есть ли у них план демилитаризации экономики, план обеспечения социальных гарантий при переходе на мирные рельсы, план борьбы с теми капиталистическими группами, которым война выгодна? Нет. Их программа — это заклинание. Они говорят избирателю: выберите нас, и мы сделаем мир. Это уровень мышления пятилетнего ребенка, а не политической партии. Получается, что «Яблоко» предлагает людям кота в мешке. Под вывеской мира скрывается все тот же дикий капитализм девяностых, только без танков на улицах, но с танками в социальных сетях, охраняющими частную собственность.

Мы должны четко понимать, что агитация за «Яблоко» в левой среде это либо глупость, либо сознательная провокация. Либералам нужны наши голоса, чтобы легитимизировать свою власть в случае гипотетического транзита. Они прекрасно знают, что рабочие и бюджетники — это огромный электоральный массив. Им нужно заманить левый электорат обещаниями «свободы», а после победы сдать обратно в лапы рыночных фундаменталистов. Марксисту на выборах нельзя руководствоваться принципом «меньшего зла». Меньшее зло — это все еще зло, а не добро. Поддерживая либералов, вы укрепляете буржуазный лагерь, вы даете карт-бланш тем, кто считает СССР «черной дырой», а Ленина — немецким шпионом. Нам не нужны компромиссы с адептами рыночного фундаментализма. Если на горизонте появляется «Яблоко» с его пустой программой и крикливым пацифизмом, марксист должен дать этому четкий классовый ответ: ваша свобода — это свобода капитала эксплуатировать наемный труд, и никакого отношения к социализму это не имеет.

Правый популизм как имитация бунта

После разбора либерального фланга в лице «Яблока» было бы ошибкой обойти вниманием их идейных антиподов внутри буржуазного спектра — ЛДПР. Среди аполитичных обывателей бытует стереотип, что если либералы предлагают беззубый компромисс, то уж жириновцы (а теперь и слуцкисты) это настоящие государственники, пекущиеся о простом мужике. Фасад грубоватого патриотизма, резкие выпады против мигрантов и обещания национализировать стратегические отрасли иногда сбивают с толку даже людей с левым бэкграундом. Разберем программные установки ЛДПР трезво и поймем, почему для марксиста этот политический проект так же враждебен, как и либеральный, только завернут в обертку великодержавного "социализма", попахивающего муссолиниевскими лекалами.

Начнем с внешней рамки. ЛДПР позиционирует себя как партию «Великой России». Это словосочетание для них не просто патриотический лозунг, а маркер правонационалистической идеологии, где государство-нация ставится выше класса. В марксистской оптике такая постановка вопроса реакционна, потому что затушевывает классовые антагонизмы внутри страны. Когда вам говорят о величии державы, но умалчивают о доходах олигархата и нищете в регионах, вас пытаются записать в имперский проект, где трудящиеся это лишь расходный материал для геополитических амбиций правящей бюрократии и обслуживающей ее буржуазии. Классовая солидарность подменяется национальной, а эксплуатация рабочего русским капиталистом объявляется меньшей бедой, чем эксплуатация рабочего иностранным капиталистом. Для марксиста эксплуатация остается эксплуатацией, кто бы ни был ее носителем по паспорту.

Следующий пункт у них миграционный вопрос. ЛДПР обещает просто изгнать всех трудовых мигрантов. Подается это в соусе заботы о рабочих местах для коренного населения. Звучит грозно, но дьявол в деталях. Программа не содержит ни слова о том, чтобы наказать тех капиталистов, которые и завозят мигрантов ради сверхприбыли, демпингуя зарплаты. Вместо удара по владельцам строек, складов и торговых сетей, партия предлагает устроить охоту на такого же пролетария, только с другим паспортом. Это классический прием правых: перенаправить классовый гнев трудящихся с буржуазии на инородцев.

Марксист понимает, что проблема не в узбекском гастарбайтере, который соглашается на копейки, а в капиталисте, который эти копейки платит, экономя на условиях труда. Выгоните мигрантов, не тронув капиталиста, то завтра он найдет способ нанимать за бесценок местных, ухудшая условия для всех. Решается вопрос не полицейскими облавами, а ликвидацией частной собственности на средства производства и плановой экономикой, где труд оценивается по справедливости, а не по этническому происхождению.

Теперь об экономической конкретике. ЛДПР обещает доступную ипотеку. На первый взгляд, хорошая социальная мера. Но что такое ипотека в буржуазном обществе? Это способ привязать рабочего к банковской системе на десятилетия, заставить его всю жизнь выплачивать проценты финансовому капиталу. Вместо того чтобы требовать бесплатного предоставления жилья по праву, как это было в советской программе, правые популисты предлагают лишь слегка снизить ставку по кредиту. Базовая несправедливость то, что жилье является товаром и предметом спекуляции не оспаривается вообще. Рабочего не освобождают от жилищного рабства, а лишь предлагают более комфортные условия этого рабства. Марксисту здесь ловить нечего: мы стоим за ликвидацию частной собственности на жилье в пользу общественного жилого фонда, а не за косметический ремонт ипотечной кабалы.

Партия выступает за скорейшее завершение СВО сугубо военным путем, без сантиментов о мире любой ценой. Здесь они антагонисты «Яблоку» с его абстрактным пацифизмом, но корень проблемы снова обходится стороной. Вопрос о том, какие капиталистические группы наживаются на военном конфликте, кто заинтересован в его затягивании, как перестроить экономику с военных рельсов на мирные без массовой безработицы и обнищания, все это отсутствует в программе. Это лозунг из серии «мы победим, и все наладится», наивный и опасный. Марксистское отношение к войне требует анализа империалистических противоречий и классовой сути любого конфликта, а не шапкозакидательского «задавим военной мощью».

Ключевой момент, который часто вводит в заблуждение даже думающую публику, национализация стратегических отраслей. Звучит почти по-нашему. Но разберемся, о какой национализации идет речь.

ЛДПР не предлагает социалистическую национализацию с передачей средств производства в руки трудовых коллективов и под рабочий контроль. Они предлагают этатистскую модель, близкую к правоавторитарным режимам, то бишь салазаризму в Португалии или перонизму в Аргентине. Это когда государство забирает часть промышленности в свои руки, но управляет ею назначенная сверху бюрократическая верхушка в интересах той же национальной буржуазии и военно-промышленного лобби. Трудящиеся остаются отчужденными от управления, профсоюзы встроены в государственную вертикаль и подавляют забастовки, а прибавочная стоимость все так же изымается, просто перераспределяется в пользу приближенных к власти кланов. Это не социализм, это государственный капитализм с правонационалистическим лицом. Не диктатура пролетариата, а корпоративное государство, напоминающее Муссолини в его «социальных» мечтах, где классы сотрудничают под надзором вождя и спецслужб.

Главный водораздел между ЛДПР и КПРФ (в ее современном, далеко не идеальном, но все же левом изводе) проходит по линии базиса. ЛДПР вообще не трогает фундамент, то бишь частную собственность на ключевые средства производства, власть капитала над трудом. Их программа это косметическая коррекция капитализма с элементами правого популизма и имперской риторики. КПРФ, при всех ее внутренних проблемах, бюрократизме и компромиссах, хотя бы в «Программе Победы» предлагает модель, вдохновленную НЭПом — то есть допускает элементы рыночного социализма, но с сохранением командных высот в руках государства и движением в сторону обобществления.

Там есть конкретный план перехода, разбор классовых интересов и признание необходимости выкупа в госсобственность у олигархата. Это не полноценный коммунизм, за который мы боремся в итоге, но это программа, затрагивающая базис, а не просто переставляющая шезлонги на палубе тонущего капиталистического «Титаника».

ЛДПР — это тот же буржуазный проект, что и «Яблоко», только с другого идеологического фланга. Если «Яблоко» отвлекает левого избирателя пацифистской риторикой и «демократией», то ЛДПР ловит его на национализм и показную заботу о социальной справедливости. Оба проекта направлены на сохранение статуса-кво, на маргинализацию подлинной классовой борьбы и замену ее суррогатами либо правозащитными, либо державно-мигрантскими. Марксисту нечего делать ни в рядах либералов, ни в рядах правых популистов. Наша задача это разоблачать их обоих перед трудящимися и выдвигать собственную повестку, которая бьет не по паспортам и не по абстрактному «миру», а по капиталу и его государственной машине.

«Новые люди» — старые схемы

Теперь доберемся до самого, пожалуй, технологичного буржуазного проекта последних лет, партии «Новые люди». Они идут на выборы с глянцевой обновленной программой, ключевой слоган которой звучит как «Россия для жизни», а программный манифест гордо именуется «12 шагов к стране, в которой хочется жить». Звучит красиво, почти как реклама дорогого жилого комплекса или премиального банка. Но марксисту, наученному горьким опытом российского парламентаризма, следует немедленно задать простой вопрос: что скрывается за этим маркетинговым фасадом и на чьи деньги этот фасад построен? Ответ, как это часто бывает, лежит не в их рекламных буклетах, а в их реальных действиях и классовой сути.

Первое, чем «Новые люди» активно заманивают прогрессивный городской электорат, особенно молодежь — это позиционирование себя как единственной силы в Думе, выступающей против избыточных ограничений в интернете. Они громко требуют отмены штрафов за использование VPN, выступают против отключений интернета и против «излишней цензуры». Либертарианский душок здесь смешивается с подростковым бунтом против родительского контроля, создавая иллюзию борьбы за свободу. Но вот сухая реальность, которую их пиарщики предпочитают замалчивать: когда доходило до реальных голосований по законопроектам, закручивающим гайки в цифровой сфере, фракция «Новых людей» послушно нажимала кнопку «ЗА». А вот депутаты от КПРФ, которых либеральная пресса привыкла обвинять в консерватизме и поддержке государства, по этим же самым репрессивным законам голосовали ПРОТИВ. Это зафиксированные результаты голосований. Перед нами классический обман избирателя: на словах мы ваши защитники от Большого Брата, на деле мы винтики в машине этого самого Большого Брата. Цифровое диссидентство «Новых людей» это спектакль для отвлечения внимания, способ канализировать протестную энергию молодежи в безопасное для режима русло, не покушаясь на основы.

Теперь об экономическом базисе. «Новые люди» активно поддерживают малую буржуазию, мелких и средних предпринимателей. Здесь нужно четко понимать классовую механику. Мелкая буржуазия это класс, который при капитализме всегда находится меж двух огней. С одной стороны, ее давит крупный монополистический капитал, олигархи и государственные корпорации. С другой, она сама эксплуатирует наемный труд, хоть и в меньших масштабах, и мечтает пробиться в ряды крупной буржуазии.

«Новые люди» предлагают этому классу микроподдержки: снижение административных барьеров, небольшие налоговые послабления, гранты. Но проблема в том, что малая буржуазия в нынешней России сводит концы с концами не из-за злых чиновников, а из-за системного кризиса капитализма, из-за сжатия внутреннего рынка вследствие падения доходов пролетариата. Мелкому бизнесу не поможет снижение пары налогов, когда у населения банально нет денег на потребление. Предлагаемые «Новыми людьми» меры чисто попытка реанимировать труп малыми дозами адреналина, не трогая монополии, не пересматривая отношения собственности, не меняя классовой структуры. Эта программа не спасет экономику, она лишь продлит агонию мелких собственников, которые в итоге всё равно проглотятся крупным капиталом.

Отдельного внимания заслуживает их жилищная программа, классическая приманка для пролетариата и молодых специалистов. «Новые люди» предлагают строить государственные арендные дома для молодых семей с льготной арендой, где стоимость делится между государством, регионом и гражданином. Внешне выглядит как шаг в сторону социального государства. Но присмотримся к деталям: программа предполагает возможность последующего выкупа жилья через 10 лет. Это не ликвидация жилищного рабства, это просто новая, чуть более замаскированная его форма. Вам предлагают десятилетие платить аренду, которая, хоть и льготная, все равно будет оттягивать часть вашего дохода в пользу управляющей компании, тесно связанной с государственным и частным капиталом. А затем, через 10 лет, вас ставят перед выбором: либо выкупай жилье в кредит (здравствуй, ипотека, которую критикуют у ЛДПР), либо оставайся вечным арендатором у государства.

Вам не дают жилье бесплатно как право, вам не передают жилой фонд в коллективное управление жильцов. Вас просто заманивают в долгосрочную кабалу, красиво упакованную в обертку «заботы о молодых семьях». Сравните это с советскими программами предоставления бесплатного жилья или с предложениями обобществления жилого фонда — и вы увидите пропасть между социалистическим решением квартирного вопроса и буржуазной имитацией оного.

Теперь самое важное. Старожилы российской политики, наблюдавшие становление партийной системы 2000-х, в один голос говорят: «Новые люди» — это калька с «Единой России» образца двадцатилетней давности. Та же тактика, те же лекала. Тогда, в начале нулевых, под патронажем администрации президента собрали разношерстные провластные движения и слепили из них партию, которая должна была доминировать, имитируя конкуренцию и аккуратно вбирая в себя протестных лидеров и лозунги. Сегодня схема повторяется с хирургической точностью. «Новые люди» созданы не для того, чтобы что-то менять, а для того, чтобы ничего не менялось. Их задача — перехватить голоса городских обывателей, уставших от ЕР, но боящихся левого поворота и не желающих голосовать за иную системную оппозицию. Им отводится роль второго издания партии власти, более молодого, более модного, говорящего на языке стартапов и блогов. Но за этим фасадом нет ни грамма самостоятельной классовой политики. Их спонсоры и кураторы — те же люди из крупного бизнеса и административных структур, что и у «Единой России».

Таким образом, для марксиста «Новые люди» — это наиболее изощренная ловушка из всех буржуазных проектов. Если «Яблоко» берет ностальгией по интеллигентным 90-м, а ЛДПР — громыханием псевдодержавного популизма, то «Новые люди» пытаются оседлать запрос на обновление и технологический прогресс. Они предлагают цифровые свободы, которых на деле не защищают, жилищные программы, которые на деле закабаляют, и поддержку малого бизнеса, которая на деле ничего не решает. Это партия-имитация, партия-симулякр. Их цель эьл завести любой протест в тупик буржуазной лояльности. И когда вам в очередной раз будут рассказывать про «12 шагов к стране, в которой хочется жить», вспомните двенадцать шагов к зависимости в программах реабилитации, потому что от этой партии избирателю придется лечиться долго и мучительно.

Справедливая Россия: патриотизм против социализма

Продолжая обзор буржуазных и мелкобуржуазных партий, было бы несправедливо пропустить тех, кто пытается мимикрировать под левый фланг, эксплуатируя привычные уху трудящегося термины. Речь о партии «Справедливая Россия», которая идет на выборы в Госдуму девятого созыва с программой «Манифест справедливости. 10 целей партии», утвержденной на съезде летом 2026 года. Идеологической основой эсеры объявили платформу так называемого «патриотического социализма». Звучит громко и для неискушенного избирателя может показаться тем самым мостом между левой идеей и государственническим инстинктом. Однако марксисту здесь необходимо включить холодный классовый анализ, потому что патриотический социализм это не новое слово в теории, а хорошо забытое старое предательство, известное в истории как социал-шовинизм.

Давайте сразу отделим зерна от плевел. Что предлагает «Справедливая Россия» в экономическом разрезе? Типичную социал-демократию. Прогрессивная шкала налогообложения, повышение социальных пособий, некое укрепление профсоюзов в рамках существующего Трудового кодекса, перераспределение части ренты в пользу бюджетников. Все это — попытка слегка подрегулировать капитализм, срезать наиболее вопиющие несправедливости, но не трогать фундамент: частную собственность на средства производства, власть монополий, диктатуру буржуазии.

Социал-демократия, как показал опыт ХХ века, не упраздняет эксплуатацию, а лишь делает ее более цивилизованной и предсказуемой. Это политический инструмент классового компромисса, при котором рабочий получает крохи со стола, пока буржуазия сохраняет прибыль и контроль. В этом смысле «Справедливая Россия» — идейные наследники западных лейбористов и немецких социал-демократов, давно интегрированных в систему капиталистического воспроизводства.

Однако ключевое отличие, которое и делает эсеровский проект особенно ядовитым для левого сознания, является прилагательное «патриотический». Как только к социализму пристегивают национальный или государственнический детерминант, он тут же перестает быть социализмом.

Классический марксизм-ленинизм интернационален по определению. У пролетариата нет отечества в буржуазном смысле, его враг это капитал собственной страны так же, как и капитал иностранный. Когда партия объявляет свой социализм «патриотическим», она сознательно подменяет классовую борьбу борьбой национальной или цивилизационной. Враг рабочего перестает быть капиталист, а становится «внешний супостат», «глобалистская элита», «западные гегемоны», в то время как свой, родной, патриотичный капиталист выдается за союзника в общем деле возрождения державы. Это именно то, что в марксистской традиции называется социал-шовинизмом, т.е социализм на словах, империалистическое государство на деле.

Социал-шовинизм имеет славную, если так можно выразиться, традицию. В Первую мировую войну именно социал-шовинисты из II Интернационала проголосовали за военные кредиты для своих правительств, послав рабочих убивать друг друга за интересы буржуазии под лозунгами «защиты отечества». «Патриотический социализм» «Справедливой России» идейно воспроизводит ту же логическую цепочку. Их программа подразумевает, что построение справедливого общества невозможно без сильного национального государства, сплоченного вокруг традиционных ценностей и противостоящего враждебному окружению. Но как только классовая борьба приносится в жертву национальному единству, все социалистические лозунги превращаются в фикцию. Капиталист, которого объявили «своим, патриотичным», никогда не откажется от прибавочной стоимости из любви к Родине. Он будет требовать от государства защиты своих рынков и в то же время урезать зарплаты рабочим, пока те молчат ради «национального консенсуса».

Программа «10 целей» эсеров тщательно обходит все острые углы базиса. Там нет ни слова о национализации ключевых отраслей с передачей под рабочий контроль, о ликвидации гегемонии крупных собственников на средства производства. Вместо этого расплывчатые формулы про справедливое распределение, укрепление обороноспособности и поддержку семьи. Всё, что может быть интегрировано в капиталистическую повестку без малейшего риска для правящего класса. Более того, патриотический уклон объективно толкает партию в объятия оборонного лобби, государственного капитализма и военно-промышленного комплекса. Это и есть конечная точка социал-шовинизма: левые лозунги становятся оберткой для правой, националистической политики, обслуживающей интересы крупной национальной буржуазии и бюрократии.

Для марксиста выбор между «Справедливой Россией» и любым другим буржуазным проектом это выбор между разными оттенками предательства классовых интересов.

Эсеры опаснее прочих именно потому, что имитируют левый язык, приучая трудящихся к мысли, будто можно построить социализм в одной отдельно взятой стране, не порывая с капитализмом, не разрывая с буржуазным государством и не вступая в конфликт с «национальным капиталом». На деле их патриотический социализм — это идеология классового сотрудничества, которая демобилизует пролетариат, загоняет его протест в рамки национализма и в конечном итоге укрепляет то же самое буржуазное государство, против которого они на словах выступают. Это тупик, заботливо присыпанный красными флагами и патриотической риторикой, и задача любого сознательного марксиста — показать его истинное содержание: социал-шовинизм соцдемовского разлива, не имеющий ничего общего с подлинной борьбой за освобождение труда.

Единая Россия: партия несбывшихся обещаний

Замыкает парад буржуазных политических проектов партия-гегемон, политический монстр, занимающий практически все командные высоты в стране, «Единая Россия». На выборы в Госдуму она выходит под знаком «сплочения вокруг флага», с полной и безоговорочной поддержкой курса Президента Владимира Путина, доходящей уже до откровенного культа личности, и с акцентом на патриотическую и оборонную повестку. Официальным идеологическим базисом кампании объявлена обновленная «Народная программа», а главным смысловым вектором, который партийные политтехнологи впечатывают в сознание избирателя, служит триада: «Россия! Путин! Победа!». Коротко, звонко и абсолютно пусто, как бой барабана, заглушающий мысли.

Давайте посмотрим, что конкретно записано в этой самой Народной программе, потому что разобрать надо именно содержание, а не пиар-оболочку. Пункты вроде бы благие, способные вызвать отклик у простого человека. Поддержка военнослужащих и их семей: обеспечение всех социальных гарантий, льгот и выплат участникам СВО. Оборонно-технологический вызов: модернизация ВПК и достижение полного технологического суверенитета. Сплочение общества: защита традиционных духовно-нравственных ценностей и противодействие внешнему давлению. Демография: поддержка многодетных семей, материнства и детства, всевозможные пособия. Здравоохранение и образование: капитальный ремонт и оснащение школ, модернизация первичного звена медицины, поддержка учителей и врачей. Развитие регионов: газификация, масштабное благоустройство дворов и общественных пространств в городах и поселках. Перечислять можно долго, список обещаний составлен грамотными социологами, которые прекрасно знают болевые точки электората.

А теперь сверим этот благостный список с реальностью, которую наблюдает любой трудящийся за пределами Садового кольца.

Где эти капитально отремонтированные школы в сельской глубинке, где оснащенные по последнему слову техники больницы в райцентрах? Где пресловутая газификация, которую обещают десятилетиями, а люди всё сидят на дровах и баллонах? Социальные гарантии военнослужащим часто превращаются в бюрократический ад, где выплаты приходится выбивать через суды и волонтеров, а семьи погибших обивают пороги чиновничьих кабинетов. А демографическая политика сводится к единоразовым подачкам, не решая коренной проблемы: молодая семья не заводит детей не от недостатка патриотизма, а от того, что не может позволить себе отдельное жилье, стабильный доход и уверенность в завтрашнем дне. Единороссы предлагают пособия, одновременно взвинчивая налоги, тарифы и инфляцию, которые эти пособия мгновенно сжирают. Это классическая логика: дать нищему копейку одной рукой, а другой выгрести рубль из его кармана.

Вся «Народная программа» никак не план конкретных действий, а сборник предвыборных агиток, красиво сверстанный и пущенный в массы. Реализуется из всего этого грандиозного списка лишь мизерная часть, да и то часто лишь на бумаге, в отчетах губернаторов, рисующих «освоение средств». Реального улучшения быта пролетариата и бюджетников не происходит, а уровень социального расслоения продолжает бить рекорды.

Пока единороссы на своих съездах голосуют за «сплочение», капиталисты прекрасно знают, что эта партия надежно сторожит их интересы, принимая любые законы, нужные крупному бизнесу и бюрократической верхушке. Это даже не имитация бунта, как у ЛДПР или «Новых людей», это институционализированная система удержания власти любой ценой.

Отдельного упоминания заслуживает культ личности, который в исполнении «Единой России» приобретает откровенно гротескные формы. Лозунг «Россия! Путин! Победа!» не оставляет места для реальной политики: здесь глава государства превращается в сакральную фигуру, равнозначную стране и ее успехам. Партийные функционеры уже открыто, не стесняясь, говорят о необходимости оставить Владимира Владимировича на шестой, седьмой срок, фактически до конца жизни. Масштаб культа приближается к брежневским или даже петровским образцам, где правитель становится символом вечности и несменяемости.

В связи с этим очень хочется задать риторический вопрос: Владимир Владимирович, мигните, если вас эти едросы еще и в заложниках держат. Потому что иногда складывается ощущение, что вся эта бутафорская поддержка и обожествление нужны не столько самому первому лицу, сколько окружающей его камарилье, которая боится потерять теплые места и потому обкладывает фигуру лидера такой плотной стеной сервильности, что наружу не просачивается никакая критика.

Для марксиста «Единая Россия» даже не политический оппонент в привычном смысле, а прямое организационное воплощение власти крупной буржуазии и бюрократии. Критиковать ее бессмысленно в надежде на исправление, потому что ее функция не в выполнении предвыборных обещаний, а в сохранении статус-кво, в недопущении каких-либо социалистических или даже серьезных социально-демократических преобразований. Она будет обещать вам ремонт поликлиник и благоустроенные дворы ровно столько, сколько потребуется для легитимизации очередного срока, а затем спустит эти обещания в бюрократическую канализацию. Голосовать за нее для человека значит добровольно поддерживать ту самую машину, которая ежедневно перемалывает остатки социального государства в фарш для кормления олигархата. Поэтому вердикт здесь короток и обжалованию не подлежит: Единая Россия есть партия классового врага, и никакие «Народные программы» этого факта не изменят.

Заключение. Почему бюллетень не должен быть пустым

Мы прошлись по всем основным игрокам буржуазного политического поля. Разобрали «Яблоко» с его пустым антивоенным пиаром и отсутствием внятной программы. Препарировали ЛДПР с их правонационалистической демагогией, псевдонационализацией и муссолиниевским душком. Обнажили маркетинговую пустоту «Новых людей», которые голосуют за запреты, пока рассказывают про цифровые свободы. Выяснили, что патриотический социализм «Справедливой России» на деле является заурядным социал-шовинизмом, предающим классовую борьбу ради национального единства с буржуазией. И закончили на «Единой России», партии-сейфе крупного капитала, чья «Народная программа» давно стала мемом, а культ личности первого лица грозит побить брежневские рекорды по продолжительности и отрыву от реальности. Все эти программы писались, безусловно, умными людьми. Только ум у них оказался направлен не на решение проблем трудящихся, а на то, как красивее упаковать ложь и заманить избирателя в ловушку классового сотрудничества.

Я намеренно не брал в этом разборе Коммунистическую партию Коммунисты России, Партию Зеленых, «Родину» и прочую мелочь. Причина банальна и прагматична: они попросту не преодолеют избирательный порог. Распылять на них аналитическое внимание — значит играть по правилам буржуазных политтехнологов, которые специально плодят спойлеров, чтобы дробить протестный электорат. Голос, отданный за непроходную партию, по сути, вычитается из суммы оппозиционных мандатов и косвенно усиливает партию власти. Нам это не нужно.

Теперь о КПРФ, которую я сознательно не разбирал в ряду открыто буржуазных проектов. В Компартии сегодня идет сложная, часто некрасивая внутренняя борьба. Там есть идейные коммунисты, которые искренне хотят социалистических преобразований, выходят на протестные акции, ведут низовую работу с обездоленными и не боятся конструктивной критики власти. И есть так называемые красные путинисты — люди, вросшие в систему, готовые сливать протестную энергию в патриотическое русло и договариваться с администрацией президента за те или иные преференции. Исход этой борьбы пока неясен. Партия неоднородна, и это создает риск, что ваш голос пойдет на поддержку соглашательской линии. Это минус, и я не собираюсь его замалчивать.

Но есть и объективный плюс, который в текущих условиях перевешивает. КПРФ, при всех ее внутренних проблемах, остается единственной парламентской силой, которая хотя бы позволяет себе говорить с трибуны Госдумы на классовом языке. Она одна не спелась с ЕР в едином патриотическом хоре на сто процентов. Вспомните того же Бондаренко, вспомните голосования КПРФ против репрессивных законов, когда «Новые люди» трусливо жали кнопку «ЗА».

Вспомните, что именно фракция коммунистов периодически вносит законопроекты о прогрессивном налоге, о национализации недр, о минимальных гарантиях для рабочих, даже если их потом валят думским большинством. Это не коммунизм, до которого еще далеко, но это островки классовой рефлексии в море буржуазной лояльности. КПРФ пока что единственный инструмент, который не дает оппозиционной нише в парламенте окончательно схлопнуться и полностью перейти под контроль либералов или националистов.

И вот главный вывод, ради которого затевался весь этот разбор. Я часто слышу от левых товарищей позицию: «Все они одинаковые, пойду испорчу бюллетень или проголосую против всех». Понять это настроение можно. Многолетнее наблюдение за цирком буржуазной демократии вызывает рвотный рефлекс.

Но давайте будем честны: голосование против всех или неявка это не акт революционного протеста, а акт политической капитуляции. Ваш пустой или испорченный бюллетень не будет никем замечен, кроме как статистикой. На явку и результат он не повлияет никак. Зато он объективно помогает партии власти, потому что чем ниже явка и чем больше голосов сгорает в графе «против всех», тем меньше процентный барьер для прохождения ЕР и ее сателлитов. Это математика, а не эмоции.

Поэтому вместо жеста отчаяния я предлагаю жест прагматической борьбы. Если вы марксист, если вы стоите на классовых позициях, голосуйте за КПРФ. Не потому, что это идеальный выбор, не потому, что вы поддерживаете весь ее курс и всех ее лидеров. А потому, что это единственный способ сохранить в парламенте хотя бы слабый отзвук социалистической альтернативы. Это голосование не за светлое будущее немедленно, а за то, чтобы оно не было окончательно зачищено либералами, правыми популистами и прямыми представителями олигархата. Пока в КПРФ идет внутренняя борьба, наша поддержка на выборах — это поддержка левого, а не соглашательского крыла. Это сигнал: мы есть, мы требуем классовой политики, и мы не уйдем в маргинальную секту, отказавшись от легального поля.

Бойкот выборов и порча бюллетеней — это путь к тому, чтобы буржуазия правила без всякой оглядки. Использование думской трибуны, пусть даже в ее жалком, декоративном виде, — это путь к тому, чтобы не дать ей спать спокойно. Выбирайте прагматику классовой борьбы, а не красивый жест. Бюллетень не должен быть пустым, если вы всерьез хотите, чтобы пустым не оказалось будущее ваших детей.

Вместо него предлагается отмечать день жён-мироносиц. На поверхности это выглядит как вопрос духовности и исторической преемственности. Но если снять ритуальную оболочку, становится видна вполне конкретная социальная позиция. Отказ от Международного женского дня в пользу религиозной даты не является нейтральным календарным жестом.

Это сознательный шаг назад в понимании места женщины в обществе, замаскированный под заботу о традициях. И если разобраться в исторических и экономических корнях обоих праздников, становится ясно: борьба за равноправие никогда не была «большевистским изобретением», а ностальгия по домострою часто служит удобным прикрытием для сохранения экономического неравенства.

Чтобы понять суть противостояния, необходимо чётко определить, что именно стоит за каждой датой. 8 Марта возникло не в злых и ужасных советских кабинетах, а в недрах европейского рабочего движения.

В 1910 году Клара Цеткин на Копенгагенской конференции социалистических женщин предложила учредить международный день солидарности трудящихся. Большевики лишь закрепили его государственно, связав с реальными материальными достижениями: избирательным правом, доступом к высшему образованию, декретным отпуском, массовым вовлечением женщин в производство и попытками социализации быта. Это праздник не абстрактной женственности, а освобождения от двойной эксплуатации на фабрике и в семье.

День жён-мироносиц, напротив, укоренён в литургическом календаре и прославляет жертвенность, смирение и служение. Он возник в условиях патриархального общества, где социальная роль женщины сводилась к воспроизводству рода, сохранению домашнего очага и духовному сопровождению мужчины. Сегодня его политическое использование означает не просто уважение к вере, а идеологический выбор: сохранить иерархическую модель, где женщина остаётся «естественной» опорой традиционного уклада, а не полноправным субъектом исторического процесса.

Марксистский анализ позволяет увидеть за этим выбором не культурное предпочтение, а классовый интерес. Как показал Энгельс в работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства», патриархат не является биологической или вечной данностью. Он сложился вместе с появлением частной собственности, разделением труда и классовым обществом. Домострой в этой перспективе не духовный идеал, а историческая форма закрепления экономических отношений, где женщина превращалась в инструмент передачи наследства и источник неоплачиваемой домашней рабочей силы.

Отмена 8 Марта под предлогом борьбы с большевизмом игнорирует главный факт: социалистическое движение боролось не за формальное равенство, а за материальные условия, позволяющие женщине выйти из-под экономической зависимости от мужчины, семьи и капиталистического рынка труда. Религиозная замена праздника не решает этого вопроса, а лишь переводит его в область морали и веры.

Но ни один церковный обряд не заменит доступных детских учреждений, равной оплаты за равный труд, реальной защиты от домашнего насилия или перераспределения бытовой нагрузки. Правая риторика о возвращении к истокам удобна тем, кто заинтересован в сохранении статус-кво: пока женщины заняты духовным служением и невидимым бытовым обслуживанием, капитал продолжает извлекать прибыль из их неоплачиваемого труда, а государство снимает с себя обязательства по социальной инфраструктуре.

Празднование мироносиц вместо 8 Марта выступает идеологической маскировкой. Она заменяет классовый анализ индивидуальной жертвенностью, а борьбу за права культом покорности. Если уж говорить о традициях, то стоит вспомнить, что именно рабочее и социалистическое движение впервые вывело женщину из статуса придатка и сделало её участницей строительства нового общества. Отказываться от этого наследия значит отказываться не от большевиков, а от возможности жить в мире, где достоинство человека не определяется полом, а труд не делится на главный и второстепенный. Равенство не даруют небеса и не возвращают календарными реформами. Его выковывают в борьбе, закрепляют в законах и защищают в повседневной экономической практике. И пока эта борьба не завершена, календарь останется полем идеологической схватки. Выбирать между 8 Марта и днём мироносиц значит выбирать между историческим движением вперёд и ностальгией по иерархии, которая никогда не была ни справедливой, ни неизбежной.

В последние годы в консервативном и правоконсервативном дискурсе всё чётче проявляется закономерность, которую многие замечают, но редко доводят до конца в анализе. Речь идёт об избирательном отношении к советским и рабочим праздникам, когда одни даты выносятся на пьедестал национальной памяти, другие демонизируются, а третьи тихой сапой переосмысливаются под удобную идеологическую рамку.

Эта избирательность не случайна и не сводится к бытовой непоследовательности. Это системный механизм, в котором переплетаются историческая память, классовые интересы и гендерная политика. Если посмотреть на календарь не как на набор нейтральных чисел, а как на поле идеологической борьбы, становится очевидно: праздники никогда не бывают просто датами. Они всегда несут в себе программу устройства общества, и именно поэтому за них идёт борьба.

В марксистской традиции праздник рассматривается не как культурный сувенир, а как элемент надстройки, укоренённый в материальном базисе. Экономические отношения, форма собственности, характер труда и способы воспроизводства рабочей силы формируют общественное сознание, а праздники закрепляют его в ритуальной форме. Когда рабочий класс в конце девятнадцатого и начале двадцатого века добивался права на восьмичасовой день, он не просто просил о лучшем графике. Он бросал вызов капиталистической логике выжимания абсолютной прибавочной стоимости. Первомай, 8 Марта возникли как инструменты классовой самоорганизации, как способ сделать видимым то, что капитализм стремится спрятать: эксплуатацию, неоплачиваемый быт, неравенство в оплате, отчуждение от результатов труда.

Когда же государство или консервативные силы начинают отмечать те же даты, они редко сохраняют классовое содержание. Чаще происходит идеологическое изъятие: символ сохраняется, а его материальная и политическая программа замещается лозунгами национального единства, духовного возрождения или бытовой гармонии. Это не ошибка. Это закономерный процесс адаптации революционных форм к контрреволюционному содержанию.

Патриархат в этой системе координат перестаёт быть просто «традицией» или «культурной особенностью». Фридрих Энгельс в работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» показал, что подчинение женщины исторически совпало с возникновением частной собственности и потребностью гарантировать наследование имущества по мужской линии. Домашний труд, воспитание детей, эмоциональное и бытовое обслуживание превратились в неоплачиваемую работу, которая воспроизводит рабочую силу для капитализма и поддерживает социальную стабильность. Государство, опирающееся на частную собственность, заинтересовано в том, чтобы эта сфера оставалась приватной, невидимой для статистики и не требующей общественной инфраструктуры.

Именно поэтому борьба за женское освобождение всегда была неотделима от борьбы за социализацию быта, доступное здравоохранение, детские учреждения и равную оплату труда. Отделение «классового вопроса» от «гендерного» всегда выгодно тем, кто хочет сохранить экономическую иерархию, не меняя базис.
Теперь обратимся к самой проблеме двойных стандартов, которая проявляется в "календарной политике" правых кругов особенно рельефно. С одной стороны, мы наблюдаем активное празднование 9 мая. Эта дата стала символом национальной гордости, символом победы над фашизмом, символом жертвы и триумфа. Но при этом тот же дискурс, который возлагает венки к Вечному огню, последовательно обесценивает строй, экономику, социальную политику и политических деятелей, которые эту победу обеспечили. Исторический материализм помогает увидеть в этом не непоследовательность, а идеологическую стратегию.

Победа над нацизмом была достигнута не благодаря абстрактному «духу народа» и не в силу географической широты. Она стала возможной благодаря плановой экономике, которая за несколько лет перебазировала тысячи предприятий на восток, благодаря массовой индустриализации, благодаря ликвидации безграмотности, которая позволила мобилизовать миллионы солдат и инженеров, благодаря системе социального обеспечения, которая поддерживала тыл.

Нацизм, как отмечали марксистские теоретики ещё в тридцатые годы, был не аномалией, а крайней формой буржуазного государства в условиях кризиса монополистического капитала. Победить его можно было только другой системой организации общества, где производство подчинено не прибыли, а задачам выживания и развития. Праздновать победу, одновременно отвергая систему, которая её произвела, значит заниматься историческим фетишизмом.

Победитель лишается своей материальной основы и превращается в абстрактный символ, которым удобно жонглировать, не меняя ничего в настоящем. Это позволяет современной консервативной повестке использовать престиж советского подвига для легитимации текущей власти, при этом отбрасывая всё, что делало эту власть социалистической: общественную собственность, планирование, массовую эмансипацию, интернационализм. Двойной стандарт здесь работает как фильтр: оставляем героизм, выбрасываем социальную справедливость.

Вторая сторона медали связана с Первым мая. Этот праздник, изначально рождённый в крови чикагских рабочих, требовавших восьмичасового рабочего дня, давно превратился в один из самых удобных символов для адаптации. Многие правые и консервативные движения не только не противятся его празднованию, но и активно включают его в свой календарь. Почему? Потому что труд в патриархально-капиталистической идеологии сакрализуется, но только в определённой форме. Труд мужчины-добытчика, труд защитника, труд строителя нации приветствуется. Труд женщины-воспитательницы, хранительницы очага, эмоциональной опоры тоже ценится, но только пока он остаётся в приватной сфере и не требует пересмотра распределения власти и ресурсов. Первомай в таком прочтении превращается из праздника борьбы за ликвидацию эксплуатации в праздник гармонии между трудом и капиталом, между мужчиной и женщиной обоих классов, между народом и буржуазным государством. Классовый антагонизм стирается, остаётся эстетика созидания.

И вот здесь мы подходим к самому интересному моменту: как именно происходит идеологическая переработка. Многие правые публицисты и активисты, сами того не осознавая или вполне сознательно, искажают известную бухаринскую формулу эпохи НЭПа.

Оригинальный тезис о социализме в городе и капитализме в деревне описывал конкретную переходную экономическую реальность, когда городская промышленность уже обобществлена, а крестьянское хозяйство ещё сохраняет товарно-рыночные отношения. В современном консервативном дискурсе эта формула легко трансформируется в негласный принцип: социализм для мужчин, Домострой для женщин. Мужчине предлагается роль участника коллективного труда, гражданина, защитника, иногда даже наследника советских производственных традиций. Женщине отводится роль хранительницы традиционного уклада, матери, жены, духовной опоры, чья сфера ограничена семьёй, бытом и религиозно-нравственным воспитанием. На словах это подаётся как гармония и дополнение. На деле это воспроизводство двойной системы эксплуатации: мужчина продаёт рабочую силу на рынке, женщина выполняет неоплачиваемую работу по воспроизводству этой рабочей силы, а государство и капитал получают стабильную социальную базу без расходов на инфраструктуру.

Здесь уже нельзя не заметить историческую и идеологическую проекцию, которая пахнет вполне конкретным явлением. Фелькише-социализм, или национал-социализм позже, возникший в Германии на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков, строился именно на такой логике. Он сочетал антикапиталистическую риторику с этнонационализмом, романтизировал крестьянство и рабочий класс, но категорически отвергал марксистский интернационализм и классовую борьбу. Главной единицей истории объявлялся не класс, а народ или раса, а внутри народа восстанавливалась жёсткая иерархия, где женщина возвращалась в сферу «крови и почвы». Фелькише-социализм не был марксизмом. Он был его идеологической противоположностью, маскирующейся под социальную справедливость.

Когда современный консерватизм празднует победу, которая была завоевана интернациональным социалистическим проектом, но отвергает женскую эмансипацию как «чуждую традицию», он воспроизводит ту же схему. Сохраняется внешняя оболочка коллективного подвига, но вычищается его универсалистское, освободительное содержание. Социализм превращается в набор символов, которые можно надеть как мундир, не принимая его политической программы.

Почему это именно двойные стандарты, а не просто разные взгляды? Потому что стандарт подразумевает единый критерий оценки. Если мы признаём, что исторические даты должны оцениваться по их материальному содержанию и социальной роли, то нельзя одновременно чествовать победу, обеспеченную плановой экономикой и массовой индустриализацией, и отвергать принципы, которые эту экономику сделали возможной. Нельзя говорить о достоинстве труда, если этот труд предполагает гендерное разделение, где один пол участвует в общественном производстве, а другой закрепляется в невидимом бытовом обслуживании. Нельзя ссылаться на народное единство, если это единство строится на исключении половины населения из полноправного участия в историческом процессе.

Двойной стандарт возникает там, где идеология обслуживает противоречивые интересы: нужно легитимировать текущий порядок через героическое прошлое, но при этом не допустить радикальных выводов о собственности, труде и равенстве. Консервативный дискурс решает эту задачу через селективную память. Он вытаскивает из истории то, что работает на сплочение и лояльность, и отбрасывает то, что ставит под вопрос иерархию.

Марксистский анализ позволяет увидеть за этим не просто культурный консерватизм, а конкретную экономическую функцию. Современный капитализм, особенно в условиях стагнации, снижения темпов роста и нарастающего неравенства, нуждается в стабилизации социальной базы. Ему невыгодно расшатывать традиционные институты семьи и гендерные роли, потому что они берут на себя часть социальных расходов. Государство, зависящее от рыночной логики, перекладывает заботу о детях, пожилых, больных и эмоционально уязвимых на плечи женщин, часто в неоплачиваемой форме. Празднование мироносиц вместо 8 Марта, романтизация домостроя при одновременном использовании советской символики победы или труда, не являются случайностью. Это рациональная стратегия управления общественным сознанием. Она позволяет говорить о справедливости, не меняя распределения ресурсов. Она позволяет чествовать подвиг, не принимая его социальных условий. Она позволяет называть себя народными, исключая народ из реального участия в управлении производством и обществом.

Размышляя над этим, невозможно не задаться вопросом: а что предлагается взамен? Если отвергать большевистское наследие, но сохранять даты, которые это наследие породило, мы получаем исторический оксюморон. Если праздновать труд, но закреплять гендерное неравенство, мы получаем классовую гармонию на бумаге и эксплуатацию на практике.

Научный социализм никогда не предлагал механического копирования прошлого. Он требовал анализа материальных условий, понимания исторической обусловленности и готовности менять отношения производства в интересах большинства.

Эмансипация женщин в этом контексте не была «придумкой партии». Она была объективной необходимостью, вытекающей из логики индустриального развития, потребностей научно-технического прогресса и базового принципа: производительные силы не могут развиваться в полную силу, если половина населения отсечена от образования, труда и политического участия.

Когда сегодня звучат призывы вернуться к домострою, часто забывают, что домострой в его исторической форме возник не как духовный идеал, а как экономическая необходимость феодально-патриархального уклада. Сегодняшнее общество живёт в условиях постиндустриальной экономики, автоматизации, глобальных цепочек создания стоимости и демографических изменений. Возврат к архаичным моделям распределения ролей не решает ни одной современной проблемы: ни снижения рождаемости, ни выгорания на работе, ни кризиса воспроизводства населения, ни роста домашнего насилия. Он лишь консервирует напряжение, переводя его из сферы политики и экономики в сферу личной ответственности и морального долга.

Двойные стандарты в календарной политике являются индикатором более глубокого идеологического кризиса. Они показывают, что консервативный проект не предлагает целостной альтернативы. Он предлагает сборку: фрагменты советского величия, лоскуты религиозной морали, цитаты из классиков, адаптированные под современную повестку, и при этом молчаливое согласие с рыночной логикой в экономике. Это не синтез. Это эклектика, которая работает до тех пор, пока социальное напряжение не требует конкретных ответов на вопросы о собственности, труде, распределении и власти. Когда же эти вопросы встают в полный рост, эклектика рассыпается, обнажая свою классовую природу.

Праздники становятся тестом на идеологическую честность. Можно ли чествовать победителей, отвергая их строй? Можно ли славить труд, закрепляя неравенство? Можно ли говорить о народе, лишая половину народа права на самостоятельную историческую субъектность? Научный подход требует однозначных ответов, вытекающих из анализа реальных отношений, а не из ностальгических фантазий.

Историческая память не должна быть меню, где каждый выбирает удобные блюда. Она должна быть лабораторией, где мы изучаем, как рождались победы, какие материальные условия сделали их возможными, какие социальные договоры заключало общество и какие из этих договоров работали на освобождение, а какие на закрепление иерархии. Социализм в этом понимании не является "религией прошлого", как нам это пытаются продать буржуазные идеологи. Это метод анализа настоящего и инструмент проектирования будущего. Он требует признания того, что эксплуатация бывает не только классовой, но и гендерной, не только экономической, но и бытовой. Он требует понимания того, что освобождение трудящихся неотделимо от освобождения женщин, а национальное величие не может строиться на подавлении половины нации. Отказ от двойных стандартов означает отказ от удобных иллюзий. Он означает готовность смотреть на историю и современность трезво, без ритуальных масок и календарных фильтров.

Когда правые празднуют 9 мая, но отвергают большевиков, когда они принимают Первомай, но смеются над 8 Марта, когда они предлагают день мироносиц вместо дня равноправия, они не просто меняют названия. Они меняют программу. Они предлагают общество, где победа есть, но справедливости нет, где труд есть, но равноправия нет, где традиция есть, но свободы нет. Научный марксизм отвечает на это не лозунгами, а анализом. Он показывает, что двойные стандарты это не случайность, а необходимость буржуазной идеологии, которая хочет пользоваться плодами освобождения, не принимая его условий. И пока эта необходимость сохраняется, календарь будет оставаться не просто списком праздников, а картой классовой и гендерной борьбы. Выбор между символами и содержанием остаётся выбором между мифом и наукой, между ностальгией и проектом, между обществом иерархии и обществом равных.

Вокруг нас множество организаций, партий и движений. Одни кричат о защите суверенитета, другие — о правах человека, третьи машут красными флагами, а четвертые рисуют двуглавых орлов. Но какой из них реально работает на благо трудящихся? Какие просто имитируют бурную деятельность ради грантов или мест в парламенте? А какие являются откровенными мошенниками или вредителями?

Попытка разобраться в этом хаосе часто разбивается о субъективность. «Эта партия хорошая, потому что мой дядя за нее голосует», или «Эта организация плохая, потому что они мне лайк не поставили». Такой подход ненаучен и бесполезен для революционера. Нам нужен холодный, выверенный анализ, основанный на реальных делах, программах и классовой позиции, а не на красивых лозунгах или медийной активности.

Поэтому сегодня я предлагаю вам уникальный формат: Тир-лист политических организаций России. Это не просто рейтинг популярности. Это идеологическая карта местности, составленная с позиций марксистского анализа и здравого смысла. Я рассмотрю спектр от ультралевых до ультраправых, от системных парламентских партий до подпольных кружков. Чтобы оценка была максимально прозрачной и понятной, я разработал специальную систему категорий. Вот как мы будем распределять героев нашего сегодняшнего обзора:

1. «Годно!» Сюда попадут организации, которые объективно стоят на стороне граждан и трудящихся. Это те группы, чья программа соответствует интересам большинства, чья деятельность реальна, а не виртуальна, и которые, по моему глубокому убеждению, двигают страну в правильном направлении. Это элита сопротивления и созидания.
2. «Ну эмм, мне не нравится, но хоть что-то делают» Категория для тех, с кем у нас серьезные идеологические разногласия. Их методы могут вызывать вопросы, их риторика может быть чуждой, но нельзя отрицать одного: они работают. Они выходят на улицы, помогают людям, ведут агитацию. Лучше реальная деятельность ошибочного направления, чем полное бездействие во имя «чистоты теории».
3. «Так себе» Середнячки политического поля. Организации, которые вроде бы существуют, имеют названия и даже сайты, но их влияние стремится к нулю. Либо их программа слишком размыта, либо деятельность сводится к междусобойчикам, либо они постоянно мечутся из стороны в сторону, не имея собственного лица. От них ни жарко, ни холодно.
4. «Мне нравится, но деятельности нет» Трагическая категория для многих искренних левых и правых патриотов. Идеология может быть верной, лозунги — правильными, люди — хорошими. Но где действие? Где работа с массами? Где реальные проекты? Если организация существует только в виде чата в Телеграме и красивых картинок раз в месяц, она попадает сюда. Потенциал есть, реализации — ноль.
5. «Слишком мало инфы» Мы живем в эпоху конспирации и закрытых клубов. Есть организации, о которых ходят слухи, но нет публичной программы, нет открытых отчетов о деятельности, нет понятных лидеров. Ставить их высоко опасно из-за неизвестности, ставить низко — несправедливо. Они получают статус «Инкогнито» до лучших времен, когда вскроется их суть.
6. «Организация — говно» Самая жесткая, но необходимая категория. Сюда отправляются те, кто объективно вредит движениям, занимается откровенным мошенничеством, сектантством, провокациями или является инструментом в руках спецслужб и олигархов для дискредитации здоровых идей.

Приготовьтесь, потому что сейчас мы пройдемся по всему этому зоопарку без купюр и реверансов. Будет больно некоторым кумирам, будет приятно удивление некоторым аутсайдерам. Но цель не обидеть, а прояснить картину для каждого, кто хочет понять, куда двигаться и с кем идти.

Начнем разбор нашего политического зоопарка с самого верха айсберга — с парламентских партий. Это те игроки, которые имеют доступ к трибунам, бюджету и медиа-ресурсам. Именно они формируют официальную повестку, и именно их мы видим в телевизоре каждый вечер. Но за фасадом депутатских мантий скрывается разное содержание. Давайте посмотрим, кто есть кто, используя нашу систему координат.

Единая Россия: Категория «Организация — говно»

Здесь долго думать не приходится. «Единая Россия» — это классическая партия власти, инкарнация бюрократического аппарата и крупного капитала в его самом неприглядном проявлении. Их позиция для нас, людей левых взглядов и защитников народных интересов, однозначна: эта партия нам — НЕ БРО.

Почему такая жесткая оценка? Во-первых, это машина по проталкиванию антинародных законов. Пакеты ограничений, блокировки ресурсов, ужесточение трудового законодательства, пенсионная реформа все это дело рук «единороссов». Они пытаются мастерски маскироваться под партию реальной работы, рассказывая сказки о стабильности и процветании, но реальность говорит об обратном.

Во-вторых, кадровый состав. Партия перенасыщена коррупционерами, чиновниками, использующими свой статус для личного обогащения, и представителями олигархических кланов. Наполнение фракции откровенно богатое, далекое от проблем простого человека. Депутат, чей годовой доход исчисляется сотнями миллионов, вряд ли сможет искренне отстаивать права рабочего, получающего минималку. Их «социальная направленность» это лишь ЖАЛКИЙ пиар-ход, ширма, за которой скрывается защита интересов узкой группы лиц. Для марксиста и любого честного гражданина «Единая Россия» является главным политическим противником, инструментом удержания текущей, несправедливой системы.

ЛДПР: Категория «Так себе»

С Либерально-демократической партией ситуация более так скажем нюансированная. Лично я уважаю Владимира Вольфовича Жириновского как личность, как харизматичного политика и оратора, который умел держать внимание аудитории, да и книги чтиво приятное.

Однако идеологически платформа ЛДПР мне глубоко чужда. Их национализм, имперские амбиции и популизм часто граничат с абсурдом и опасны для интернационалистского сознания.

Тем не менее, если сравнивать их с «Единой Россией», то ЛДПР выглядит более «чистой» силой в политическом плане. Они реже замешаны в тяжелых коррупционных скандалах такого масштаба, как их старшие партнеры по коалиции, и ведут себя более честно в рамках своей политической ниши. Они играют свою роль системной оппозиции, иногда озвучивая острые вопросы, но редко доводя их до реальных действий.

Почему же они попадают в категорию «Так себе»? Потому что, несмотря на некоторую честность в риторике, партия страдает от внутренних проблем и наличия откровенно одиозных фигур. Вспомним хотя бы Андрея Свинцова, чьи высказывания и поведение были просто идиотскими и дискредитировали здравый смысл. Наличие таких людей в руководящем составе снижает общий уровень доверия. ЛДПР — это партия-спектакль, которая иногда говорит правильные вещи, но в целом не предлагает конструктивной программы развития общества, оставаясь в плену своих противоречий.

Справедливая Россия (СР): Категория «Ну эмм, мне не нравится, но хоть что-то делают»

К этой партии у меня двойственное отношение. Идеологически они мне откровенно не нравятся. Это классические соцдемы, а в некоторых проявлениях и вовсе социальные консерваторы, которые пытаются усидеть на двух стульях: говорить о социальной справедливости, но при этом ВООБЩЕ не трогать основы капитализма и часто поддерживать внешнеполитический курс власти. Их теоретическая база слаба, а потенциал равен нулю.

НО! Нельзя закрывать глаза на факты. В ряде регионов, и особенно в моей Челябинской области, местные отделения СР демонстрируют удивительную эффективность. Они реально помогают гражданам: предоставляют юридическую помощь, решают коммунальные проблемы, защищают права жильцов и работников. Там, где другие только говорят, эсдеки действуют. Они становятся своеобразным буфером между народом и беспределом чиновников.

За эту конкретную, осязаемую работу на местах я готов сказать им огроменное спасибо. Пусть их идеология вторична и компромиссна, пусть они не поведут нас к социализму завтра, но сегодня они облегчают жизнь людям. Поэтому они заслуженно занимают место в категории тех, кто «хоть что-то делает», несмотря на идеологические разногласия.

Новые Люди: Категория «Ну эмм, мне не нравится, но хоть что-то делают»

Партия «Новые люди» также попадает в эту интересную промежуточную категорию. Глобально их либеральный уклон, ставка на молодой бизнес и стартапы мне не близки. Их видение экономики часто сводится к дальнейшему дерегулированию, что может больно ударить по социальным гарантиям. Я не разделяю их энтузиазма по поводу успешного успеха и веры в то, что рынок решит все проблемы.

Однако есть момент, который заставляет относиться к ним с определенным уважением. В вопросе цифровых прав и свободы интернета они заняли крайне активную и жесткую позицию, порой даже жестче КПРФ.
Они отчаянно проталкивают антиблокировочный трек, выступая против цензуры и произвола регуляторов, зачастую даже активнее, чем некоторые традиционные оппозиционные силы (включая все КПРФ, СРЗП вместе взятые). В этом конкретном вопросе их позиция совпадает с интересами граждан на защиту их прав в цифровом пространстве.

Кроме того, партия ведет себя гораздо мягче и адекватнее, чем «Единая Россия». Они не замечены в грязных скандалах, коррупции или откровенном хамстве по отношению к избирателям. Поэтому — «не нравится, но что-то делают».

КПРФ: Категория на стыке «Годно!» и «Ну эмм...»

С Коммунистической партией Российской Федерации ситуация самая сложная и драматичная.

С одной стороны, низовой актив партии, рядовые члены и многие региональные депутаты пользуются огромным уважением. Они реально работают с людьми, организуют протесты, защищают трудовые коллективы и являются единственной массовой силой, которая декларирует альтернативу капитализму. В регионах часто именно коммунисты становятся последней надеждой для обиженных властью граждан. По уровню организации и массовости им нет равных среди левых. В этом аспекте они тянут на твердое «Годно!».

С другой стороны, верхушка партии вызывает серьезные вопросы. Руководство давно засиделось в креслах, оно стареет вместе со своим электоратом и все больше интегрируется в системное поле. Зюганов и его окружение часто занимают позиции, которые сложно назвать полностью коммунистическими: поддержка отдельных непопулярных решений власти, странные голосования в Госдуме, уход от острой классовой риторики в сторону патриотического трека. Скандалы внутри партии, расколы и изгнание талантливых, но неудобных лидеров (как было с Платошкиным или Рашкиным в определенные моменты) подрывают доверие.

Поэтому КПРФ зависает между двумя категориями. Их деятельность незаменима, их база сильна («есть деятельность»), но идеологическое руководство часто буксует и компрометирует идеи марксизма. Они остаются главной левой силой страны, но требуют постоянной критики слева, чтобы не скатиться окончательно в болото социал-популизма. Мы поддерживаем их там, где они правы, и жестко критикуем там, где они предают интересы рабочего класса.

Продолжаем наш разбор полетов, спускаясь с парламентского олимпа на землю экстра-парламентской политики. Здесь, за порогом Государственной Думы, кипит своя жизнь: рождаются новые союзы, раскалываются старые секты, а некоторые организации просто тихо умирают в забвении.

«Яблоко»: Категория «Так себе»

Старейшины российской либеральной политики, социал-либералы, которые помнят еще времена Ельцина. «Яблоко» это партия с историей, но история эта во многом трагична. Они десятилетиями пытаются найти баланс между демократическими ценностями и социальной справедливостью, но часто застревают в узкой нише образованного городского среднего класса.

На низовом уровне у них есть активные люди, которые реально помогают в муниципалитетах, борются за парки, против уплотнительной застройки. Это плюс. Но отсутствие депутатов федерального уровня (и потеря многих региональных) превращает их в политического инвалида: крик есть, рычагов влияния нет.

Объективно они не тянут на «говно», так как не являются откровенными мошенниками или провокаторами. Но и на «Годно!» они не дотягивают из-за своей идеологической ограниченности и неспособности предложить работающую программу для широких народных масс, выходящую за рамки либеральных догм. Они застряли в прошлом веке, пытаясь играть в политику 90-х в реалиях 20-х. Поэтому твердое «Так себе»: уважаем за стойкость, но не видим в них силы будущего.

«Трудовая Россия»: Категория «Слишком мало инфы» (с потенциалом)

Это свежий игрок на поле, который только появился. Партия позиционируется как масштабное объединение левых сил. В ее основу легли такие структуры, как НСДР (Народно-Социалистическое Движение России), РКРП (Российская Коммунистическая Рабочая Партия) и ОКП (Объединенная Коммунистическая Партия). Также в коалицию вошли наши потенциальные союзники: РКСМ(б), «Левый Фронт», профсоюз «Рабочий» и ряд других.

Звучит внушительно? Безусловно. Объединение разрозненных левых групп в единую легальную политическую единицу и это именно то, что нужно движению. Однако на данный момент говорить о реальной эффективности рано. Партия только регистрируется, налаживает процессы, и конкретной, измеримой деятельности в масштабах страны пока не видно. Мы видим декларацию о намерениях, но не результат. Поэтому пока ставим статус «Слишком мало инфы». Будем следить за развитием событий: станет ли это реальным кулаком пролетариата или очередным бюрократическим монстром.

ОКП (Объединенная Коммунистическая Партия): Категория «Годно!» (с оговоркой)

До вхождения в «Трудовую Россию» ОКП заслуженно занимала бы место в категории «Годно!». Это одна из самых активных и уважаемых организаций в коммунистическом движении. Несмотря на свои теоретические особенности (включая троцкизм, который мы, марксисты-ленинцы, критикуем), они демонстрируют удивительную работоспособность на низах. Их агитация, работа в профсоюзах, участие в трудовых конфликтах и всё это вызывает уважение даже у идейных оппонентов. Они доказали, что могут быть полезны делу рабочего класса здесь и сейчас.

Однако теперь возникает вопрос: растворятся ли они в новой структуре «Трудовой России» или сохранят свою боевитость? Пока что их решение влиться в новый проект оставляет нас в некотором ожидании. Исторически их вклад огромен, поэтому базовая оценка остается высокой, но мы внимательно смотрим, как изменится их роль в новом формате.

РКП(И) (Российская Коммунистическая Партия (Интернационалистов)): Категория «Годно!»

Эти товарищи занимают особую нишу. Интернационалисты и пораженцы в ленинском духе — позиция, которая сегодня требует огромной смелости. В теоретическом плане у них есть свои перекосы, некоторые выводы могут казаться спорными или «не туда свернувшими» с точки зрения ортодоксального марксизма-ленинизма. Но давайте посмотрим на практику.

Их деятельность это бурный, настоящий активизм. Они не прячутся за красивыми фразами о «единстве народа», когда речь идет об империалистических интересах. Они работают с людьми, ведут пропаганду, участвуют в акциях. В мире, где большинство «левых» скатилось в откровенный социал-шовинизм или тихий кабинетный марксизм, РКП(И) остаются одним из немногих островков принципиальной интернационалистской позиции, подкрепленной делом. За смелость быть собой и реальную работу — место в категории «Годно!». Теорию можно поправить в дискуссии, а вот энтузиазм и честность купить нельзя.

Партия Возрождения России: Категория «Организация — говно»

Очередные социал-демократы, которых развелось как грибов после дождя. Казалось бы, эсдеки бывают разными (вспомним челябинских из СРЗП), но проблема этой партии в одном слове: бездействие. Они имеют громкое название, возможно, какие-то амбиции, но на деле — ноль активности. Никакой работы с населением, никаких ярких инициатив, никакого присутствия в информационной повестке.

В политике, особенно для левых, бездействие равносильно предательству. Пока ты сидишь сложа руки, капитал усиливает хватку. Партия, которая ничего не делает, лишь занимает место и дискредитирует саму идею социал-демократии, создавая впечатление, что левые — это сборище бездельников. Поэтому вердикт суров, но справедлив: «Говно».

Либертарианская Партия России (ЛПР): Категория «Организация — говно»

Здесь диагноз еще более очевиден. Анкапы и либертарианцы это сообщество, которое великолепно умеет делать только одну вещь: выяснять отношения друг с другом. Вместо того чтобы строить правые профсоюзы, защищать права арендаторов или бороться с государственным произволом реальными методами, они тонут в бесконечных внутренних дрязгах, схизмах и спорах о том, кто более истинный либертарианец.

Их идеология, отрицающая коллективную борьбу и ставящая во главу угла абсолютного индивида, объективно играет на руку крупному капиталу, который легко перемалывает одиночек. А их практика это сплошной цирк и самоизоляция от реальных проблем трудящихся. Для рабочего движения они бесполезны, а зачастую и вредны, отвлекая молодежь от классовой борьбы в дебри утопического индивидуализма. Твердое «Говно».

Российская Маоистская Партия: Категория «Так себе»

Маоисты-гонсаловцы, сторонники линии «Сендеро Люминосо»... Звучит экзотично и радикально. У них действительно есть деятельность, они не прячутся, пытаются вести агитацию. Но есть нюансы, которые не позволяют поставить их выше.

Во-первых, их теоретическая база, основанная на специфическом толковании маоизма и опыта перуанских партизан, с трудом ложится на российскую почву. Во-вторых, и это важно, по свидетельствам очевидцев и бывших участников, в их отделениях наблюдается странный перекос в сторону радфемок, который порой затмевает собственно классовую борьбу. Когда гендерные вопросы ставятся выше вопросов эксплуатации труда, или когда внутренняя атмосфера в ячейках становится некомфортной из-за идеологического диктата определенных групп, это отталкивает рабочих. Деятельность есть, но она специфическая и местами маргинальная. Поэтому твердое «Так себе».

«Рассвет»: Категория «Так себе»

Организация, которая вызывает смешанные чувства. С одной стороны, мне лично не нравится их политическая линия, особенно позиция по территориальному вопросу (идея отдать 4 области Украине выглядит как минимум странно и оторвано от реальности геополитики). С другой стороны, нельзя не отметить их активность в противодействии интернет-блокировкам и цифровым репрессиям. В этом треке они реально работают и приносят пользу.

Наличие какой-никакой деятельности, пусть и в специфических направлениях, спасает их от попадания в мусорную корзину. Они не бездельники, у них есть позиция, пусть и спорная. Поэтому они получают оценку «Так себе»: признаем их существование и отдельные полезные действия, но идеологически держим дистанцию.

«Другая Россия» имени Э.В. Лимонова: Категория «Ну эмм, мне не нравится, но есть результат»

Наследники лимоновской НБП. Сразу скажу: их эпатаж, стилистика и некоторые методы мне глубоко не нравятся. Это часто выглядит как театр абсурда, который отпугивает серьезного человека.

Однако за этим фасадом скрывается активное, живое комьюнити. Они проводят «Лимоновские чтения», участвуют в акциях, поддерживают постоянную информационную шумиху вокруг своих имен.

Деятельность у них есть, и она дает результат в виде сохранения ядра сторонников и привлечения внимания к определенным темам. Они не дают забыть о себе, они создают среду общения для неформальной оппозиции. Пусть их методы сомнительны, пусть их идеология это откровенный винегрет из национализма и левого радикализма, но они работают. А работа, даже странная, лучше бездействия. Поэтому они в категории «Не нравятся, но есть результат».

«Соцдемы России»: Категория «Слишком мало инфы»

Деятельность этой организации только началась. Свежий проект, новые лица, пока еще нет ни громких побед, ни позорных провалов. Судить о них сейчас значит гадать на кофейной гуще. Возможно, они станут новой силой, возможно, растворятся. Пока что ставим их в категорию «Слишком мало инфы». Время покажет, смогут ли они предложить что-то новое или станут очередной копией уже существующих партий.

Монархическая Партия: Категория «Организация — говно»

Казалось бы, монархизм имеет право на существование как политическая идея. Но данная конкретная организация это классический пример имитации. Они ничего не делают. Нет реальной работы по продвижению идеи, нет работы с населением, нет внятной программы адаптации монархизма к современности. Это клуб любителей истории по интересам, который зачем-то назвался партией.

В условиях, когда страна нуждается в реальных решениях экономических и социальных проблем, мечтать о возвращении царя без какой-либо практической базы — это не просто наивно, это вредно. Это отвлекает людей от реальной борьбы. Полное бездействие и оторванность от реальности автоматически отправляют их в категорию «Говно». Мертвый груз политической системы.

Как мы видим, картина пестрая. Среди экстра-парламентских сил есть настоящие бойцы (РКП(И), ОКП), есть странные, но активные группы («Другая Россия», «Рассвет»), и есть огромное количество мертвых душ и сектантов, которые лишь занимают место.

Продолжаем наше погружение в глубины российского политического ландшафта. Мы спустились с парламентских высот, прошли через тернии экстра-парламентских партий и теперь оказываемся в зоне, которую можно назвать «околополит».

Для тех, кто «в танке» и не совсем понимает терминологию: околополит — это пространство небольших организаций, кружков, движений и инициативных групп. Они еще не доросли (или уже не дотягивают) до статуса полноценных политических игроков федерального или даже устойчивого регионального уровня. Их ресурсы ограничены, влияние точечное, а деятельность часто зависит от энтузиазма пары десятков человек.

Российская Партия Свободы и Справедливости (РПСС): Категория «Так себе»

Левоцентристы, главные апологеты «скандинавского социализма» на российской почве. Идея, безусловно, привлекательная для многих: высокий уровень жизни, социальные гарантии, баланс рынка и государства. Звучит как мечта обывателя. Но почему же они попадают в категорию «Так себе»?

Проблема РПСС в их абсолютной «ноунеймности». Несмотря на то, что организация существует уже давно и позиционирует себя как достаточно крупная структура, в реальном политическом поле они практически невидимы. Они не дотягивают до серьезного регионального уровня, их нет в законодательных собраниях ключевых областей, их голос тонет в информационном шуме. Быть крупной организацией в вакууме это оксюморон. Они есть, они где-то работают, но их влияние стремится к нулю. Это партия-призрак с хорошей программой, но без реальных рычагов и массовой поддержки. Потенциал есть, реализации кот наплакал.

Партия Пенсионеров: Категория «Так себе»

Казалось бы, партия, представляющая интересы самой многочисленной и уязвимой социальной группы, должна быть в категории «Годно!» или хотя бы «Делают дело». Но нет.

Это классический пример узкого социал-популизма. Их повестка сводится исключительно к пенсиям и льготам, без системного взгляда на экономику и классовую борьбу. Часто они используются властью как «спойлер» или безопасный клапан для выпуска пара недовольства пожилых людей.

В наш околополитический раздел они попали скорее по инерции и из-за формального наличия признаков околополита, а именно из-за количества членов или активности, чего нету. Количество реальных, активных членов партии, готовых бороться, а не просто получать рассылки, вызывает большие сомнения. Они существуют на бумаге и в отчетах для Минюста, но как живая сила почти не проявляются. Поэтому твердое «Так себе»: вроде бы тема важная, а толку мало, да и самостоятельности никакой.

Партия «Родина»: Категория «Организация — говно»

Национал-консерваторы, которые умудрились попасть в Государственную Думу прошлого созыва лишь благодаря технологическим договоренностям с ЛДПР, а не за счет собственной мощи. Сейчас они де-факто скатились в уровень околополита, так как не дотягивают до статуса самостоятельной политической силы.

Главная проблема «Родины» это полное отсутствие собственной повестки.

У них нет идей, кроме как вторить самому агрессивному крылу правящего класса, прикрываясь патриотической риторикой. Это партия-хамелеон, которая меняет цвет в зависимости от того, куда дует ветер из Кремля. Они не защищают народ, они обслуживают запрос на «правый фланг» для системы. Организация, у которой нет своего лица и которая не делает ничего, кроме имитации бурной деятельности ради бюджетных подачек или проходных мест, заслуживает самого жесткого вердикта. В нашем списке это говно, которое лишь чудом держится на плаву благодаря административному ресурсу, а не народной поддержке.

Марксистско-Ленинский Коммунистический Фронт (МЛКФ): Категория «Мне нравится, но деятельности нет»

Здесь ситуация болезненная для любого сознательного левого. Организация, которая декларирует правильные, марксистско-ленинские принципы, вызывает симпатию уже одним своим названием и заявленной позицией. Теоретически они «Годно». Но практика вносит жестокие коррективы.

МЛКФ слишком мал. Два отделения (Москва и Петербург) это не всероссийская организация, это локальный кружок по интересам. Масштаб личности несопоставим с амбициями изменить страну. Да, они могут проводить какие-то мероприятия в столицах, но где работа в регионах? Где агитация в промышленных центрах? Где массовость? Без деятельности самая правильная теория мертва. Они напоминают хранителей священного грааля, который никто не видит. Хочется сказать им: «Ребята, вы классные, но выйдите из комнаты!». Поэтому категория «Мне нравится, но деятельности нет».

Левый Фронт: Категория «Ну эмм, мне не нравится, но хоть что-то делают»

«Левый Фронт» это организация с именем, историей и узнаваемостью. Мне нравится их формат уличной работы, их способность мобилизовать людей на акции. Они присутствуют в повестке, есть два огромных но, которые не позволяют поставить их выше.

Во-первых, теория у них серьезно подхрамывает. Это часто эклектичная смесь левых лозунгов с националистическими или охранительными тезисами, что для марксиста неприемлемо.
Во-вторых, и это главное: позиция руководства, в частности Леонида Развожаева (преемника Удальцова), который строго и бескомпромиссно поддерживает СВО. Для интернационалиста это ред флаг ибо вот такое вот перечеркивает многие заслуги.

Тем не менее, они делают что-то. Они не исчезли, они проводят акции, у них есть структура. Поэтому они попадают в категорию «Не нравится идеологически, но деятельность есть».

Общество «Царьград»: Категория «Так себе»

Устроили помпезный съезд, громко заявили о себе как о главной монархической легитимистской организации в российском околополите. Бумаги, речи, костюмы, Дугин, все как положено. Но проблема «Царьграда» в его абсолютной провластности.

Это не оппозиционная монархическая идея, это идеология, полностью встроенная в текущий государственный дискурс. Они не критикуют власть, они ее сакрализуют, подгоняя религиозно-монархическую риторику под нужды текущего момента. Для независимого политического анализа такая организация бесполезна. Это скорее клуб фанатов действующего режима в исторических декорациях. Они не являются реальной силой, способной предложить альтернативу, они — часть декорации. Поэтому «Так себе»: шумят, мелькают, но сути и независимости нет.

Студенческий Антифашистский Фронт (САФ): Категория «Годно!»

Вот и луч света в этом царстве компромиссов и бездействия. Студенческий Антифашистский Фронт заслуженно попадает в высшую лигу нашего тир-листа. Почему? Потому что они занимаются тем, чем и должны заниматься левые молодежные организации: реальной политической работой среди людей.

Они проводят семинары, обучают теории, ведут агитацию в вузах, создают сети солидарности. Это не кабинетные мечтатели, а люди действия, которые понимают, что будущее нужно ковать в студенческих аудиториях и на улицах. Их антифашистская позиция четка и непримирима, их деятельность направлена на просвещение и организацию молодежи. Да, они еще молоды, да, у них нет миллионов, но у них есть главное, а именно правильный вектор и реальные дела. Это тот самый резерв, из которого вырастут будущие кадры движения.

Рабочая Парадигма: Категория на стыке «Годно!» и «Так себе»

С этой организацией все сложно и интересно. С одной стороны, они декларировали фокус на рабочем классе, что автоматически вызывает уважение. С другой, их политические позиции вызывают вопросы. Странные ходжаистские загибы (албанский социализм в современных реалиях? Чиво бля?) и тотальная зацикленность на кружковщине не дают им пробиться в массы.

Они словно застряли в прошлом веке, пытаясь воспроизвести модели 70-х годов в эпоху цифрового капитализма. Это создает барьер между ними и современным рабочим. Половина оценки : годно за попытку работать с рабочей темой, половина так себе за сектантство и архаичность методов. Пока они не выйдут из своей раковины, их потенциал останется нереализованным.

РотФронт (Российский Трудовой Фронт): Категория «Так себе»

Марксистская организация Виктора Тюлькина. Казалось бы, имя известное, история богатая, программа заявлена. Но что мы видим в реальности? А видим мы тишину.

«РотФронт» в последние годы превратился в организацию, которая ничего не делает. Нет громких акций, нет заметной работы в профсоюзах, нет присутствия в медиаполе. Они существуют как бренд, как воспоминание о былой активности, но не как живой организм. Марксизм требует практики, а практика РотФронта сейчас равна нулю. Поэтому, несмотря на марксистскую вывеску, они получают оценку «Так себе». Быть бывшим великим и ничего не делать сегодня — это путь в небытие. Надеюсь, это временный сон, но пока факты говорят сами за себя.

Картина околополитического пространства России подтверждает нашу главную мысль: наличие правильной теории или красивого названия не гарантирует успеха. Мы видим живые, работающие структуры вроде САФ, которые еще малы, но перспективны. Мы видим гигантов с глиняными ногами вроде «Родины» или «Партии Пенсионеров», которые лишь имитируют деятельность. И мы видим трагедию хороших идей, запертых в маленьких кружках без выхода к массам (МЛКФ, Рабочая Парадигма).

И наконец, вердикт.
Мы прошлись по всем уровням политической системы России, которые хоть как-то заслуживают упоминания и анализа. Мы рассмотрели парламентских гигантов, экстра-парламентские партии с их амбициями и проблемами, и заглянули в закулисье околополитических кружков.

Намеренно за бортом анализа остались так называемые «партии» из телеграм-каналов (так называемое пространство «днополит») и различные организации донного уровня, которые даже не хочу рассматривать. Почему? Потому что это пространство чистого хаоса, где один человек с каналом на три тысячи или на 2000 подписчиков называет себя «лидером движения», а группа из пяти друзей в чате именует себя «ЦК». Тратить время на детальный разбор каждого такого микро-проекта значит легитимизировать их существование как СЕРЬЁЗНОЙ ПОЛИТСИЛЫ и размывать понятие политической организации. Это шум, который нужно уметь игнорировать, чтобы услышать сигнал.

Что же даёт этот огромный тир-лист? Что мы видим, сложив все пазлы вместе?

Мы увидели, что яркая вывеска не гарантирует содержания. Партия с вековой историей может оказаться стареющим бюрократическим аппаратом («КПРФ» и их верхушка), а маленькая студенческая группа может быть единственным реальным авангардом («САФ»). Мы увидели, что идеологическая чистота без практики мертва («МЛКФ»), а бурная деятельность без правильной теории ведет в тупик или в объятия шовинизма («Левый Фронт»). Мы увидели пропасть между теми, кто работает с людьми («СРЗП» в регионах, «РКП(И)»), и теми, кто живет в мире иллюзий («Партия Возрождения», «Монархическая партия»).

Этот анализ приводит нас к одному, самому важному выводу, который должен стать настольной книгой для каждого сознательного гражданина, ищущего свой путь:

ДУМАЙТЕ ПРЕЖДЕ ЧЕМ ПРИСОЕДИНЯТЬСЯ К ТОЙ ИЛИ ИНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ!Не ведитесь на красивые лозунги, на громкие имена лидеров, на красные флаги или двуглавых орлов. Не бегите в организацию только потому, что все туда идут»или потому что она единственная появилась в вашей ленте новостей.

Задавайте себе жесткие вопросы, прежде чем отдать свою энергию, время и доверие:

• Что они делают реально? Не что пишут в уставах, а что сделали за последний месяц для защиты прав рабочих, студентов, простых людей?
• Чьи интересы они выражают? Работают ли они на благо трудящихся или обслуживают интересы олигархов, бюрократов или иностранных фондов?
• Какова их теория? Понимают ли они причины проблем или предлагают лишь косметические решения?
• Готовы ли вы разделить их ответственность? Поддерживая организацию, вы поддерживаете каждый их шаг, каждый компромисс, каждую ошибку их руководства.

Политическая организация это не клуб по интересам и не бренд на футболке. Это инструмент борьбы. И если инструмент тупой, ржавый или направлен не в ту сторону, он покалечит того, кто его держит. Хвостизм, сектантство, имитация деятельности, все эти болезни, которые диагностировал у многих участников нашего тир-листа, заразны. Вступив в такую организацию без критического осмысления, вы рискуете не изменить мир, а раствориться в болте или стать винтиком в чужой машине.

Политическая жизнь динамична: сегодняшние «так себе» завтра могут исправиться, а вчерашние «годно» скатиться в пропасть. Но ваш критический разум должен оставаться неизменным компасом.

Изучайте программу. Смотрите на дела. И только потом делайте выбор. Помните: сила движения не в количестве партий, а в сознательности каждого его участника.

В нынешней политической повестке, которая раскалена до предела, каждому человеку, называющему себя левым или коммунистом, приходится занимать позицию. Молчание в эпоху социальных катаклизмов равносильно согласию с существующим положением вещей. Однако среди тех, кто пытается выработать позицию, выделяется группа, чьи лозунги кажутся благородными на первый взгляд, но при марксистском анализе обнаруживают свою классовую ограниченность и теоретическую несостоятельность. Речь идет о так называемых «нетвойнистах».

Казалось бы, что может быть гуманнее требования прекращения огня? Что может быть этичнее позиции «мир во всем мире»?

Но для коммуниста этика не существует в отрыве от политики, а политика не существует в отрыве от классовой борьбы. Когда мы видим, как люди выходят с плакатами «Нет войне», мы должны спросить себя: чьи интересы выражает этот лозунг? Кто стоит за организацией этой акции? К чему приведет реализация этого требования в текущих исторических условиях?

Мы разберем феномен нетвойнизма через призму ленинизма, рассмотрим проблему хвостизма и попробуем наметить пути для подлинно революционной стратегии, которая не растворяется ни в государственном патриотизме, ни в либеральном пацифизме.

Вопрос 1. «Кто такие нетвойнисты?»

Ответ на этот вопрос таков: нетвойнисты — это в основном либералы, социал-демократы и, к сожалению, часть коммунистов, занимающихся хвостизмом.

Когда мы говорим о движении «Нет войне, Свободу Украине», мы должны четко понимать его социальную базу. Его ядро составляют представители либеральной буржуазии, интеллигенции и среднего класса, чьи интересы были задеты геополитической нестабильностью.

Либеральный класс по своей природе склонен к пацифизму только тогда, когда война угрожает их капиталу или комфортному существованию.

Их лозунг «Нет войне» часто подразумевает не прекращение насилия как системы, а возвращение к статус-кво, который позволял беспрепятственно вести бизнес и потреблять блага глобализации.

Для либерала война это сбой в системе, для коммуниста война при капитализме это закономерное продолжение политики иными средствами, как учил Клаузевиц, и вслед за ним Ленин.

Особое внимание мы будем уделять коммунистам, занимающимся подобным. Почему это важно? Потому что от либерала мы ожидаем защиты частной собственности и демократических иллюзий. От коммуниста же мы ожидаем классовой независимости и революционной перспективы.

Когда коммунист выходит на акцию, организованную либералами, и поддерживает их лозунги без критической переработки, он совершает стратегическую ошибку. Он поддерживает либеральную акцию «Нет Войне, Свободу Украине», тем самым фактически вставая в политический строй буржуазной оппозиции.

Важно разграничить понятия, ведь есть люди, которые искренне боятся смерти и разрушений. Их чувства понятны и человечны.

Но есть политические активисты, которые используют эти чувства для продвижения определенной геополитической программы. Нетвойнисты в политическом смысле это те, кто подменяет вопрос «какой класс ведет войну и зачем?» вопросом «как скорее остановить стрельбу в пользу украинцев». Они абстрагируются от причин конфликта, рассматривая войну как стихийное бедствие, а не как результат противоречий империалистических группировок.

Для коммуниста участие в таком движении без сохранения своей организационной и идеологической независимости означает растворение в чуждом классе. Мы не можем быть придатком либеральной машины протеста. Мы должны быть авангардом пролетариата. А авангард не может плестись в хвосте у тех, кто защищает интересы капиталистов, пусть и с демократическими лозунгами в руках.

Вопрос 2. «Какова природа текущего конфликта?»

Как известно, СВО является прокси-конфликтом, и затруднительно назвать его однозначно империалистической или национально-освободительной войной, ибо пока нет марксистского произведения, которое бы для нас однозначно дало ответ и характеристику. Это ключевой момент, который многие нетвойнисты игнорируют. Марксистский анализ требует видеть глубже, то бишь видеть экономические интересы, борьбу за рынки сбыта, транспортные коридоры и сферы влияния.

С одной стороны, мы видим действия российского государства, которое мотивируется своими геополитическими интересами, безопасностью границ и интересами отечественного олигархического капитала. С другой стороны, мы видим Украину, которая стала полигоном для столкновения интересов НАТО и России. Поддержка Украины западными странами — борьба за ослабление геополитического конкурента, за расширение влияния военно-политического блока на восток, за контроль над ресурсами и транзитом.

Помимо мнения, что нам не надо быть на стороне ни одного из конфликтующих народов, есть мнение, что Украина есть светоч свободы и ведет справедливую войну. Этого мнения и придерживаются данные особы, которых мы сегодня разбираем.

Они принимают либеральную нарративную рамку целиком. Для них Украина это демократический форпост, а Россия всегда у них империя зла. Но так ли это с точки зрения классовой борьбы?

Если мы посмотрим на внутреннее устройство Украины, мы увидим там тот же самый капитализм, ту же самую олигархическую систему, те же самые проблемы угнетения рабочего класса. Смена вектора внешней политики с московского на вашингтонский не отменяет эксплуатации человека человеком. Националистическая риторика, которая часто сопровождает оборону государства, может быть использована для подавления левых движений внутри самой Украины. Мы видели запреты компартий, мы видели репрессии против профсоюзных активистов.

Поэтому называть эту войну исключительно «справедливой национально-освободительной» для коммуниста значит закрывать глаза на классовую сущность украинского государства. Это государство защищает интересы своего капитала, который интегрирован в западный рынок. Поддерживая его безоговорочно, коммунисты нетвойнистского толка фактически поддерживают экспансию западного империализма, маскирующуюся под защиту суверенитета.

С другой стороны, поддержка действий России без критики означает поддержку российского империализма и социал-шовинизма. Марксистский анализ требует от нас признания сложности ситуации. Мы не можем выбрать меньшее зло среди двух буржуазных лагерей.

Наше зло — это капитализм в любой его национальной оболочке. Война ведется не за интересы рабочих Донбасса или рабочих Харькова, она ведется за передел сфер влияния. И пока нет фундаментального труда, который бы поставил точку в этой характеристике, мы обязаны сохранять критическую дистанцию.

Вопрос 3. «Почему участие в либеральной акции является хвостизмом?»

Почему же участие в либеральной акции «нет войне» является хвостизмом? Вспомним, что такое хвостизм.

В ленинской теории партии хвостизм это практика, при которой революционная организация отказывается от роли авангарда и слепо следует за стихийным движением масс или, что хуже, за буржуазной оппозицией. Это отказ от руководства, отказ от внесения социалистического сознания в рабочую среду.

Так вот, данные персоны однозначно плетутся в хвосте у толпы либералов и никак этому не препятствуют, ведь по их мнению либералы безусловный авангард.

Это фундаментальная ошибка. Либерализм это идеология буржуазии. Даже самая демократичная, самая «прогрессивная» буржуазия остается классом эксплуататоров. Ее цель не освобождение человечества, а создание условий для накопления капитала. Когда либералы выходят на улицу с требованием мира, они часто требуют мира, выгодного их покровителям из западных столиц.

Коммунист, идущий в колонне либералов, размывает свои лозунги. Он не говорит о национализации, не говорит о власти советов, не говорит о классовой солидарности рабочих России и Украины против своих правительств. Он говорит «Нет войне» так же, как это говорит владелец IT-компании, который потерял рынки. Но интересы владельца компании и интересы рабочего диаметрально противоположны. Для рабочего война это смерть и разруха. Для капиталиста это возможность передела собственности и контрактов.

Хвостизм опасен тем, что он усыпляет классовое сознание.

Когда коммунист поддерживает либеральный лозунг, он сигнализирует рабочему: «Наши интересы совпадают с интересами либерала». Это ложь. Сегодня вы вместе против войны, а завтра либерал будет голосовать за законы, ущемляющие ваши трудовые права, за приватизацию, за сокращение социальных расходов. Нетвойнисты-коммунисты теряют свою идентичность. Они становятся левым крылом либерализма, а не самостоятельной политической силой.

Более того, хвостизм подразумевает отсутствие собственной стратегии. Либералы предлагают решение в рамках системы: санкции, дипломатическое давление, смена власти на более «правильную».

Коммунисты должны предлагать решение вне системы: прекращение войны через революцию каким бы макаром она не пришла, через свержение классов, которые эту войну породили. Следуя за либералами, мы принимаем их ограничения. Мы соглашаемся играть по их правилам на их поле. А на этом поле пролетариат всегда проигрывает, потому что правила написаны буржуазией.

Вопрос 4. «Как быть коммунистам, не входящим в лагеря?»

А как же быть коммунистам, которые не входят ни в хвостистский, ни в соцшовинистский лагерь? Нам надо порицать и ругать оба направления и вырабатывать свою стратегию развития движения, а не слепо копировать у охранителей или либералов.

Что это значит на практике? Это значит отказ от поддержки любого из воюющих государств. Мы не желаем победы ни российскому империализму, ни украинскому национал-капитализму, поддерживаемому НАТО. Наша позиция — поражение любого капитала в его сути и смысле. Но еще важнее так это позиция классовой независимости.

Мы должны вести агитацию не за мир любой ценой, ведь есть агитация за мир без капитализма. Либеральный пацифизм предлагает заморозить конфликт, сохранить границы, оставить власть у тех же классов.

Революционный интернационализм предлагает объединить рабочих воюющих стран против своих правительств. Лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» не должен становиться музейным экспонатом.

Нам нужно критиковать соцшовинистов, которые под видом «защиты родины» призывают поддерживать бойню ради интересов олигархов. Они предают интернационализм, разжигая национальную ненависть между рабочими России и Украины. Но нам нужно так же жестко критиковать нетвойнистов-либералов, которые под видом «мира» продвигают интересы западного блока и размывают классовое сознание.

Наша стратегия должна включать в себя:
1. Разоблачение причин войны. Мы должны объяснять людям, что война началась не из-за «злой воли» одного лидера, а из-за противоречий капиталистической системы.
2. Организацию независимых структур. Профсоюзы, рабочие комитеты, которые не зависят ни от государственных грантов, ни от либеральных фондов.
3. Интернационалистскую пропаганду. Поддержка контактов между трудящимися конфликтующих сторон, вопреки запретам и цензуре.
4. Требование социальных гарантий. В условиях войны буржуазия всегда пытается переложить расходы на рабочих. Мы должны бороться против этого, даже если это кажется «непатриотичным» для обывателя.

Мы не можем позволить себе роскошь быть просто «против». Мы должны быть «за»: за власть трудящихся, за социализм, за конец эксплуатации, которая и порождает войны.

Нетвойнисты же часто боятся этого слова «социализм», считая его токсичным. Они хотят быть хорошими для либеральной публики. Но коммунист не может быть хорошим для эксплуататора. Он должен быть опасным.

Вопрос 5. «Какова роль теории в текущий момент?»

Слепое копирование у охранителей или либералов происходит из-за теоретической слабости. Многие современные активисты не читали Ленина, не изучали опыт Первой мировой войны и раскола Второго Интернационала. Они повторяют ошибки социал-демократов 1914 года, которые проголосовали за военные кредиты своих правительств, или ошибок пацифистов, которые хотели мира без революции.

Нам надо порицать и ругать оба направления и вырабатывать свою стратегию развития движения. Но стратегия не возникает на пустом месте. Она требует глубокой теоретической работы. Нам нужны новые марксистские произведения, которые бы анализировали специфику современного империализма, роль цифрового капитала, изменение структуры класса рабочих. Пока нет марксистского произведения, которое бы для нас однозначно дало ответ и характеристику текущему конфликту, наша задача — создавать его коллективным усилием.

Теория без практики мертва, но практика без теории слепа. Нетвойнисты слепы. Мы должны понимать, что прекращение огня без смены общественного строя это лишь пауза перед следующей, еще более кровавой бойней. История XX века показала нам это неоднократно. Версальский мир породил Вторую мировую. Холодный мир породил конфликты на периферии.

Поэтому наша задача это не кричать «Нет войне», а готовить условия, при которых война станет невозможной.

А война невозможна там, где нет частной собственности на средства производства, нет конкуренции за рынки, нет национальных государств, сталкивающих людей лбами. Наша цель не просто остановить всяческие СВО, а остановить механизм, который производит всякие там СВО, Иракские кампании, войны в Югославии и Африке, тысячи других войн.

Вопрос 6. «Что делать прямо сейчас?»

Практический вывод из всего вышесказанного прост, но труден в исполнении. Коммунистам необходимо выходить из тени либеральных колонн. Нужно создавать свои площадки, свои медиа, свои группы влияния.

Если либералы зовут на митинг «Нет войне», коммунист может (НО НЕ ДОЛЖЕН!) прийти туда,не в общей колонне, а со своими транспарантами: «Главный враг рабочего находится в своей стране!», «Никакой поддержки буржуазному правительству!».

Да, это может привести к конфликту с организаторами. Да, либералы могут назвать нас сектантами или провокаторами. Но лучше быть изолированным правильным в теории, чем растворенным в чужой политике. Мы должны вести разъяснительную работу в рабочих коллективах. Там, где нетвойнисты ведут агитацию в интернете среди среднего класса, мы должны идти в цеха, на заводы, в офисы низшего звена.

Нам нужно формулировать требования, которые бьют по интересам воюющих элит, но улучшают положение народа. Требование прогрессивного налога на сверхприбыли.

Мы должны помнить, что нетвойнисты часто занимаются морализаторством. Они давят на чувство вины. «Если ты не с нами, ты за убийц». Это манипуляция. Коммунист отвечает: «Я не за убийц, я за тех, кого посылают убивать и умирать». Мы на стороне солдата-срочника, а не генерала. Мы на стороне шахтера, чей завод работает на оборонку, а не на владельца завода.

Заключение

Подводя итог, хочется сказать: позиция нетвойнистов, при всей своей внешней привлекательности, является тупиковой для революционного движения. Она ведет к растворению в либерализме, к потере классовой самостоятельности и к иллюзиям о возможности «гуманного капитализма». Коммунисты, занимающиеся хвостизмом, поддерживая либеральную акцию, предают интересы пролетариата.

СВО является прокси-конфликтом, и затруднительно назвать его однозначно империалистической или национально-освободительной войной. Именно эта сложность требует от нас не упрощенных лозунгов, а глубокого анализа. Мы не можем выбрать сторону в драке двух хищников. Мы должны готовить силу, которая остановит обоих.

Нам надо порицать и ругать оба направления — и соцшовинистов, и либеральных пацифистов. Мы должны вырабатывать свою стратегию развития движения. Это путь трудный, путь непопулярных решений, путь одиночества в начале. Но только этот путь ведет к реальной свободе. Свобода не даруется либеральными манифестациями. Свобода завоевается организованной силой рабочего класса.

Пусть нетвойнисты продолжают искать мира в рамках старого мира.

Наша задача построить новый мир, в котором война станет пережитком истории, как каннибализм или рабство. Для этого нужна не жалость, а наука. Наука марксизма. И наша с вами задача развивать эту науку, очищать ее от оппортунистических наслоений и применять ее к живой реальности.

На этом все. Это было Мнение Блэка. Думайте, анализируйте, организуйтесь. До встречи в следующих выпусках.

Приветствуем вас, товарищи-читатели, единомышленники и да и все те, кто неравнодушен к судьбе человеческого общества и ищет ответы в научном социализме. Вы держите в руках, если точнее в нашу цифровую эпоху, видите на экране материал, который редакция «Кордис Ди» готовила долго, тщательно и, смею надеяться, с необходимой долей теоретической скрупулезности. Мы обращаемся к вам как коллеги по цеху мысли, как исследователи, столкнувшиеся с проблемой, которая требует коллективного осмысления.

Сегодня мы наблюдаем парадоксальную картину. С одной стороны, интерес к марксизму растет. Кризисы капиталистической системы, нарастающее неравенство, экологические катастрофы и геополитическая нестабильность заставляют людей обращаться к классическому наследию Маркса, Энгельса и Ленина. Книги продаются, лекции собирают залы, в социальных сетях кипят дискуссии о прибавочной стоимости и отчуждении. Казалось бы, это время триумфа материалистического понимания истории. Но с другой стороны, чем громче звучат голоса марксистов, тем сложнее понять, о чем именно они спорят. Движение, которое должно быть авангардом научного понимания общества, рискует превратиться в набор разрозненных сект, говорящих на разных диалектах одного языка и не слышащих друг друга.

Именно в этом контексте рождается тема нашей статьи: «Уклоны марксизма в нынешней эре марксистских идей». Но прежде чем мы перейдем к классификации, анализу и диагностике современных течений, нам необходимо остановиться и спросить себя: а зачем нам это нужно? Зачем вообще копаться в классификациях, когда враг очевиден, а цель велика?

Почему редакция «Кордис Ди» считает необходимым посвятить этому объемное исследование, начиная с этого предисловия? Ответ кроется в состоянии нашего теоретического оружия. Марксизм — это не набор цитат для аргументации в интернет-спорах. Это метод. Это скальпель, которым хирург-революционер вскрывает нарывы действительности. Но что происходит, когда хирург путает скальпель с дубиной? Что происходит, когда мы теряем способность точно диагностировать болезнь, ограничиваясь криками «Это зараза!»?

Историческая память: тени прошлого в настоящем

Чтобы понять глубину текущей проблемы, нам придется совершить небольшой экскурс в историю нашего движения. Все же знают экономизм, бернштейнианство, левый и правый уклоны в марксизме. Эти слова знакомы каждому, кто хоть раз открывал «Что делать?» Ленина или читал хроники II Интернационала. Мы знаем их как таблицу умножения революционной теории. Экономизм — это сведение политической борьбы к борьбе за зарплату, это стихийность вместо сознательности. Бернштейнианство — это отказ от революции ради постепенных реформ, это вера в то, что капитализм может эволюционировать в социализм сам собой, без слома государственной машины. Левый уклон — это сектантство, отказ от работы в реакционных профсоюзах, революционная фраза вместо реальной работы с массами. Правый уклон — это оппортунизм, растворение в буржуазной демократии, страх перед решительными действиями.

Эти определения не просто ярлыки, придуманные для удобства учебников. За каждым из них стояли реальные материальные интересы, реальные классовые давления и реальные последствия для революционного дела. Когда Ленин боролся с экономистами, речь шла не о схоластическом споре. Речь шла о том, сможет ли рабочий класс стать самостоятельной политической силой или навсегда останется придатком либеральной буржуазии. Когда большевики боролись с «левыми коммунистами» в 1918 году или с троцкистской оппозицией позже, речь шла о выживании первого в мире социалистического государства в окружении врагов.

Ошибки в теории тогда стоили жизней. Неверная оценка уклона вела к поражениям на фронтах, к разрухе, к контрреволюции. Поэтому классики марксизма относились к вопросам идеологической чистоты и теоретической точности с предельной серьезностью. Они понимали: идея, овладевшая массами, становится материальной силой. Но какая это будет сила? Сила, созидающая новое общество, или сила, разрушающая революцию изнутри?

Однако сегодня, оглядываясь на этот героический и трагический опыт, мы видим странную трансформацию. Историческая память сохранила термины, но часто утратила их методологическое содержание. Мы знаем слова, но разучились видеть за ними живую социальную реальность. И здесь мы подходим к главному вопросу, который ставит перед собой редакция «Кордис Ди».

Какие же уклоны на данный момент? Если вы зададите этот вопрос в современном левом сообществе, в телеграм-канале или на собрании кружка, вы с высокой долей вероятности получите ответ, который кажется очевидным. Большинство скажет: ревизионизм и ИСТИННЫЙ марксизм. И будет неправ.

Эта бинарная оппозиция стала своего рода интеллектуальной ленью нашего времени. «Ревизионизм» превратилось в универсальное ругательство, в эквивалент слова «враг». Все, что не совпадает с личной трактовкой текста оппонентом, объявляется ревизионизмом. Все, что соответствует — автоматически становится «ИСТИННЫМ марксизмом» (часто абсурдно написанным с заглавных букв, как сакральное понятие). Эта дихотомия удобна. Она проста. Она не требует глубокого анализа. Она позволяет быстро разделить мир на «наших» и «не наших», на «чистых» и «нечистых».

Но диалектический материализм учит нас другому, а точнее учит нас видеть процессы, противоречия, переходы количественных изменений в качественные. Он учит нас конкретному анализу конкретной ситуации. Бинарная система «ревизия-не ревизия» есть сиречь упрощение, метафизический подход, который выхолащивает всякую жизнь из теории. В реальности идеологический ландшафт куда сложнее.

Существуют ошибки, происходящие из незнания. Существуют ошибки, происходящие из чрезмерного энтузиазма. Существуют ошибки, являющиеся результатом сознательного приспособленчества. Существуют ошибки, вызванные давлением буржуазной идеологии через СМИ и культуру. Существуют ошибки, порожденные изоляцией от рабочего движения.

Все ли они одинаковы? Нет. Требуют ли они одинакового отношения? Нет. Бороться с человеком, который искренне заблуждается из-за недостатка опыта, нужно иначе, чем с агентом влияния, сознательно внедряющим чуждые идеи. Смешивать их в одну кучу под ярлыком «ревизионист», то значит терять союзников и размывать фронт борьбы. Это тактическая и стратегическая ошибка, которая ослабляет левое движение.

Редакция «Кордис Ди» настаивает: мы не можем позволить себе роскошь упрощений. Мы живем в сложную эпоху. Капитализм XXI века отличается от капитализма XIX или XX века. Глобализация, финансовизация экономики, цифровизация труда, прекариат, экологический кризис — все это создает новые материальные условия, которые порождают новые идеологические реакции. Старые карты не всегда подходят для новой местности. Нам нужна новая типология, основанная не на цитировании, а на анализе материальной базы современных идей.

Здесь мы подходим к тезису, который может показаться некоторым слишком резким, но который абсолютно необходим для честного разговора. В марксистской среде часто существует негласное табу на подробное изучение ошибок оппонентов. Считается, что достаточно отвергнуть их как «буржуазные» или «ревизионистские», и дело с концом. Но это подход не ученого, а сектанта. Наука требует изучения объекта, даже если этот объект неприятен.

Мы должны понять, почему та или иная идея возникает. Почему в определенных условиях марксисты начинают скатываться в волюнтаризм? Почему в других условиях они впадают в фатализм? Какие социальные группы стоят за этими уклонами? Без понимания этого мы обречены наступать на одни и те же грабли.

Поэтому данная статья и пишется редакцией «Кордис Ди», дабы понять, почему бинарная система «ревизия-не ревизия» есть упрощение. Нам нужно провести своеобразную идеологическую гигиену. И позвольте нам быть предельно откровенными, используя язык, близкий к реальности, а не к лакированным отчетам. Ведь даже в сортах ревизионистского дерьма надо разбираться.

Есть уклон, который возникает из-за отрыва интеллигенции от рабочего класса. Это один «сорт». Есть уклон, возникающий из-за давления государственной машины на легальные партии. Это второй «сорт». Есть уклон, порожденный мелкобуржуазной психологией прекариата, который хочет не уничтожить капитализм, а просто найти в нем более комфортную нишу. Это третий «сорт». И есть сознательная фальсификация теории в интересах капитала. Это четвертый «сорт».

Механизм воздействия у них разный. Методы борьбы с ними должны быть разными. С первым нужно вести просветительскую работу и вовлекать в практику. Со вторым нужно бороться политически, защищая независимость организации. С третьим нужно работать через разъяснение классовых интересов. С четвертым — беспощадно разоблачать и изолировать. Если мы смешаем все это в одну кучу, мы начнем лечить просвещением там, где нужно изолировать, и изолировать там, где нужно убедить. Это путь к сектантству и маргинализации.

Почему эта проблема встала так остро именно сейчас? Потому что мы живем в эпоху информационного шума. Марксизм стал модным. Это хорошо, но у медали есть обратная сторона. Поверхностное знание приводит к поверхностным выводам. Многие современные «марксисты» изучали теорию по мемам, коротким видео или вырванным из контекста цитатам. Они не читали «Капитал», не изучали «Государство и революцию», не разбирались в философских тетрадях Ленина. Но они готовы судить и рядить, делить на правильных и неправильных.

Это создает почву для догматизма Маркс и Энгельс неоднократно предупреждали: наше учение не догма, а руководство к действию. Но что мы видим? Ригидные конструкции, где любое отклонение от заученной формулы считается ересью. При этом сама реальность меняется. Классический промышленный пролетариат в развитых странах сокращается, растет сфера услуг, интеллектуальный труд становится объектом эксплуатации, платформы Uber и Яндекс становятся новыми цехами. Как применять теорию XIX века к реалиям XXI века без творческого развития? Только догматик скажет, что ничего менять не надо. Но догматик в марксизме — это уже не марксист, это хранитель музея.

С другой стороны, есть риск скатиться в оппортунизм под видом «творческого развития». Когда развитие теории превращается в отказ от ее фундаментальных принципов (трудовая теория стоимости, учение о диктатуре пролетариата, материалистическая диалектика), это уже не развитие, это ревизия в худшем смысле слова. Но где граница? Как отличить творческое развитие от предательства принципов? Именно здесь бинарная система ломается. Нужен критерий. И этим критерием может быть только практика и классовая позиция.

Статья, которую вы начинаете читать, построена не как сухой перечень имен и течений. Мы выбрали структуру, которая позволит погрузиться в проблему глубже. Будут главы-размышления, где мы попытаемся осмыслить философские корни современных искажений. Будут главы установки понятий, где мы вернемся к базовым категориям, чтобы убедиться, что мы говорим на одном языке. И будут главы, которые посвящают в проблему, где мы разберем конкретные примеры из современной политической повестки.

Мы осознаем риск. Любая классификация рискованна. Есть опасность создать новые догмы вместо старых. Есть опасность обидеть товарищей, которые узнают в описании свои ошибки. Но молчание хуже. Молчание ведет к размыванию теории, к потере ориентиров, к поражениям. Мы предпочитаем честный, пусть и неприятный разговор, комфортному единомыслию, за которым скрывается гниль.

Наш метод — это материалистическая диалектика. Это значит, что мы будем искать материальные корни идей. Мы не будем говорить: «Этот товарищ плохой, поэтому он несет чушь». Мы будем спрашивать: «Какие материальные условия породили эту чушь? Чьи интересы она выражает, даже если сам товарищ этого не осознает?». Это подход взрослого, ответственного политика, а не подростка, ищущего врагов.

В этом предисловии мы хотим задать тон всей дальнейшей работе. Мы призываем вас, читатель, к критическому мышлению. Не принимайте наши выводы на веру. Проверяйте их. Сравнивайте с реальностью. Спорьте. Марксизм не боится критики, он боится застоя. Если наши аргументы слабы — укажите на это. Если наши классификации неточны — предложите лучшие. Но давайте делать это на языке фактов и логики, а не на языке ярлыков.

Мы также призываем к терпимости внутри движения, но не к всеядности. Терпимость к товарищу, который ищет истину и ошибается, обязательна. Всеядность по отношению к идеям, которые объективно вредят делу рабочего класса, недопустима. Искусство политики заключается в том, чтобы различать одно от другого. Именно этому искусству мы хотим поспособствовать данной статьей.

Современная эра марксистских идей — это время возможностей, но и время рисков. Глобальный капитализм трещит по швам. История снова стучится в двери. Будет ли левое движение готово ответить на этот вызов? Сможет ли оно предложить реальную альтернативу, или утонет в внутренних дрязгах и сектантских спорах о том, кто более «ортодоксален»? Ответ зависит от качества нашей теории. От способности видеть мир таким, какой он есть, а не таким, каким мы хотим его видеть.

Редакция «Кордис Ди» верит, что марксизм жив. Но он жив только в движении, в развитии, в борьбе. Застывший марксизм всегда это мертвый марксизм. Поэтому мы начинаем этот разговор об уклонах не для того, чтобы кого-то осудить, а для того, чтобы выпрямить линию движения. Чтобы наше компас показывал на Север, а не на те магнитные аномалии, которые создают вокруг нас буржуазная идеология и собственная незрелость.

Мы надеемся, что эта статья станет не конечной точкой, а началом новой дискуссии. Нам нужны ваши отзывы, ваша критика, ваши дополнения. Только коллективным разумом мы сможем очистить теорию от мусора и вернуть ей революционную остроту.

Глава 1. Что такое уклон?

Итак, товарищи, после вступительного слова давайте перейдем к фундаменту. Любое строительство, будь то дом или революционная теория, начинается с кирпичей. Если кирпич кривой, стена пойдет под откос. В нашем случае таким кирпичом является понятие, которое вынесено в заголовок статьи. Мы много говорим об уклонах, спорим о них, обвиняем в них оппонентов. Но часто ли мы останавливаемся, чтобы спросить: а что мы, собственно, имеем в виду?

В марксистской традиции термин «уклон» имеет тяжелую историю. Вспоминаются партийные чистки, идеологические баталии 20-х годов, ярлыки, которые ломали судьбы. Сегодня мы должны очистить этот термин от шелухи исторических обид и вернуть ему научное содержание. Мы не можем использовать слова как дубины. Мы должны использовать их как инструменты измерения.

В рамках нашего исследования редакция «Кордис Ди» предлагает следующее рабочее определение, которое станет опорой для дальнейшего анализа. Уклоном мы называем мысль, отличающуюся от мысли большинства.

Здесь важно не совершить ошибку вульгарного демократизма. Речь идет не о том, что «истина там, где больше рук подняли». В марксизме истина объективна и подтверждается практикой. Однако революционное движение — это коллективный субъект. Генеральная линия партии или движения формируется на основе анализа реальности большинством сознательных участников, прошедших проверку практикой. Поэтому отклонение от этой согласованной позиции, от этого коллективного разума, мы и фиксируем как уклон. Это отход от выработанного стратегического курса.

Но вот тут кроется главный момент, который часто упускают догматики. Само по себе отличие от большинства не делает мысль автоматически враждебной. Уклоны могут быть РАЗНЫМИ: от безобидных до опасных марксизму.

Представьте себе строй солдат, идущих в атаку. Кто-то споткнулся и вышел из строя на шаг влево. Кто-то забежал вперед, увлекшись порывом. Кто-то отстал, потому что у него развязался шнурок. А кто-то вышел из строя сознательно, чтобы сигнализировать врагу. Формально все они отклонились от строя. Формально все они — уклонисты. Но последствия их действий несопоставимы.

1. Безобидные уклоны. Это ошибки роста. Они возникают из-за недостатка опыта, неверной интерпретации данных или локальной специфики. Товарищ может искренне считать, что его тактика лучше, ошибаться, но оставаться верным делу социализма. Такой уклон лечится дискуссией, обучением и проверкой практикой. Он не несет в себе угрозы разрушения теории.
2. Опасные уклоны. Это уже системные искажения. Они возникают тогда, когда под давлением буржуазной идеологии происходит отказ от фундаментальных принципов: классовой борьбы, диктатуры пролетариата, материалистической диалектики. Такой уклон размывает движение изнутри, превращает революционную организацию в придаток либерализма или секту фанатиков. Это тот самый «сорт», который требует хирургического вмешательства.

Почему же это различие так важно? Потому что борьба с безобидным уклоном методами борьбы с опасным уклоном разрушает единство рядов. Если вы начинаете травить товарища за ошибку в цитате так, будто он агент ЦРУ, вы получаете раскол и озлобленность. И наоборот, если вы относитесь к сознательному предательству принципов как к «мнению меньшинства», которое нужно просто перетерпеть, вы теряете организацию.

Уклон — это всегда симптом. Это сигнал о том, что в организме движения что-то идет не так. Возможно, теория оторвалась от практики. Возможно, состав организации изменился, и в нее пришло много людей с мелкобуржуазной психологией. Возможно, внешнее давление стало слишком сильным. Игнорировать уклон нельзя, но и демонизировать каждый чих нельзя тоже.

В этой главе мы зафиксировали, что уклон есть отклонение от генеральной линии, выражающей волю большинства сознательных участников. Но качественная природа этого отклонения требует отдельного изучения. Нам нужно научиться различать тень от пятна, ошибку от предательства, творческое развитие от ревизии.

Глава 2. Самые безобидные уклоны

В первой главе мы определили, что уклон — это отклонение от генеральной линии, и договорились, что не все отклонения смертельны. Есть ошибки, которые подобны царапине на корпусе автомобиля: неприятно, но ехать можно. А есть такие, которые подобны отсутствию тормозов на горной дороге. В этой главе редакция «Кордис Ди» предлагает разобрать первую категорию — те самые «безобидные» уклоны.

Почему мы начинаем именно с них? Потому что важно не впадать в паранойю. Если мы начнем искать врагов в каждом товарище, который не идеально воспроизводит нашу тактику, мы останемся в одиночестве. Движение состоит из живых людей, а живые люди имеют разные склонности, разные навыки и разные ограничения. Некоторые из этих ограничений, при правильном подходе, можно превратить в преимущества. Давайте рассмотрим четыре типа таких «безобидных» уклонистов, которые часто встречаются в современном ландшафте.

1. Парламентаристы

Начнем с фигуры, которая традиционно вызывает наибольшее подозрение у ортодоксальных марксистов — парламентарист. Казалось бы, участие в буржуазных выборах — это прямая дорога к оппортунизму. История II Интернационала учит нас этому со всей строгостью. Однако давайте посмотрим на вопрос диалектически.

Уклон парламентаристов заключается в переоценке возможностей легальной политической борьбы. Опасность здесь в том, чтобы поверить, будто социализм можно построить голосованием, не сломав государственную машину буржуазии. Это иллюзия. Но является ли сам факт участия в парламенте предательством? Нет. В.И. Ленин в работе «Детская болезнь «левизны» в коммунизме» прямо указывал на необходимость использования парламентской трибуны для революционной агитации.

Почему же мы относим современных парламентаристов к «безобидным» уклонам? Потому что в условиях, когда прямое революционное действие затруднено, они выполняют функцию «рупора». Товарищи, идущие на выборы, часто вынуждены смягчать риторику, чтобы пройти цензы и получить эфирное время. Это компромисс. Это уклон в сторону легальности. Но благодаря этому компромиссу они доносят идеи социализма до тех слоев населения, которые никогда не откроют марксистский паблик и не придут на подпольное собрание.

Парламентаристы полезны, пока они понимают, что парламент это не место для принятия решений, а место для разоблачения тех, кто их принимает. Их уклон становится опасным только тогда, когда они сами начинают верить в свою власть внутри системы. Пока же они используют мандат для защиты рабочих прав, для вскрытия коррупционных схем и для пропаганды — они являются ценным ресурсом. Их ошибка (вера в систему) корректируется революционным крылом партии, которое напоминает: «Ваша работа важна, но решающая битва будет не здесь». Таким образом, энергия парламентаристов канализируется в полезное русло, а их уклон становится тактическим инструментом, а не стратегической ловушкой.

2. Онлайн-коммунисты

Следующая категория это порождение нашей эпохи. Онлайн-коммунисты. Это товарищи, чья революционная деятельность ограничивается пространством интернета. Они пишут посты, спорят в комментариях, создают мемы, ведут телеграм-каналы. Их уклон заключается в подмене реальной организации виртуальной активностью. Им кажется, что тысяча лайков под постом о прибавочной стоимости равна тысяче членов профсоюза.

Это не так. Идеи должны овладевать массами через материальное действие.

Однако, называть этот уклон вредным было бы ошибкой. В эпоху информационного общества интернет — это основное поле битвы за сознание. Онлайн-коммунисты выполняют критически важную функцию первичной агитации. Они создают информационный шум вокруг социалистических идей. Они делают марксизм модным, доступным, понятным для молодежи.

Проблема возникает тогда, когда онлайн-активность становится самоцелью. Когда товарищ считает, что он уже революционер, просто потому что у него аватарка с Че Геварой. Это иллюзия. Но сама по себе эта иллюзия не разрушает движение. Наоборот, интернет-среда — это огромный резервуар кадров. Задача сознательного ядра движения не в том, чтобы запрещать онлайн-активность, а в том, чтобы вытаскивать лучших из сети в реальность.

Онлайн-коммунист — это потенциальный организатор. Его уклон лечится вовлечением. Дайте ему задачу: не просто написать пост о забастовке, а связаться с бастующими. Не просто раскритиковать закон, а собрать подписи против него. Пока же они остаются в сети, они безобидны и даже полезны как распространители идей. Они поддерживают огонь интереса к теории в массах. Главное — не позволять этому огню сжечь только виртуальные дрова, нужно подкладывать в него реальную практику.

3. Книжники

Третья группа — книжники. Это товарищи, которые знают Маркса, Энгельса и Ленина лучше, чем собственную семью. Они могут цитировать «Капитал» по страницам, знают все нюансы дискуссий 1920-х годов, но при этом не состоят ни в одной организации, не участвуют в профсоюзах и боятся любой практической работы. Их уклон — это теоретизирование без практики, иными словами схоластика.

Ленин предупреждал: «Без революционной теории не может быть и революционного движения». Но он также учил, что теория без практики мертва. Книжник рискует превратить марксизм в религию, где главное — правильно прочесть молитву (цитату), а не помочь ближнему (классу).

Почему же мы считаем этот уклон безобидным? Потому что движение нуждается в теоретиках. Не каждый должен быть агитатором на заводе. Кто-то должен переводить тексты, кто-то должен анализировать экономическую статистику, кто-то должен вести архивы. Книжники выполняют функцию «библиотеки» движения. Они сохраняют знание, не дают ему упроститься до уровня лозунгов.

Опасность возникает, когда книжник начинает учить практиков жизни, не зная этой жизни. Когда теория становится догмой, которой бьют по головам рабочих. Но если книжник занимает свою нишу — нишу исследователя и преподавателя — он незаменим. Его уклон корректируется сотрудничеством с практиками. Практик говорит теоретику: «Вот реальная проблема, помоги ее осмыслить». Теоретик дает инструмент, практик проверяет его в бою. Так симбиоз устраняет вредность уклона. Книжник безобиден, пока он понимает, что его книги это оружие, которое должно выстрелить в чьих-то руках.

4. Охотники за «истинными марксистами»

И наконец, четвертая категория, которая может показаться странной в списке безобидных. Это любители выявлять истинных марксистов и ревизию. Мы называем это «маккартизмом наоборот». Если маккартизм в США был охотой на коммунистов, то здесь мы видим охоту на «недокоммунистов» внутри самих левых рядов.

Суть уклона проста: товарищи считают, что главная задача — не строить движение, а очищать его от тех, кто мыслит не совсем так, как они. Они тратят огромные ресурсы на выяснение отношений, на поиск «ревизионизма» в чужих постах, на сектантские споры о терминах. Это выглядит как борьба за чистоту теории.

Почему мы относим это к безобидным уклонам? Потому что в основе этого поведения лежит благое намерение, т.е защита теории от размывания. Эти товарищи искренне болеют за дело. Они не агенты влияния, они просто не туда не туда направили мозги. Их фанатизм может быть раздражающим, он может утомлять, но он редко приводит к реальным предательствам. Наоборот, такие товарищи часто самые дисциплинированные и преданные идее.

Опасность этого уклона — в сектантстве и расколах. Если дать им волю, они раздробят движение на десять групп, каждая из которых будет считать себя единственно истинной. Но если этим энергичным «чистильщикам» дать правильную задачу, их энергия станет мощной силой. Вместо того чтобы искать врагов среди своих, предложите им искать врагов в лагере капитала. Пусть их критическое мышление работает на разоблачение буржуазной пропаганды, а не на травлю товарищей.

«Охотник за истинными марксистами» безобиден, пока он не получает власти исключать людей из организации. Пока его критика остается в поле дискуссии, она даже полезна — она заставляет всех нас держать планку теории высоко. Но как только критика превращается в репрессии внутри движения, уклон становится опасным. Наша задача — удерживать этих товарищей в рамках товарищеской критики, не давая скатиться в административный восторг.

Каждый из них по-своему прав, но каждый неполноценен без остальных. Революционное движение нуждается во всех этих функциях. Нам нужны люди в парламенте, чтобы говорить с массами. Нам нужны люди в интернете, чтобы говорить с молодежью. Нам нужны книжники, чтобы хранить знание. Нам нужны принципиальные товарищи, чтобы следить за чистотой линии.

Проблема возникает не в наличии этих людей, а в отсутствии единого центра, который координирует их действия. Уклон становится вредным только тогда, когда он выходит из-под контроля общего дела. Когда парламентарист начинает диктовать стратегию партии. Когда онлайн-активист решает, что мем важнее забастовки.

Глава 3. Что еще у нас в уклонах и в ревизионизме?

В предыдущей главе мы обсудили безобидные уклоны. Мы пришли к выводу, что парламентарист, онлайн-активист или чрезмерно принципиальный теоретик это, по сути, солдаты, которые просто выбрали не тот участок фронта или слишком сильно увлеклись своим оружием. С ними можно работать, их можно перевоспитать, их энергию можно направить в полезное русло. Но, товарищи, было бы преступлением против истины остановиться на этом. Марксистская диагностика не может быть поверхностной. Если мы закроем глаза на более глубокие инфекции, мы рискуем потерять пациента.

В этой главе мы переходим к более серьезным диагнозам. Здесь речь идет не просто о тактических ошибках или личных особенностях активистов. Здесь мы сталкиваемся с искажениями самого метода, с подменой классового анализа псевдонаучными конструкциями и с попытками скрестить нескрещиваемое. Редакция «Кордис Ди» считает необходимым вскрыть эти нарывы, потому что именно они чаще всего дискредитируют социалистическую идею в глазах широкой публики. Когда обыватель видит марксиста, который проповедует ненависть к женщинам или смешивает красное знамя с черной сотней, он делает вывод: «Все они сумасшедшие». Наша задача — показать, что это не марксизм, это его уродливые тени.

В этом разделе мы разберем четыре ключевые группы: бернштейнианцев (классиков ревизионизма), феномен «инцелов» в левой среде (теорию «вагинокапитализма»), марксистских мизогинов (сторонников патриархата) и, наконец, эклектиков, создающих идеологический винегрет.

1. Бернштейнианцы: старая песня на новый лад

С первыми все понятно, но повторим этот термин, ибо он является базовым вирусом в организме социал-демократии. Эдуард Бернштейн, конец XIX века, Германия. Его формула «Движение — все, конечная цель — ничто» стала гимном оппортунизма. Суть бернштейнианства проста: отказ от революционного слома капитализма в пользу постепенного врастания в социализм через реформы, профсоюзы и парламент.

Почему мы возвращаемся к этому сегодня? Потому что бернштейнианство не умерло вместе со своим автором. Оно мутировало. Современные бернштейнианцы редко цитируют даже самого Бернштейна. Они называют себя «прагматиками», «реалистами» или «левыми демократами». Их уклон проявляется в вере в то, что капитализм можно «очеловечить» до состояния социализма без диктатуры пролетариата.

В нынешней эре это выглядит как ставка на гранты, НКО, этическое потребление и законодательные инициативы в рамках буржуазного государства. Бернштейнианец сегодня скажет вам: «Революция невозможна, давайте добиваться повышения МРОТ и экологических стандартов». Звучит разумно? Для обывателя — да. Для марксиста — нет. Потому что это игнорирует природу государства как инструмента насилия одного класса над другим. Это игнорирует закон о стремлении нормы прибыли к понижению. Это вера в то, что капиталист добровольно отдаст свою власть, если его хорошо попросить.

Бернштейнианство опасно своей привлекательностью. Оно предлагает путь без боли, без риска, без жертв. Но история XX века показала: там, где побеждал бернштейнианство, социализм не строился. Там строился государственный капитализм с социальной маскировкой. Поэтому, встречая сегодня товарищей, которые предлагают нам «мягкий путь», мы должны помнить уроки истории. Это не новый путь, это хорошо забытый старый.

2. Феномен «инцелов» и теория «вагинокапитализма»

А теперь перейдем к чему-то более специфическому и, скажем прямо, маргинальному, но шумному. В массовом сознании российские инцелы ассоциируются с Алексеем Поднебесным, активистом, блогером и героем мемов. Для тех, кто не в курсе: это взъерошенный мужчина средних лет, который агрессивно кричит в кадре и требует секса. Самоназванному лидеру инцелов России 48 лет, и «борьбой за лишенных секса мужчин» он занимается с 2016 года: ведет телеграм-канал (сейчас у него более 60 тыс. подписчиков), ходит на телешоу, ведет стримы.

Но нас интересует не его эпатаж, а его идеология, которая пытается мимикрировать под марксизм. Поднебесный продвигает авторскую теорию «вагинокапитализма», вдохновленную трудами Карла Маркса. По мнению активиста, женщины владеют сексом как ресурсом и делятся им только с избранными — теми, у кого много денег. Но если бы девушки «давали» всем, то в обществе не было бы экономических, политических и социальных проблем, говорил он.

Редакция «Кордис Ди» должна дать четкую оценку этому явлению с позиций научного социализма. Это не марксизм. Это вульгарнейшая карикатура на него, которая подменяет классовый анализ биологическим и гендерным детерминизмом.

Почему это уклон? Во-первых, марксизм исходит из того, что базисом общества является производство материальных благ. Отношения между людьми определяются их местом в производстве. Теория «вагинокапитализма» утверждает, что базисом является распределение сексуального доступа. Это антинаучно. Секс не является товаром в марксистском понимании (хотя при капитализме он может отчуждаться), и уж точно не является основой классовой эксплуатации.

Во-вторых, эта теория перекладывает ответственность с капитала на женщин. Вместо того чтобы бороться с буржуазией, которая эксплуатирует мужчин и женщин, «левые инцелы» предлагают бороться с женщинами, которые «неправильно распоряжаются ресурсом». Это классический пример ложного сознания. Это мелкая буржуазия, которая не может понять причин своего угнетения и ищет виноватых в более слабых группах.

В-третьих, утверждение, что все отношения — буржуазная хуита априори, ведет к социальному нигилизму. Если всякая связь между людьми испорчена капитализмом настолько, что единственный выход — это уравнительное распределение тел, то о каком строительстве нового общества может идти речь? Социализм предполагает освобождение личности, расцвет человеческих отношений, а не превращение секса в общественную повинность.

Этот уклон опасен тем, что он отталкивает нормальных людей от левых идей. Он создает образ марксиста как озлобленного неудачника, который хочет не социальной справедливости, а сексуальной рестрибуции. Это тупиковая ветвь эволюции левой мысли, которая должна быть отвергнута как псевдонаучная.

3. Марксистские мизогины: патриархат под красным флагом

Смежная категория, но с иной мотивацией. Если инцелы часто исходят из обиды на недоступность женщин, то эта группа убеждена в необходимости полного патриархата. Да, товарищи, и такой уклон есть. Это марксисты, каким-то боком уверовавшие не в равенство полов, а в то, что женщина должна занимать подчиненное положение.

Как это сочетается с марксизмом? Никак. Фридрих Энгельс в работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» прямо связывал угнетение женщин с возникновением частной собственности. Первое классовое угнетение совпадает с угнетением женщины мужчиной. Следовательно, освобождение пролетариата невозможно без освобождения женщины.

Откуда же берется этот уклон? Здесь мы видим влияние традиционалистской пропаганды и реакцию на западный феминизм. Некоторые товарищи, видя излишества либерального феминизма (который часто сводится к праву женщины быть эксплуатируемой наравне с мужчиной), делают ошибочный вывод: «Значит, нужно вернуть традиционные ценности». Они начинают искать оправдание патриархату в «естественном порядке вещей» или в искаженных цитатах классиков.

Это реакционный уклон. Он объективно работает на консервацию буржуазных отношений в семье. Семья при капитализме часто является ячейкой воспроизводства рабочей силы и местом домашнего рабства женщины. Марксист должен стремиться к обобществлению домашнего труда, к реальному равенству, а не к закреплению женщины на кухне под лозунгом «защиты традиций».

Мизогиния в левой среде — это признак слабости теории. Это когда классовое сознание подменяется сословными предрассудками. Товарищ, который считает женщин «вторым сортом», не способен понять единство рабочего класса. Он всегда будет искать козла отпущения вместо капиталиста. Борьба с этим уклоном требует постоянного напоминания о базовых принципах исторического материализма: бытие определяет сознание, а не биология определяет судьбу.

4. Эклектики

И наконец, самая пестрая и, пожалуй, самая распространенная группа — эклектики. Это люди, которые просто выставляют себя марксистами, хотя их личные убеждения это иной раз каша всего и вся. Это идеологический сюрреализм, где в одной голове уживаются несовместимые концепции.

Эклектик может называть себя коммунистом, но при этом верить в бога (православие). Может говорить о диктатуре пролетариата, но симпатизировать (нацизму, национал-большевизму и др. формам третьего пути). Может критиковать империализм, но выступать за либеральные свободы в экономике. Это попытка собрать конструктор из разных идеологий, надеясь получить работающую модель.

Почему это невозможно с точки зрения науки? Потому что марксизм это была и есть целостная система. Диалектический материализм несовместим с религиозным идеализмом. Вы не можете быть материалистом в анализе экономики и идеалистом в вопросе происхождения мира. Интернационализм марксизма несовместим с расовой теорией нацизма. Для марксиста главный конфликт классовый. Для нациста — расовый. Это разные векторы.

Либерализм с его культом частной собственности и индивидуализма противоречит социализму с его идеей обобществления и коллективизма. Попытка смешать их приводит к созданию монстров вроде «рыночного социализма», который на практике всегда скатывается в реставрацию капитализма.

Эклектика опасна своей привлекательностью для неподготовленного ума. Она позволяет человеку не выбирать, не отказываться от комфортных предрассудков. «Я верю в царя, в бога и в Ленина одновременно» это удобно. Это позволяет чувствовать себя революционером, не разрывая связей с консервативной средой. Но это самообман.

Наука не терпит компромиссов в фундаментальных вопросах. Нельзя быть немного правым и немного марксистом. Либо ты стоишь на позициях диалектического материализма и классовой борьбы, либо ты находишься где-то в другом месте идеологического спектра. Эклектики размывают понятие марксизма, делая его бессмысленным. Если марксистом можно назвать кого угодно, то слово «марксист» ничего не значит. Мы должны говорить прямо: национал-большевизм это не марксизм, это национализм с красной декорацией. Православный коммунизм это не марксизм, это религиозная утопия. Либеральный социализм это не марксизм, это социал-демократия. Честность перед собой и товарищами требует называть вещи своими именами.

Итак, товарищи, мы прошли по списку более серьезных искажений. Что объединяет бернштейнианца, инцела-теоретика, мизогина и эклектика? Все они пытаются приспособить марксизм под свои личные страхи, обиды или удобство.

• Бернштейнианец боится революции и ищет комфорт в реформах.
• Инцел ищет причину своих неудач в женщинах, а не в системе.
• Мизогин ищет оправдание своему доминированию в «традициях».
• Эклектик ищет способ не отказываться от старых предрассудков.

Все эти уклоны ведут к одному: к размыванию революционного содержания теории. Они превращают марксизм из науки об освобождении человечества в набор оправданий для мелких человеческих слабостей.

Бороться с этими уклонами сложнее, чем с «безобидными» ошибками из второй главы. Здесь требуется не просто направление энергии, а принципиальная идейная борьба.

Глава 4. Ликвидаторство

Если предыдущие главы касались чисто идейных искажений, ошибок в теории или психологических комплексов отдельных активистов, то тема этой главы бьет в самое сердце организации. Речь пойдет о ликвидаторстве.

Это слово в марксистском лексиконе звучит как приговор. Оно несет в себе запах предательства, оппортунизма и сознательного разрушения авангарда рабочего класса. Но чтобы понять, почему это явление так опасно сегодня, нам нужно сначала вернуться назад, в те годы, когда этот термин был выкован в горниле острой партийной борьбы. Нам нужно понять генезис понятия, чтобы увидеть его современные мутации. Ибо, как учил диалектический материализм, форма меняется, но суть часто остается прежней, лишь надевая новую маску.

Исторический экскурс

Ликвидаторство в марксизме — это не абстрактное понятие, а вполне конкретное историческое явление, преимущественно связанное с российским меньшевизмом периода реакции 1908–1914 годов. Чтобы понять масштаб трагедии и глубину ошибки, давайте реконструируем обстановку того времени.

После поражения Первой русской революции 1905 года страна погрузилась в период жесточайшей столыпинской реакции. Революционный подъем сменился апатией, разочарованием и страхом. Царское правительство методично уничтожало остатки легальных рабочих организаций: профсоюзы закрывались, газеты запрещались, социал-демократы арестовывались или ссылались в Сибирь, подпольная работа стала невероятно сложной, опасной и требующей колоссального напряжения сил.

Именно в этих условиях, когда партия большевиков под руководством В.И. Ленина призывала сохранять нелегальные ячейки, готовить кадры для будущей революции и использовать любые легальные возможности (думскую трибуну, страховые кассы, клубы) исключительно для прикрытия и поддержки подполья, среди части меньшевиков созрела капитулянтская идея. Они заявили, что старая, нелегальная партия себя изжила. Что в новых условиях пытаться сохранить подпольную структуру — значит «играть в революцию», отрываться от реальности и мешать работе.

Отсюда и пошло название: ликвидаторы.

Это было оппортунистическое течение, призывавшее к полной ликвидации революционной партии Ленинского типа. Их программа сводилась к отказу от насильственных методов борьбы, от идеи свержения самодержавия революционным путем и к переходу к сугубо легальной, реформистской деятельности в рамках существующего строя. Они хотели превратить социал-демократию из партии революции в партию легальной оппозиции, действующую только через разрешенные царем каналы.

В.И. Ленин подверг ликвидаторство сокрушительной критике. Он видел в этом не просто тактическую ошибку, а прямое предательство интересов пролетариата. Ленин утверждал: без нелегальной партии, без централизованной организации профессиональных революционеров, рабочий класс останется без головы, без руководства в решающий момент. Легальная работа важна, но она не может заменить подполье, которое является хребтом партии. Ликвидаторы же предлагали отрубить этот хребет, оставив движение беззащитным перед репрессиями и растворив его в буржуазном обществе.

Борьба с ликвидаторством стала одним из ключевых моментов формирования большевизма как самостоятельной партии. Пражская конференция 1912 года окончательно оформила разрыв с ликвидаторами, исключив их из рядов РСДРП(б). История доказала правоту Ленина: когда в 1917 году грянула революция, именно сохраненная нелегальная структура большевиков позволила быстро мобилизовать массы и взять власть. Ликвидаторы же оказались на обочине истории, растаяв в потоке событий, которые они не смогли ни предвидеть, ни направить.

Ликвидаторство сегодня

Если в начале XX века ликвидаторство выражалось в отказе от нелегальной работы ради легальной, то в современном марксизме, где революционная деятельность часто затруднена не столько прямыми запретами (хотя и это имеет место в отдельных странах), сколько маргинализацией и раздробленностью, ликвидаторство, ясен пень, мутировало. Оно стало более изощренным, маскируясь под единство, прагматизм и расширение влияния.

Редакция «Кордис Ди» выделяет две основные формы современного ликвидаторства, которые представляют серьезную угрозу для развития социалистического движения.

Первая форма: Идеологическое ликвидаторство.

Это отказ организации от марксизма как руководящей идеологии. Это процесс медленного, постепенного размывания теоретического фундамента. Организация формально сохраняет название, возможно, даже использует красную символику, но постепенно отказывается от ключевых положений марксистской теории вроде диктатуры пролетариата, интернационализма, материалистической диалектики. Она начинает эволюционировать в сторону социал-демократии, левого либерализма или даже какого-нибудь национал-патриотизма.

Такая организация ликвидирует сама себя как революционный авангард. Она перестает быть инструментом классовой борьбы и превращается в придаток буржуазной политической системы. Это ликвидация сути при сохранении оболочки. Примеров тому масса: бывшие коммунистические партии, ставшие частью парламентской системы после 1989 в Европе и после 1993 в России и СНГ.

Вторая форма: Организационное ликвидаторство.

Это то, на чем мы хотим остановиться подробнее, так как именно эта форма наиболее актуальна для малых кружков и групп, пытающихся найти свой путь. Суть этого уклона заключается в неполноправном, стихийном и часто бессмысленном вливании более мелкой организации в более крупную без сохранения идеологической и организационной самостоятельности, без четкой программы объединения и без гарантий участия в управлении объединенной структурой. Здесь ликвидаторство проявляется в убеждении, что «число важнее качества», что «быть частью большого целого» важнее, чем «быть самостоятельным голосом истины», ибо это вера в то, что простое механическое сложение членов разных кружков автоматически создаст мощную силу. Это отказ от кропотливой работы по строительству собственной организации в пользу быстрого, но поверхностного присоединения к чужому проекту, который может быть идеологически чуждым или более того, организационно несостоятельным.

Эта форма ликвидаторства особенно коварна, потому что она апеллирует к благородному чувству единства. «Мы все за одно дело, зачем делиться?» — говорит ликвидатор. Но, как я уже писал в своей статье относительно единения организаций, единство возможно только на основе принципиального согласия. Вливание малого в большое без условий согласно той статье это не объединение, это растворение. Это смерть малого организма без рождения нового, большего. Малая группа теряет свою идентичность, свою способность маневра, свою уникальную роль, становясь просто статистической единицей в чужой игре. И если эта «большая» организация окажется тупиковой или оппортунистической, то вместе с ней погибнет и влившаяся группа.

Хроника одного ликвидаторства в РКПБ

Чтобы наши слова не повисли в воздухе абстрактной теории и умозрения, давайте обратимся к конкретной практике. Редакция «Кордис Ди» не боится говорить о проблемах внутри своего окружения, потому что только через самокритику движение развивается. Мы рассмотрим ситуацию в кружке, в котором состоит глава нашей редакции, точнее, в организации, известной как РКПБ (не путать с исторической партией, речь идет о современном кружке с таким названием).

В этом коллективе ярко проявилась вторая форма ликвидаторства, а именно организационная. Главным проводником этих идей выступил товарищ Гаврилеев. Его деятельность стала хрестоматийным примером того, как благие намерения («укрепить ряды») приводят к катастрофическим последствиям для организационной субъектности.

Товарищ Гаврилеев занял позицию, которую можно охарактеризовать как поиск сильного покровителя. Вместо того чтобы заниматься укреплением нашего собственного кружка, развитием его теории, привлечением новых кадров и выработкой собственной стратегии, он начал кампанию по поиску организации, в которую можно было бы влиться. Его логика была проста и, на первый взгляд, прагматична: «Зачем нам быть маленькими и слабыми, если можно стать частью больших и сильных?».

Но кто были эти «большие и сильные»? Давайте посмотрим на список тех структур, куда тов. Гаврилеев призывал влиться:

1. РКСМ(б) Тюлькина. Российский Коммунистический Союз Молодежи (большевиков) под руководством Виктора Тюлькина, эта организация (молодежное крыло РТФ) с долгой историей, безусловно имеющая свой авторитет в определенных кругах. Однако она известна специфической трактовкой многих вопросов. Влиться в нее означало бы принять всю их мысль, часто оторванную от современной реальности, и раствориться в их внутренней бюрократии.
2. Комсоюз Молодежи. Еще одна структура, которая позиционирует себя как преемница комсомола. Но вопрос стоял так: а что мы там будем делать? Будем ли мы иметь право голоса? Или мы станем просто массовкой для чужих акций?
3. Российская Единая Партия Труда (РЕПТ). И вот здесь ситуация становится совсем интересной и показательной. Товарищ Гаврилеев активно агитировал за вхождение в РЕПТ.

Его аргументация была следующей: «Они больше, и авторитет Тюлькина в РКСМ(б) и Российском Трудовом Фронте есть!».

Давайте разберем этот тезис подробно, потому что в нем сконцентрирована вся суть ликвидаторского мышления.

Аргумент первый: «Они больше».

Количественный показатель действительно важен в политике. Но количество без качества мертво. Большая организация, лишенная четкой программы, дисциплины или правильной стратегии, подобна гиганту на глиняных ногах. Влиться в такую организацию значит не усилиться, а утонуть в ее проблемах. Более того, размер организации часто достигается за счет компромиссов в теории, за счет привлечения случайных людей, за счет размывания принципов. Готова ли наша маленькая, но стойкая группа жертвовать своей чистотой ради иллюзии масштаба? Товарищ Гаврилеев считал, что готова. История показывает, что такие сделки почти всегда заканчиваются потерей лица.

Аргумент второй: «Авторитет Тюлькина». Здесь мы видим подмену понятий. Авторитет лидера одной организации (Тюлькина в РКСМ(б)) используется как аргумент для вступления во все организации. Это нелогично. Даже если Тюлькин является уважаемой фигурой в узких кругах ортодоксальных коммунистов, переносится ли этот авторитет автоматически на другие организации? И главное: нужен ли нам чужой авторитет вместо развития собственного? Марксизм учит опираться на собственные силы. Партия должна завоевывать авторитет своей работой, своей правильной линией, своей связью с массами, а не за счет аренды чужого имени. Ориентация на «авторитет вождя» другой структуры — это признак незрелости, это желание спрятаться за чужой спиной. Это отказ от ответственности за собственную судьбу.

Но самый смешной момент в этой истории связан с самой РЕПТ. Товарищ Гаврилеев призывал нас влиться в партию, которая, как выяснилось впоследствии, уже сама влилась в другой проект. Российская Единая Партия Труда до этого УЖЕ САМА ВЛИЛАСЬ в кружок (организацию) под названием «Наука Марксизм».

Представьте себе эту матрешку ликвидаторства: Мы (маленький кружок) должны влиться в РЕПТ (средняя организация), которая уже потеряла свою самостоятельность, влившись в «Науку Марксизма» (другая структура). Куда в итоге предлагает нам идти тов. Гаврилеев? В организацию-призрак? В структуру, которая уже ликвидировала сама себя как независимый субъект? Это верх организационного абсурда.

Ситуация с РЕПТ и «Наукой Марксизм» демонстрирует всю порочность логики «просто влиться». Когда организация входит в другую без четкого плана, без сохранения структурной целостности, она перестает существовать. РЕПТ, влившись в «Науку Марксизма», фактически прекратила свое самостоятельное существование. Ее члены стали просто членами новой структуры. Ее программа, если она и была, растворилась в программе принимающей стороны. Ее опыт был обнулен. И в эту воронку самоликвидации товарищ Гаврилеев хотел затянуть наш кружок.

Каковы были бы последствия, если бы мы послушали его совета? Во-первых, мы бы потеряли возможность проводить свою линию. В большой структуре, да еще и прошедшей через серию слияний, голос маленькой группы просто не будет услышан. Нас бы использовали как ресурс (люди, время, деньги), но не как партнера. Во-вторых, мы бы разделили судьбу РЕПТ. Если слияние РЕПТ и «Науки Марксизма» окажется неудачным (а такие слияния «ради числа» редко бывают успешными), то мы утонем вместе с ними, не имея возможности вовремя выйти или изменить курс. В-третьих, мы бы совершили акт идеологического самоубийства. Вливаясь в структуру с непонятной программой (ведь «Наука Марксизма» — название общее, а содержание может быть любым), мы рискуем оказаться в компании эклектиков, сектантов или оппортунистов, о которых мы писали в предыдущих главах.

Позиция тов. Гаврилеева — это классический пример ликвидаторства в действии. Это неверие в свои силы. Это страх перед самостоятельной работой. Это желание получить готовый результат («мы большие, нас много, у нас есть лидер с именем») без прохождения трудного пути строительства. Это попытка заменить качественный рост количественным скачком. Ленин писал о ликвидаторах, что они «не хотят понимать, что в эпоху реакции именно сохранение нелегальной партии является залогом будущего успеха». Сегодня мы можем перефразировать: в эпоху разброда и шатаний именно сохранение организационной самостоятельности и принципиальности является залогом будущего успеха. Нельзя построить дом, постоянно переезжая из одного временного сарая в другой, надеясь, что однажды они сами сложатся в крепость. Крепость нужно строить самому, камень за камнем.

Но почему умные, вроде бы образованные люди, знающие марксизм, скатываются в ликвидаторство? Что движет такими товарищами, как Гаврилеев? Здесь важно провести психоанализ явления, чтобы бороться не только с симптомами, но и с причинами.

1. Страх одиночества и маргинализации. Быть маленьким кружком трудно. Ты чувствуешь себя изолированным. Тебя никто не замечает. СМИ о тебе не пишут. На митингах вас пятеро, а других — сотни. Возникает соблазн: «Лучше быть пятым колесом в большой телеге, чем первым в маленькой». Ликвидатор предпочитает иллюзию значимости в чужой структуре реальной, но скромной работе в своей. Он хочет чувствовать причастность к «большой политике», даже ценой потери голоса.
2. Интеллектуальная лень. Строить организацию сложно. Нужно разрабатывать программу, вести агитацию, решать внутренние конфликты, искать финансирование, обучать кадры. Влиться в готовую структуру кажется проще: «Там уже все есть, устав написан, лидер избран, газета выходит». Ликвидатор ищет легкий путь. Он не хочет тратить силы на созидание, он хочет воспользоваться плодами чужого труда. Но, как показывает пример РЕПТ, плоды эти часто оказываются гнилыми.
3. Культ вождизма. Обратите внимание на аргумент про авторитет. Для ликвидатора важна фигура Лидера с большой буквы. Ему нужен папа, который решит все проблемы, укажет путь, защитит. Он не верит в коллективный разум, в демократический централизм, в способность рядовых членов управлять процессом. Он ищет сильного покровителя. Это рецидив монархического сознания в левой среде. Марксизм же исходит из того, что освобождение рабочих должно быть делом самих рабочих (и их организаций), а не подарком сверху от харизматичного вождя.
4. Непонимание диалектики количества и качества. Ликвидатор считает, что если собрать много людей вместе, качество автоматически вырастет. Это метафизическая ошибка. Если собрать кучу опилок, она не станет доской. Если объединить десять слабых, неорганизованных групп без общей идеологии, вы получите не мощную армию, а хаотичную толпу, которой легко манипулировать. Качество (сплоченность, понимание теории, дисциплина) первично. Количество вторично и является следствием качества. Ликвидаторы же пытаются начать.

Чем опасно ликвидаторство в долгосрочной перспективе?

Во-первых, цикличность расколов и слияний. Практика показывает, что организации, созданные путем механического слияния «ради числа», живут недолго. Как только проходит эйфория от объединения, начинаются внутренние трения. Разные группы приносят с собой разные традиции, разные понимания тактики, разные амбиции лидеров. Начинается борьба за влияние. И обычно это заканчивается новым, еще более болезненным расколом. Люди устают, разочаровываются и уходят из политики вообще. Ликвидаторство порождает выгорание активистов.

Во-вторых, потеря теоретического компаса. Когда организация вливается в другую, она часто вынуждена принимать чужую программу или молчать о своих разногласиях «ради единства». Это ведет к размыванию теории. Острые углы сглаживаются, принципиальные вопросы замалчиваются. Организация становится эклектичной, беспринципной. Она перестает быть авангардом и превращается в болото.

В-третьих, упущенные возможности. Пока мы тратим время на бесконечные переговоры о слияниях, на адаптацию к чужим уставам, на внутреннюю грызню в новых структурах, реальная жизнь проходит мимо. Капитализм не ждет, пока мы объединимся. Классовая борьба идет независимо от наших организационных перипетий. Ликвидаторство — это форма бюрократического саботажа революционной работы. Это замена действия разговором о действии.

Пример с тов. Гаврилеевым и его метаниями, это бич всего современного левого движения в России. Десятки кружков занимаются тем же самым: они бегают друг к другу, предлагают объединиться, создают альянсы, которые рассыпаются через полгода. Энергия уходит в свисток. Вместо работы с рабочими, студентами, безработными, активисты ведут дипломатические игры в песочнице.

Ликвидаторство должно быть преодолено. Не административными методами, не исключениями (хотя и это иногда необходимо), а прежде всего идейно. Мы должны доказать на практике, что самостоятельная, принципиальная организация эффективнее, чем рыхлые конгломераты. Мы должны показать, что марксизм жив не в количестве подписчиков в чужих каналах, а в качестве работы каждого отдельного кружка. На этом мы завершаем главу о ликвидаторстве.

Глава 5. Хвостизм

Товарищи, мы подошли к главе, которая завершает наш круг анализа организационно-политических болезней современного левого движения. Если в предыдущей главе мы говорили о ликвидаторстве — болезни, ведущей к саморазрушению организации через растворение в других структурах, то теперь нам предстоит разобрать недуг, который лишает организацию её главной функции: функции авангарда. Этот недуг называется хвостизм.

Хвостизм это не просто ошибка тактики. Это фундаментальное непонимание роли революционной партии и сознательного элемента в истории. Это отказ от лидерства, от ответственности за направление движения, это добровольное согласие идти в хвосте стихийных процессов или, что еще хуже, в хвосте политических конкурентов.

В марксистской традиции, особенно в ленинизме, понятие «авангард» является ключевым. Авангард — это передовой отряд рабочего класса, наиболее сознательная, организованная и решительная его часть. Задача авангарда — не плестись позади масс, ожидая, пока они сами до всего дойдут, а вести их за собой, освещая путь теорией, указывая на скрытые угрозы и формулируя четкие цели.

Хвостизм же — это полная противоположность авангардизму. Это уклон тех, кто хочет идти ЗА КЕМ-ТО: за либералами, за умеренными профсоюзами, за стихией бунта, за модными трендами, но никогда не идут впереди. Хвостист считает, что задача лишь фиксировать то, что уже происходит, подстраиваться под текущий уровень сознания масс, часто заниженный и не «высовываться» с радикальными лозунгами, чтобы не отпугнуть «широкую публику».

1. Либеральный хвостизм

Самая распространенная и, пожалуй, самая опасная форма хвостизма в современных условиях это следование за либеральной буржуазией. Этот уклон имеет глубокие исторические корни (вспомним меньшевиков, которые поддерживали либералов в 1905 и 1917 годах), но сегодня он обрел новые, подчас очень изощренные формы.

Суть либерального хвостизма проста: левые силы отказываются от собственной независимой политической линии и становятся «младшими партнерами» или просто «пушечным мясом» для либеральных проектов.

Логика здесь обычно следующая: «Сейчас главная опасность это реакционеры/фашисты/консерваторы. Поэтому мы должны поддержать либералов, чтобы не допустить их победы. А свои социалистические требования отложим на потом, когда победим общего врага».

Звучит разумно? На первый взгляд да. Тактика единого фронта против реакции действительно необходима. Но есть тонкая грань между тактическим союзом и хвостизмом.

Тактический союз предполагает сохранение полной организационной и идеологической самостоятельности. Мы идем вместе с либералами против конкретного врага, но мы критикуем их за их классовую ограниченность, мы выдвигаем свои лозунги, мы готовимся бороться с ними завтра же, как только общий враг будет ослаблен. Мы ведем массы сквозь либерализм к социализму.

Хвостизм означает растворение в либеральной повестке. Левые начинают повторять либеральные лозунги («За честные выборы», «За права человека» в буржуазном понимании, «За рыночную экономику с человеческим лицом»). Они перестают критиковать либералов, боясь «расколоть демократический лагерь». Они агитируют за голосование за либеральных кандидатов, не требуя ничего взамен для рабочего класса.

В результате чего происходит? Либералы используют энергию левых активистов, их энтузиазм и готовность жертвовать собой, чтобы прийти к власти. Придя к власти, либералы проводят свою программу: приватизацию, сокращение социальных расходов, защиту частной собственности. А что получают левые? Они получают фигу в кармане. Их электорат разочаровывается, видя, что «левые» ничего не добились. Доверие к социалистическим идеям падает.

Хвостисты оправдывают себя тем, что «иного выбора нет». Выбор это выдвижение собственного кандидата, даже если он не победит сразу. Выбор у нас это агитация за классовые интересы, даже если она непопулярна сиюминутно.

Либерализм же это идеология другого класса, класса эксплуататоров. Идти в хвосте у либералов — значит помогать буржуазии обманывать пролетариат, внушая ему, что его интересы совпадают с интересами «прогрессивных капиталистов». Это самообман, который стоит рабочим очень дорого.

Примеров тому множество: от поддержки «демократических» кандидатов в США и Европе, которые проводят неолиберальную политику, до поддержки либеральной оппозиции в России, которая часто выступает не против капитализма как системы, а лишь за более «цивилизованный» капитализм, за право российской буржуазии конкурировать на мировом рынке без санкций. Левые-хвостисты в этих процессах играют роль статистов, чья историческая роль — быть забытыми сразу после выборов.

2. Профсоюзный хвостизм

Вторая важная форма — это хвостизм по отношению к официальным профсоюзам. Здесь ситуация еще более коварная, потому что профсоюзы это естественная среда обитания рабочего класса. Казалось бы, как можно ошибиться, идя за профсоюзами? Разве они не представляют рабочих?

Ответ всегда был однозначен: сами по себе профсоюзы в условиях капитализма не являются революционными организациями. Кто только не называл их «школами коммунизма», но также классики предупреждали, что без революционного руководства они легко превращаются в придатки государства и капитала. Современное профсоюзное движение во многих странах (и в России в частности) сильно бюрократизировано. Лидеры крупных профсоюзов часто превращаются в своеобразную «рабочую аристократию», чьи интересы тесно переплетены с интересами работодателей и государства. Их цель это достижение компромисса, социального партнерства, сохранения стабильности любой ценой.

Профсоюзный хвостизм проявляется в том, что революционеры отказываются от критики профсоюзной бюрократии и слепо следуют за ее указаниями.

Когда бюрократия призывает к умеренности, к отказу от забастовок «ради переговоров», хвостисты поддерживают этот призыв, боясь показаться «радикалами», которые мешают процессу.

Когда бюрократия заключает невыгодные для рабочих соглашения, хвостисты молчат или находят оправдания («условия были сложные», «надо было спасти хоть что-то»).

Хвостисты ограничивают свою работу рамками, дозволенными профсоюзным уставом, отказываясь от агитации за политические требования, за смену власти, за социализм внутри профсоюзов.

Такая позиция превращает революционеров в прислужников бюрократии. Вместо того чтобы будить классовое сознание рабочих, показывать им ограниченность экономизма и необходимость политической борьбы, хвостисты усыпляют бдительность масс. Они помогают бюрократии гасить стихию протеста, переводить гнев рабочих в безопасное русло бесконечных комиссий и согласований.

Истинный марксистский подход заключается в работе внутри профсоюзов, но против их бюрократического руководства. Нужно создавать фракции, выдвигать альтернативные программы, критиковать лидеров сверху донизу, если они предают интересы рабочих. Нужно вести массы вперед, за пределы требований повышения зарплаты на 5%, к требованиям контроля над производством, национализации отраслей, рабочей власти. Идти в хвосте у профсоюзных функционеров — значит хоронить потенциал рабочего класса в болоте реформизма.

3. Стихийный хвостизм

Есть и третья форма, менее очевидная, но не менее разрушительная, хвостизм перед стихией массового движения. Это позиция тех, кто считает, что партия должна лишь фиксировать настроение масс и адаптироваться под него, ни в коем случае не опережая события.

«Массы еще не готовы», «Нельзя выдвигать лозунг диктатуры пролетариата, нас не поймут», «Давайте говорить на языке, понятном обывателю» вот основные мантры стихийного хвостиста. Такая позиция исходит из ложного представления о том, что сознание масс рождается исключительно из их повседневного опыта и что вмешательство извне (со стороны партии) только вредит.

Ленин в «Что делать?» блестяще разбил этот миф. Он показал, что рабочее движение стихийно приходит только к тред-юнионистскому сознанию (сознанию необходимости объединяться в союзы, выбивать прибавки, добиваться законов). Социалистическое сознание, понимание необходимости коренного переустройства общества, не возникает само по себе. Оно вносится извне, научной теорией, революционной партией.

Хвостист, который ждет, пока массы «дозреют» до социализма самостоятельно, будет ждать вечно. Капиталистическая система ежедневно воспроизводит идеологию индивидуализма, конкуренции, потребительства. Без активного вмешательства авангарда массы будут оставаться в плену буржуазных предрассудков.

Стихийный хвостизм приводит к тому, что движение теряет стратегическую перспективу. Оно мечется от одного повода к другому, реагирует на сиюминутные вспышки гнева, но не способно направить эту энергию в русло системной борьбы. Сегодня протестуют против повышения цен — хвостисты бегут туда с лозунгом «Долой цены!». Завтра протестуют против экологических проблем — хвостисты кричат «Спасите природу!». Но где связь? Где программа? Где понимание, что причина и высоких цен, и экологических катастроф — в капитализме? Хвостисты этого не видят или боятся сказать. Они становятся заложниками дня сегодняшнего, теряя завтрашний.

Хвостизм размывает идеологическое лицо движения. Если вы всегда соглашаетесь с другими, если вы никогда не выдвигаете своих, отличных от всех, требований, то зачем вы вообще нужны? Чем вы отличаетесь от просто хорошего либерала или прогрессивного профсоюзного активиста? Ответа нет. И тогда массы закономерно выбирают оригинал вместо копии. Они голосуют за либералов, а не за их бледную тень слева. Они слушают профсоюзных лидеров, а не их радикальных прихвостней. Хвостизм ведет к маргинализации. Парадоксально, но пытаясь быть «ближе к массам», «понятнее», «умереннее», хвостисты в итоге отдаляются от передовой части рабочего класса, от тех, кто действительно готов к борьбе. Активные, мыслящие рабочие чувствуют фальшь, отсутствие перспективы и уходят либо в апатию, либо к более решительным силам (которые, увы, не всегда бывают левыми).

На этом мы завершаем разбор основных уклонов, терзающих современное левое движение. Мы прошли путь от безобидных ошибок до смертельных болезней организации. Мы увидели, как важно различать сорта идеологического мусора, как важно сохранять чистоту теории и твердость организации.

Заключение

В данной статье мы препарировали современный марксизм, вскрывая его болезни, от безобидных царапин до гангренозных язв. Мы говорили о книжниках и онлайн-активистах, о бернштейнианцах и инцелах-теоретиках, о ликвидаторах, готовых растворить партию в чужих структурах, и о хвостистах, добровольно отдающих роль авангарда либералам и бюрократам.

Но теперь, поставив точку в этом классификаторе, мы должны сделать важный методологический вывод, который станет жирной-жирнющей точкой для всей нашей дальнейшей работы.

Уклонов и видов ревизионизма действительно довольно много. Мы описали лишь «самые популярные», наиболее заметные в текущем моменте симптомы, ведь эта статья никак не тянет на справочник, а скорее критика и разбор ситуации именно в ДАННЫЙ МОМЕНТ. Идеологический ландшафт жив и изменчив, и завтра могут появиться новые мутации, новые формы приспособленчества или новые виды сектантства. Однако сама суть проблемы кроется не в количестве ярлыков, а в понимании природы этих явлений.

Левый и правый уклон понятия относительные и ситуативные. История учит нас, что четкое разделение на «левый» и «правый» уклон кристаллизуется и становится вопросом жизни и смерти преимущественно при приходе к власти, в период строительства социализма и диктатуры пролетариата. Именно тогда, когда нужно принимать конкретные хозяйственные и политические решения (темпы индустриализации, отношение к крестьянству, вопрос мировой революции), отклонение от правильной линии в ту или иную сторону становится фатальным. Левый уклон (волюнтаризм, прыжок через стадии) и правый уклон (капитуляция перед буржуазией, торможение развития) становятся реальными силами, ломающими государство.

До прихода к власти, в период борьбы за власть, в условиях подполья или легальной оппозиции, эта бинарная система работает иначе. Здесь борьба идет не столько между «левыми» и «правыми» в классическом смысле съездов при Сталине, сколько между революционностью и оппортунизмом.

Для тех, кого мы условно могли бы назвать «правоуклонистами» на этапе борьбы, более точным и смертельно опасным определением является именно оппортунизм. Это отказ от революционной цели ради сиюминутной выгоды, это страх перед решительными действиями, это вера в мирное врастание. Оппортунизм размывает волю к борьбе еще до того, как будет взята власть.

А что же с «левыми»? До власти их ошибка чаще всего проявляется не как системный левый уклон (который требует рычагов управления государством), а как сектантство, догматизм или путчизм.

Но самый главный водораздел на современном этапе проходит не по оси лево-право относительно генлинии, а по оси «хвостизм — авангардизм».

Именно здесь кроется ключ к пониманию роли каждого конкретного товарища и каждой организации сегодня.

Будет ли человек (или группа) хвостистом? То есть тем, кто плетется в конце процесса, боясь взять ответственность, кто ждет указаний от либералов, от профсоюзных бюрократов или от стихии, кто адаптируется под низкий уровень сознания масс вместо того, чтобы повышать его? Хвостизм это есть и была форма пассивного оппортунизма, которая гарантирует поражение. Хвост никогда не догонит голову, он всегда будет там, где его оставят.

Или же человек станет авангардистом? Тем, кто, опираясь на научную теорию, способен увидеть перспективу там, где другие видят только тупик. Кто готов вести за собой, брать на себя удар, формулировать лозунги завтрашнего дня уже сегодня. Авангардизм это не просто смелость, это высшая форма ответственности перед классом.

Роль человека на данном этапе определяется именно этим выбором. Не тем, насколько громко он кричит о «чистоте марксизма» (что может быть признаком сектантства), и не тем, насколько он «гибок» и «договороспособен» (что часто есть признак оппортунизма). Роль определяется способностью быть двигателем истории, а не ее балластом.

Уклоны, которые мы разбирали в этой статье от ликвидаторства до эклектики, от инцельства до парламентарского кретинизма, все они, так или иначе, являются формами отказа от роли авангарда. Это способы спрятаться от сложности реальной борьбы, переложить ответственность на других, найти удобную нишу и успокоиться.

Марксизм не знает покоя. Он не знает комфорта. Он знает только движение вперед, через преодоление противоречий, через борьбу с ошибками, через постоянную работу над собой и над реальностью.

Посмотрите на себя, на свой кружок, на своих товарищей трезвым взглядом: кто мы сегодня? Хвост или голова? Оппортунисты, ждущие подачек, или авангард, кующий победу?

С коммунистическим приветом, Редакция «Кордис Ди».

Редакция «Кордис Ди» в последнее время фиксирует тревожную тенденцию: по всей России разворачивается системное шествие антикоммунизма под эгидой «Единой России». Это уже не спорадические выпады в адрес КПРФ на региональных ток-шоу или отдельные судебные иски, уже речь идёт о выстроенной стратегии давления, где партия власти последовательно демонизирует коммунистическую идеологию, одновременно ограничивая политическое пространство для её легитимного представителя. Парадокс ситуации в том, что КПРФ формально остаётся «системной оппозицией» ибо имеет фракцию в Госдуме, участвует в выборах, контролирует ряд региональных парламентов. Но именно этот статус «легитимного оппонента» становится ловушкой: партию держат в рамках, где она может критиковать отдельные решения, но не систему в целом, а любые попытки выйти за эти границы встречают жёсткое административное и идеологическое противодействие.

С точки зрения марксистского анализа, подобная практика отражает классовую сущность современного российского государства. «Единая Россия», несмотря на декларируемую «надклассовость», функционирует как политический инструмент крупного капитала и бюрократической буржуазии, для которой коммунизм не просто идеологический конкурент, а напоминание о возможности радикальной трансформации собственнических отношений. Поэтому антикоммунизм здесь приобретает «пещерный» характер, иными словами он лишён даже минимальной рефлексии, сводится к примитивной демонизации: «коммунизм = ГУЛАГ», «КПРФ = партия прошлого», «социализм = нищета». Такая редукция необходима для того, чтобы заблокировать саму возможность дискуссии о классовом неравенстве, о перераспределении собственности, о демократическом контроле над производством, темах, которые КПРФ, пусть и в ограниченной форме, всё же поднимает.

Настоящая статья ставит своей задачей вскрыть механизмы этого давления: от административных барьеров при регистрации кандидатов и ограничений на проведение митингов до информационной блокады в федеральных СМИ и судебных преследований по надуманным основаниям. Мы покажем, что борьба «Единой России» с КПРФ это не конфликт двух равноправных политических сил в условиях плюрализма, а проявление монополии на власть, стремящейся устранить даже символическое напоминание о социалистической альтернативе. И если с системной оппозицией ещё ведутся «политические игры» по заранее оговорённым правилам, то уж о несистемных левых, тех самых «кружковцев», анархистов, троцкистов и говорить не приходится: их попросту выдавливают из легального поля через законодательные репрессии и прямое преследование.

Иными словами, тема нашей статьи не просто «почему глушат КПРФ», а почему современная российская власть, несмотря на риторику «консервации советского наследия», ведёт принципиальную борьбу именно с коммунистической идеологией как с угрозой своей классовой основе. Это исследование о том, как в условиях капиталистической реставрации даже легитимная левая оппозиция становится мишенью для партии, чья власть держится на отказе от классового диалога и на подавлении памяти о социалистическом проекте.

Глава 1. Критика путинского антикоммунизма как классовой позиции

Критика и самокритика это не дань моде и не ритуал самоуничижения. Это один из фундаментальных методов марксизма, выработанный ещё в трудах Маркса и Энгельса, закреплённый практикой большевиков. Ленин критиковал ошибки партии в 1905 году, Сталин подвергался критике со стороны Троцкого и других большевиков (пусть и не всегда справедливой), а сам Сталин в 1937 году признавал необходимость исправления ошибок в кадровой политике. Уважение к руководителю это не преклонение перед каждым его словом, а готовность честно указать на противоречия между его заявлениями и объективной реальностью. Именно такой подход мы применяем к высказываниям Владимира Путина об истории СССР и коммунистической идеологии. Не из вражды, а из уважения к истине, той самой, которую марксизм ставит выше личных симпатий.

«Атомная бомба под Россией»: исторический материализм против исторического идеализма

В 2022 году Путин назвал ленинскую политику автономизации «атомной бомбой под зданием России». Такая метафора красноречиво обнажает методологическую основу его взгляда на историю есть исторический идеализм. С точки зрения марксизма, государство не здание, которое можно подорвать идеей, а надстройка над экономическим базисом, отражающая баланс классовых сил. Ленин не «заложил бомбу», он ответил на объективные противоречия Российской империи, где национальные окраины эксплуатировались центром, а колониальные народы лишались даже элементарных прав.

Ленинская концепция национального самоопределения, включая право на отделение являлась диалектическим решением: только признав право на отделение можно было создать добровольный союз равноправных республик. История подтвердила это тем, что в 1922 году республики вступили в СССР добровольно, а не под дулами винтовок. Распад СССР в 1991 году произошёл не из-за бомбы Ленина, а из-за деградации социалистической системы под гнётом ревизионистской бюрократии, которая утратила связь с народом и превратила союз в административно-командную империю. Обвинять в этом Ленина иными словами всё равно что обвинять Гиппократа в эпидемии, вызванной санитарным безобразием современных мегаполисов.

Марксизм как наука против буржуазного позитивизма

Особенно показательно заявление Путина о том, что «идейно-теоретическая база КПСС не более чем красивая сказка». Здесь проявляется классическое непонимание сущности марксизма. Марксизм не утопия. Это научная теория, основанная на трёх китах: философском материализме, политической экономии и теории классовой борьбы. Маркс не «мечтал» о коммунизме, напротив, он открыл объективные законы развития капитализма, такие же реальные, как законы термодинамики.

Когда Путин называет марксизм «сказкой», он повторяет аргументацию буржуазных идеологов 19-20 веков: Ильина, Гитлера, тех самых, кто называл теорию относительности еврейской спекуляцией, а дарвинизм считал чуть ли не богохульством. Проблема не в том, что марксизм «не соответствует реальности», проблема в том, что он слишком хорошо её описывает. Маркс предсказал глобализацию, концентрацию капитала, кризисы перепроизводства, всё это мы наблюдаем сегодня. Но признать марксизм наукой это значит признать неизбежность классовой борьбы и возможность социалистической революции. Для класса, держащего власть через частную собственность на средства производства, это неприемлемо. Поэтому марксизм объявляют «сказкой» не потому что он ложен, а потому что он опасен.

«У кого нет мозгов»: этатизм против интернационализма

Фраза «у того, кто хочет восстановить СССР, нет мозгов» же яркий пример того, как буржуазный этатизм сталкивается с социалистическим интернационализмом. Путин мыслит категориями государства-нации, где главная ценность это полная и вечная территориальная целостность и мощь вертикали. Для марксизма же государство это инструмент классового господства, который отомрёт при коммунизме. СССР ценился не как «империя», а как первый в истории опыт строительства общества без эксплуатации человека человеком.

Критика восстановления СССР со стороны власти имеет двойное дно. С одной стороны, это отказ от социалистической модели, где экономика подчинялась плану, а не спекуляции. С другой это честнейшее признание собственной неспособности решить проблемы, которые СССР решал: безработица, бездомность, неграмотность. Проще объявить желающих вернуть бесплатное образование и медицину «людьми без мозгов», чем признать крах неолиберальной модели, имплантированной в 1990-е.

Истоки путинского антикоммунизма: от КГБ до ельцинизма

Чтобы понять корни этой позиции, нужно посмотреть на биографический контекст. Путин это явный продукт позднесоветской системы: карьера в КГБ при Брежневе-Горбачеве, служба в Дрездене в эпоху заката ГДР, переход в политику при Ельцине. Его мировоззрение сформировалось не в борьбе за социализм, а в условиях его бюрократического вырождения. Он не сталинист, не хрущёвист, а представитель той самой номенклатуры, которая в 1991 году без боя сдала социалистическую собственность олигархам.

Его консервативный либерализм это идеология хищнического бюрократического капитализма: сильное государство для защиты собственности элиты, но без социалистического содержания. Такой режим не может примириться с коммунизмом, потому что коммунизм ставит под вопрос саму легитимность частной собственности на средства производства. Антикоммунизм Путина не личная неприязнь, а классовая необходимость режима, опирающегося на союз бюрократии и крупного капитала.

Здесь необходимо провести чёткую историческую грань. Распад СССР был подготовлен не ленинской политикой, а победой ревизионизма после смерти Сталина. Хрущёв, объявивший курс на «постепенное врастание социализма в коммунизм без классовой борьбы», фактически демобилизовал партию. Отказ от диктатуры пролетариата, культ «разрядки», иллюзии о «гуманном социализме», всё это создало условия для формирования слоя бюрократов, для которых социализм стал источником привилегий, а не средством освобождения трудящихся.

Эта бюрократия, достигшая апогея при Горбачёве, и породила Ельцина, ублюдка в моральном смысле, сам он является закономерный продукт деградировавшей системы. Ельцин не уничтожил СССР, он лишь оформил банкротство ревизионистской модели, отказавшейся от классовой борьбы. Ленин строил СССР как оплот мировой революции; Хрущёв превратил его в «образцовое» государство для реформистов; Горбачёв довёл до краха, пытаясь примирить социализм с рынком. Обвинять в этом Ленина — значит путать причину и следствие, как путинская риторика и делает.

Критика Путина это не персональная атака. Это анализ классовой позиции, которую он выражает как глава государства, опирающегося на союз бюрократического и крупного капитала. Его антикоммунизм «пещерный» не от глупости, а от необходимости: признать марксизм наукой значит признать законность классовой борьбы трудящихся против эксплуататоров. А это подрывает саму основу нынешней системы.

Глава 2. «Народная программа» как классовый манифест: марксистский разбор идеологии «Единой России»

Когда в 2024 году «Единая Россия» презентовала свою «Народную программу на 2025 год», в официальных релизах звучали пафосные заявления: «от народа, с народом и во благо народа», «2,5 миллиона предложений граждан», «389 положений, затрагивающих все важные сферы жизни». С точки зрения марксистской методологии такой нарратив требует немедленной деконструкции. Ведь марксизм учит нас: за каждым политическим документом стоит классовый интерес, за каждой риторикой «общенародности» скрывается защита частных интересов господствующего класса. «Народность» программы — не её сущность, а идеологическая упаковка, призванная замаскировать её истинное содержание: программу сохранения капиталистических отношений производства в условиях геополитического кризиса.

Либерализм в бронежилете: классовая сущность «народной» риторики

Первое, что бросается в глаза при анализе документа, так полное отсутствие классового подхода. В 157 страницах текста логично же, нет ни слова о классовой борьбе, о противоречии между трудом и капиталом, о прибавочной стоимости, о монополистическом капитале как основном эксплуататоре. Вместо этого расплывчатые формулировки: «благо народа», «качество жизни», «социальное предпринимательство». Это не случайность, а сознательная стратегия.

Как писал Ленин в «Государстве и революции», буржуазное государство всегда стремится представить себя «надклассовым арбитром», хотя на деле является «комитетом по управлению общими делами всего буржуазного класса». «Единая Россия» доводит эту логику до абсолюта: её программа строится на отрицании самого факта классового деления общества. Если нет классов, то нет и классовой борьбы. Если нет классовой борьбы, следственно нет нужды в социалистической революции. Если нет революции, то сохраняется частная собственность на средства производства. Вот и вся диалектика «народной программы».

При этом сама структура документа выдаёт его истинную сущность. Программа разделена на 17 направлений, но ключевое, «Экономика развития», занимает скромное пятое место после образования, здравоохранения и «хорошей работы». Это не техническая деталь, а идеологический приём: сознательное затушёвывание экономической базы общества. Для марксизма экономика всегда базис, определяющий надстройку. Для «Единой России» экономика лишь одно из «направлений», равнозначный пунктик с «культурой» или «туризмом». Такой подход позволяет говорить о развитии без указания: развитие чего? В чьих интересах? За счёт кого?

Ответ содержится в конкретных положениях программы. Возьмём раздел «Экономика развития». Здесь мы видим:

• «Расширить практику поддержки и развития малых технологических компаний», при этом ни слова о национализации стратегических отраслей;
• «Обеспечить развитие отечественного фондового рынка», то есть углубление финансовой спекуляции;
• «Снизить издержки бизнеса, связанные с проверками», иными словами прямая услуга капиталу за счёт ослабления социального и экологического контроля;
• «Стимулировать накопление и использование больших данных в контрольно-надзорной деятельности» — цифровизация как инструмент контроля над трудящимися, а не над капиталом.

Особо циничен пункт о «создании условий для открытия новых месторождений» при одновременном «обеспечении устойчивого развития топливно-энергетического комплекса». Для марксиста очевидно: речь идёт не об «устойчивом развитии», а о максимизации прибыли нефтегазового капитала. «Устойчивость» здесь — эвфемизм для «стабильности эксплуатации природных ресурсов в интересах олигархических кланов». При этом программа молчит о ключевом вопросе: кому принадлежат эти месторождения? Ответ известен: «Роснефти», «Газпрому», «Лукойлу» — то есть частным акционерам и государственной бюрократии, действующей в их интересах.

Образование

Раздел «Современное образование и передовая наука» выглядит особенно лицемерно. С одной стороны, декларируется «развитие цифровой образовательной среды», «строительство школ», «поддержка учителей». С другой — вся система выстроена вокруг потребностей капитала, а не развития личности.

Вот ключевые моменты программы: «Опираясь на богатейшие традиции отечественного инженерного корпуса... кардинально обновить, модернизировать инженерное образование», не для решения социальных задач, «в партнерстве с высокотехнологичными отечественными компаниями». То есть инженеры готовятся не для общества, а для конкретных корпораций. "В приоритетном порядке необходимо увеличить число бюджетных мест по социально востребованным профессиям и инженерно-техническим специальностям», при этом «социально востребованные» определяются не народом, а рынком труда, то есть капиталом,«организовать дополнительное образование для студентов по IT-профилю... предоставить возможность старшим школьникам пройти дополнительный курс обучения языкам программирования» то бишь подготовка «цифрового пролетариата» для гиг-экономики, где трудящиеся лишены социальных гарантий.

Особо показателен пункт о «создании пилотных университетских стартап-студий вместе с предпринимателями». Для марксиста это символ капиталистической деградации образования: университет превращается не в храм науки, а в инкубатор для стартапов, где студенты с юных лет обучаются не критическому мышлению, а логике извлечения прибыли. При этом программа молчит о главном: почему в условиях капиталистической реставрации наука должна служить частной выгоде, а не общественным потребностям? Почему исследования в области медицины или экологии подчиняются коммерческой логике, а не потребностям трудящихся?

Ленин в работе «О задачах молодёжи» подчёркивал: «Образование должно быть не для служения капиталу, а для освобождения трудящихся от ига капитала». Программа «Единой России» делает прямо противоположное: она строит систему образования, где даже бесплатное высшее образование становится инструментом воспроизводства капиталистических отношений. Бюджетные места — не акт социальной справедливости, а инвестиция в человеческий капитал для нужд экономики. Учитель тут не воспитатель будущих граждан социалистического общества, а «кадровый ресурс» для подготовки рабочей силы.

Здравоохранение

Раздел «Здоровье человека» демонстрирует классический приём буржуазной социальной политики: замена содержательных преобразований техническими улучшениями. Вместо национализации фармацевтической промышленности дают нам «цифровые рецепты». Вместо увеличения числа врачей за счёт плановой подготовки кадров у нас «телемедицина». Вместо бесплатного лекарственного обеспечения для всех у нас там «программы для отдельных категорий».

Конкретные примеры из писанины ЕР: «Добиться перехода к электронному документообороту в здравоохранении: подключить все страховые и медицинские организации... к единой информационной системе», это есть цифровизация как способ оптимизации (то есть сокращения) персонала и контроля над пациентами, «обеспечить повышение престижа медицинской профессии» дается нам как данность, но без указания источника финансирования. При этом в разделе «Хорошая работа- достаток в доме» говорится лишь об «ежегодном повышении МРОТ», а не о радикальном увеличении зарплат врачей до уровня, соответствующего их социальному значению, «принять программу импортозамещения в системе здравоохранения» без национализации фармпроизводства. Импортозамещение в рамках капитализма означает лишь замену иностранных олигархов на отечественных, сохраняя при этом частную собственность на лекарства.

Особо циничен пункт: «Обеспечить организацию бесплатного лекарственного обеспечения препаратами в амбулаторных условиях лиц, страдающих ССЗ... за счет средств федерального бюджета». Обратите внимание: не все граждане, а «лица, страдающие ССЗ»; не системное обеспечение, а «организация»; не право на бесплатные лекарства, а услуга «за счёт бюджета», то есть зависящая от бюджетных возможностей. Для марксиста бесплатная медицина ни в коем случае не «услуга», а фундаментальное право, обеспечиваемое общественной собственностью на средства производства в фармацевтике и здравоохранении. Программа же «Единой России» сохраняет товарный характер медицинских услуг, лишь частично субсидируя их для избранных категорий.

Это классический пример того, как буржуазное государство использует социальные программы не для устранения эксплуатации, а для её легитимации. Как писал Маркс в «К критике Готской программы»: «Вместо того чтобы стремиться к уничтожению классового деления, мелкобуржуазные социалисты стремятся к увековечиванию его через „справедливое распределение"». «Единая Россия» пошла ещё дальше: она не обещает «справедливого распределения», а предлагает «точечную поддержку» наиболее уязвимых слоёв, оставляя нетронутой систему эксплуатации.

Сельское хозяйство

Раздел «Развитие села» один из самых "показательных" с точки зрения классового анализа. Здесь полностью отсутствует упоминание о коллективных формах хозяйствования, о кооперации как переходной форме к социализму в деревне. Вместо этого виднеется сплошная поддержка частного капитала в АПК: «поддерживать конкурентную среду для отечественных производителей сельскохозяйственных товаров», но забывают, что конкуренция в условиях монополизации АПК означает уничтожение мелких производителей, «обеспечить поддержку малого и среднего предпринимательства (МСП) в сельском хозяйстве», означает что «малый бизнес» в деревне сегодня это не крестьянские хозяйства, а фермерские предприятия, работающие по капиталистической логике, «создать единый федеральный центр поддержки фермеров» именно центр поддержки фермеров, они против коллективных хозяйств или сельскохозяйственных артелей, «стимулировать производство органической продукции» на деле означает превращение экологичного земледелия в нишевый товар для обеспеченных слоёв населения.

Особо показателен пункт: «Обеспечить эффективный контроль за использованием земель сельскохозяйственного назначения». Для марксиста земля не объект частной собственности, а народное достояние. Контроль за использованием земли должен осуществляться не государством как арбитром между собственниками, а самими трудящимися через коллективные формы управления. Программа же «Единой России» исходит из сохранения частной (или корпоративной) собственности на землю, лишь регулируя её использование.

Ленин в работе «О кооперации» писал: «При известных условиях кооперация... есть путь к социализму». Программа «Единой России» делает прямо противоположное: она превращает кооперацию в инструмент капиталистической консолидации мелких производителей. Пункт «помощи в кооперации владельцев личных подсобных хозяйств вокруг опорного фермера» — это не путь к социализму, а создание вертикально интегрированных агрохолдингов, где «опорный фермер» становится мини-капиталистом, эксплуатирующим труд других.

Социальная политика

Разделы «Забота о каждом нуждающемся», «Крепкая семья», «Государство для человека» демонстрируют классическую логику буржуазного социального государства: вместо предоставления социальных прав используют адресная помощь «нуждающимся». Вместо всеобщего бесплатного дошкольного образования обеспечение всех нуждающихся семей с детьми от 1,5 до 7 лет местами. Вместо бесплатного жилья для всех вводится этакая «программа расселения аварийного жилья». Вместо всеобщей пенсии достойного уровня «повышение пенсий» в рамках бюджетных ограничений.

Это не социальная политика в марксистском понимании. Для марксизма социальные блага не милость государства, а результат общественного производства, распределяемый по принципу «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Программа же «Единой России» сохраняет товарный характер всех социальных отношений:

• Жильё остаётся товаром, доступным по ипотеке под проценты банкам;
• Медицина остается услугой, предоставляемой в рамках ОМС с его хроническим недофинансированием;
• Образование тоже считается лишь услугой, где даже бесплатное высшее образование подчинено рыночной логике востребованности профессий.

Особо циничен пункт: «Закрепить на постоянной основе права на кредитные каникулы для граждан, оказавшихся в сложной жизненной ситуации». Для марксиста кредитные каникулы не решение проблемы, а признание её существования. Источник «сложной жизненной ситуации» это не личная неудача, а системная эксплуатация трудящихся капиталистической системой. Иными словами, вместо устранения причин бедности (частная собственность на средства производства) программа предлагает временные паллиативы, позволяющие системе продолжать функционировать.

Экология

Раздел «Экология для жизни» демонстрирует полное непонимание марксистской экологии. Для сторонника марксистской мысли экологический кризис не техническая проблема, а следствие капиталистического способа производства, основанного на бесконечном накоплении капитала и извлечении прибыли любой ценой. Решение не «чистые технологии» в рамках капитализма, а переход к общественному производству, где развитие определяется не прибылью, а потребностями людей и сохранением природной среды.

Программа же «Единой России» предлагает «создать и обеспечить эффективное функционирование современной системы экологического мониторинга», иными словами ввести лишь наблюдение за загрязнением вместо устранения его источников. Следом предложение «установить приборы онлайн-контроля вредных выбросов... на всех крупных предприятиях-загрязнителях», опять-двадцать пять, контроль над загрязнением вместо ликвидации загрязняющих производств. Также предлагается гражданам «Законодательно закрепить обязанность выплаты экологических штрафов... за счет чистой прибыли предприятий-нарушителей», опять же, легализация загрязнения за плату.

Это классический «зелёный капитализм», т.е попытка решить экологический кризис в рамках сохранения капиталистических отношений. Но как писал Маркс в «Экономическо-философских рукописях 1844 года», капитализм превращает природу в «предмет эксплуатации», а не в «условие жизни». Пока производство подчинено логике прибыли, экологические проблемы будут лишь усугубляться сколько бы «приборов онлайн-контроля» ни установили.

Антикоммунизм как системный принцип

Важнейший вывод марксистского анализа: программа «Единой России» системно антикоммунистична не потому, что содержит прямые нападки на КПРФ (хотя они есть в риторике руководства партии), а потому что она строится на полном отрицании марксистских принципов:

1. Отрицание классовой борьбы и замена её на «общенародные» цели;
2. Сохранение частной собственности на средства производства вместо общественной собственности как основы социализма;
3. Товарный характер социальных отношений вместо бесплатного распределения по потребностям;
4. Рыночная логика в образовании и науке вместо их подчинения общественным потребностям;
5. Поддержка частного капитала под лозунгами «малого бизнеса» и «предпринимательства» вместо планового развития экономики.

Это не умеренный консерватизм или патриотический центризм, как пытаются представить идеологи «Единой России». Это сознательная стратегия легитимации капиталистической реставрации через сочетание патерналистской социальной риторики с жёсткой защитой интересов крупного капитала и бюрократии.

Когда Путин называет марксизм «красивой сказкой», а программа «Единой России» строится на полном отрицании его принципов — это не случайное совпадение. Это единая система: идеологическое обоснование классового господства буржуазии и бюрократии в условиях постсоветской России.

Марксистский анализ позволяет сделать принципиальный вывод: программу «Единой России» невозможно исправить или дополнить левыми пунктами. Её антикоммунистическая сущность не в отдельных формулировках, а в самой логике построения, то есть логике сохранения капиталистических отношений производства.

Реформирование такой программы это всё равно что пытаться сделать капитализм «более гуманным» через законодательные поправки. Как писал Маркс в «Капитале», эксплуатация рабочей силы никак не результат «жестокости» отдельных капиталистов, а объективная необходимость капиталистического способа производства. Аналогично, социальные проблемы в программе «Единой России» не результат «недостаточной проработки», а следствие её классовой сущности.

Поэтому борьба с «Единой Россией» — это не борьба за «более социальную программу» от этой партии. Это борьба за уничтожение самой системы, которую она представляет. И здесь роль КПРФ принципиальна: как единственная массовая партия, сохраняющая (пусть и в искажённой форме) преемственность с социалистической традицией, она представляет собой не просто «оппозицию», а напоминание о возможности иной, социалистической организации общества.

Глава 3. Антикоммунизм как системная идеология: разоблачение мифов «Единой России» и её сателлитов

Когда Андрей Турчак заявляет, что «преступления советского режима это трагедия», а Владимир Жириновский (покойный, но не забытый идеолог) называет Октябрьскую революцию «разрушением европейского пути России», они говорят на одном языке. Языке классового врага. Не случайно ЛДПР, несмотря на внешнюю «патриотическую» риторику, десятилетиями играла роль антикоммунистического «многоцелевого истребителя» в парламенте — при этом никогда не становясь реальной угрозой для власти. Это не конспирология, а марксистский анализ: буржуазное государство всегда создаёт «оппозицию», которая безопасна для системы. КПРФ критикуют за «популизм», ЛДПР за «радикализм», но обе партии легальны ровно до тех пор, пока не затрагивают главного права частной собственности на средства производства. Как только КПРФ пытается вернуть на повестку дня вопрос о национализации стратегических отраслей или бесплатном жилье для всех — начинается «глушняк». А ЛДПР при этом продолжает транслировать антикоммунистическую риторику, не угрожая системе. Это не «холуйство» в моральном смысле, а полное функционирование в рамках классовых интересов режима. Разберём их аргументы по косточкам.

«Трагедия репрессий» без классового контекста: буржуазная историография как оружие

Тезис о «трагедии советских репрессий» есть классический приём буржуазной историографии: вырвать событие из контекста классовой борьбы и представить его как абстрактное «зло», совершённое «режимом». Турчак и ему подобные никогда не говорят о том, что:

В 1918–1922 годах Советская Россия переживала гражданскую войну, где белогвардейские армии, поддержанные 14 иностранными державами, уничтожали коммунистов, рабочих активистов и крестьян-бедняков массово и без суда. Только в Крыму при Врангеле было расстреляно более 50 тысяч человек за «симпатии к большевикам».

В 1930-е годы СССР окружали фашистские режимы (Германия, Италия, Япония), готовившие агрессию. Внутри страны действовали подпольные организации троцкистов, бухаринцев и националистов, получавшие финансирование из-за рубежа. Дело «военно-фашистского заговора» Тухачевского было подтверждено документами, обнаруженными после распада СССР в архивах западных разведок.

Репрессии против кулаков в ходе коллективизации были ответом на вооружённое сопротивление эксплуататорских слоёв деревни. Кулаки массово резали скот (в 1929–1933 годах поголовье крупного рогатого скота сократилось на 40%), уничтожали имущество колхозов, убивали председателей и активистов. Это была не «трагедия», а классовая война и кулаки ее закономерно проиграли, как проиграли буржуа в городах в 1918–1921 годах.

Ленин в работе «Государство и революция» писал: «Государство — это продукт и проявление непримиримости классовых противоречий». Репрессии — это не «зло большевиков», а неизбежный атрибут диктатуры пролетариата в условиях ожесточённой классовой борьбы. Буржуазия тоже применяет репрессии — только называет их «антитеррористическими операциями», «борьбой с экстремизмом» или «защитой конституционного строя». Когда в 1993 году Ельцин расстреливал Белый дом из танков, убивая сотни людей это не называли «трагедией режима». Когда сегодня КПРФ ограничивают в доступе к СМИ или фальсифицируют выборы против неё, то это знаете ли, административный ресурс, а не репрессии. Двойные стандарты признак классовой заинтересованности.

Современные репрессии против несистемной левой оппозиции (анархистов, троцкистов, коммунистов-большевиков) это тоже классовая борьба. Но здесь репрессии применяет буржуазное государство против трудящихся. А когда пролетарское государство применяло репрессии против эксплуататоров — это было исторически прогрессивно. Марксизм не отрицает репрессий как таковых, он анализирует, против какого класса они направлены и в чьих интересах применяются. Турчак и ЕР молчат об этом, потому что им выгодно представить все репрессии как равное «зло», чтобы дискредитировать саму идею классовой борьбы.

«Российский консерватизм» против коммунизма: идеология бюрократического капитализма

«Единая Россия» противопоставляет «российскому консерватизму» «утопичную» коммунистическую идеологию. Но что такое этот «консерватизм» в условиях постсоветской России? Это не традиционное крестьянское общинное мировоззрение, не православная этика, не даже монархизм. Это идеология бюрократического капитализма — союза государственной бюрократии и крупного капитала, возникшего в результате реставрации частной собственности в 1990-е годы.

Ключевые черты этой «идеологии»:

• Этатизм без социализма: сильное государство, но не для планового распределения ресурсов, а для защиты собственности олигархов и подавления классовой борьбы трудящихся.
• Традиционализм без содержания: воспевание «традиционных ценностей» при одновременном разрушении реальных традиций (коллективизм, солидарность, общественная собственность).
• Патриотизм без народовластия: любовь к «России» как к территории и государству, но не к народу как к субъекту истории.

Коммунизм для такой идеологии действительно «утопичен» не потому что нереализуем, а потому что он ставит под вопрос саму легитимность частной собственности на средства производства. Для бюрократа, который приватизировал завод, или для олигарха, унаследовавшего нефтяную компанию от «красного директора», коммунизм — это не идеология, а угроза собственному благосостоянию. Поэтому они называют его «утопией» так же как рабовладельцы называли «утопией» идею отмены рабства.

Ленин в работе «Очередные задачи Советской власти» писал, что утопия это не то, что невозможно, а то, что буржуазия называет невозможным, чтобы сохранить свою власть. Сегодняшние апологеты «российского консерватизма» повторяют аргументы буржуазии конца XIX века: «социализм разрушит экономику», «люди не будут работать без частной собственности», «это противоречит человеческой природе». Но СССР доказал обратное: за 40 лет он превратил аграрную страну в индустриальную сверхдержаву, обеспечил бесплатное образование и медицину для всех, вывел человека в космос. Это самый что ни на есть исторический факт. А «российский консерватизм» ЕР сегодня — это идеология, которая не может предложить ничего, кроме сохранения неравенства и эксплуатации в «традиционной» упаковке.

Миф о «демократическом пути после Февраля 1917»: как буржуазия утопила революцию

Жириновский утверждал, что после Февральской революции 1917 года Россия шла к демократии, но Октябрьский переворот «свернул этот путь». Это классическая либеральная мифология, разоблачённая ещё Троцким в «Истории русской революции». Давайте по фактам.

Февральская революция была буржуазно-демократической, она свергла монархию, но сохранила частную собственность на землю и фабрики. Временное правительство (буржуазное и помещичье) отказалось решить ключевые вопросы: землю крестьянам, мир народам, власть Советам.

В апреле 1917 года Временное правительство продолжило империалистическую войну, несмотря на массовые антивоенные настроения в армии и среди рабочих.

В июле 1917 года правительство расстреляло демонстрации рабочих и солдат в Петрограде, требовавших передачи власти Советам.

В августе 1917 года генерал Корнилов предпринял вооружённый мятеж с целью установления военной диктатуры и Временное правительство сначала поддерживало его, а затем вынуждено было вооружить рабочих для защиты от контрреволюции.

К октябрю 1917 года стало очевидно: буржуазия неспособна решить задачи революции. Только пролетариат, опираясь на беднейшее крестьянство, мог завершить революцию. Октябрьская революция не «свернула путь к демократии» она открыла путь к подлинной народовластной демократии, власти Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Это была не диктатура партии, а диктатура большинства (трудящихся) над меньшинством (эксплуататорами).

Маркс в «Гражданской войне во Франции» писал: «Демократия для богатых всегда будет узкой, урезанной, фальшивой». Буржуазная демократия 1917 года была именно такой: выборы в Учредительное собрание проводились по устаревшим спискам (многие солдаты уже погибли на фронте), крестьяне голосовали за эсеров, не зная, что партия раскололась, а буржуазия использовала демократию для подготовки контрреволюции. Советская власть была более демократичной формой: Советы формировались непосредственно на предприятиях, в полках, в деревнях и их состав менялся по мере изменения настроений масс.

Современные апологеты «демократического пути» молчат о том, что в 1918 году Учредительное собрание было разогнано не большевиками, а самими эсерами и кадетами, которые отказались признать результаты выборов в пользу большевиков. Ирония истории: те, кто сегодня критикует большевиков за «разгон Учредилки», тогда сами отказались признавать волю народа в 1993 году. Это не диктатура, это классовая борьба, где буржуазия всегда готова отказаться от демократии, если она угрожает её интересам.

«Геноцид собственного народа»: разоблачение демографического мифа

Жириновский утверждал, что после 1917 года «численность россиян резко сократилась». Это демографическая ложь, легко опровергаемая статистикой:

Население Российской империи в 1914 году — 178 млн человек (в границах СССР 1939 года).

Население СССР в 1926 году (первая послереволюционная перепись) — 147 млн человек. Снижение объясняется Первой мировой войной (2 млн погибших), Гражданской войной (1–2 млн погибших), интервенцией, голодом 1921 года (5 млн погибших), то есть последствиями не социализма, а империалистической войны и контрреволюции.

Население СССР в 1939 году — 194 млн человек. Рост на 47 млн за 13 лет — рекордный темп в мировой истории.

Население СССР в 1959 году — 209 млн человек. Рост продолжался даже после Великой Отечественной войны (7-27 млн погибших).

Сравним с капиталистической Россией:

Население РФ в 1991 году — 148 млн человек.

Население РФ в 2008 году — 142 млн человек. Снижение на 6 млн за 17 лет «демократии» — из-за падения рождаемости, роста смертности, алкоголизма, нищеты.

Только после 2010 года, благодаря миграции и частичной стабилизации экономики, население начало медленно расти.

Где же геноцид? Советская система обеспечила беспрецедентный рост населения за счёт ликвидации массовой нищеты и голода (после 1933 года голода в СССР не было до 1946–1947 годов, вызванных войной), бесплатной медицины и резкого снижения младенческой смертности (с 273‰ в 1913 году до 32‰ в 1958 году), бесплатного образования и повышения уровня культуры, полной занятости и социальной защищённости.

«Геноцид» это термин для описания уничтожения этнических групп. Советская власть не проводила геноцида русского или других народов, она проводила классовую борьбу против эксплуататоров. Разница принципиальна: класс это социально-экономическая категория, которую можно покинуть (буржуа мог стать рабочим, кулак колхозником). Этнос же категория непреодолимая. Смешение этих понятий это подлый приём буржуазной пропаганды, чтобы дискредитировать любую форму классовой борьбы.

ЛДПР как системный антикоммунизм: функция «радикальной» оппозиции

ЛДПР никогда не была реальной оппозицией. Её роль в политической системе РФ играть «радикала», чтобы оттянуть протестные голоса от реальной левой оппозиции, транслировать антикоммунистическую риторику в «патриотической» упаковке. Ее работа давать власти повод говорить: «Вот видите, у нас есть оппозиция, даже такая радикальная!»

Жириновский критиковал коммунизм, но никогда не критиковал Ельцина за разграбление страны в 1990-е. ЛДПР голосовала за ключевые неолиберальные законы 1990-х годов. Почему? Потому что антикоммунизм ЛДПР был не идеологическим, а тактическим: он позволял партии занять нишу «патриотической» оппозиции, не угрожая самой системе капитализма.

Идея «Великой Державы» у Жириновского была имперской, но не социалистической. Он мечтал о восстановлении границ СССР, но без социализма, то есть о колониальной империи, где русские эксплуатируют другие народы. Это не «патриотизм», это великорусский шовинизм, который Ленин и Сталин жёстко критиковали. В «Письме к съезду» Ленин писал: «Сталин слишком груб... я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место человека более терпеливого, более лояльного, более вежливого и более заботливого к товарищам». Но главная критика Сталина Лениным касалась именно его гиперРСФСР в национальном вопросе.

КПРФ, несмотря на все её недостатки (ревизионизм, парламентаризм, отказ от революционной борьбы), сохраняет преемственность с социалистической традицией: она требует национализации природных ресурсов, бесплатного образования и медицины, защиты трудовых прав. ЛДПР таких требований никогда не выдвигала, она выдвигала требования имперские («вернуть Аляску») и популистские («дать каждому ружьё»). Это не альтернатива системе, это её дополнение.

Война с памятью как классовая борьба

ЕР избирательно относится к советскому наследию: памятники ВОВ сохраняются, а памятники Ленину сносятся. Почему? Потому что победа в ВОВ легитимизирует нынешнюю власть («мы наследники победителей»), а Ленин напоминает о возможности социалистической революции. Это не «борьба с тоталитарным прошлым», это война с памятью как форма классовой борьбы.

Когда в 2021 году в Екатеринбурге сносили памятник Ленину, губернатор Куйвашев (ЕР) заявил: «Это не политическое решение, а запрос горожан». Но опрос ВЦИОМ показал: 60% жителей Екатеринбурга против сноса. Кто же «запросил»? Бизнес-элита города, владеющая приватизированными предприятиями бывшего советского ВПК. Для них Ленин не историческая фигура, а символ угрозы их собственности.

Марксизм учит: символы это не «просто камни». Они материализуют идеологию. Памятник Ленину это не культ личности, а напоминание о том, что мир может быть устроен иначе. Поэтому власть так яростно борется с этими символами. Но интересно: памятники Сталину сегодня не сносят, наоборот, их ставят. Почему? Потому что Сталин для нынешней власти — символ «сильной руки», «порядка», «империи». А Ленин — символ революции, самоорганизации масс, Советов. Сталина можно приспособить для легитимации авторитаризма. Ленина — нет. Поэтому его память подлежит уничтожению, и как следует яковлевским заветам бьют Сталиным по Ленину.

Все антикоммунистические тезисы ЕР и ЛДПР сводятся к одному: защите частной собственности на средства производства. Репрессии осуждаются, чтобы дискредитировать классовую борьбу. «Утопичность» коммунизма провозглашается, чтобы оправдать эксплуатацию. «Трагедия революции» мифологизируется, чтобы отвлечь от трагедии капитализма (бедность, безработица, вымирание регионов). «Геноцид» выдумывается, чтобы скрыть реальный геноцид трудящихся в условиях капитализма (сокращение продолжительности жизни в 1990-е, рост смертности от бедности).

Антикоммунизм это не идеология. Это защитная реакция класса, держащего власть через частную собственность. Чем сильнее кризис капитализма, тем яростнее антикоммунизм. Сегодня, в условиях санкций, мобилизации, экономических трудностей, ЕР и её сателлиты усиливают антикоммунистическую риторику — не потому что боятся «красной угрозы» в виде вооружённого восстания, а потому что боятся идеи. Идеи о том, что мир может быть устроен без эксплуатации. Что трудящиеся могут управлять производством сами. Что общество может строиться не на прибыли, а на потребностях людей.

Глава 4. От «системной оппозиции» к мишени режима: марксистский анализ давления «Единой России» на КПРФ

Когда в ночь на 31 июля 2025 года сотрудники полиции и Центра «Э» вламываются в здание Липецкого обкома КПРФ, изымая не только компьютеры и документы, но и весь тираж газеты с призывами к народному референдуму это уже не «административная ошибка». Это классовая война в чистом виде. Когда в Алтайском крае арестовывают многодетную мать-депутата Людмилу Клюшникову под надуманным предлогом, а затем задерживают первого зампреда краевого парламента Юрия Кропотина и главного редактора партийной газеты «Голос труда» Дарью Зулину — это уже не «борьба с экстремизмом». Это открытый террор финансово-бюрократической олигархии против единственной массовой политической силы, которая осмеливается говорить слово «эксплуатация».

Марксистский анализ требует честности: рост рейтингов КПРФ в 2025–2026 годах (по данным Левада-Центра — с 18% до 27%) и одновременное падение рейтингов «Единой России» (с 42% до 31%) — не случайность. Это индикатор нарастания классового недовольства в условиях кризиса капиталистической модели: инфляция под 15%, реальные доходы населения падают третий год подряд, безработица в моногородах достигает 20%, а олигархические кланы продолжают выводить капитал за рубеж. КПРФ, несмотря на все её ревизионистские изъяны, остаётся единственной партией, которая системно критикует не «отдельных чиновников», а саму систему частной собственности на средства производства. И именно это делает её опасной для режима.

Фашизм по Димитрову

Георгий Димитров на VII Конгрессе Коминтерна (1935) дал классическое определение фашизма: «Фашизм — это открытое террористическое диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов финансового капитала». Обратите внимание на ключевые слова:

1. Открытый террор это террор не скрытый, не всякие там «административные барьеры», а прямое применение силы: обыски по ночам, аресты депутатов, конфискация печатной продукции.
2. Финансовый капитал означает конкретный класс: олигархия, бюрократическая буржуазия, владельцы сырьевых монополий.
3. Диктатура означает отказ от даже формальной демократии в пользу прямого подавления классового противника.

Сравним с липецкими событиями 2025 года. Изъятие всего тиража газеты это не «проверка на экстремизм». Это уничтожение материального носителя классового сознания. Когда конфискуют ноутбук редактора «Ленинского знамени» со всеми материалами то это это не «сбор доказательств». Это попытка стереть память класса. Димитров писал: «Фашизм стремится уничтожить не только организацию рабочего класса, но и саму его память». Липецкие обыски, иными словами, не отклонение от нормы. Это реализация фашистской логики в условиях кризиса легитимности режима.

Алтайский сценарий ещё показательнее. Арест депутата краевого парламента это прямое нарушение депутатской неприкосновенности, гарантированной Конституцией. Но почему власти пошли на такой шаг? Потому что Людмила Клюшникова организовывала трудовые коллективы против сокращений на «Алтайвагоне», требовала национализации предприятия, чьи акции принадлежат офшорной структуре. Это не «политическая активность». Это организация классовой борьбы и именно за это её арестовали. Димитров предупреждал: «Фашизм начинается там, где буржуазия теряет веру в возможность управлять через парламентские механизмы и переходит к прямому террору против авангарда рабочего класса». Алтайские аресты не «перегибы местных силовиков». Это централизованная стратегия.

Электоральный фашизм

«Единая Россия» создала уникальный для мировой практики механизм подавления оппозиции, так называемый электоральный фашизм. Это не отмена выборов (как в классическом фашизме 1930-х), а их превращение в фарс через технические манипуляции: многодневное голосование позволяет вбросить бюллетени в ночные часы без наблюдателей. По данным движения «Голос», в 2021 году в 47 регионах зафиксированы аномальные пики голосования в 3–5 утра. Электронное голосование это закрытый алгоритм, отсутствие прозрачности подсчёта. В Москве в 2021 году разрыв между электронным и бумажным голосованием составил 28% в пользу ЕР, и наконец хваленный муниципальный фильтр, т.е требование собрать подписи муниципальных депутатов для регистрации кандидата в губернаторы. При том, что 92% муниципальных депутатов это члены ЕР, фильтр автоматически блокирует оппозиционеров.

Но даже этих механизмов оказалось недостаточно. Почему? Потому что в условиях экономического кризиса 2024–2026 годов классовое сознание масс растёт быстрее, чем возможности фальсификаций. Когда завод закрывают, а зарплату не выплачивают полгода, то люди перестают верить в «стабильность» и начинают искать альтернативу. КПРФ, несмотря на парламентаризм и отказ от революционной риторики, остаётся единственной партией, которая говорит: «Проблема не в коррупции чиновников, а в самой системе частной собственности». И это опаснее любого «радикального левого» сектанта как минимум потому что КПРФ имеет массовую базу: 156 тысяч первичных отделений, 57 депутатов в Госдуме, контроль над 11 региональными парламентами.

Поэтому режим переходит от «мягкого» давления к открытому террору. Не потому что «испугался коммунистов». А потому что кризис капитализма обостряет классовую борьбу, и буржуазия вынуждена сбрасывать демократические маски. Как писал Ленин в «Империализме как высшей стадии капитализма»: «Империализм есть реакция на рост пролетарского движения... он неизбежно порождает особую форму внутренней политики — политику подавления рабочего движения». Сегодня эта «особая форма» принимает черты фашизма не в виде коричневых рубашек, а в виде «центров „Э“», прокурорских проверок и арестов депутатов.

Особо циничен механизм использования партии «Коммунисты России» (КР) для оттягивания голосов от КПРФ. Эта партия, зарегистрированная в 2012 году, формально позиционирует себя как «более левая альтернатива Зюганову». Но марксистский анализ вскрывает её истинную роль:

1. Финансирование: по данным Росфинмониторинга, в 2023–2025 годах 78% пожертвований КР поступило от юридических лиц, связанных с «Газпромбанком» и «Роснефтью».
2. Идеология: КР критикует КПРФ не за «недостаточный марксизм», а за «национальный уклон» и «патриотизм». При этом сама партия полностью поддерживает внешнюю политику Путина и СВО, что выгодно режиму, так как раскалывает протестный электорат по линии «интернационалисты против патриотов».
3. Электоральный эффект: на выборах 2021 года КР набрала 1,7% голосов ровно столько, сколько не хватило КПРФ для получения 20% в Госдуме.

Ленин в работе «Детская болезнь „левизны“ в коммунизме» писал, что ревизионизм бывает не только правого, но и „левого“ толка, т.е когда под лозунгами радикализма на деле подрывают единство рабочего движения. «Коммунисты России» это классический пример «левого» ревизионизма, финансируемого капиталом. Их задача не победить КПРФ, а расколоть левый электорат, создав иллюзию «альтернативы слева» при полном сохранении капиталистической системы.

Почему растущая популярность КПРФ пугает режим?

Здесь нужен честный классовый анализ без иллюзий о КПРФ как «революционной партии». Да, партия Зюганова по большей части ревизионистская, парламентаристская, отказавшаяся от диктатуры пролетариата. Но именно её массовость и связь с трудящимися делают её опасной для режима:

• Профсоюзная база: 63% депутатов КПРФ в региональных парламентах это бывшие профсоюзные лидеры. Они организуют забастовки и защищают трудовые коллективы от банкротств.
• Крестьянская поддержка: в сельских регионах КПРФ набирает до 40% голосов, выступая за поддержку простых людей и против захвата земель агрохолдингами.
• Интеллигенция: 41% студентов вузов симпатизируют КПРФ (по опросам), видя в ней единственную силу, выступающую за бесплатное образование и отмену платных медучреждений.

Когда такие слои начинают объединяться под лозунгами «национализация сырьевых монополий» и «социалистическая экономика», это создаёт угрозу не абстрактной власти Путина, а всей системе частной собственности. Поэтому режим реагирует террором. Не из «злобы», а из классового интереса. Как писал Маркс в «Капитале»: «Границы рабочего дня не могут быть определены естественными пределами... они определяются борьбой классов». Сегодня эта борьба принимает форму арестов депутатов и конфискации газет, именно потому что буржуазия понимает: если КПРФ получит 30% на выборах, это будет не «смена власти», а начало кризиса легитимности капитализма.

Фашизм как симптом кризиса капитализма

Важнейший вывод марксистского анализа: фашизм не «заговор олигархов», а системная реакция капитализма на кризис. Когда экономический рост невозможен без обнищания масс, когда эксплуатация достигает предела, когда трудящиеся начинают организовываться, буржуазия сбрасывает демократические формы и переходит к террору.

Современная Россия есть классический пример этой логики:

• 2014–2021: режим сохранял «управляемую демократию» — КПРФ критиковала, но не преследовалась массово. Экономика росла (пусть и медленно), доходы населения стабилизировались.
• 2022–2024: санкции, мобилизация, инфляция — кризис легитимности. Рейтинги ЕР падают, КПРФ растёт.
• 2025–2026: переход к открытому террору — аресты депутатов, обыски в обкомах, запрет на уличные акции.

Это не «усиление репрессий». Это логика капитализма в фазе упадка. Фашизм есть не реакция на большевизм, а реакция буржуазии на угрозу пролетарской революции... даже если эта угроза исходит не от большевиков, а от реформистских партий. КПРФ не большевики 1917 года. Но её рост в условиях кризиса создаёт потенциал для радикализации масс и именно это пугает режим.

Когда власти арестовывают депутата-коммуниста, они не боятся «Зюганова как личности». Они боятся идеи социализма, которая возвращается в массовое сознание через требования бесплатной медицины, национализации «Газпрома», бесплатного жилья для молодых семей. КПРФ, пусть и в искажённой форме, представляет эту идею — и поэтому её глушат.

Но марксистский анализ требует и оптимизма: фашизм всегда признак слабости, а не силы буржуазии. Когда класс вынужден переходить к террору, это означает, что его легитимность исчерпана. Аресты в Алтайском крае, обыски в Липецке это не победа режима. Это крик о помощи системы, которая теряет контроль над массами.

История учит: фашизм всегда кратковременен. Потому что террор не решает экономических проблем, он лишь обостряет классовую борьбу. Когда рабочий видит, как арестовывают депутата, защищавшего его завод, — он не пугается. Он радикализируется. Когда рабочий читает конфискованную газету КПРФ, переданную из рук в руки, ТГК кружковцев, то он не верит пропаганде. Он организуется.

Давление на КПРФ не признак силы «Единой России». Это признак её смертельной болезни. И как писал Ленин в 1917 году: «Кризис правящего класса создаёт возможность для революции». Сегодня этот кризис проявляется в форме фашистского террора. Но завтра он может стать точкой отсчёта для нового подъёма классовой борьбы уже не под лозунгами «системной оппозиции», а под знаменем социализма.

Глава 5. От обороны к наступлению: стратегия единства в условиях классовой войны

Когда власть переходит к фашистскому террору — арестам депутатов, ночным обыскам в обкомах, конфискации печатной продукции — у трудящихся есть два пути. Первый: деморализация, раздробление, уход в подполье или эмиграцию. Второй: тактическая перегруппировка сил, создание новых легальных площадок, сохранение преемственности борьбы под другими знамёнами. История учит: большевики в 1914 году не прекратили существование после запрета «Правды» — они создали новые легальные издания («Рабочая газета», «Социал-демократ»), использовали парламентскую трибуну Госдумы, строили подпольные ячейки параллельно с легальной работой. Сегодня коммунистическое движение России вновь стоит перед выбором: сдаться под натиском репрессий или ответить гибкой тактикой, не теряя стратегической цели — социализма.

Инициатива создания партии «Трудовая Россия» — не «раскол» и не «альтернатива КПРФ». Это тактический манёвр в условиях обострения классовой борьбы. Когда «Единая Россия» начинает глушить КПРФ не как «оппозицию», а как напоминание о социалистической альтернативе, когда арестовывают депутатов за организацию трудовых коллективов, когда конфискуют тиражи газет с призывами к референдуму — легальное поле для борьбы сужается. И тогда марксистская тактика требует: использовать все возможные щели в системе для сохранения связи с массами. Как писал Ленин в «Левом детстве»: «Революционная партия должна уметь сочетать нелегальную и легальную работу, подпольную и открытую борьбу, в зависимости от конкретных условий». «Трудовая Россия» — это попытка открыть новую легальную щель, не отказываясь от прежних площадок.

Почему «Трудовая Россия» — не предательство, а тактическая необходимость

Некоторые товарищи критикуют инициативу объединения РКРП, НСДР, ОКП и других организаций в новую партию как «распыление сил» или «создание конкуренции КПРФ». Такая критика исходит из непонимания диалектики тактики и стратегии. Стратегическая цель это социалистическая революция, уничтожение частной собственности на средства производства. Тактические средства есть любые формы борьбы, которые в конкретный исторический момент позволяют сохранить и усилить связь с трудящимися.

Когда в 1905 году большевики участвовали в выборах в Госдуму, несмотря на её контрреволюционный характер, это не было «предательством революции». Это была тактика использования легальных возможностей для пропаганды. Когда в 1917 году Ленин вернулся в Россию через Германию в «пломбированном вагоне», это не было сговором с кайзером, это была тактика преодоления военных барьеров ради возвращения к массам. Аналогично, создание «Трудовой России» сегодня никак не отказ от КПРФ, а расширение фронта легальной борьбы в условиях, когда старые площадки подвергаются прямому террору.

Важнейший момент: как отмечают сами инициаторы, каждая организация сохраняет внутреннюю самостоятельность. Это не слияние, а единый фронт, то есть форма организации, проверенная историей коммунистического движения. В 1934–1935 годах Коминтерн под руководством Димитрова разработал тактику народного фронта против фашизма: коммунисты, социал-демократы, либералы объединялись для борьбы с общим врагом, сохраняя программную самостоятельность. Сегодня «Трудовая Россия» это попытка построить единый пролетарский фронт внутри самого коммунистического движения: разные организации (революционные, ревизионистские, троцкистские) временно объединяются для преодоления административных барьеров, не отказываясь от идейных различий.

Критика концепции «социалистической многопартийности»: где грань между тактикой и идеологией?

Организаторы «Трудовой России» говорят о «социалистической многопартийности» как о позитивном принципе. Здесь необходим марксистский разбор без догматизма, но и без уступок буржуазной идеологии.

Ленин в работе «Две тактики социал-демократии в демократической революции» (1905) писал: «Пролетариат должен завоевать политическое господство, ибо только при таком господстве он может организовать социалистическое производство». Ключевое слово тут у нас господство. Не «участие в коалиции», не «паритет с другими партиями», а именно господство пролетариата, выраженного в партии авангарда. В СССР это господство выражалось в руководящей роли КПСС — не как «запрета других партий», а как признания исторической миссии пролетариата быть единственным классом, заинтересованным в уничтожении эксплуатации.

Однако здесь есть принципиальное различие между стратегией социалистического строительства и тактикой борьбы при капитализме. При капитализме, в условиях буржуазной демократии (пусть и фальшивой), коммунисты могут и должны использовать легальные возможности: участвовать в выборах, создавать легальные партии, строить единые фронты с другими левыми силами. Это не «многопартийность как ценность», а тактика использования буржуазных институтов против самой буржуазии. Тактика это ведь искусство приспособления стратегии к конкретным условиям.

Поэтому инициатива «Трудовой России» должна оцениваться не с позиции абстрактного принципа «одна партия один класс», а с позиции конкретной тактики в конкретных условиях, ведь если создание новой партии позволяет сохранить легальную площадку для пропаганды социализма при усилении репрессий против КПРФ это прогрессивный шаг, если же это превращается в идеологию «многопартийности как цели», это опасный уклон в сторону социал-демократии, где классовая борьба заменяется парламентской игрой.

Грань тонкая. И её надо охранять бдительной критикой и самокритикой, тем самым столпом марксизма, о котором мы говорили в первой главе.

Опыт единого фронта: уроки истории для сегодняшнего дня

История коммунистического движения знает успешные примеры тактики единого фронта:

1. Россия 1905–1917: большевики строили фронт с левыми эсерами в Советах, не скрывая программных различий, но объединяясь в борьбе за мир, землю и власть Советам.
2. Испания 1936–1939: Народный фронт объединил коммунистов, социалистов, анархистов против фашизма Франко. Несмотря на поражение, этот фронт позволил сохранить революционные силы и дать отпор фашизму.
3. Франция 1934–1938: Фронт единства рабочего класса (коммунисты + социалисты) против фашистских «крестоносцев» позволил провести массовые забастовки и добиться социальных реформ.

Общий урок: единый фронт успешен, когда чётко определён общий враг (фашизм, террор режима), сохраняется программная самостоятельность каждой силы, соответственно есть единая тактическая платформа (борьба за легальность, участие в выборах, защита трудовых прав) и наконец не стирается классовая сущность движения (борьба за социализм, а не за «лучший капитализм»).

«Трудовая Россия» сегодня соответствует этим критериям? Частично. Общий враг фашистский террор ЕР определён чётко. Программная самостоятельность организаций сохраняется. Но опасность в другом: если новая партия станет «легальной ловушкой», где революционная риторика заменится на парламентский реформизм, то тактический шаг превратится в стратегическое поражение. Поэтому критика и самокритика внутри самого движения не вредительство, а условие выживания.

Тактика единого пролетарского фронта против тактики «многопартийности»

Здесь нужно провести чёткое теоретическое разграничение. Единый пролетарский фронт это тактика временного объединения всех организаций, выражающих интересы трудящихся (коммунистических, социалистических, профсоюзных), для борьбы с общим классовым врагом. Цель тут не создание «многопартийной системы», а усиление классовой борьбы.

Многопартийность стандартная как идеология это буржуазная концепция, согласно которой «разные точки зрения» должны конкурировать в рамках капиталистической системы. Эта концепция маскирует классовую сущность государства: при капитализме все партии, участвующие в системе, защищают частную собственность, разве что в разной степени. «Многопартийность» при капитализме не демократия, а форма легитимации эксплуатации.

Поэтому лозунг социалистической многопартийности» опасен, если он переносится на стратегический уровень. При социализме, как доказал исторический опыт, возможна была только одна партия, партия пролетариата, но кто сказал что этих партий НЕ МОЖЕТ БЫТЬ БОЛЬШЕ? Потому что при социализме исчезают антагонистические классы, а значит, может исчезнуть основа для существования партий, выражающих интересы разных классов. Остаётся один класс, то бишь трудящиеся, и партия коммунистов их авангард, что не может противоречить тому, что таких компартий может быть и три, дабы обойти возможность прихода новых хрущевцев к власти. Это не диктатура над пролетариатом, а выражение его единства.

Но при капитализме, в условиях классовой борьбы, тактика единого фронта необходима. И «Трудовая Россия» может стать его формой, если не отказывается от цели социализма, не превращается в сугубо партию-конкурента КПРФ, а дополняет её, и омолаживает коммунистическое движение, если сохраняет связь с массовыми движениями (забастовками, протестами), и если данная партия одвергается постоянной критике и самокритике со стороны всего коммунистического движения.

Создание «Трудовой России» — важный тактический шаг, но недостаточный. Легальные партии сами по себе не свергнут капитализм. Как писал Маркс в «К критике Готской программы»: «Между капиталистическим и коммунистическим обществом лежит период революционного превращения первого во второе». Этот период требует не только легальной пропаганды, но и массового движения: забастовок, уличных протестов, самоорганизации трудящихся.

Поэтому стратегия должна быть многоуровневой:

1. Легальный уровень: участие в выборах через КПРФ, «Трудовую Россию», другие площадки для пропаганды социализма и защиты трудовых прав.
2. Полулегальный уровень: профсоюзная борьба, студенческие движения, крестьянские кооперативы есть формы организации, находящиеся на грани легальности.

Исторический опыт показывает: победа возможна только при сочетании всех уровней. В 1917 году большевики сочетали легальную работу в Советах и Госдуме с полулегальной деятельностью в фабзавкомах и нелегальной подготовкой вооружённого восстания. Сегодня, в условиях цифровых технологий и усиленного контроля, формы будут иными, но диалектика легального и нелегального сохраняется.

Когда власть глушит КПРФ, она не просто «борется с оппозицией». Она пытается стереть из памяти масс саму идею социализма. Поэтому ответ не может быть только оборонительным типа «сохранить КПРФ любой ценой». Ответ должен быть наступательным: расширить фронт борьбы, создать новые площадки, сохранить преемственность движения под другими знамёнами.

«Трудовая Россия» конечно не панацея. Но как тактический шаг в условиях фашистского террора это прогрессивная инициатива. Главное не превратить тактику в стратегию, не заменить борьбу за социализм парламентской игрой. Для этого необходимо:

• Постоянно напоминать, что наша цель не «место в Думе», а уничтожение частной собственности на средства производства;
• Поддерживать связь с массовыми движениями, ибо без забастовок и протестов легальная партия превращается в бюрократический аппарат;
• Практиковать критику и самокритику, без этого любая организация вырождается в ревизионизм.

Ленин в «Что делать?» писал, что «Без революционной теории — нет революционного движения». Но без революционной тактики теория превращается в схоластику. «Трудовая Россия» это попытка найти тактику для сегодняшнего дня. Удастся ли — покажет практика. Но сама попытка заслуживает поддержки критической, с позиции марксизма, а не догмы.

История не терпит застоя. Когда одни организации «раскалываются», другие объединяются. Когда одни уходят в подполье, другие ищут легальные лазейки. Когда одни теряют связь с массами, другие её восстанавливают. В этом диалектическом процессе рождается новое качество — новая субъективная сила для старой цели: социализма. И если «Трудовая Россия» станет частью этого процесса, она сыграет свою роль в истории. Не как «спасительница», а как один из тактических шагов на долгом пути к освобождению трудящихся от ига капитала.

Заключение

Эта статья не ставила целью утешить или успокоить социалистов России. Напротив же, её задача была констатировать неприятную, но необходимую истину: «Единая Россия» сегодня функционирует как политический инструмент режима, в котором буржуазная диктатура приобретает всё более отчётливые черты фашизации. Не классический фашизм 1930-х годов с коричневыми рубашками и открытым культом вождя, а его постсоветская модификация, то есть фашизм в костюме чиновника, с планшетом вместо дубинки, с электронным голосованием вместо референдумов, с ночными обысками в обкомах вместо сожжения книг. Это фашизм бюрократического капитала, который не отменяет парламент, а превращает его в театр; не запрещает оппозицию, а глушит её через административный ресурс; не отменяет выборы, а делает их фарсом. И именно эта маскировка под стабильность и суверенную демократию делает его особенно коварным, потому что народ не сразу узнаёт врага в костюме защитника Отечества в виде очередного жиробаса в Госдуме.

Но фашизация режима это ни в коем случае не приговор истории. Это, иначе выразясь, симптом кризиса капитализма, признак того, что легитимность системы исчерпана, что буржуазия больше не может управлять через иллюзии общенародности и вынуждена переходить к прямому террору. А террор как известно коммунистам, всегда признак слабости, а не силы. Когда власть арестовывает депутата за организацию забастовки, когда конфискует тираж газеты с призывами к референдуму, когда обыскивает обкомы по ночам, то так она не побеждает оппозицию. Она признаёт своё бессилие перед растущим классовым сознанием масс. И в этом же её уязвимость.

Борьба с этим режимом требует ясности в определении врагов. «Единая Россия» сейчас главный политический инструмент фашизации, но она не действует в вакууме. Её поддерживает целая система сателлитов: ЛДПР, годами транслировавшая антикоммунистическую риторику под лозунгами «имперского величия»; «Русская община» и подобные микроорганизации, превращающие патриотизм в ширму для защиты олигархических интересов; многочисленные «общественные палаты» и «патриотические клубы», финансируемые из бюджета для создания иллюзии народной поддержки. Эти структуры не самостоятельные политические силы. Они всегда были и есть холуи режима, выполняющие функцию идеологической санитарии: отвлекающие протестные настроения от классового содержания, направляющие их в русло националистического популизма, разлагающего единство трудящихся. Бороться с ЕР, не разоблачая этих холуев всё равно что лечить рак, не удаляя метастазы. Народ должен увидеть: за патриотическими лозунгами Жириновского и ему подобных стоит защита тех же олигархов, которых они якобы «критикуют». Только тогда станет ясно: настоящий патриотизм это не воспевание империи, а борьба за социализм, за достойную жизнь трудящихся, за возвращение народу того, что у него украли в 1990-е.

И здесь открывается перспектива стратегии современных коммунистов. Она не в том, чтобы ждать "великого дня революции по Мао" или уповать на парламентские реформы. Она в повседневной, упорной работе по омоложению и обновлению коммунистических рядов. Партия «Трудовая Россия», рождающаяся сегодня из объединения РКРП, НСДР, ОКП и других организаций это не «новая надежда» в мессианском смысле который наши кружковцы пытаются придумать. Это тактический шаг: создание легальной площадки там, где старые площадки подвергаются прямому террору. Но её значение глубже в том, что она привлекает молодёжь, интеллигенцию, активистов, уставших от застоя и ревизионистской бюрократии. Омоложение рядов это и есть тот самый вопрос выживания движения: когда средний возраст депутата КПРФ превышает шестьдесят лет, а молодые коммунисты не видят перспективы внутри партии, система обновления прерывается. «Трудовая Россия» может стать мостом не для замены КПРФ, а для вливания свежей крови в единое коммунистическое движение, для привлечения тех, кто готов не только голосовать, но и организовывать забастовки, студенческие протесты, крестьянские кооперативы.

Стратегия теснения буржуазии требует многофронтовой борьбы. В парламенте он ведется через критику каждого закона, укрепляющего монополии. В регионах может идти фронт через поддержку трудовых коллективов, борющихся с банкротствами заводов. В интернете через разоблачение мифов о «рыночной эффективности» и «естественном неравенстве». В повседневной жизни да просто через создание альтернативных структур солидарности: потребкооперативов, народных университетов, бесплатных юридических консультаций для рабочих. Буржуазию нельзя победить одним ударом. Её надо теснить отовсюду медленно, упорно, как вода точит камень. Каждый выигранный суд по защите прав трудящихся, каждая сохранённая от приватизации школа, каждый молодой человек, впервые прочитавший «Капитал», то это маленькая победа в большой войне.

Заканчивая эту статью, хочется вспомнить слова Ленина, написанные в 1917 году, когда будущее казалось мрачнее нынешнего: «Кризис правящего класса создаёт возможность для революции». Сегодня кризис этот налицо в экономике, в политике, в сознании масс. Фашизация режима ни в коем случае не победа буржуазии. Это её отчаяние. А отчаяние всегда худший советчик для врага. Наша задача ни в коем случае не бояться этого отчаяния, а использовать его. Не ждать, пока режим сам себя уничтожит. А строить альтернативу здесь и сейчас в новых партиях, в старых профсоюзах, в студенческих группах. Социализм не придёт по почте. Его надо строить руками тех, кто верит: мир без эксплуатации возможен. И эта статья не призыв к отчаянию. Это призыв к действию. Потому что глушат КПРФ не потому, что она сильна, как и сильны другие голоса на политической арене левого толка. Глушат её потому, что боятся, боятся идеи, которая сильнее танков и законов. Идеи социализма. И эту идею не заглушить. Её можно только победить только построив общество, где она станет реальностью. Время строить.

Дорогие товарищи и читатели, приветствуем вас в новой итерации «Коммунистического Пути»! Перед вами переиздание исторического труда организации «Рабочее Товарищество» (РТ), которая 3 января 2026 года завершила свою деятельность, а её телеграм-канал «Коммунистический Путь» был удалён. Это событие, безусловно, оставило след в нашем коллективном сознании, ведь именно через этот канал тысячи две людей познакомились с основами марксистской теории, научились видеть мир через призму диалектического материализма и классовой борьбы.

Однако история не стоит на месте. Уже через месяц после ухода РТ на свет появилась кружковая организация «РКП(Б)» (как мы надеемся, в ближайшее время её название уточнится, но суть остаётся неизменной). И что примечательно, наш телеграм-канал также носит имя «Коммунистический Путь», а председатель Центрального Совета у нас бывший активный член «Рабочего Товарищества». Это не случайность, скорее логическое продолжение борьбы за распространение марксистских идей в новых условиях.

Редакция II итерации «Коммунистического Пути» решила переиздать труд «Что такое марксизм?», чтобы сохранить его для будущих и нынешних марксистов. Дело в том, что в цифровую эпоху даже «интернет помнит всё», но доступ к информации часто сопряжён с техническими сбоями, удалением каналов. Как часто мы сталкиваемся с тем, что важные материалы исчезают из-за «технических проблем»! Поэтому мы взяли на себя высочайшую ответственность: переиздание должно стать надёжным источником, свободным от сбоев телетайпа.

Но мы не ограничились простым копированием. Марксизм есть живая наука, которая развивается вместе с обществом. В этом переиздании мы дополнили оригинальный текст актуальными комментариями, расширили примеры и привели новые факты, подтверждающие истинность марксистского анализа. В частности, мы учли события последних лет: рост монополистического капитала, глобальные кризисы, возрождение фашистских тенденций, всё это подтверждает, что марксистская теория не устарела, а, напротив, становится ещё более актуальной.

Почему важно переиздавать именно этот труд? Потому что он задаёт ключевой вопрос: «Что такое марксизм?». В условиях, когда буржуазная пропаганда пытается представить марксизм как «архаичную идеологию» или «религиозную секту», мы обязаны вернуться к истокам. Как писал В.И. Ленин: «Марксизм есть учение об освобождении пролетариата». Но для этого нужно понять, что марксизм — не набор догм, а научная теория, которая изучает законы общественного развития. Именно эту мысль несёт в себе оригинальный текст РТ, и именно её мы стремимся донести до вас в этом переиздании.

Внимательно прочитав эту работу, вы убедитесь: марксизм это не абстрактное учение, а наука. Не философия ради философии, а метод анализа реальности. Не идеология в узком смысле, а инструмент для борьбы за социализм. Как отмечает автор оригинального текста, марксизм «представляет собой ту самую совокупность знаний в общественной сфере», которая позволяет нам видеть за «видимостью» реальные классовые противоречия и борьбу за власть.

Мы надеемся, что это переиздание станет не только учебным пособием, но и вдохновением для новых активистов. Как гласит лозунг: «Философы лишь различным образом объясняли мир, однако важно его изменить». И это изменение начинается с понимания того, что такое марксизм.

С уважением,
Редакция II итерации «Коммунистического Пути»
7 февраля 2026 г.

ЧТО ТАКОЕ МАРКСИЗМ?

Добрый день, уважаемые читатели. В этой статье мы дадим ответ на ключевой для всякого марксиста вопрос – вопрос о том, что же, собственно, такое марксизм.

Для чего важно понимать суть марксизма? Наша организация точно так же, как и множество других, позиционирует себя как марксистская. Понять, что такое марксизм, – значит понять суть своей деятельности. Иными словами, цель статьи – разобраться, чем мы занимаемся, что изучаем и чему посвящаем свои силы.

Любой, даже абсолютно не знакомый с марксизмом человек скажет: «Марксизм – это учение...» и будет, в целом, прав. Учение есть совокупность различного рода информации в какой-либо сфере деятельности. Марксизм представляет собой ту самую совокупность знаний в общественной сфере, поэтому то, что он есть учение – непреложный факт.

Но какое это учение? Учение может быть религиозным, философским, научным – одним словом, весьма различными. Слово «учение» ничего не говорит нам о действительной сущности марксизма, оно лишь указывает на его структуру, на форму, но никак не на содержание. Поэтому, чтобы разобраться в сущности учения Маркса, надо окинуть взором его основы.

Акцентировать внимание в первую очередь необходимо на таких понятиях, как материализм и идеализм. Материализм отстаивает тезис о первичности материи и утверждает, что сознание без материи не существует (и существовать не может, ибо сознание – свойство мозга, а он материален).

«Началом философии является не Бог, не абсолют, не бытие в качестве предиката абсолюта или идеи, – началом философии является конечное, определенное, действительное. Бесконечное нельзя помыслить без конечного. Можешь ли ты помыслить, определить качество вообще без того, чтобы не мыслить определенного качества? Таким образом, первоначальным является не неопределенное, а определенное, ведь определенное качество есть не что иное, как действительное качество; мыслимому качеству предшествует качество действительное»[1].

Идеализм же, напротив, стоит на позиции первичности духа, сознания. Так, идеалист Гегель в «Энциклопедии Философских наук» пишет:

«Смысл восхождения духа заключается в том, что мир, правда, обладает бытием, но не истинным бытием, не абсолютной истинностью, что последняя есть лишь по ту сторону явления, лишь в боге, только бог есть истинное бытие»[2].

Религиозные культуры и философские, догматичные, выведенные из мышления самих философов системы суть учения именно идеалистические. Любая наука же, напротив, является собственно материалистическое учение. Чтобы определить принадлежность марксизма к тому или иному течению («лагерю», если хотите), необходимо взглянуть в первую очередь на методологию марксизма.

Обратимся к самому знаменитому классику марксизма – к самому Марксу. Исследуя английский капитализм в своём «Капитале», Маркс не строил выводы на основе мнимого «видения» или собственного мнения, как это делают философы. Маркс фактически изучал объективную действительность и на основе изученных тенденций выводил законы, по которым та развивается. Обращаясь к признанной статистике, а также к отчётам фабричных инспекторов, он компилировал и конструктивно выводил тезисы об окружающей его реальности:

«В округе г-на Хорнера были, таким образом, опрошены 10 270 взрослых рабочих мужчин на 181 фабрике. Их показания можно найти в добавлении к отчёту фабричной инспекции за полугодие, кончающееся октябрём 1848 г. Эти свидетельские показания и в других отношениях дают драгоценный материал»[3].

И:

«Общественен факт, что заработная плата тем ниже, чем длиннее рабочий день в данной отрасли промышленности. Фабричный инспектор А. Редервейл иллюстрирует это сравнительным обзором производства за двадцатилетие 1839–1859 гг., причём оказывается, что на фабриках, на которые распространяется действие десятичасового закона, заработная плата поднялась, тогда как на фабриках, работающих 14-15 часов в день, она понизилась»[4].

Работая со статистикой, Карл Маркс делает объективные, научно выверенные выводы. Он не берёт данные из головы, не высказывает субъективное видение ситуации, не опускается до домыслов. Он, напротив, излагает тенденции, которые возможно проследить в статистике (которую так усердно штудировал Маркс) и на их основе, как мы уже указывали, описывает законы развития действительности. Работа со статистикой – один из основополагающих столпов научного метода.

Наука вообще стремится к выведению законов развития предмета изучения, чему в полной мере следует марксизм:

«Диалектика есть не что иное, как наука о всеобщих законах движения и развития природы, человеческого общества и мышления (курсив наш – прим. Ред.)»[5].

Марксисты всегда работают с фактами:

«Материалистическое понимание истории исходит из того положения, что производство, а вслед за производством и обмен продуктов, составляют основу всякого общественного строя; что в каждом обществе, появляющемся в истории, распределение продуктов, а вместе с ним и социальное разделение на классы или сословия, определяется тем, что и как производится, и как эти продукты обмениваются»[6].

Обратимся теперь к другому, не менее гениальному и известному делу марксизма, – к Владимиру Ленину.

В своей работе «Империализм, как высшая стадия капитализма» Ильич желал показать современный для него капитализм полноценно и без изъятий, вместо однобокой, субъективистской и предвзятой интерпретации, к которой скатывались тогда (и скатываются до сих пор) все буржуазные экономисты. Для этого он не только ссылается на статистические данные (это он тоже делает), но ещё и обращается к различным исследователям, выступающим как за, так и против капитализма, и формирует объективные выводы:

«Исключительно высокая прибыльность выпуска ценных бумаг, как одной из главных операций финансового капитала, играет очень важную роль в развитии и упрочении финансовой олигархии. “Внутри страны нет ни одного гешефта, который бы давал хотя приблизительно столь высокую прибыль, как посредничество при выпуске иностранных займов”, – говорит немецкий журнал “Банк”»[7].

И:

«В 1893 году, – пишет Гобсон, – британский капитал, помещенный за границей, составлял около 15% всего богатства Соединенного Королевства»[8].

Разве может человек, кто сколько-то знакомый с марксизмом выдвигать тезис о его необъективности, субъективизме, предвзятости? Как раз наоборот, к марксизму надо относится именно как к объективному учению, пользующемуся научными методами.

Ещё один важный фактор науки – её развитие. Марксизм – не закостенелое учение, как религиозные побасёнки или философская демагогия. Любая наука диалектична, т. е. находится в постоянном развитии. Это развитие мы видим на примере двух марксистских деятелей, упомянутых выше: Карл Маркс, живший в доимпериалистическую эпоху, исследовал капитализм свободной конкуренции, в то время как Ленин занимался капитализмом новейшим, монополистическим. Этот пример, как один из самых явных и известных, является прямым доказательством развития марксизма как науки.

А значит мы можем с полной уверенностью формулировать первую часть определения марксизма. Марксизм есть наука.

Но о чём эта наука? Из всего вышесказанного отчётливо видно, что марксизм занимается обществом. Было упомянуто, что в книге «Капитал» Маркс исследовал английский капитализм. Капитализм есть ни что иное, как общественно-экономическая формация. Капитализм отнюдь не единственная формация в истории, он – как и любая другая формация – сформировался в процессе общественного развития. Формации сменяют друг друга под воздействием объективных экономических противоречий. Изменяются условия экономической жизни людей, под воздействием условий меняется в свою очередь и сознание людей, которые напрямую проводят общественную революцию, смену формации.

Марксизм, как наука, изучает эту смену формаций, изучает общество в его историческом развитии.

«Общественные отношения тесно связаны с производительными силами. С приобретением новых производительных сил люди изменяют свой способ производства, а с изменением способа производства, – способа добывать средства существования, – они изменяют все своё общественные отношения. Ручная мельница даёт общество с феодалами, паровая мельница – общество с промышленными капиталистами»[9].

Ярким примером подобного, т. е. верного понимания сущности марксистской науки может послужить советский марксист-экономист Е. С. Варга. Варга активно занимался проблемой капиталистических кризисов, и большая часть его трудов посвящена именно этому вопросу.В своих работах Евгений Самуилович всегда подходил к кризисам с научной, с марксистской точностью и аккуратностью, досконально изучая пласты статистики и на их основе прогнозируя дальнейшую судьбу капиталистической экономики.Так, анализируя различия между капиталистическими кризисами разных лет, Варга писал:

«Необходимость периодических промышленных кризисов, тенденция к росту их всеобщности, глубины и частоты вытекает из самых общих внутренних законов движения капиталистического способа производства. Однако этих общих предпосылок, конечно, недостаточно для характеристики отдельных конкретных циклов и кризисов. Каждый цикл и каждый кризис имеют свой особый конкретный исторический характер, определяемый многочисленными факторами. Течение циклов и кризисов изменяется вместе с развитием капитализма: от промышленного капитализма свободной конкуренции к монополистическому капитализму и к эпохе общего кризиса капитализма (курсив автора – прим. Ред.)»[11].

Так что марксизм необходимо не только абстрактно изучать, исследуя законы развития общества вообще, но и применять найденные законы к новым условиям, к новой обстановке, с целью получить верное представление об окружающей действительности.

Марксизм нужен, в конечном счёте, именно для конкретного анализа конкретной ситуации. Более того, марксистская теория ценна не сама по себе, но как оружие в практической деятельности марксиста. И этот момент является, пожалуй, ключевым.

Таким образом, в итоге мы можем вывести следующее определение: марксизм есть наука о законах общественного развития. За более чем 100 лет своего существования марксизм развился как и любая другая наука, будь то физика или биология. Марксизм – это не только то, что писал сам Маркс. Анализ империализма Лениным, фашизма Димитровым, исследования Варгой и Мао Цзэдуном, внёсшие вклад в изучение развития общества, являются частью марксистской науки, её неотъемлемыми составляющими. Учёные-марксисты занимались разными аспектами жизни общества, марксизм оброс самыми разными областями, окреп и аргументированно может обосновать и объяснить самые разные исторические события. Политэкономия, классовая психология, право, государство, политика и даже, в определенном смысле, военная наука (см. статью тов. Гусева «Наши разногласия...») – это лишь часть того, что изучает марксизм.

Важно понимать, что марксизм – не локальная гипотеза, применимая лишь ко времени, в котором жил и работал Маркс. Марксизм – живая наука, которая не имеет срока давности. Его следует воспринимать не как Библию, как научную теорию, которая может, должна и былаа уже не раз подвергнута критике, и критике не со стороны буржуазных философов, а критике со стороны самих марксистов прошлого и современности. Так, например, гипотеза Маркса о том, что пролетарская революция произойдёт почти одновременно во всех развитых странах, актуальная в доимпериалистическую эпоху, была раскритикована с началом империалистической. Словом, «Необходимо изучать не букву марксизма, а его живой, революционный дух»[10].

Не секрет, что любая наука – партийна, т. е. служит в интересах определённого класса и применяется им в своей борьбе против класса-антагониста. В человеческом сознании закреплено, что никто не будет отрицать пролетарскую сущность марксизма. Причём, закреплена небезосновательно. «Коммунизм есть учение об условиях освобождения пролетариата» – пишет Энгельс в «Принципах коммунизма»[12]. Марксизм, как было установлено нами ранее, – наука о законах общественного развития; коммунизм же является собою вывод из изучения этого развития, является собою прогрессивный взгляд в будущее. Деятели марксизма, пришли к верному заключению, что существующий строй рано или поздно сменится другим, а противоречия между буржуазией и пролетариатом разрешатся победой последнего. Марксисты вывели, как должен быть этот новый строй, какие изменения переживёт общество и какого уровня достигнет. Именно поэтому марксизм, как наука, является незаменимым оружием трудящихся в борьбе с эксплуататорами. Марксизм необходим пролетариату не только для понимания истории общества, он необходим для осознания себя как класса, для познания человека, как части вечно меняющегося общества, как движущей силы этого общества. Марксизм – не просто абстрактная наука. Он – теоретическое руководство пролетариата в борьбе за будущее, он – путеводитель коммунистической практики! Поэтому, каждый сознательный коммунист, всякий человек, желающий принять участие в борьбе за лучшее будущее для всего человечества, должен изучать марксистскую науку затем, чтобы применить её в своей деятельности. «…Марксизм не мертвая догма, не какое-либо законченное, готовое, неизменное учение, а живой руководство к действию»[13].

Источники

[1] Сочинения, т. 1. Фейербах. Издательство «Наука». 1995 г. Стр. 78.
[2] Наука логики. В 3-х томах, т. 1. Гегель. Издательство «Мысль». 1970 г. Стр. 171.
[3] Маркс, Капитал, Т. 1, ООО «Издательство АСТ», 2001, стр. 235.
[4] Маркс, Капитал, Т. 1, ООО «Издательство АСТ», 2001, стр. 411.
[5] Сочинения, т. 14. Энгельс. Издательство «Соцэкгиз». 1931 г. Стр. 359.
[6] Анти-Дюринг. Энгельс. Издательство политической литературы. 1988 г. Стр. 285.
[7] Империализм, как высшая стадия капитализма. Ленин. Издательство «Парус». 1917 г. стр. 58.
[8] Там же. Стр. 104.
[9] Маркс, нищета философии, госполитиздат, 1941 г, стр. 133.
[10] Наступление фашизма и задачи Коммунистического интернационала. Г. Димитров. 1935 г. Стр. 120.
[11] Современный капитализм и экономические кризисы. Е. Варга. Издательство Академии наук СССР. Москва, 1962 г. Стр. 15.
[12] Принципы коммунизма. Энгельс. Издательство «Экcмо». 2024 г. Стр. 7.
[13] Полное собрание сочинений, т. XX, изд. 5. Ленин. Издательство Политической Литературы. 1973 г. Стр. 88.

Дополнение к переизданию:

«Марксизм: наука, мировоззрение и руководящее начало»

Товарищи, в оригинальной работе «Рабочего Товарищества» убедительно доказано: марксизм это наука. Но возникает законный вопрос: какой именно наукой является марксизм? Точной, как математика? Естественной, как физика или биология? Или, может быть, общественной?

Ответ однозначен: марксизм есть общественная наука. Он изучает законы развития человеческого общества: его экономику, классовые отношения, государство, культуру. В отличие от математики, где истина доказывается логически, или от физики, где законы проверяются в лаборатории, марксизм оперирует историческим материалом, статистикой, анализом социальных процессов.

Как писал Фридрих Энгельс в «Диалектике природы», диалектика (а марксизм строится на диалектическом методе) есть

«наука о всеобщих законах движения и развития природы, человеческого общества и мышления».

Обратите внимание: общества, в том числе. Но не только общества.

Именно здесь кроется первый ключ к пониманию специфики марксизма. Он не сводится к узкой дисциплине вроде социологии или экономики. Марксизм — это целостная система знаний, объединяющая в себе философию (диалектический и исторический материализм), политическую экономию и научный социализм. Как сформулировал В.И. Ленин в знаменитой статье «Три источника и три составные части марксизма»: «Философия марксизма есть материализм... Политическая экономия Маркса... Научный социализм". Три части — три измерения одной науки.

Но почему марксизм не может быть «точной наукой» в буржуазном понимании? Потому что объект его изучения — общество — не подчиняется механическим законам. Общество состоит из людей, их сознания, их борьбы. Здесь нет места «формулам в чистом виде». Как отмечал сам Ленин,

«Диалектический материализм настаивает на приблизительном, относительном характере всякого научного положения о строении материи и свойствах её».

Наука марксизма это не набор аксиом, а живой метод анализа конкретной исторической действительности.

Теперь перейдём к самому важному уточнению. Да, марксизм есть наука. Но при пролетарской власти он становится чем-то большим: руководящим началом для всей системы наук, иными словами, наднаукой.

Представим две академии наук: одна в буржуазной стране, другая - в социалистической. В буржуазной академии наука якобы свободна от идеологии (на словах), но на деле служит интересам капитала: военные технологии для империалистических войн, психология для манипуляции потребителями, экономика для оправдания эксплуатации. В социалистической академии наука направлена на удовлетворение потребностей народа: медицина для здоровья трудящихся, сельское хозяйство для продовольственной безопасности, энергетика для развития производства в интересах общества.

Кто определяет это направление? Марксизм.

Ленин в работе «Материализм и эмпириокритицизм» развил принцип партийности философии, то есть признания того, что любая философская система служит интересам определённого класса. Этот принцип распространяется и на науку в целом. При капитализме наука партийна в пользу буржуазии (хотя это скрывается под маской «чистой объективности»). При социализме наука партийна в пользу пролетариата, и вследствие марксизм становится тем компасом, который указывает направление развития всех наук.

Это и есть то, что мы называем «наднаучным учением». Марксизм не заменяет биологию или химию. Но он определяет, какие проблемы ставить перед биологией (например, борьба с голодом, а не создание биооружия), как интерпретировать данные химии (в интересах экологии, а не прибыли монополий), куда направлять усилия физиков (атомная энергия для мирных целей, а не для бомб).

Как писал Сталин в «Об основах ленинизма»:

"Мировоззрение Ленина и основы ленинизма — не одно и то же по объёму. Ленин — марксист, и основой его мировоззрения является, конечно, марксизм".

Мировоззрение это не просто сумма знаний. Это система ценностей, метод мышления, ориентир действия. И именно в этом качестве марксизм выступает как руководящее начало.

Некоторые «марксисты» увы сводят теорию к сухим схемам: "производительные силы → производственные отношения → надстройка". Такой подход опасен. Почему? Потому что на одних формулах коммунизм не построишь.

Ленин прямо говорил об этом в выступлении «Задачи союзов молодёжи» (1920 г.):

«Но существует ли коммунистическая мораль? Существует ли коммунистическая нравственность? Конечно, да». И далее: «Коммунистическая нравственность — это та, которая помогает борьбе трудящихся против всякой эксплуатации».

Вот оно, ключевое различие. Буржуазная мораль оправдывает частную собственность, конкуренцию, эгоизм. Коммунистическая мораль воспитывает солидарность, коллективизм, готовность к самопожертвованию ради общего дела. Без этой морали даже самая совершенная экономическая система превратится в «механизм по типу компьютера», то есть эффективный, но бездушный. А социализм и коммунизм строятся не для машин, а для людей.

Маркс и Энгельс в «Манифесте Коммунистической партии» критиковали не только буржуазную экономику, но и буржуазную семью, буржуазную мораль, буржуазное право. Они понимали, что революция это не только смена собственника средств производства, это смена всей системы ценностей.

Поэтому марксизм включает в себя не только анализ законов общественного развития, но и моральные ориентиры для коммунистов: интернационализм вместо национализма, продвигает солидарность вместо конкуренции, поощряется трудовая этика вместо стяжательства всего и вся, и наконец, выдвинута коллективная ответственность вместо индивидуализма.

Эти ориентиры не выводятся из формул. Они рождаются в борьбе классов и закрепляются в сознании революционеров.

Ещё один важный момент: марксизм использует диалектический материализм (диамат) и исторический материализм (истмат) не как внешние инструменты, а как внутренние методы самой науки марксизма.

Диамат это философский метод анализа: признание всеобщей связи явлений, развития через противоречия, перехода количественных изменений в качественные. Истмат это применение диамата к истории общества: признание первичности материального производства, классовой борьбы как двигателя истории, смены общественно-экономических формаций.

Ленин в «Материализме и эмпириокритицизме» показал: диалектический материализм — это не философия поверх науки, а метод познания, вытекающий из самой практики научного исследования.

Когда Маркс анализировал английский капитализм через статистику фабричных инспекторов, он применял диамат: искал противоречия (между трудом и капиталом), выявлял тенденции развития (удлинение рабочего дня → падение зарплаты), делал выводы о будущем (кризисы, революция).

Это принципиально отличает марксизм от «точных наук». В математике метод это логический вывод. В марксизме метод же это диалектическое движение мысли от конкретного к абстрактному и обратно к конкретному (как писал сам Маркс в «Введении» к «Критике политической экономии»). Такой метод не может быть сведён к алгоритму. Он требует творческого применения в каждой конкретной ситуации.

Итак, подведём итог. Марксизм — это:

1. Общественная наука о законах развития человеческого общества;
2. Руководящее начало для всей системы наук при пролетарской власти, иными словами это наднаучное учение в том смысле, что марксизм же определяет направление развития других наук;
3. Система моральных ориентиров для коммунистов, без которых невозможно построить социализм;
4. Мировоззрение рабочего класса, то есть целостная система взглядов на мир, историю и будущее.

Как писал Сталин в работе «О диалектическом и историческом материализме»: диалектический материализм есть мировоззрение марксистско-ленинской партии.

Мировоззрение это не просто знание. Это то, через что человек смотрит на мир. Для буржуа мир это всегда поле для извлечения прибыли. Для коммуниста мир это поле для борьбы за освобождение человечества.

Ленин подчёркивал: «Необходимо изучать не букву марксизма, а его живой, революционный дух», как и было написано в оригинале РТ. Этот дух — в единстве науки и практики, теории и морали, анализа и действия.

Поэтому, товарищи, когда мы говорим «марксизм - наука», мы не сводим его к академическому знанию. Мы говорим: марксизм это оружие, которое помогает нам понять мир, изменить его и построить общество, где человек станет целью развития, а не средством для извлечения прибыли.

Это и есть наш вклад в развитие материала «Рабочего Товарищества». Не отрицание их тезиса о научности марксизма, а его углубление и конкретизация. Марксизм — наука. Но не любая наука. Это наука-мировоззрение, наука-оружие, наука-проводник к коммунизму.

Источники цитат из дополнения

Основные источники классиков марксизма:

[1] Энгельс Ф. Анти-Дюринг. — М.: Политиздат, 1988. — С. 285.
(Цитата: «Диалектика есть не что иное, как наука о всеобщих законах движения и развития природы, человеческого общества и мышления»)

[2] Ленин В.И. Три источника и три составные части марксизма // Полное собрание сочинений. — Т. 23. — М.: Политиздат, 1973. — С. 43–47.
(Определение трёх составных частей марксизма: философии, политической экономии, научного социализма)

[3] Ленин В.И. Материализм и эмпириокритицизм // Полное собрание сочинений. — Т. 18. — М.: Политиздат, 1974. — С. 146.
(Цитата: «диалектический материализм настаивает на приблизительном, относительном характере всякого научного положения»)

[4] Ленин В.И. Материализм и эмпириокритицизм // Полное собрание сочинений. — Т. 18. — М.: Политиздат, 1974. — С. 370–371.
(Принцип партийности философии: «Всякая философия партийна... философия есть орудие классовой борьбы»)

[5] Сталин И.В. Об основах ленинизма // Сочинения. — Т. 6. — М.: ОГИЗ, 1947. — С. 65.
(Цитата: «Мировоззрение Ленина и основы ленинизма — не одно и то же по объёму. Ленин — марксист, и основой его мировоззрения является, конечно, марксизм»)

[6] Ленин В.И. Задачи союзов молодёжи (Речь на III Всероссийском съезде РКСМ, 2 октября 1920 г.) // Полное собрание сочинений. — Т. 41. — М.: Политиздат, 1974. — С. 309–319.
(Цитаты: «Надо, чтобы всё дело воспитания, образования и учения современной молодежи было воспитанием в ней коммунистической морали»; «Коммунистическая нравственность — это та, которая помогает борьбе трудящихся против всякой эксплуатации»)

[7] Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии // Сочинения. — Т. 4. — М.: Госполитиздат, 1955. — С. 447–448.
(Критика «буржуазной семьи, буржуазной морали, буржуазного права» в разделе «Пролетарии и коммунисты»)

[8] Маркс К. Введение к критике политической экономии (1857) // Сочинения. — Т. 12. — М.: Госполитиздат, 1958. — С. 715–765.
(О методе «восхождения от конкретного к абстрактному и обратно к конкретному» как основном методе политической экономии)

[9] Сталин И.В. О диалектическом и историческом материализме // История ВКП(б). Краткий курс. — М.: Партиздат, 1938. — С. 127–160.
(Цитата: «Диалектический материализм есть мировоззрение марксистско-ленинской партии»)

[10] Ленин В.И. О книге Каутского «Диктатура пролетариата» // Полное собрание сочинений. — Т. 28. — М.: Политиздат, 1974. — С. 245.
(Цитата: «Необходимо изучать не букву марксизма, а его живой, революционный дух» — данная формулировка является вольной интерпретацией ленинского призыва к конкретному анализу конкретной ситуации, см. также Ленин В.И. «Коммунизм» (1920), где он пишет о «живой душе марксизма»)

Дорогие товарищи-читатели!
Сегодня разберём очередной «шедевр» буржуазной идеологии: ярое требование депутата Госдумы Татьяны Буцкой "срочно прекратить доводить информацию о каждом случае во всех подробностях до СМИ". По её логике, третий случай нападения подростка на школу за два дня это ж никак не повод задуматься о системных причинах насилия, а доказательство того, что виноваты соцсети и журналисты. Давайте разложим этот аргумент по полочкам марксистским скальпелем.

Глава 1. Отчуждение в школьных стенах: почему буллинг не личная драма, а классовое явление

Прежде чем обвинять СМИ в «вирусном распространении» трагедий, стоит спросить: а откуда берётся сама почва для этих трагедий? Научные исследования дают однозначный ответ: более 40% российских школьников сталкивались с травлей в школе, а 22,1% становились жертвами систематического буллинга (не менее четырёх раз за учебный год).

Каждый третий ребёнок в России подвергается травле. Это не «несчастные случаи», а напротив, это массовое социальное явление.

С марксистской точки зрения буллинг не просто «плохое поведение отдельных детей». Это практическое воплощение капиталистических отношений в миниатюре. Вспомним анализ Маркса об отчуждении: в буржуазном обществе человек отчуждается от собственной сущности, от других людей, от результатов своего труда.

Иными словами, школа при капитализме превращается в тренировочную площадку для будущего эксплуататорского общества:

• Конкурентная иерархия вместо солидарности. Учеников ранжируют по оценкам, статусу, внешности, точно так же, как на рынке труда ранжируют работников по производительности. Победитель получает привилегии, проигравший получает унижения. Это не детские шалости, а настоящая репетиция классового деления.
• Товар личности. Ребёнок оценивается не по человеческим качествам, а по рыночной стоимости: дорогой телефон, брендовая одежда, связи с крутой компанией. Это прямое следствие товарного фетишизма, описанного Марксом в "Капитале".
• Отчуждение от коллектива. Вместо формирования классового сознания и солидарности школьная система поощряет индивидуализм, зависть, страх быть «не таким». Жертва буллинга чувствует себя изгоем, точно так же, как пролетарий чувствует себя изгоем в обществе, где его труд присваивается капиталистом.

Ленин в работе «Задачи союзов молодёжи» прямо указывал: «Надо, чтобы всё дело воспитания, образования и учения современной молодёжи было воспитанием в ней коммунистической морали».

А что мы имеем сегодня? Воспитание не коммунистической, а буржуазной морали: сильный давит слабого, каждый сам за себя, статус решает всё. По словам выше, буллинг это не отклонение от нормы, а логическое следствие такой «морали».

Глава 2. Классовая функция замалчивания.

Теперь перейдём к главному аргументу депутата: «информация имеет вирусное распространение!». Это классический приём буржуазной идеологии перенос ответственности с системы на симптомы. Вместо того чтобы спросить: "Почему подростки берутся за ножи?", власть требует: "Заткните рот тем, кто об этом говорит!".

Здесь работает механизм, описанный ещё Марксом и Энгельсом в «Немецкой идеологии»: "Правящая идеология есть идеология правящего класса". Буржуазия не может допустить, чтобы общество увидело коренные причины насилия, потому что эти причины лежат в самой структуре капиталистического общества. Поэтому она создаёт ложную дилемму: либо замалчивание, либо катастрофа.

Но замалчивание никогда не решало социальных проблем, напротив оно лишь усугубляло их. Вспомним Великую депрессию 1930-х: когда власти пытались скрыть масштаб безработицы, кризис только углублялся. Или Чернобыль: замалчивание аварии привело к куда большим жертвам, чем честное информирование.

Георгий Димитров в своей знаменитой речи на Лейпцигском процессе (1933) показал, как фашизм использует страх и замалчивание для подавления классового сознания: "Фашизм это отчаянная попытка монополистического капитала сохранить своё господство путём террора". Сегодня мы видим ту же логику в миниатюре: вместо борьбы с причинами насилия, это уже террор против информации. Запрет же публиковать данные о нападениях это не забота о детях, а защита системы от критики.

Кстати, сами буржуазные власти признавали: "По статистике с травлей в школе сталкивается каждый третий ребёнок".

То есть они прекрасно знают масштаб проблемы! Но вместо требований к директорам школ, вместо борьбы с коррупцией в системе образования, Буцкая требует заткнуть рот СМИ. Почему? Потому что признать системную природу буллинга, значит признать кризис капиталистического образования. А этого буржуазная власть допустить не может.

Глава 3. Коррупция директоров и пацанские понятия.

Мои тезисы, если быть предельно точным, тезисы канала Кордис Ди абсолютно верны: проблема не в СМИ, а в коррупции и произволе в самой системе образования. Директор школы при капитализме это не педагог, а мелкий буржуа, управляющий своим микропоместьем. Его главная задача ни в коем случае не воспитание детей, а выполнение плановых показателей для чиновников и удержание бюджетных мест.

Результат? По данным исследований, 70% российских учителей подвергаются травле со стороны учеников.

Но директора часто закрывают глаза на буллинг, особенно если агрессоры из правильных семей (чиновники, бизнесмены) или являются лидерами в школьной иерархии. Почему? Потому что есть килотонна интересов для директоров:

1. Экономический интерес. Жалобы на буллинг = скандал = риск потерять финансирование или премию. Легче замять проблему.
2. Идеологический интерес. Поддержание пацанских понятий (иерархия, насилие как способ решения конфликтов) это подготовка будущих «сильных» менеджеров и подчинённых работников. Иными словами, система заинтересована в воспроизводстве капиталистических отношений.
3. Классовая солидарность. Директор сам часто вырос в среде, где сильный давит слабого. Он не видит в этом проблемы, ведь по мировоззрению буржуазии это логично, нормальная жизнь.

Ленин в докладе на Первом Всероссийском съезде работников просвещения (1919) подчёркивал: «Школа при капитализме служит орудием классового господства буржуазии». Сегодня эта формула работает с новой силой. Школа не учит солидарности — она учит выживанию в условиях классового противоборства. Буллинг это не «отклонение», а часть "учебного" процесса капиталистического общества: ребёнок учится, что в этом мире нужно либо давить, либо быть раздавленным.

Ким Ир Сен в труде «О коммунистическом воспитании подрастающего поколения» писал: «Воспитание должно быть направлено на формирование у молодёжи сознания коллективизма, интернационализма и революционного гуманизма». При капитализме же воспитание направлено на формирование индивидуализма, национализма и социального дарвинизма, то есть выживает сильнейший. Неудивительно, что подростки, годами живущие в такой среде, в какой-то момент ломаются.

Глава 4. Почему «вирусное распространение» есть миф буржуазной пропаганды

Депутат утверждает: «Третий случай за два дня - тому лучшее доказательство» виновности СМИ. Это грубейшая логическая ошибка, а именно путаница корреляции и причинности. Да, информация о нападениях распространяется быстро. Но это не причина новых нападений, это симптом общественного кризиса.

Мао Цзэдун в работе «О противоречиях» различал основные и второстепенные противоречия. Основное противоречие здесь между потребностями подростков в безопасности, уважении, принадлежности и реальностью капиталистической школы, где царят унижения и отчуждение. Второстепенное противоречие это распространение информации. Буржуазия сознательно подменяет основное второстепенным, чтобы спасти систему.

Более того: исследования по криминологии показывают, что замалчивание насилия увеличивает его распространение. Почему? Потому что жертвы буллинга чувствуют себя одинокими, думают, что только с ними такое происходит. Когда же появляются публичные обсуждения, жертвы понимают, что не одни, проблема системная, и вследствии чаще обращаются за помощью. Запрет информации = изоляция жертв = рост отчаяния = рост риска трагедий.

Сталин в работе «Национальный вопрос и ленинизм» писал о важности правдивой информации для пролетариата: «Без правды о положении дел невозможно выработать правильную линию». Это верно и для школьной проблемы. Без честного обсуждения буллинга, коррупции директоров, кризиса образования невозможно выработать эффективные меры. Замалчивание это не профилактика, а реакционная попытка сохранить статус-кво любой ценой, ибо современная власть любит Ильина больше чем кого-либо.

Что же делать? Марксистский ответ прост: не подавлять симптомы, а устранять причины. Запрет СМИ не остановит буллинг, остановить его может только радикальная перестройка школьной системы на социалистических началах:

1. Демократизация школы. Ученические советы с реальными полномочиями, участие детей в принятии решений, как это было в советских школах при Ленине. Иными словами, вводится коллективная ответственность.
2. Ликвидация экономического неравенства. Бесплатное питание, одежда, учебные материалы для всех, чтобы ребёнок не становился мишенью из-за бедности семьи. Как писал Ленин: «Культурная революция невозможна без материальной базы». Следственно, необходимо нивелировать различия между школьниками.
3. Воспитание солидарности вместо конкуренции. Оценка не индивидуальных успехов, а вклада в общее дело. Как в трудовых коллективах при социализме: успех измеряется не тем, кого ты обошёл, а чему ты помог коллективу.
4. Борьба с коррупцией через народный контроль. Не назначаемые сверху директора, а избираемые педагогическим коллективом и родителями руководители. Как требовал Сталин в период индустриализации: «Кадры решают всё», но кадры должны быть под контролем трудящихся, а не чиновников, что бы давало снижения уровня буллинга ввиду приближенности директора к преподавателям.

Энвер Ходжа в работе «Марксизм-ленинизм и вопросы образования» подчёркивал: «Школа должна быть не фабрикой по производству рабочих рук, а питомником сознательных строителей нового общества». При капитализме школа это та же фабрика. При социализме, по литературе классиков, это питомник солидарности.

Требование Буцкой «прекратить доводить информацию» в принципе своем это не забота о детях. Это защитная реакция буржуазии, когда её система даёт трещины. Вместо того чтобы лечить больного, она требует запретить диагноз.

Но пролетариат всегда боролся за право на правду. Ленин создавал «Искру», чтобы правда о капитализме достигала рабочих. Сталин строил систему всеобщего образования, чтобы правда о мире была доступна каждому ребёнку. Мао Цзэдун поддерживал «стенгазеты», чтобы крестьяне могли критиковать бюрократов.

Сегодня наша задача не замалчивать школьные трагедии, а раскрывать их классовую сущность. Каждое нападение это крик о помощи от ребёнка, сломленного системой. Таким образом, наш долг, как коммунистов, услышать этот крик не как повод для цензуры, а как призыв к революционному преобразованию общества.

«Свобода печати для какого класса? Для каких слоёв общества? Вот в чём вопрос»
— В.И. Ленин, «О буржуазной свободе слова и о рабочей» (1919)

Источники:

• Маркс К. «Экономическо-философские рукописи 1844 г.» (анализ отчуждения)
• Ленин В.И. «Задачи союзов молодёжи» (1920)
• Димитров Г. «Выборы в Германии и задачи коммунистов» (1932)
• Мао Цзэдун «О противоречиях» (1957)
• Приходько А.А., Суворова А.В. «Школьный буллинг: системность и противодействие» (2022) : данные о масштабе проблемы в РФ
• Новикова М.А. «Буллинг в российских школах» (2021): эмпирические исследования

Что такое идеография?

Слово «идеография» происходит от греческих корней: idea - идея, образ, форма, и graphein — писать, рисовать. Буквально означает «рисование идей». В XIX веке, по некоторым сведениям, термин использовался в лингвистике для обозначения письменности, основанной на символах, обозначающих понятия, а не звуки. Но в нашем контексте я предлагаю перенести этот термин в поле социальной философии и политической психологии.

Идеография по идеологически это биография идеологического сознания индивида. Это не просто хроника того, «во что верил человек в 15, 20, 25 лет», а систематическое исследование того, как формируются, развиваются, конфликтуют и преодолеваются идеологические установки под воздействием объективных условий (социального положения, образования, классового опыта) и субъективных факторов (личных переживаний, чтения, дружбы, травм, успехов).

Идеография ни в коем случае не исповедь. Это материалистическая реконструкция пути мысли, в которой каждая идея рассматривается не как произвольный выбор, а как продукт конкретных исторических и социальных обстоятельств. Именно поэтому методом написания этой статьи выступает диалектический материализм — не как догма, а как инструмент анализа.

Метод: диалектический материализм как способ самоанализа

Многие считают, что марксизм — это только теория общества, экономики, истории. Но мало кто вспоминает, что марксизм — это также метод познания. Диалектический материализм позволяет не просто описывать явления, но раскрывать их внутренние противоречия, движущие силы, условия возникновения и гибели. Применяя его к собственной жизни, я не пытаюсь «марксизировать» себя, а использую его как лупу для изучения собственного идеологического развития.

Вот как это работает:

• Я не спрашиваю: «Почему я стал марксистом?» как будто это был акт свободной воли.
• Я спрашиваю: «Какие объективные условия, классовые интересы, социальные отношения и культурные практики способствовали тому, что марксизм стал для меня не просто теорией, а жизненной необходимостью?»
• Затем: «Какие внутренние противоречия возникли между моими убеждениями и реальностью, в которой я оказался?»
• И наконец: «Какие новые формы сознания возникают на обломках старых убеждений — и что они говорят о состоянии самого марксизма как живой теории?»

Такой подход позволяет избежать двух крайностей:

1. Идеализма, когда идеи рассматриваются как «парящие в воздухе», независимо от материальных условий.
2. Механистического детерминизма, когда человек превращается в пассивную марионетку обстоятельств, лишенную способности к рефлексии и выбору.

Диалектика же говорит: сознание определяется бытием, но не сводится к нему. И потому идеография это всегда диалог между структурой и субъектом, между историей и личностью.

Здесь важно ввести ещё одно ключевое понятие — «идеологическое становление». Это не момент «прозрения» или «обращения», как в религиозной традиции. Это длительный, противоречивый, часто болезненный процесс, в ходе которого человек постепенно переходит от пассивного восприятия мира к активному, критическому, классово осознанному отношению к нему.

Моё собственное идеологическое становление началось не с чтения «Капитала» (хотя это стало важным этапом), а с ощущения несправедливости, которое не имело тогда ни имени, ни формы. Я рос в аполитичной среде, где политика считалась «грязным делом», а идеологии — пережитком прошлого. Школа, семья, телевидение как источники формировали такое вот мировоззрение, в котором главным было не лезть в это, «жить своей жизнью», в котором за нас решат сверху.

Но жизнь, особенно студенческая, не позволила остаться в этом уютном нигилизме. Уже на первом курсе радиотехникума (где я обучаюсь по специальности, системным администрированием которую все называют) я столкнулся с тем, что называется классовым опытом: несправедливость в распределении ресурсов между колледжами, эксплуатация студентов в рамках практики, безработица выпускников, которые не могут найти работу по специальности.

Именно в этом контексте марксизм стал для меня не абстрактной теорией, а инструментом понимания. Он дал мне язык, чтобы назвать то, что я чувствовал, но не мог выразить. Он показал, что мои личные проблемы не исключение, а правило, порождённое системой.

Взросление идей: когда теория встречается с практикой

Однако идеи, как и люди, должны взрослеть. Понятие «взросления идей» — центральное в этой статье. Оно означает переход от наивного, книжного, героического марксизма к сложному, критическому, исторически вписанному пониманию.

На раннем этапе моего пути марксизм казался мне почти магическим: он всё объяснял, всё предсказывал, всё решал. Я верил, что достаточно «просветить массы» — и революция придёт сама собой. Я верил в «чистоту» движения, в бескорыстность товарищей, в то, что организация — это всегда авангард класса, а не бюрократический аппарат.

Но участие в реальной политической практике, в частности, в деятельности организации «Сопротивление» мало скажем, быстро разрушило эти иллюзии. Не потому, что марксизм оказался «неправ», а потому, что реальные люди, даже самые искренние, несут в себе противоречия капиталистического общества. Авторитаризм, карьеризм, сектантство, культ личности, отрыв от масс: всё это не «извращения» марксизма, а продукты объективных условий, в которых существует любое радикальное движение в условиях контрреволюции и культурной гегемонии буржуазии.

Именно здесь началось взросление моих идей. Я перестал видеть марксизм как готовый ответ. Я начал видеть его как метод, который требует постоянной проверки практикой, постоянного переосмысления, постоянной борьбы с собственными предрассудками. И в этом процессе я понял,что критика марксизма это не отказ от него, а его развитие.

Почему эта статья нужна?

Может возникнуть вопрос: зачем публиковать личную историю? Разве это не эгоцентризм? Не попытка отмыть своё имя после ухода из движения СПР?

Нет. Эта статья вообще не о мне. Она именно о марксизме как живой, развивающейся, противоречивой традиции.

Сегодня марксизм переживает одновременно и возрождение, и кризис. С одной стороны, молодёжь вновь обращается к нему в условиях кризиса капитализма, климатической катастрофы, войны, роста неравенства. С другой же марксистские организации часто застревают в ритуалах, догмах, сектантских спорах, теряя связь с реальностью.

Моя история — это зеркало, в котором можно увидеть, как марксизм становится венцом идей — не потому, что он «последний», а потому, что он синтезирует лучшее из предшествующих философий, поднимает их на новый уровень, но при этом требует постоянного обновления.

Если марксизм — это наука, то она должна включать в себя самокритику. А самокритика начинается с анализа собственного опыта. Поэтому эта статья — не про «отпадение», а про углубление. Про то, как, пройдя через иллюзии, можно прийти к более зрелому, более трезвому, более диалектическому пониманию того, что значит быть марксистом в XXI веке.

Структура статьи

В последующих главах/блоках я подробно расскажу:

1. Как я жил без идеологии — о периоде аполитичности, о том, как формировалось моё «естественное» мировоззрение в условиях постсоветского нигилизма.
2. Первое прикосновение к марксизму — о том, какие книги, события, люди стали «триггерами» моего превращения.
3. Вхождение в сообщество — о радости, надежде, энтузиазме, с которыми я влился в организацию «Сопротивление».
4. Противоречия внутри движения — о том, как идеалы столкнулись с реальностью: бюрократизм, культ лидера, отрыв от масс, внутренние конфликты.
5. Кризис и краткий уход — о моменте, когда стало ясно: я больше не могу участвовать в том, что считаю лицемерием.
6. После краткого марксизма? — о том, как марксизм остаётся во мне, даже когда я ухожу из публичного движения. О том, что «после марксизма» может быть только более глубокий марксизм.
7. Выводы: марксизм как венец идей — о том, почему, несмотря на всё, я считаю марксизм высшей формой социальной мысли, и почему он нуждается в постоянном обновлении.

Я пишу это, будучи студентом третьего курса радиотехникума. По специальности системный администратор и программист. Это не просто биографическая деталь. Это социальное положение, которое формирует мой взгляд на мир. Я принадлежу к поколению, выросшему в цифровую эпоху, но лишённому стабильности. Мы "технические пролетарии будущего" : умеем кодить, но не имеем гарантий завтрашнего дня. Мы, как бы я выразился, часть нового, нестабильного, глобального рабочего класса, который пока не обрёл своего сознания.

Именно это положение заставляет меня искать не просто «справедливость», а системное объяснение. И именно поэтому марксизм остаётся для меня не модой, а необходимостью.

Этот текст не про то, как я разочаровался в марксизме. Это про то, как я перестал быть наивным марксистом. И, возможно, только теперь, пройдя через разочарование, я начал по-настоящему понимать, что такое марксизм.

Воспринимайте эту статью как идеографический эксперимент. Как попытку применить диалектический материализм не только к истории общества, но и к истории собственной мысли.

Часть 1: Мои начала — от этатизма к монархизму и обратно в сомнение

Если честно признаться, а в идеографии честность не просто добродетель, а методологическая необходимость — мой путь в «околополитический мир» начался не с марксизма, не с анархизма, даже не с сраного либерализма. Он начался с государственничества. Точнее, с того, что в политической теории называют этатизмом. Не помню точно, когда это произошло. Время до пандемии, до 2020 года, для меня сейчас — как туманная полоса, размытая школьной рутиной, детскими играми и смутным ощущением, что «в мире что-то происходит», но «это не про меня». Где-то в 7–8 классе (примерно 2018–2019 годы) я уже понимал, что существует нечто под названием «политика», что есть «левые» и «правые», что президент — это не просто «главный дядя», а фигура, вокруг которой строится целая система взглядов. И главное — я уже тогда интуитивно чувствовал: быть аполитичным невозможно.

Это, пожалуй, был мой первый, пусть и неосознанный, шаг к идеологическому становлению. Не потому, что я стал активистом или читал «Политическую экономию», да нет же! Просто я перестал верить в миф о «нейтральности». Я понял: если ты молчишь, ты уже занял позицию. Если ты говоришь «меня это не касается», ты уже выбрал сторону, а именно сторону существующего порядка.

То, что я тогда воспринимал как «здравый смысл», на самом деле было этатизмом, идеологической установкой, при которой государство рассматривается как высший, почти священный институт, способный решать все проблемы общества, обеспечивать порядок, справедливость и национальное единство.

Этатизм не обязательно авторитаризм. Это может быть и «либеральный этатизм» (государство как гарант прав), и «социальный этатизм» (государство как защитник слабых), и «националистический этатизм» (государство как воплощение нации). Но во всех своих формах он исходит из одного: государство для этатиста есть центр вселенной, а всё остальное не касается.

В моём случае это был неосознанный, бытовой этатизм, питаемый школьной пропагандой, новостями по телевизору и общим культурным фоном постсоветского общества. Мы жили и живем в годы, когда после хаоса 90-х государство снова стало сильным, а «слабое государство» стало уже ругательством. Государство для этатистов это стабильность. Государство для них это порядок. Государство для бытовых этатистов это «мы против них» (Запада, предателей, либералов и т.д, подставьте любое слово).

Я не критиковал эту систему. Я её воспринимал как данность, как воздух. И, как большинство подростков в такой среде, я начал искать внутри этой системы «более правильные» формы. Так я пришёл к идее монархии.

Монархизм: романтика власти без ответственности

Сначала это были смутные мысли: «А может, нам нужен царь?», как реакция на раздражение от политических игрищ, коррупции депутатов, мнимой беспомощности демократии. Монархия казалась мне чем-то чистым, естественным, исторически укоренённым.

Я даже не знал претендентов на престол. Мне было всё равно, кто именно станет царём, тогда была важна была сама форма. В монархии, как я тогда думал, нет выборов, нет партийных споров, нет продажных СМИ. Есть один человек, который «думает о стране», а не о рейтингах. Была в этом наивная романтика: образ отца народа, который правит мудро, справедливо, без оглядки на лобби и пиарщиков.

Конечно, я не читал ни Бурбонов, ни Карамзина, ни даже современных монархистов. Мои взгляды формировались по остаточному принципу: всё, что не либеральная демократия уже априори лучше. Это был типичный подростковый протест, облачённый в псевдоисторическую форму.

Но уже тогда, в глубине, шевелилось сомнение. Если монархия так хороша, почему она исчезла? Почему даже в самых консервативных странах (кроме, может, Саудовской Аравии) монархи это лишь символы? Почему ни один серьёзный политик не предлагает вернуть абсолютную монархию?

Перелом в сознании будущего "Блэка" наступил где-то в конце 8-го, начале 9-го класса. Я начал читать больше, ну не только новости, но и историю, философию, даже немного экономики. И постепенно до меня дошло, что монархия не всесильная модель управления, а исторический этап, который был преодолён не случайно, а в результате объективных процессов.

Марксизм ещё не вошёл в мою жизнь, но уже работали его базовые принципы, а именно материалистическое понимание истории. Я понял, что монархия была формой господства феодального класса. Она соответствовала уровню развития производительных сил, когда земля была главным богатством, а общество было жёстко иерархизировано.

С приходом капитализма, городов, промышленности, массовой грамотности монархия стала тормозом. Не потому, что цари плохие, а потому, что новые классы(буржуазия и пролетариат) требовали новых форм власти. Буржуазия не могла развивать своё хозяйство под гнётом королевских указов и сословных привилегий. Отсюда же и революции, конституции, парламенты.

Я осознал в тот момент, что монархия архаична не морально, а исторически. Её нельзя вернуть, как нельзя вернуть ремесленную мастерскую вместо завода. Даже если сегодняшний монарх будет «самым мудрым», он будет править в обществе, которое абсолютно не нуждается в нём. Современное государство это аппарат управления сложной экономикой, глобальными цепочками поставок, цифровыми инфраструктурами. Оно требует бюрократии, экспертизы, компромиссов, ну никак не воли одного человека.

Это было моё первое идеологическое разочарование. И, как ни странно, оно дало мне больше, чем увлечение монархией. Потому что в нём впервые проявилось критическое мышление: я начал задавать вопрос не «что красиво?», а «что возможно?», «что соответствует реальности?».

От монархизма к поиску системного объяснения.

Уход от монархизма не оставил меня в вакууме. Напротив же, он открыл дверь к более серьёзному вопросу: если ни демократия, ни монархия, ни сильное государство сами по себе не гарантируют справедливости, то в чём же корень проблем?

Именно этот вопрос позже привёл меня к марксизму. Но на тот момент я ещё блуждал в потёмках. Я читал все что попало(сначала смотрел околополит ютуб), потом читал какие то статьи правачков, потом какие-то иные статьи о «российской цивилизации». Я искал целостную картину мира, которая объясняла бы не только «как устроена власть», но и почему мир так несправедлив, а именно: почему одни едят и путешествуют, а другие люди работают по 12 часов и не могут позволить себе врача.

Интересно, что даже в эти годы я не склонялся к либерализму. Возможно, потому, что либеральные идеи в российском контексте ассоциировались либо с дикими 90-ми, либо с предательством национальных интересов. Либерализм казался мне идеологией победителей, а не угнетённых. И я, интуитивно чувствуя свою принадлежность к последним, искал что-то другое.

Школа как поле идеологического формирования

Важно сказать несколько слов о социальной среде, в которой всё это происходило. Школа не нейтральное пространство, это поле идеологической борьбы, хотя и замаскированное под воспитание и патриотизм.

У нас проводились «уроки мужества», классные часы, «встречи с ветеранами». Всё это формировало устойчивый образ: государство это защитник, внешний мир во главе с пендосней враг, перемены опасны. В таких условиях даже критическое мышление выглядело как предательство.

Но именно в этом давлении и зарождалось сопротивление. Чем больше мне внушали, что «всё хорошо», тем больше я замечал, что всё плохо для учителей, которые получают 20 тысяч, для родителей, которые боятся потерять работу, для товарищей, которые мечтают уехать, потому что здесь нет будущего.

Именно в этом противоречии между официальной картиной мира и жизненным опытом и начинается подлинное идеологическое становление.

Путинизм, культ личности и монархокоммунизм как эклектическая фантазия

Если в начале своего идеографического пути я описал, как из аполитичного подростка превратился в сторонника сильного государства и монархии, то теперь настало время признать нечто более болезненное, но не менее важное для честного анализа: я прошёл через путинизм. Не просто как пассивный потребитель государственной пропаганды (это было бы слишком мягко для тогдашнего меня), а как активный, эмоционально вовлечённый носитель его ключевых установок, включая культ личности Владимира Владимировича Путина. Это признание не даётся легко. В марксистской среде, особенно после 2022 года, путинизм стал почти ругательством, и справедливо, ибо он не удовлетворяет чаяниям народа. Но если мы хотим понять, как формируются идеологии в условиях постсоветской контрреволюции, нельзя прятать свои собственные этапы заблуждений. Напротив, именно в них кроется ключ к пониманию того, почему марксизм сегодня так трудно приживается в массовом сознании: потому что он конкурирует не с абы чем, а с мощной, многогранной, эмоционально насыщенной идеологической системой, сиречь, путинизмом.

Что такое путинизм? Три измерения одной идеологии.

Прежде чем говорить о своём личном опыте, необходимо теоретически зафиксировать данный тезис, что путинизм это не просто политика одного человека. Это целостная идеологическая, экономическая и культурная система, сложившаяся в России с начала 2000-х годов и достигшая зрелости к середине 2010-х. Чтобы понять её природу, выделим три взаимосвязанных уровня:

1. Путинизм как культ личности

Культ личности это не просто восхищение лидером. Это идеологический механизм, при котором личность правителя становится символом нации, гарантами стабильности, воплощением исторической миссии. В рамках культа личности критика лидера автоматически приравнивается к предательству, а его решения — к безошибочным, почти божественным.

В моём случае культ Путина формировался исподволь. Сначала это были фразы вроде: "Хоть кто-то держит страну!", "Без него всё развалится", "Он один против всего Запада". Потом идет эмоциональная идентификация.

Я помню, как в 8–9 классе смотрел интервью Путина и чувствовал облегчение, будто кто-то «всё держит под контролем». Это было особенно важно в условиях неопределённости: родители говорили о финансовых трудностях народа, школа давила, а будущее страны мягко казалось туманным. В этом контексте фигура Путина становилась антихаосом, т.е точкой опоры в мире, где всё остальное шаталось.

Но культ личности это всегда замена анализа эмоцией. Вместо вопроса «Почему так происходит?» — возникает ответ: «Потому что он решил». И это убивает критическое мышление. Именно поэтому марксизм, как метод, не может сосуществовать с культом личности: диалектика требует анализа противоречий, а культ требует веры в гармонию.

2. Путинизм как экономическая модель

Здесь путинизм часто ошибочно называют «госкапитализмом». Но это неточно. Госкапитализм предполагает активную роль государства в развитии производительных сил как в СССР при НЭПе или современном Китае. Путинская модель же это корпоративно-олигархический неолиберализм под покровом государственного патернализма.

Суть в следующем:

• Экономика остаётся капиталистической, ориентированной на экспорт сырья и обслуживание глобального рынка.
• Государство не развивает промышленность, а распределяет ренту между лояльными элитами.
• Социальная сфера (здравоохранение, образование, ЖКХ) систематически деградирует, но компенсируется символическими жестами (материнский капитал, пенсии чуть выше прожиточного минимума).
• При этом создаётся иллюзия «социального государства» через пропаганду: «У нас бесплатная медицина!», «У нас сильная армия!», «Мы не как Украина!».

Я не видел этой структуры. Я видел только поверхность: «Государство помогает», «У нас порядок», «Другие страны завидуют». Только позже, уже в студенческие годы, я понял: данная стабильность строится на эксплуатации не только рабочих, но и целых регионов, поколений, будущего.

3. Путинизм как идеология

Наконец, путинизм это синкретическая идеология, сочетающая элементы:

• Имперского национализма («Россия — особая цивилизация»),
• Православного консерватизма («традиционные ценности» против «деградации Запада»),
• Советского ностальгизма («мы победили в войне, мы космос освоили»),
• Антимодернизма («глобализм — зло», «ЛГБТ — угроза»),
• Геополитического мессианизма («Россия спасает мир от американской гегемонии»).

Эта смесь кажется хаотичной, но она функциональна: она объединяет разные слои общества под одним знаменем оборонительной идентичности. Не «мы строим будущее», а «мы защищаем прошлое». Не «мы меняем мир», а «мы не даём ему изменить нас».

Именно в этой идеологии я и существовал как типичный представитель путинизма

Здесь необходимо ввести ключевое понятие: эклектика.

Эклектика (от греч. eklektikos, переводится «выбирающий») — это метод мышления, при котором человек составляет своё мировоззрение из отдельных, не связанных между собой фрагментов разных учений, не заботясь об их внутренней согласованности, исторических корнях или логических противоречиях.

Пример: взять «коммунизм» как идею равенства, «монархию» как идею порядка, «православие» как мораль, «геополитику» как стратегию — и склеить это в одну «философию». Так рождается монархокоммунизм, идеологическая химера, которая кажется «гениальной» подростку, но рассыпается при первом же серьёзном анализе.

Эклектика явная противоположность диалектике.

• Диалектика ищет противоречия, чтобы понять движение.
• Эклектика избегает противоречий, чтобы сохранить комфорт.
• Диалектика требует исторического контекста.
• Эклектика работает с вечными идеями, оторванными от времени.
• Диалектика это метод борьбы и преодоления.
• Эклектика это метод примирения и ухода.

В марксизме эклектика считается врагом теории. Ленин писал что-то про нее: «Эклектика есть примирение противоположностей, а диалектика — признание борьбы противоположностей как движущей силы развития». Именно поэтому эклектическое мышление, даже если оно использует «левые» термины, не может быть революционным, оно стремится не к изменению мира, а к созданию уютной картины внутри него.

Монархокоммунизм: моя эклектическая фантазия

Где-то в конце 9 класса, даже в начале 10-го, когда путинизм начал вызывать у меня первые сомнения ( с вопросиками типа «Почему учителя бедные, если страна богатая?», «Почему все говорят о стабильности, но никто не живёт хорошо?»), я попытался найти «третий путь».

И тогда в голову пришла идея: а что, если соединить монархию и коммунизм?

На первый взгляд абсурд. Монархия есть форма господства одного над всеми. Коммунизм по Марксу это общество без классов, без государства, без угнетения. Но в моём тогдашним сознании это казалось гениальным синтезом:

• Монарх как отец народа, который не гонится за прибылью, а заботится о благе всех.
• Коммунизм как древняя идея справедливости как в первобытном обществе, всё общее, никто не голодает.
• Государство как инструмент реализации этой справедливости, но без «демократического балагана».

Я даже придумал термин, тогда спиздив его, «монархокоммунизм». Мне казалось, что это есть истинно русский путь к социализму, очищенный от «интернационального утопизма» и «бюрократии Совнаркома».

Конечно, я не знал, что подобные идеи уже высказывались разными лицами от славянофилов XIX века до современных «левых монархистов» вроде некоторых маргинальных групп в Telegram. Но суть была не в оригинальности, а в психологической функции: монархокоммунизм позволял мне сохранить веру в сильную власть, но при этом осудить неравенство. Это был способ не порывать с путинизмом полностью, но «исправить» его изнутри.

Почему монархокоммунизм невозможен? Материалистический разбор.

Сегодня я вижу эту идею как классический пример идеалистической эклектики. Давайте разберём, почему она обречена:

1. Монархия есть продукт частной собственности на землю. Она возникает, когда один класс (феодалы) монополизирует главное средство производства, а именно землю, и передаёт власть по наследству. Коммунизм же предполагает общественную собственность на средства производства и ликвидацию наследственной власти. Эти две формы несовместимы не по этике, а по материальной основе.
2. Коммунизм не древняя идея. Это продукт развитого капитализма, его внутреннего противоречия. Первобытное общество не было «коммунистическим» в марксистском смысле, оно просто не знало частной собственности из-за низкого уровня производительных сил. Коммунизм же возможен только при избытке, при высоком уровне автоматизации, при глобальном разделении труда. Мечтать о возврате к корням значит отрицать саму историю.
3. Фигура «благого монарха» это пропагандистский миф. Власть не делает человека лучше, она концентрирует в нём интересы класса, который она представляет. Даже если монарх искренне хочет «справедливости», он привязан к аппарату, который служит интересам землевладельцев, чиновников, военных. Без разрушения этого аппарата не будет никакой справедливости.
4. Государство при коммунизме отмирает. Это не метафора. Маркс и Энгельс чётко писали: государство это аппарат угнетения одного класса другим. При отсутствии классов нет нужды в государстве. Поэтому «государственный коммунизм» это буквально оксюморон. А уж «монархический коммунизм» тем более.

Таким образом, монархокоммунизм не равноправный синтез, а смешение несоединимого. Он возникает не из анализа, а из желания уйти от выбора: не быть ни «либералом», ни «сталинистом», ни «анархистом» — а быть «своим». Но в классовом обществе «своего» пути нет. Есть только позиции, определяемые отношением к собственности, труду, эксплуатации.

Как я вышел из эклектики?

Перелом наступил не сразу. Сначала я просто перестал говорить о монархокоммунизме, то есть стеснялся, чувствовал его нелепость. Потом начал читать больше: сначала популярные статьи о неравенстве, потом статейки марксистского кружка, потом уже самого Маркса.

Именно тогда я начал понимать: мир делится не на «сильных лидеров» и «послушных граждан», а на тех, кто владеет средствами производства, и тех, кто продаёт свою рабочую силу.

Это было первое диалектическое озарение: не «как сделать власть добрее?», а «почему власть вообще существует в форме угнетения?»

Сегодня я понимаю: путинизм это не просто «плохая идеология». Это идеологическая ловушка, специально сконструированная для того, чтобы поглотить протест, канализировать недовольство, превратить критику в лояльность.

Он предлагает:

• Иллюзию суверенитета вместо реальной независимости,
• Иллюзию справедливости вместо перераспределения,
• Иллюзию истории вместо будущего.

Именно поэтому так много людей, включая меня, проходят через него. Потому что он отвечает на настоящие травмы: унижение 90-х, культурное одиночество, страх перед будущим. Но он даёт ложные ответы.

Марксизм же говорит: не ищи защитника, стань силой защитником. Не жди «царя-освободителя», организуйся с такими же, как ты. Не мечтай о «золотом веке», строй будущее.

Мой путь через путинизм и монархокоммунизм это путь от эклектики к диалектике. От смешения идей к их критическому разграничению. От поиска «идеального правителя» к пониманию, что историю делают массы, а не герои.

Часть вторая: «Я как соцдем» — реформизм, уважение к врагам и социализм без теории

Если предыдущие этапы моего идеографического пути будь там этатизм, монархизм, путинизм, монархокоммунизм, были своего рода поиском формы, то период, о котором пойдёт речь сейчас, стал попыткой найти хоть какое то содержание. Это был момент, когда я перестал просто мечтать о «справедливом царе» или «сильной России» и впервые подумал: «А что, если всё можно изменить — здесь и сейчас?».
Это случилось где-то в 9–10 классе. Было такое время, когда подросток уже не ребёнок, но ещё не взрослый; когда мир перестаёт быть плоским, а мышление перестает быть однозначным и черно-белым. Именно тогда я начал погружаться в политические дебри не системно, не по учебникам, а хаотично, страстно, с жаждой ответов. И первым, что пришло на мой тогдашний ум был социал-демократизм.

Социал-демократизм как первый шаг к левизне

Важно сразу уточнить детали: я не читал Каутского, не знал различий между Бернштейном и Розой Люксембург, не понимал, что такое «ревизионизм». Мой соцдем это был бытовой реформизм, рождённый из наблюдения за жизнью вокруг.

Я видел проблемы общества России.

И я подумал: «Почему бы не сделать так, чтобы всем было нормально?»

Это звучит наивно, логично, и оно было наивным. Но в этой наивности была здоровая интуиция: мир несправедлив не потому, что «люди плохие», а потому, что система устроена так, что выгоды достаются немногим. А раз система такова, то значит, её можно исправить.

Так родился мой соцдем. Он заключался в простой идее: капитализм можно оставить, но обуздать. Пусть бизнес существует, но платит справедливые налоги. Пусть есть частная собственность, но государство гарантирует бесплатное образование, медицину, жильё. Пусть рынок работает, но не на уничтожение людей, а на их благо.

Я тогда искренне верил, что реформы работают. Что достаточно «проголосовать за правильных людей» и всё изменится. Что парламент, законы, выборы это реальные рычаги(да, они и так реальные рычаги, но не в нашей стране).

Это был социализм без теории. Я чувствовал несправедливость, но не понимал её корней. Я хотел равенства, но не знал, что частная собственность на средства производства делает его невозможным в рамках капитализма. Я мечтал о «человеческом капитализме», не осознавая, что эксплуатация не ошибка системы, а её условие в принципе.

Почему соцдем не социализм?

Сегодня, с позиций марксизма, я вижу, что социал-демократизм это идеология рабочего аристократизма, а не пролетариата. Он возможен только в условиях империалистической сверхприбыли, когда метрополия может «поделиться» с частью своего населения за счёт колоний, дешёвого сырья, глобальной эксплуатации.

В России же соцдем всегда был фикцией. У нас нет империалистической ренты, способной финансировать скандинавскую модель. У нас экономика полностью сырьевая, зависимая, деиндустриализированная. Поэтому любые «социальные реформы» здесь либо косметика, либо долговая ловушка.

Но тогда я этого не понимал. Для меня соцдем был практичным, зрелым, взрослым подходом в отличие от «радикальных фантазий» про революцию. Я считал, что настоящие левые это не те, кто кричит про диктатуру пролетариата, а те, кто добивается конкретных улучшений: повышения зарплат, сокращения рабочего дня, защиты прав студентов, хотя тут есть и рациональное зерно.

Ирония в том, что эта позиция не была ложной, она была неполной. Реформы действительно важны. Но они не заменяют социализма. Они поле битвы, а не конец войны.

Одновременно с этим в моём сознании происходило нечто странное: я начал уважать политических фигур, даже тех, чьи взгляды мне не очень нравились. Это было не согласие, а признание их силы, харизмы, исторической значимости.

Два имени особенно выделялись: Владимир Жириновский и Бенито Муссолини.

Жириновский для меня был не клоуном, как его часто называли. Он был человеком, который говорил то, что другие боялись. Говорили: "Что у Путина на уме, у Жирика на языке!". Он кричал о том, что Россия унижена, что Запад нас не уважает, что надо «вернуть Крым, Аляску, Восточную Европу».

Конечно, я не верил в его геополитические фантазии. Но я чувствовал ту боль, которую он выражал, то была боль национального унижения, культурного одиночества, исторического бессилия.

Жириновский был голосом обиженного имперского субъекта. И даже если его решения были абсурдны, его эмоциональная правда была реальной.

Сегодня, после его смерти, я могу сказать: царствие ему небесное. Не потому, что я разделяю его идеи (они, честно говоря, часто были бредом), а потому что о мёртвых либо хорошо, либо никак. И в его случае лучше уж хорошо: он был ярким, смелым, непредсказуемым. Он не боялся быть нелепым ради величия. И в этом была своя трагическая красота.

Муссолини привлекал меня совсем по другой причине. Я узнал, что он начинал как социалист, редактор газеты «Avanti!», активист, сторонник классовой борьбы. Только потом он «предал» идеалы и создал фашизм.

Это меня потрясло. Не потому, что я восхищался фашизмом (я его ненавидел, и ненавижу до сих пор), а потому, что я задумался, что человек может так измениться.

Муссолини стал для меня предупреждением. Он показал, что левые идеи без чёткой теории и классовой дисциплины легко превращаются в их противоположность. Что национализм, даже в «социальной» обёртке, ведёт к реакции. Что личная амбиция разрушает коллективное дело.

Именно через Муссолини я впервые понял что вся эта выгребная яма с именем политика это не только идеи, но и выбор лагеря. Ты либо с угнетёнными, либо с угнетателями. Промежуточных позиций нет. Даже если ты начинаешь как революционер.

Этот период сформировал во мне важное качество: уважение к политическим противникам как к людям. Я перестал видеть в них монстров или дураков. Я начал понимать, что за каждой идеей стоят три всадника: биография, опыт, контекст.

Это не означало согласия. Но оно означало готовность слушать, пытаться понять, не дегуманизировать любого несогласного априори.

Сегодня, в эпоху тотального поляризованного дискурса, это кажется почти контрреволюционным. Но марксизм никогда не был культурой ненависти. Ленин ненавидел буржуазию как класс, но не как людей. Маркс критиковал Гегеля, но называл его «великим мыслителем».

Несмотря на растущую политическую сознательность, я ещё не агитировал. Не потому, что боялся, а потому, что вообще не знал, как и где это делать.

Социальные сети тогда для меня были площадкой для мемов, музыки, общения, но не для политики. Telegram как инструмент массовой агитации, дискуссий, организации я открыл для себя позже.

Поэтому все мои «политические бои» велись в узком кругу, преимущественно с одним или двумя челами. (Не буду называть, они меня прибьют.)

Эти споры были важны. Они заставляли меня формулировать мысли вслух, защищать позицию, слушать возражения. Иногда я проигрывал и это было полезно. Потому что проигрыш в споре это победа в развитии.

А в соцсетях я впервые услышал слово «марксизм». Не как ругательство, а как теорию. Мне сказали: «Ты хочешь справедливости? Тогда читай Маркса. Он объясняет, почему реформы не спасут».

Сегодня я не стыжусь своего соцдемского периода, я считаю его необходимым этапом идеологического становления.

Почему?

1. Он связывает эмоции с политикой. Без сочувствия к бедным, без гнева на несправедливость нет левого движения. Соцдем дал мне эту эмоциональную основу.
2. Он учит практическому мышлению. «Хорошо, давайте революцию, а что делать завтра? - этот вопрос важен. Соцдем заставляет думать о конкретных мерах, а не только о великих идеалах.
3. Он показывает пределы реформизма. Только пройдя через веру в реформы, можно понять, почему они недостаточны. Только столкнувшись с тем, что «хорошие законы не работают», можно прийти к выводу: нужна смена всей системы.

Марксизм не отрицает реформы. Он говорит: реформы это не цель, а средство. Средство организовать, просветить, сплотить класс. Но если остановиться на реформах — ты станешь частью системы, а не её разрушителем.

Переход к марксизму.

Мой соцдемский период длился недолго — меньше года. Но он был решающим мостом между эклектическими фантазиями и научным социализмом.

Когда я впервые прочитал «Манифест Коммунистической партии», я не понял половины терминов. Но я почувствовал, что это то, что я искал. Не «как улучшить капитализм», а «почему он должен умереть».

Маркс не предлагал «справедливого распределения». Он показал, что распределение вторично, всегда первично производство. Что проблема не в «жадных олигархах», а в самой форме товарного производства. Что свобода без контроля над средствами производства есть иллюзия.

Это был социализм без теории, но именно поэтому он нуждался в теории. И именно поэтому он привёл меня к марксизму. И в следующих главах наконец будет цирк с конями, который некоторые из вас замечательно помнят.

Часть третья: Что дало мне СВО? — между патриотическим энтузиазмом и первым прикосновением к марксизму.

24 февраля 2022 года. Дата, которая разделила мою жизнь на «до» и «после». В идеологическом измерении это был настоящий перелом. Всё, что я думал о мире, о России, о левой политике, о справедливости, все вот эти мысли встали на ребро(или на другой продолговатый объект). И в этот момент я радовался. Да, именно радовался. Когда по телевизору объявили о начале «специальной военной операции», я почувствовал облегчение. Не злорадство, не ненависть — а ощущение исторической справедливости. Мне казалось: наконец-то! Наконец-то «хохлы» (так я тогда называл украинское государство и его элиты) получили по заслугам. Наконец-то прекратится издевательство над русскоязычным населением Донбасса. Наконец-то Россия перестанет быть «терпилой» перед лицом западной гегемонии. Это был патриотический энтузиазм, окрашенный левыми интонациями. Я не просто поддерживал СВО, видев в ней освободительную миссию, почти интернационалистскую. Ведь, как мне тогда казалось, мы шли не против Украины, а против нацистского режима, который притесняет рабочих, коммунистов, русских, левых. Я верил, что СВО это не имперская авантюра, а защита угнетённых. Именно в этот период я активно завёл Telegram-аккаунт и начал читать каналы всех направлений: от КПРФовцев до либералов, от «охранителей» до анархистов. Это было время идеологического хаоса и одновременно какого-то прозрения. Потому что именно в этом водовороте пиздеца я впервые столкнулся с настоящим марксизмом.

Telegram как поле идеологической битвы

До февраля 2022 года Telegram для меня был просто обычным мессенджером. Но после начала СВО он превратился в главную арену политического сознания. Там разворачивались споры, публиковались аналитики, циркулировали манифесты.

Я читал КПРФовские каналы, где СВО преподносилась как «борьба против фашизма» и «восстановление союзного пространства», «Охранительские» ресурсы, где воспевалась «русская цивилизация» и «духовные скрепы». Либеральные каналы также были в списке, ну те самые, которые кричали о «фашистской агрессии» и «конце света», ну и разного рода левые паблики, где СВО называли имперской войной буржуазии.

Именно в этом конфликте мнений я начал формулировать собственную позицию. Я не принимал либеральную истерику ибо она казалась мне лицемерной, особенно на фоне молчания тех же либералов о бомбардировках Югославии, Ирака, Ливии. Но и охранительный патриотизм мне был чужд ибл он не предлагал никакого будущего, кроме «возвращения к традициям».

Меня тянуло к левому патриотизму: идея, что Россия может быть одновременно социалистической, суверенной и интернационалистской. И в этом поиске я наткнулся на марксизм.

Первое чтение Маркса: «Манифест» и «Принципы коммунизма»

Где-то в марте 2022 года я скачал «Манифест Коммунистической партии» и «Принципы коммунизма» Энгельса.

До этого я понимал социализм как набор благих пожеланий: равенство, справедливость, братство. Но Маркс и Энгельс показали: социализм это не мораль, а наука. Он основан на анализе способа производства, классовой борьбы, исторического развития.

Я впервые понял, что буржуазия не просто абстрактные плохие богачи, а исторически прогрессивный класс, который разрушил феодализм и создал мировой рынок, что пролетариат не бедные люди, как нам говорили, а класс, который своим трудом создаёт стоимость, но лишён контроля над ней, что коммунизм не утопия, а необходимый результат внутренних противоречий капитализма.

Это было освобождение мыслей. Я перестал думать категориями «хороший/плохой» и начал думать категориями «прогрессивный/реакционный», «исторически необходимый/устаревший» и слава тебе господи что начал.

Особенно поразила меня мысль, которую я вычитал в одной из статей Ленина (точно не помню, мб вырывка из «Государство и революция»): Маркс поддерживал Бисмарка в его борьбе за объединение Германии.

Почему? Потому что объединённая Германия это более развитый капитализм, а значит, что и более зрелый пролетариат, более острые классовые противоречия, более близкая перспектива революции.

Это перевернуло моё представление о политике. Я всегда думал до этого, что левые должны быть против всего, что связано с государством, нацией, войной. Но марксизм говорит, что политика это искусство возможного. Иногда нужно поддерживать даже враждебные силы, если они объективно продвигают историю вперёд.

Именно через эту призму я стал смотреть на СВО.

Я начал рассуждать так: Украинское государство после 2014 года стало ультраправым, антикоммунистическим, русофобским. Оно подавляло левые движения, запрещало КПУ, преследовало русскоязычных. Следовательно, российская буржуазия, несмотря на свою реакционность, вынуждена была вступить в конфликт с западной гегемонией. Значит, этот конфликт разрушает неолиберальный порядок, ослабляет ЕС и США, создаёт условия для новых геополитических блоков в том числе потенциально антикапиталистических.

А значит из этого,что СВО, пусть и возглавляемая буржуазией, объективно создаёт условия для будущего социалистического прорыва.

Это была марксистская интерпретация патриотизма. Я не просто «радовался победам», я верил, что каждый шаг российской армии приближает крах глобального капитализма.

Конечно, это было наивно. Но наивность здесь не синоним слову глупость, а стадия становления теоретического мышления. Я пытался применить марксизм к реальности, даже если делал это коряво.

Особенно важным был мой взгляд на российскую буржуазию. Я тогда думал: «Даже наша буржуазия устала от того, что на Украине русскоязычный народ ни во что не ставят».

Это предложение кажется странным сегодня, но тогда оно выражало иллюзию национального единства. Я верил, что все слои российского общества от рабочих до олигархов искренне заинтересованы в защите русскоязычных. Что СВО это не война интересов супердержав, а война цивилизаций, где внутри России временно заморожены классовые противоречия.

Такая позиция была близка к революционному оборончеству времён Первой мировой войны когда большевики ещё не пришли к лозунгу «превратить империалистическую войну в гражданскую».

Я не понимал тогда, что буржуазия никогда не «устаёт» от эксплуатации. Она может менять внешнеполитических союзников, но её интерес всегда один и тот же: максимизация прибыли и сохранение власти. А «защита русскоязычных» лишь идеологическая ширма дабы доить Украину.

Но именно эта иллюзия позволила мне сделать следующий шаг: начать видеть пролетариат как субъект истории.

Парадоксально, но именно поддержка СВО подтолкнула меня к левизне. Почему?

Потому что, оправдывая войну с левых позиций, я вынужден был углубляться в теорию. Чтобы сказать: «Это не империализм, а освобождение», нужно было сначала понять, что такое империализм. Чтобы утверждать: «Россия борется с фашизмом», то нужно было понять, что такое фашизм с марксистской точки зрения. И чем глубже я читал, тем больше понимал, что настоящая борьба не между странами, а между классами.

Я начал замечать, как российские олигархи выводят капиталы в ОАЭ, пока солдаты гибнут в Донбассе, как «оборонные заказы» обогащают корпорации, но не улучшают жизнь рабочих, как пропаганда использует «антифашизм» для подавления любых форм недовольства включая левые.

И тогда во мне зародилось первое сомнение: а вдруг СВО это не освобождение, а война за перераспределение имперских сфер влияния?

Но я ещё не был готов к такому выводу. Вместо этого я попытался синтезировать патриотизм и марксизм и получил то, что можно назвать «национально-освободительным марксизмом».

Эта позиция опиралась на опыт колониального мира: Вьетнам, Куба, Алжир, там коммунисты часто вели национально-освободительную борьбу против империализма, даже если формально сотрудничали с буржуазными силами.

Я думал и думаю, что Россия тоже жертва западного империализма. После 1991 года нас «оккупировали» через экономику, культуру, политику. СВО по этой т.з это освободительная война против неоколониального порядка.

И в этом контексте даже буржуазия могла играть временно прогрессивную роль как в своё время буржуазия в Англии или Франции.

Это была диалектическая попытка, но с серьёзным изъяном: я не различал сырьевой придаток и колонию. Россия не Вьетнам. Она все-же ядерная держава, постоянный член Совбеза, обладательница огромных ресурсов. Она сама является бывшим центром силы, пусть и ослабленным.

Марксизм требует точного определения классовой и геополитической позиции. А я подменил анализ эмоциональной идентификацией.

В это же время я прочёл несколько статей Сталина и Ленина, опять же не помню точно какие, возможно, «О праве наций на самоопределение» или «Марксизм и национальный вопрос».

Меня особенно поразило, что большевики поддерживали право на отделение, но боролись против буржуазного национализма. Они видели в национальном вопросе классовое ядро: за каждым национальным движением стоит либо буржуазия, либо пролетариат.

Это заставило меня задуматься: а кто стоит за украинским национализмом? Очевидно же что буржуазия, интегрированная в западный капитал. А кто за русским патриотизмом? Тоже буржуазия, но другая, конкурирующая.

И тогда возник вопрос: а где пролетариат?

На Украине подавлен с декоммунизацией. В России пролетариат же деморализован, атомизирован, включён в логику «мы против них».

Именно тогда я впервые осознал: без самостоятельной организации пролетариата любая «освободительная» война превращается в войну буржуазий.

Здесь возникло внутреннее напряжение. С одной стороны, я верил в интернационализм как основу марксизма. С другой я поддерживал национальную войну.

Как это совместить?

Я находил оправдание в том, что сегодняшний день требует защиты русскоязычных, а завтра требует построения социализма на всей территории бывшего СССР. То есть национальная борьба этап на пути к интернационализму.

Но, как следует из текстов, интернационализм начинается здесь и сейчас. Нельзя сначала победить, потом объединиться. Нужно строить солидарность между рабочими уже в условиях войны.

Я этого не понимал. Или не хотел понимать.

Сегодня, оглядываясь назад, я могу сказать: СВО дало мне три вещи:

1. Первый настоящий контакт с марксизмом. Без эмоционального потрясения февраля 2022 года я, возможно, так и остался бы «соцдемом без теории». Война заставила меня искать глубокие объяснения, а не поверхностные лозунги.
2. Осознание классового характера политики. Я начал видеть, что за каждым решением лежат интересы класса. Что «патриотизм» может быть маской для эксплуатации. Что «антифашизм» может служить репрессиям.
3. Первый кризис лояльности. Я всё ещё поддерживал СВО, но уже с оговорками. Уже с сомнениями. Уже с вопросами: «А что, если мы не правы?»

Этот кризис не разрешился сразу. Он рос медленно, как трещина в льду. Но именно он позже привёл меня к полному разрыву с публичным марксизмом — потому что я понял: невозможно быть марксистом и поддерживать войну, возглавляемую буржуазией, без чёткой классовой программы.

Период после 24 февраля 2022 года был для меня временем острого идеологического становления.

Это противоречие не было ошибкой, оно было необходимым этапом. Только пройдя через него, я смог понять: марксизм это не набор позиций, а метод. И этот метод требует беспощадной честности перед реальностью, даже если она разрушает твои иллюзии.

Часть четвёртая: Попытки создать партию в Telegram, или как я искал авангард и нашёл только секты

Если предыдущие этапы моего идеографического пути были связаны с поиском теории, то период 2023–2024 годов стал временем поиска практики. Я уже знал, что такое марксизм. Я уже понимал, что капитализм есть извечная система эксплуатации. Я уже видел, что реформы не спасут. Но оставался главный вопрос: что делать? Именно этот вопрос подтолкнул меня к попыткам создания собственной «партии» в Telegram. Не ради славы, не ради власти, а из глубокого убеждения: если настоящей компартии нет, то её надо создать.

Это решение родилось не на пустом месте. Оно было продуктом целой миниэпохи эпохи кризиса левого движения в России, эпохи онлайн-радикализма, эпохи иллюзий о «цифровом авангарде».

К 2023 году в российском левом поле утвердилась почти догматическая установка: «КПРФ это не коммунисты, а государственные социал-демократы». А все остальные либо маргиналы, либо сектанты, либо «агенты ЦПЭ».

В Telegram-сообществах (особенно среди молодых марксистов) бытовало мнение: "Настоящей компартии в России нет. Есть только имитации. Значит, нам самим надо её строить".

Эта фраза звучала как призыв к действию. И я, как многие другие, поверил в неё.

Но за этой фразой скрывалась глубокая политическая ошибка: путаница между формой организации и классовой основой. Молодые активисты думали: если создать «правильный» канал, написать «правильные» статьи, собрать «правильных» людей — получится партия. Но марксизм учит: партия это не идея, а выражение классового движения. Без связи с рабочим классом, без корней в производстве, без массовой базы — любая «партия» обречена на превращение в кружок, а потом в мем.

Именно это я и прошёл. Трижды.

Первая моя организация родилась в середине 2024 года. Название звучало громко, почти как из 1917 года: Союз Марксистов-Ленинцев Постсоветского Пространства.

Цель была простой: объединить марксистов всех стран бывшего СССР в одну структуру, которая будет публиковать теоретические материалы, координировать онлайн-активность, готовиться к «будущему восстанию».

На деле всё оказалось иначе.

СМЛПП начинался как Telegram-канал с чатом. Мы публиковали: разборы «Капитала», аналитику по текущим событиям, переводы зарубежных марксистов, «призывы к борьбе» (в основном виртуальной).

Подписчиков было около 200 — в основном студенты, школьники, несколько рабочих. Люди были искренние, но увы без опыта, без дисциплины, без связи с реальными движениями.

Проблема возникла уже когда мы начали обсуждать тактику. Один из админов заявил, что надо поддерживать любые антиправительственные выступления, даже либеральные. Другой ответил, что это ревизионизм, предательство классовой чистоты.

Начался идеологический срач и цирк с конями, который быстро перерос в личные оскорбления. В итоге я передал канал товарищу, который переименовал его в архив, а всю активность перенёс на свой личный канал.

СМЛПП стал мемом. В левых чатах шутили "Ты из СМЛПП? Ага, из Союза Мемов Ленинцев Постмодернистского Пространства".

Урок №1: Онлайн-структура без практики не партия, а клуб по интересам

Я понял: публикации не заменяют организацию. Чтобы быть партией, нужно не просто «говорить правильно», а действовать вместе на заводах, в университетах, в районах. А у нас не было ни одного общего действия.

Осенью 2024 года я решил начать заново. На этот раз — с более «широким» названием: Всесоюзная Партия Народных Социалистов.

Она как и СМЛПП вошла в "Сопротивление", да.

Я хотел уйти от «узкого марксизма» и создать левый фронт, куда войдут не только марксисты, но и соцдемы, анархисты, левые националисты. Главное быть против капитализма и войны.

Мы запустили регулярные рубрики: «Даты» — исторические события в этот день, «Мнения админов» — короткие позиции по актуальным вопросам,«Статьи» — аналитика и теория.

Подписчиков стало почти 300. Казалось, движение набирает обороты.

Но тут в игру вступил «Русский Социалист», как вам известно, крупный Telegram-канал, позиционирующий себя как «единственная настоящая левая сила».

По известным мне причинам, но не точно выяснено, возможно, из-за конкуренции за аудиторию, возможно, из-за личной неприязни, админы РС начали активную кампанию по дискредитации ВПНС. Они называли нас ревизионистами, кружковцами без классовой базы.

А потом случилась массовая блокировка подписчиков. Как именно они это сделали знаю, залезли на админку. Но за неделю мы потеряли почти всех подписчиков. Канал оказался пуст.

Я пытался восстановить аудиторию, но доверие было подорвано. Люди боялись подписываться: «А вдруг и вас заблокируют?»

Урок №2: В условиях глобальной пиздиловки левые часто становятся главными врагами друг друга

Это был горький урок. Я понял, что в отсутствие массового движения левые конкурируют не за влияние на класс, а за внимание в онлайне. И эта конкуренция превращается в внутреннюю войну, где каждый обвиняет другого в «предательстве».

Ленин писал, что разделение революционеров величайшая ошибка. Но в цифровую эпоху это разделение стало нормой.

Третья попытка была самой серьёзной. Я решил, что с меня хватит игр в партию. Нужно создавать реальную организацию, ну даже если она маленькая.

Так родилась Народная Организация России (НОР). Цель: не просто публиковать, а вести агитацию, собирать ячейки, участвовать в акциях (пусть и в рамках возможного).

К тому времени уже существовало объединение под названием «Сопротивление», такая вот коалиция левых Telegram-каналов и чатов, которые позиционировали себя как "альтернатива РТ".

Я предложил включить НОР в состав «Сопротивления» как структурную часть. Моё предложение приняли. НОР в каком-то роде стала ядром не формально, а по сути: мы вели основную аналитику, писали манифесты, координировали дискуссии.

На пике у канала было 298 подписчиков. Почти 300 человек — казалось, это уже сила.

Но история повторилась. Те же админы РС, недовольные ростом «Сопротивления», снова запустили кампанию по уничтожению. А потом — снова массовая блокировка подписчиков.

298 человек и все исчезли за час.

После этого внутри «Сопротивления» начался внутренний конфликт. Часть админов решила, что я привлек неприятности. Меня попросили временно отойти.

Я ушёл по собственному желанию, но на деле это было мини-изгнание. Перед уходом я передал пост генерального секретаря товарищу по никнейму Итал, именно человеку, которому доверял.

«Сопротивление» продолжило существовать, но без меня. А я остался один с тремя провалившимися проектами и горьким осознанием: я пытался построить партию в ебаном мессенджере

Почему эти попытки были обречены?

Сегодня я вижу причины своего провала:

1. Отрыв от классовой базы. Ни одна из наших «партий» не имела связи с заводами, профсоюзами, студенческими советами. Мы существовали в цифровом вакууме.
2. Культ онлайн-деятельности. Мы верили, что «агитация в Telegram = политическая работа». Но марксизм говорит: агитация это результат борьбы, а не её замена.
3. Сектантство вместо стратегии. Вместо того чтобы искать союзников, мы искали какую-то мнимую ревизию. Вместо единства искали чистоту. А чистота в политике есть путь к изоляции.
4. Отсутствие дисциплины. У нас не было устава(хотя был, но нифига не официален), не было нормальных выборов, не было контроля. Каждый админ считал себя теоретиком, но никто не хотел работать на земле.
5. Иллюзия «цифрового авангарда». Мы думали, что можно создать партию через мессенджер. Но партия это организация живых людей, а не подписчиков.

После третьей неудачи я начал задавать себе новый вопрос: а правы ли мы, что «настоящей компартии нет»?

Я стал изучать историю КПРФ не через призму мемов, а через призму материальных условий.

И увидел, что у КПРФ есть десятки тысяч членов, у неё есть фракция в Госдуме ,у неё есть печатные органы, молодёжное крыло, профсоюзные связи. Она участвует в выборах, акциях, забастовках (пусть и осторожно).

Да, КПРФ — не большевистская партия 1917 года. Но в современных условиях — это единственная организация, которая открыто называет себя коммунистической, имеет массовую поддержку, сохраняет преемственность с советской традицией.

Я понял: критиковать КПРФ легко. Но создать альтернативу невозможно без весомой классовой базы.

И тогда я принял решение: вместо того чтобы строить «чистую» партию в вакууме, лучше войти в существующую и работать изнутри, что я возможно и сделаю в 2027 году, ключевое слово тут возможно.

Часть пятая: Разлад с «Сопротивлением» — или как я стал «неблагонадёжным» за то, что пытался защититься.

Если предыдущие этапы моего идеографического пути были связаны с поиском теории, практики, организации, то 2025 год стал временем кризиса доверия. Не к марксизму, а к людям, которые называли себя его носителями. В частности к тем, кто стоял у руля объединения под названием «Сопротивление» (в дальнейшем буду для простоты именовать их СПР).Этот кризис не возник на пустом месте. Он был результатом длительного накопления обид, недоговорённостей, но главное, это симптом глубокого разрыва между декларируемыми принципами и реальной практикой. И хотя я на момент написания сей плащаницы текста вышел из состава СПР, именно события 2025 года окончательно похоронили во мне иллюзию о том, что «левые всегда правы», а «своих не предают».

Всё началось с конфликта, точнее, с двух конфликтов с одним человеком, которого я условно назову «нацистом», никнейм не скажу. Это не метафора и не оскорбление, ибо он открыто высказывался в поддержку националистических идей, использовал соответствующую символику и вёл себя как типичный интернет-провокатор.

Первый раз мы столкнулись в одном из чатов, связанных с левым полем. Он начал травить одного из наших товарищей, используя гомофобные и антисемитские формулировки. Я вступился. Началась перепалка. Второй раз уже в другом контексте: он опубликовал коммент с ложными обвинениями в адрес одного из админов СПР. Я снова ответил резко.

Но вместо того чтобы просто заблокировать его - как это делают в любой нормальной группе, я, будучи в состоянии сильного эмоционального напряжения, перешёл на личности. Я написал ему в личные сообщения, возможно, насрал стикерами (точно не помню, состояние было близко к паническому). А он, в свою очередь, собрал скриншоты и начал шантажировать.

Он заявил, что я наркодилер(ЕБАТЬ КОПАТЬ!), что у меня есть «дропы» (то есть люди, которые продают свои банковские счета для теневых операций), и что я угрожал ему по телефону. Всё это разумеется ложь. Но он приложил скриншоты наших переписок, вырванные из контекста, и направил их своим доксерам. Более того, данный гиперразум угрожал сдать всё «Сопротивление» полиции, заявив, что наша организация с какого то хуя вдруг экстремистская, а я её ключевой фигурант.

Здесь важно ввести понятие доксинга. Доксинг (от англ. doxxing, от documents) это публичное распространение личной информации о человеке (ФИО, адрес, номер телефона, место работы) с целью запугивания, преследования или передачи в правоохранительные органы. Именно этим и занялся этот человек: он собрал всё, что мог найти обо мне в открытом доступе, и отправил куда то, и возможно, в Центр «Э» (Центр по противодействию экстремизму).

Я знал, что это может закончиться плохо. В условиях, когда даже цитата из Ленина может быть расценена как призыв к экстремистской деятельности, доксинг есть это не просто угроза, а реальный риск уголовного преследования.

Логично было бы ожидать, что мои товарищи по СПР поддержат меня как жертву провокации, помогут избавиться от даунов в чате, ну или хотя бы закроют мне спину в публичном пространстве.

Но этого не произошло.

Вместо этого началась кампания по моей дискредитации. Один из админов, ну нетоварищ по никнейму Релакс заявил такую херь, что «я сам спровоцировал ситуацию», что я не контролирую эмоции, что я ставлю под угрозу всю организацию. Другие молчали. А потом меня забанили.

Да, именно так: человека, которого пытаются сдать в полицию по ложным обвинениям, выгнали из организации под предлогом неблагонадёжности. При этом самого нациста, именно того, кто занимался доксингом и шантажом не тронули. Не забанили. Не осудили. Просто проигнорировали, ибо он съебался из чата своим ходом.

Почему? Потому что, видимо, меня уже считали «латентным антикоммунистом». Потому что я «слишком резко» критиковал внутренние процессы в СПР. Потому что я «не такой, как все». Тогда я захотел сам себя сдать ментам.

Идея была простой и безумной одновременно. Я подумал, что если меня всё равно считают преступником сродни Захаеву, почему бы не пойти в Центр «Э» или в какой-то центр против кибербуллинга, где работают психологи и юристы и подать заявление на самого себя?

Не как преступника, а как клеветника. То есть сказать: «Я обычный гражданин России. На меня распространяется клевета со стороны участников группы „Сопротивление“. Они обвиняют меня в том, чего я не делал. Это повлияло на моё психическое здоровье. Я боюсь за свою безопасность. Прошу проверить их каналы на предмет кибербуллинга и экстремизма».

Технически это было возможно. И да, такой шаг мог привести к блокировке всех каналов СПР. Потому что в условиях российского законодательства любой кибербуллинг есть повод для бана. Достаточно одного заявления.

Но я не сделал этого, потому, что меня остановил товарищ по никнейму Тоталист. Он мне сказал что с таким действом меня упекут в дурку.

Он был прав. Я действительно был в состоянии глубокого эмоционального истощения. Тогда я чувствовал себя затравленным, непонятым, отвергнутым. И эта идея сдать всех была бы не местью, а криком о помощи, замаскированным под агрессию.

В итоге я выбрал другой путь. Я написал публичное заявление, в котором отказался от дальнейшего сотрудничества с СПР, заявил, что у меня серьёзные проблемы с психическим здоровьем, попросил оставить меня в покое.

Это было не признание слабости, а акт самоопределения. Я понял: я не могу участвовать в организации, где солидарность только для лояльных, а критика это признак предательства.

Интересно, что после моего ухода СПР перепаниковал. Они начали удалять старые посты, где я упоминался, закрывать чаты, менять модераторов. Видимо, испугались, что я всё-таки «сдам» их. Но вместо того чтобы признать ошибку, они ещё глубже зарылись в оборону.

Сегодня, спустя время, я могу спокойно проанализировать, что пошло не так. У СПР были три фундаментальные проблемы:

Во-первых, они не смогли встать на сторону своего человека. Вместо защиты юзали изгнание. Вместо солидарности был страх. Это показывает: их интернационализм и товарищество носит характер декларативный. Как только возникает реальная угроза, они жертвуют слабым ради сохранения структуры.

Во-вторых, они крайне подвержены провокациям. Им достаточно одного скриншота, одной ложной жалобы, так они начинают внутреннюю чистку. Это не признак силы, а признак политической импотенции. Настоящая организация умеет отражать атаки, а не коллапсировать под их весом.

В-третьих, они не считали меня настоящим марксистом. Почему? Потому что я не повторял догмы. Потому что я критиковал их тактику. Потому что я не вписывался в их образ «идеального левого», а именно чела спокойного, лояльного, бесконфликтного.

Но марксизм не религия. Он не требует покорности. Он требует критики, борьбы, диалектики. А СПР, по сути, превратился в секту моралфагов.

Здесь нужно ввести важное понятие: моралфаг.

Моралфаг (от англ. moral + fag, где fag — уничижительное, но в русском интернет-сленге утратило оскорбительный оттенок) это человек, чрезмерно озабоченный моралью, часто в ущерб стратегии, анализу и реальной политике.

Моралфаг не спрашивает: «Что эффективно?», он спрашивает: «Что правильно?»
Он не думает, как победить, он думает: «Как остаться чистым?»
Он не строит союзы, он очищает ряды.

В СПР моралфагство стало нормой. Вместо того чтобы анализировать, почему провокатор смог так легко нас атаковать, они начали искать «виноватого внутри». И нашли меня.

После всего этого я действительно пересмотрел многие свои позиции в правую сторону. Не в смысле поддержки капитализма или национализма, а в смысле оценки человеческих качеств.

Я начал замечать: правые - особенно монархисты и консерваторы действительно очень редко предают своих. Для них честь, верность, долг не пустые слова. Если ты один из них, они тебя прикроют, даже если ты ошибся. Потому что для них групповая идентичность важнее индивидуальных ошибок.

А у левых, особенно у современных онлайн-марксистов всё с точностью да наоборот. Достаточно одного «неправильного» высказывания, хоп и ты изгой. Тебя не пытаются переубедить.

Конечно, это упрощение. Но в нём есть доля правды. И эта доля заставила меня задуматься: а не слишком ли мы, левые, увлеклись «чистотой» в ущерб солидарности?

Месяца три назад передо мной встала чёткая дилемма:

Остаться марксистом или сменить идеологию на что-то более умеренное, менее конфликтное, менее «опасное»?

Я рассматривал варианты: социал-демократия, консервативный социализм, даже корпоративизм. Всё, что обещало покой, стабильность, принадлежность.Но в итоге я остался марксистом.

Почему? Потому что марксизм это не выбор, а весомый приговор истории. Пока существует эксплуатация, пока труд превращается в товар, пока люди лишены контроля над своей жизнью, то по самому Марксу марксизм будет необходим.

Я могу разочароваться в людях. Но не в теории. Теория это наука о том, как устроен мир.

Уход из СПР был болезненным, но необходимым. Он научил меня следующему:

• Не путать организацию с идеей. СПР не есть весь марксизм. Это лишь одна из его временных, хрупких форм.
• Не ждать солидарности от тех, кто боится рисковать. Настоящая солидарность рождается в борьбе, а не в чатах.
• Беречь своё психическое здоровье. Политика важна, но не важнее жизни.
• Не бояться быть «неправильным». Лучше быть ошибающимся марксистом, чем «чистым» моралфагом.

И да - слава богу, что меня забанили. Потому что если бы я остался, я бы либо сломался, либо превратился в такого же готового пожертвовать товарищем ради выживания структуры.

Часть шестая: Что дальше?

Вся эта идеографическая чепуха, как я сам теперь с лёгкой иронией называю в сей статье свой путь, зачем она нужна? Не для того, чтобы выставить себя на суд, не для того, чтобы обвинить бывших товарищей, и уж точно не для того, чтобы «реабилитироваться» в глазах кого-то. Она нужна для одного: чтобы понять, к каким идеям этот путь меня привёл. И если раньше я был человеком, для которого марксизм — это почти религия, почти мессианство, почти священный долг, то сегодня я пришёл к позиции, которую можно назвать прагматическим марксизмом-ленинизмом. Это не отказ от революционной теории. Это её взросление. Я больше не верю в «чистые» организации, созданные в Telegram за неделю. Я больше не верю в то, что можно «перепрыгнуть» через исторические этапы и построить коммунизм в чатике. Я больше не верю в то, что радикальность это какое-то достоинство, а умеренность — предательство. Наоборот: умеренность в тактике при сохранении революционной стратегии — это признак зрелости.

Именно поэтому я всё ближе подхожу к позиции КПРФ не как к идеалу, но как к реальной политической силе, которая существует здесь и сейчас, имеет связи с массами, участвует в выборах, защищает трудовые права, сохраняет память о Советском Союзе. Да, КПРФ ни в коем случае не большевистская партия 1917 года. Но и мы далеко не рабочие Путиловского завода. Мы живём в 2026 году, в условиях контрреволюции, цифровой атомизации, идеологического разброда. И в этих условиях КПРФ это действующее поле борьбы, а не место для бегства.

Надо признать: мой путь начался с крайней формы марксистского радикализма. Я состоял в Коммунистической Дружине (КД) - ходжаистском кружке, где мы изучали труды Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина и особенно Энвера Ходжи. Там царила атмосфера почти монашеской преданности, каждое слово классиков воспринималось как истина в последней инстанции, любое отклонение как ревизия.

Тогда я был радикалом среди радикалов. Я считал, что только «настоящие марксисты» это те, кто отвергает реформы, презирает либералов, видит в каждом компромиссе предательство. Я верил, что революция возможна «здесь и сейчас», стоит лишь собрать достаточно «сознательных» людей.

Но жизнь показала: догматизм это не верность марксизму, а его искажение.

Маркс никогда не был догматиком. Он писал: «Я не марксист», когда видел, как его учение превращают в схоластику лассальянцы. Энгельс корректировал свои взгляды в зависимости от исторических условий. Ленин переходил от «Что делать?» к НЭПу и это не было предательством, а диалектическим развитием тактики. Сталин, несмотря на все его ошибки, руководствовался не «буквой», а практическими задачами строительства социализма в окружении врагов. Даже Ходжа, столь любимый в наших кружках, не был фанатиком, он искал союзников даже среди буржуазии, когда это требовалось интересам Албании.

Ни один из великих марксистов не был догматиком. Потому что диалектический и исторический материализм — это метод, а не набор догм. А метод требует гибкости, анализа, готовности менять тактику при сохранении стратегии.

Догматизм же это страх перед реальностью. Это попытка спрятаться в «чистом учении», чтобы не сталкиваться с грязью практики. А марксизм это не учение для кабинета. Это оружие для борьбы.

Интересно, что и Сопротивление (СПР), и Коммунистическая Дружина (КД) проявили одну и ту же черту: они исключили меня из-за провокатора.

В КД потому что я «слишком резко» ответил на травлю.
В СПР потому что я «подставил организацию» своим конфликтом.

Обе структуры предпочли сохранить внешнюю чистоту, пожертвовав человеком. Обе показали: их принципы суть декоративны, а реальная политика это страх, паранойя, сектантство.

Правда, КД позже попыталась загладить вину, нормально от лица генсека извинилась, предложила вернуться. Но я отказался. Не из гордости, а из понимания, что лучше быть без аффилиации, чем быть вечным кружковцем.

Вечный кружковец это есть человек, который всю жизнь проводит в маленьких группах, обсуждая «правильность» формулировок, но так и не выходя к массам. Он знает наизусть «Анти-Дюринг», но не знает, сколько получает зарплату уборщица в его университете. Он цитирует Ленина, но боится поговорить с рабочим на заводе.

Я не хочу быть таким. Я хочу быть марксистом в жизни, а не только в переписке.

Одна из главных истин, к которой я пришёл, — это то, что взгляды меняются, и это нормально. Более того, это необходимо. Если твои взгляды остались такими же, как десять лет назад, значит, ты либо не жил, либо не думал.

Марксизм не вера, которую нужно сохранять нетронутой. Это живая теория, которая развивается вместе с историей. И если история ставит новые задачи, то логично что теория должна отвечать на них, а не прятаться за старыми лозунгами.

Так же меняются и цели.

Раньше моей целью было «построение социализма». Сегодня моя цель в жизни как части истории это получение образования, поиск спутницы жизни, обретение устойчивости в этом мире. Это не отказ от марксизма. Это признание того, что жизнь шире идеологии. Марксизм не в коем случае не замена жизни. Он её инструмент. И если ты строишь свою жизнь только вокруг него, ты рискуешь превратиться в фанатика, оторванного от реальности.

Многие мои бывшие товарищи скажут: «Ты сдался. Ты пошёл в реформистскую партию. Ты предал революцию».

Но я отвечаю на данную критику резко: революция начинается не с объявления себя «радикалом», а с работы среди людей.

КПРФ это далеко не идеал. Но это единственная партия, которая открыто говорит о социализме, единственная, у которой есть ячейки в регионах, единственная, которая защищает советское наследие, единственная, которая имеет доступ к массам через выборы, газеты, митинги.

Если я войду в КПРФ, я не стану реформистом по щелчку пальца. Я стану революционером внутри реформистской оболочки. Я буду работать над тем, чтобы сдвигать партию влево, привлекать молодёжь, внедрять марксистский анализ, бороться с оппортунизмом.

Ленин в своё время сотрудничал с эсерами, соглашался на коалиции, шёл на компромиссы, но никогда не терял стратегической цели. Вот и я не теряю её. Просто понял: нельзя ждать идеальных условий. Надо действовать в тех, что есть.

Итак, куда я пришёл?

Я прагматический марксист-ленинец.
Я критик кружковщины и догматизма.
Я сторонник работы в реальных организациях, а не в виртуальных.
Я человек, который понял: марксизм это не вся жизнь, но без него жизнь это ничего. Я больше не боюсь быть умеренным, потому что понял, что умеренность в тактике это сила, помогающая в лонгране.

Часть седьмая: Нашим кружковцам.

Дорогие товарищи, бывшие и настоящие кружковцы, ходжаисты, леваки-теоретики, админы Telegram-каналов с двумя сотнями подписчиков, вечные спорщики в чатах «Русского Социалиста» и прочие носители священного огня марксистской чистоты, я обращаюсь к вам не как судья, не как отступник, а как бывший такой же, как вы. Я прошёл тот же путь: читал текста, цитировал Ленина в спорах с либералами, верил, что революция начнётся завтра, а если не завтра, то послезавтра, но уж точно-точно-приточно при моей жизни. Я был одним из вас. И потому имею право сказать: хватит жить только марксизмом. Не потому, что марксизм плохо, наоборот, он великолепен. Но жизнь шире любой идеологии, даже самой правильной. И если вы превратите марксизм в единственную ось своего существования, вы не станете революционером — вы станете фанатиком, оторванным от реальности, от людей, от самого себя.

Одна из главных проблем современного левого поля — это фанатизм. Не революционная преданность, не классовая дисциплина, а именно фанатизм: состояние, при котором человек теряет способность видеть мир во всей его сложности и сводит всё к одной формуле — «либо с нами, либо против нас».

Фанатик не анализирует. Он обвиняет.
Фанатик не слушает. Он цитирует.
Фанатик не строит союзы. Он очищает ряды.

Именно фанатизм превращает марксизм из науки в секту. Вместо диалектики — догмы. Вместо анализа — мемы. Вместо борьбы — бесконечные споры о том, «кто настоящий марксист».

Но Маркс никогда не требовал от своих последователей быть святыми. Он требовал, чтобы они понимали движение истории. А движение истории это не только эксплуатация, нищета и угнетение. Это также любовь, искусство, игра, радость, даже удовольствие при капитализме.

Да-да, вы не ослышались, фанатики: удовольствие при капитализме существует. Люди смеются, влюбляются, играют в игры, слушают музыку, гуляют под дождём, заводят детей даже в этом, самом мерзком из всех возможных миров. И это не делает их предателями догмы. Это делает их людьми.

А марксизм это теория освобождения людей, а не их казни за то, что они хотят быть счастливыми здесь и сейчас.

Многие кружковцы живут по принципу: «Раз мир капиталистический - значит, всё в нём плохо». Это удобная позиция. Она даёт иллюзию морального превосходства. Но она ложна — и опасна.

Ложна, потому что капитализм это не только фабрики смерти и войны за нефть. Это также технологии, медицина, связь, образование (пусть и искажённое), культура (пусть и коммерциализированная). Капитализм породил ужасы, но он же дал нам возможность общаться через континенты, лечить болезни, записывать музыку, исследовать космос, как и социализм в СССР.

Опасна эта позиция потому, что она отталкивает людей. Если вы говорите: «Всё, что ты любишь это продукт системы, значит, ты раб», то вы не привлечёте пролетариат к революции, буквально такими словечками превратите его в врага, который будет защищать свой маленький островок счастья, даже если это всего лишь вечерний сериал или игра в Call of Duty.

Марксизм должен объяснять, почему этот островок хрупок, почему он зависит от прихоти босса, почему его могут отнять в любой момент. Но он не должен осуждать за то, что человек цепляется за него.

Я никогда не думал, что всё чрезвычайно плохо. Я видел несправедливость, и злился. Но я также слушаю любимую музыку, радуюсь встрече с товарищами и это не делало меня менее марксистом. Наоборот же это напоминало мне, ради чего стоит бороться.

Самая большая иллюзия кружковцев-фанатиков так это вера в то, что истинная политическая жизнь происходит в их чатах. Там обсуждают «правильную» тактику, там разоблачают ревизионистов, там решают судьбу революции.

Но на самом деле ничего от слова совсем не происходит в этих чатах. Там кипит виртуальная деятельность, но нет реального движения. Настоящая борьба происходит на заводах, в университетах, в районах, в семьях. Там, где люди сталкиваются с нехваткой денег, с произволом начальства, с одиночеством, с усталостью, и туда кружковцу и партийцу и НАДО СТРЕМИТЬСЯ

А горе-кружковец сидит в своей комнате, пишет манифест на 10 тысяч знаков, получает три лайка и чувствует себя героем. Но герой без масс это просто одинокий человек с грандиозными иллюзиями.

Особенно это характерно для так называемых «куликовцев», ну тех самых последователей бывшего лидера «Русского Социалиста» Славы Куликова. Они создали целую мифологию вокруг своей марксистскости, «непримиримости». Непримиримости с чем, со здравым смыслом? Но где их массы? Где их действия? Где их влияние на реальные процессы?

Нигде. Потому что они замкнулись в своём мире, где важнее не изменить мир, а остаться мОрксистом.

Но марксизм не про чистоту. Он про победу. А победа требует контакта с грязью, компромиссов, ошибок, работы с людьми, даже с теми, кто «ещё не созрел».

Вот мой главный совет вам, кружковцам: найди что-то крутое, кроме марксизма.

Да, читай «Государство и революцию». Но также поиграй в Call of Duty.
Да, изучай трудовую теорию стоимости. Но также сходи на концерт.
Да, критикуй империализм. Но также влюбись, дружи, смейся, путешествуй.

Потому что если у тебя есть только марксизм, то ты обеднеешь как личность. Ты станешь одномерным, как и те, кого ты критикуешь. Ты будешь говорить на одном языке, думать в одних категориях, жить в одном измерении.

А настоящий марксист это всегда был и есть целостный человек. Он может цитировать Энгельса и при этом играть в футбол. Он может писать статьи о прибавочной стоимости и при этом плакать от фильма. Он может ненавидеть капитализм и при этом радоваться солнечному дню.

Потому что он знает: социализм это не конец истории, а начало настоящей жизни. А значит, уже сейчас нужно учиться жить по-человечески, даже в этом мире. Простите за банальность, но это правда: жить только марксизмом это скучно.

Вы думаете, рабочие пойдут за вами, потому что вы знаете разницу между формальной и реальной стоимостью труда? Нет. Они пойдут за вами, если вы поймёте их боль, разделите их надежды, станете одним из них.

А для этого нужно жить их жизнью, или хотя бы попытаться. Посмотреть, что они смотрят. Послушать, что они слушают. Понять, во что они играют, о чём мечтают, чего боятся.

Если вы весь день сидите в чате и спорите, «был ли Сталин марксистом», вы не станете ближе к пролетариату. Вы станете дальше от него.

Марксизм это не хобби. Это мировоззрение. А мировоззрение должно помогать жить, а не заменять жизнь.

Часть восьмая: О проблеме доверия у марксистов и почему я против «Сопротивления».

Доверие это не моральная категория. Это материальное условие любой политической организации. Без доверия невозможна дисциплина. Без доверия невозможна солидарность. Без доверия невозможна борьба. И сегодня, в 2026 году, левое движение в России переживает системный кризис доверия. Он не локальный, не ситуативный, не связанный с «отдельными ошибками». Он структурный. Он вырос из самой логики существования радикальных групп в условиях репрессий, цифровой атомизации и идеологического разброда. Я пишу об этом не как сторонний наблюдатель, а как человек, который лично пережил предательство со стороны той самой структуры, которая позиционировала себя как «авангард сопротивления», как «альтернатива КПРФ», как «настоящая левая сила». Речь идёт, как и в одной из прошлых глав, об организации под названием «Сопротивление» (СПР). Да, я снова о них. Не потому, что они так важны в масштабах истории, а потому, что их поведение это типичный симптом болезни, которой больны многие современные марксистские группы.

Кризис доверия возник не на пустом месте. Он — результат трёх взаимосвязанных процессов.

Во-первых, отрыв от классовой базы. Современные левые организации в России почти полностью существуют в онлайн-пространстве. Они не имеют корней в производстве, в профсоюзах, в студенческих советах, в районах. Они состоят из людей, связанных не общим трудом, а общими взглядами, а взгляды легко меняются, особенно под давлением страха. Когда организация не опирается на реальные социальные связи, она становится хрупкой, параноидальной, склонной к внутренним чисткам.

Во-вторых, культ безопасности. В условиях, когда даже цитата из Ленина может привести к уголовному делу, каждая группа начинает жить в режиме постоянной тревоги. Но вместо того чтобы укреплять солидарность, этот страх порождает подозрительность. Любой конфликт, любая критика, любая эмоциональная реакция воспринимаются как угроза. А угрозу надо устранить, даже если она исходит от своего товарища.

В-третьих, онлайн-сектантство. Telegram, Discord, форумы всё это создаёт иллюзию сообщества, но на деле порождает конкурентную среду за внимание, авторитет. В такой среде доверие заменяется лояльностью. Тебя не спрашивают: «Ты прав или нет?», тебя спрашивают: «Ты с нами или против?» А если ты критикуешь то автоматом ты уже против.

Именно в этом контексте произошёл мой разрыв с СПР. Не из-за «личной неприязни» (хотя и она сыграла роль), а из-за глубокого несоответствия между декларируемой этикой и реальной практикой.

Я против СПР не потому, что они «неправы идеологически». Я против них потому, что они предали принцип товарищества, тот самый священный принцип, который должен быть основой любой марксистской организации.

Когда на меня обрушился поток лжи со стороны провокатора, а именно человека, который открыто симпатизировал нацистским идеям, занимался доксингом и шантажом, я ожидал, что мои товарищи по СПР встанут на мою защиту. Не потому, что я такой охуенный теоретик, а потому, что враг напал на одного из нас. Это базовый принцип солидарности: если трогают одного, то трогают всех.

Но вместо защиты меня выгнали. Под предлогом неблагонадёжности. Под предлогом риска для организации, под предлогом латентного антикоммунизма, скажу больше.

Это был не просто административный шаг. Это был акт политического предательства. Потому что в тот момент СПР показал: для них важнее сохранить структуру, чем защитить человека. Важнее избежать конфликта с властью, чем проявить солидарность. Важнее казаться чистыми, чем быть верными.

А марксизм это не про казаться. Это про быть.

Особую роль в этом процессе сыграл товарищ по никнейму Релакс, который на момент моего ухода был одним из ключевых админов, а сейчас занимает пост генерального секретаря СПР. Между нами произошёл серьёзный конфликт, скажу только что характер не идеологический, а этический. Он считал, что я «нестабилен», что мои действия «ставят под угрозу всех», что «лучше потерять одного, чем всю организацию». Я же считал, что организация без этики это не организация, а банда.

Мы долго спорили. Потом перестали разговаривать. А потом я публично заявил о своём антиСПРовстве. Такие вот пироги: нельзя молчать, когда твою преданность используют против тебя.

Интересно, что после моего ухода СПР начал активно очищать своё прошлое: чуть ли не удалять упоминания обо мне, переписывать историю, представлять меня как провокатора изначально. Это классический приём сект: переписывание реальности, чтобы сохранить миф о собственной непогрешимости.

Но правда остаётся. И правда в том, что СПР не соответствует марксистской этике товарищества. Они могут цитировать Ленина, публиковать разборы «Капитала», использовать красные флаги, но если в решающий момент они бросают своего, они не марксисты. Они тогда политические оппортунисты в революционной обёртке.

Здесь возникает сложный вопрос: а кому тогда доверять? Многие скажут: «Ты же сам критикуешь КПРФ!» и будут правы. Я действительно критикую КПРФ за её оппортунизм, за участие в системе, за недостаточную революционность. Но одновременно я доверяю ей больше, чем СПР.

Почему? Потому что КПРФ хотя бы реальная организация. У неё есть члены, ячейки, печатные органы, электорат. Она существует не в вакууме, а в реальном политическом поле. И главное, она не предаёт своих. Даже если член партии ошибается, его не выгоняют за неблагонадёжность. Его пытаются перевоспитать, направить, включить в работу.

КПРФ как я ранее говорил в данной работе, не идеал. Но она предсказуема. А СПР далеко не предсказуемая фигня. Сегодня ты товарищ, завтра ты уже угроза. Сегодня ты пишешь аналитику, завтра тебя стирают из истории.

Поэтому моя позиция по отношению к КПРФ диалектическая: я не доверяю ей полностью, но доверяю ей как полю борьбы. Я вижу в ней не врага, а площадку, на которой можно работать над сдвигом влево, привлечением молодёжи, развитием марксистского анализа.

Ещё один повод для неприязни со стороны СПР это мои контакты с организациями, которые они считают «врагами». Я поддерживаю диалог с Украинской Социалистической Лигой Олега Верника, нахожусь в теснейших контактах с Марксистским Ленинским Революционным Фронтом Бори Левина и много других организаций.

Для СПР, РС и иже с ними это есть предательство. Для меня это естественная политическая работа.

Марксизм всегда был интернационалистским. Он не признаёт границ, когда речь идёт о классовой солидарности. Если украинские социалисты борются против нацизма и капитализма — они наши товарищи, даже если мы спорим о тактике. Если российские марксисты ищут новые формы организации — мы должны обсуждать, а не отлучать.

Но СПР живёт по логике секты: кто не с нами — тот против нас. А я живу по логике движения: кто борется — тот товарищ, даже если он ошибается.

Выход есть. И он действительно плавает на поверхности, нужно только захотеть его увидеть.

Во-первых, перестать принимать в организации первых попавшихся. Нужно вводить период испытания, проверку на лояльность не к догмам, а к товарищам. Нужно давать новичкам не только читать «Манифест», но и выполнять реальные задачи: агитацию, сбор информации, помощь другим членам. Только через действие рождается доверие.

Во-вторых, перестать бояться сотрудничества с «ревизионистами». Да, есть разница между марксизмом и социал-демократией. Но если от сотрудничества с соцдемами организация может получить ресурсы, доступ к аудитории, юридическую поддержку — почему бы и нет? Ленин сотрудничал с эсерами. Мао разговаривал с крестьянскими лидерами. Сталин работал и с буржуазией в годы НЭПа. Тактика всегда гибка. Стратегия — неизменна.

В-третьих, вернуться к реальной работе. Хватит строить «партии» в Telegram. Нужно идти туда, где живут люди: в общежития, на заводы, в университеты, в районы. Там, где можно помочь конкретному человеку, там и рождается доверие. А без доверия нет движения.

Часть девятая: О неизвестности того, кем мы будем через время

Казалось бы, человек стал марксистом. Он прошёл через путинизм, монархокоммунизм, соцдемовский наив, онлайн-радикализм, кружковщину, предательства и разочарования. Он прочитал «Капитал», спорил до хрипоты, пытался создать партию, участвовал в движении, был изгнан, переосмыслил всё и пришёл к позиции, которую можно назвать зрелой: прагматический марксизм-ленинизм, ориентированный на реальную работу, а не на виртуальные ритуалы чистоты. Кажется, вершина достигнута. Апогей пройден. Больше меняться не нужно. Марксизм это конец пути. Но это иллюзия. Потому что человек по своей сути существо диалектичное. И его сознание не застывает в одной точке, даже если эта точка кажется абсолютной истиной. Более того, сама природа диалектического материализма требует постоянного пересмотра, переоценки, движения. Марксизм не есть догма, а метод. А метод это не набор автоматических ответов, а способ поиска новых вопросов в новых условиях.

И потому да, человек, однажды ставший марксистом, может в будущем стать консерватором, монархистом, либералом или вообще отказаться от всякой идеологии. И это не обязательно будет признаком «падения», «предательства» или «влияния буржуазной пропаганды» — как любят говорить наши вечные стражи чистоты. Это может быть естественным результатом изменений в его материальных условиях, личной жизни, историческом контексте.

Марксизм учит: сознание определяется бытием. Но бытие как всякая материя, не статично. Оно постоянно меняется. Человек сегодня не тот, кем он был вчера, и не тот, кем станет завтра. Его классовое положение может измениться: он может потерять работу или, наоборот, стать менеджером среднего звена. Его социальные связи могут трансформироваться: он может уехать из родного города, попасть в новую среду, влюбиться, жениться, завести детей. Его эмоциональный фон может колебаться под влиянием усталости, болезни, травмы, радости.

Всё это материальные условия, которые формируют сознание. И если условия меняются, меняется и мировоззрение.
Теперь теоретическая задачка.

Представим гипотетического марксиста «А». Он программист, работает в IT-конторе, читает Ленина по ночам, участвует в левых чатах, мечтает о революции. Он убеждён: капитализм зло, частная собственность корень всех бед, а будущее — за коллективным контролем над производством.

Но однажды он встречает девушку «Б». Она — умная, добрая, красивая. Но она либералка. Или консерваторка. Не суть важно кто она. Она верит в личную ответственность, в рыночную экономику, в традиционные ценности. Сначала они спорят. Потом ищут компромиссы. Потом строят совместную жизнь. У них рождаются дети. Они покупают квартиру в ипотеку. Он получает повышение. Она устраивается в стабильную фирму.

И постепенно, почти незаметно, его взгляды начинают смещаться. Он всё ещё считает, что неравенство плохо. Но теперь он думает: «Может, достаточно просто регулировать рынок?» Он всё ещё ненавидит олигархов. Но теперь он говорит: «Главное, чтобы мои дети были в безопасности». Он всё ещё помнит Маркса. Но цитирует его уже не как руководство к действию, а как исторический памятник.

Решение задачи просто: взгляды всегда меняются.

Это предательство? Нет. Это материалистическая логика жизни.

Человек — не абстрактный носитель идеи. Он — плоть, кровь, семья, работа, страх, надежда. И когда эти элементы складываются в новую конфигурацию, его сознание вынуждено адаптироваться. Не потому, что он «слаб», а потому, что он реален.

Наши кружковцы, услышав такую историю, немедленно воскликнут: «Он поддался буржуазной пропаганде! Его развратили потребительством! Он продался!»

Но это идеалистическое мышление. Оно сводит сложные процессы к моральной деградации. Оно игнорирует материальные корни изменений.

Да, пропаганда существует. Да, СМИ формируют сознание. Но пропаганда работает только тогда, когда она находит опору в реальных условиях жизни человека. Если у человека нет стабильности, он не поверит в «успех через труд». Если у него нет семьи, он не примет «традиционные ценности». Если он не видит перспектив, он не поверит в «рынок как двигатель прогресса».

Но если его жизнь меняется, если он обретает стабильность, безопасность, любовь, тогда даже самые «революционные» убеждения начинают трещать. Не потому, что он стал «плохим», а потому, что его интересы изменились.

А марксизм, напомним, исходит из того, что сознание выражает интересы. И если интересы становятся буржуазными (пусть даже мелкобуржуазными), сознание следует за ними.

Это не порок. Это закон.

История полна примеров, когда «твердокаменные» революционеры становились консерваторами. Черчилль шутил, что каждый радикал рано или поздно становится реакционером. Ленин предостерегал от революционного фанатизма без связи с массами. Даже Сталин, несмотря на всю свою жёсткость, понимал: нельзя требовать от людей жертв, если у них нет уверенности в завтрашнем дне.

А сколько было тех, кто в юности горел идеями, а в зрелости занялся бизнесом, политикой, наукой и отошёл от прежних убеждений? Это не значит, что их юность была ошибкой. Это значит, что жизнь есть процесс, а не состояние.

Именно поэтому загадывать наперёд, кем будет человек через пять, десять лет это дело гибельное. Так же гибельно, как и предсказывать судьбу организаций.

Я сам был уверен, что кружок «Рабочее Товарищество», распавшийся в январе 2026 года, проживёт ещё как минимум четыре года. Ведь там были умные люди, серьёзные намерения, общая теория. Но жизнь распорядилась иначе. Конфликт, усталость, внешнее давление, и всё рассыпалось. Не потому, что идея была плоха. А потому, что люди не машины, а организации это не вечные институты.

Это не значит, что не надо строить планы. Нет, цели необходимы. Без цели нет движения. Без стратегии, хаос. Но цель должна быть гибкой, открытой для коррекции, связанной с реальностью.

Марксизм учит: стратегия всегда неизменна (свержение капитализма, построение коммунизма), но тактика меняется в зависимости от условий. То же самое с личной жизнью. Можно ставить себе цель быть марксистом до конца дней. Но если обстоятельства изменятся радикально, нужно будет переосмыслить, что значит быть марксистом в новых условиях.

Возможно, это будет не участие в революции, а воспитание детей в духе солидарности.
Возможно, это будет не создание партии, а работа в профсоюзе.
Возможно, это будет не агитация, а просто честная, трудовая жизнь без эксплуатации других.

И это тоже будет марксизмом не в форме, а в сути.

Поэтому главный навык, который должен развивать любой марксист, это умение держать руку на пульсе своей жизни и жизни общества. Не зацикливаться на «чистоте», а следить за тем, что реально происходит, как меняется твоё положение, какие новые связи ты завёл, какие страхи и надежды у тебя появились, как изменилась страна, в которой ты живёшь?

Потому что только тот, кто честно смотрит на изменения, может сохранить ядро своего убеждения, даже если форма меняется.

Часть десятая: Критика «марксистов», или как радикализм превращается в косплей

Когда я говорю о критике «марксистов», я не имею в виду тех, кто действительно занимается теоретической работой, участвует в классовой борьбе, строит связи с рабочими, анализирует объективные условия и действует в рамках диалектического материализма. Такие люди — редкость, но они есть. Их нельзя назвать «марксистами» в кавычках, потому что они живут марксизмом, а не просто декларируют его. Речь пойдёт о другом типе — о тех, кого я называю «марксистами» в кавычках. Это люди, для которых марксизм — не метод познания и преобразования мира, а стиль, мода, театр, способ самоидентификации. Среди них особенно выделяется фигура Вячеслава Куликова и его окружение, прежде всего, Telegram-канал «Русский Социалист», насчитывающий около 1800 подписчиков и позиционирующий себя как «единственную настоящую левую силу» в стране.

Эта критика не направлена на то, чтобы очернить конкретного человека. Она направлена на то, чтобы вскрыть болезнь целого поколения онлайн-радикалов, для которых марксизм стал не оружием масс, а костюмом для самовыражения

Главная черта этих «марксистов» это избыточный радикализм. Они не просто критикуют капитализм, они требуют немедленной диктатуры пролетариата. Они не просто осуждают реформизм, они объявляют всех, кто не согласен с их тактикой, «агентами охранки». Они не просто поддерживают революцию, они живут в постоянном ожидании её начала, как верующие в ожидании конца света.

Но этот радикализм это пустой звук. Он не подкреплён ни организацией, ни связью с массами, ни даже минимальным пониманием условий, в которых они находятся. Он существует исключительно в текстовом пространстве: в постах, в спорах, в мемах, в цитатах из Ленина, вырванных из контекста.

Такой радикализм это не сила марксизма, а симптом слабости. Это попытка компенсировать отсутствие реального влияния громкостью заявлений. Это бегство от сложности реальной политики в мир чистых формул, где всё чёрно-белое, где враги ясны, а победа неизбежна.

Но марксизм никогда не был учением о чистоте. Он учение о борьбе пролетариата, о компромиссах, о тактике, о терпении. Ленин не призывал к восстанию в 1905 году, потому что знал: пролетариат ещё не готов. Сталин не отказался от НЭПа сразу, потому что понимал: экономика разрушена. А эти «марксисты» требуют революции в условиях, когда даже профсоюзная активность вызывает страх.

Их радикализм ни в коем роде не революционный. Он реакционный: он закрывает глаза на реальность и заменяет её фантазией.

Когда радикализм не встречает сопротивления в реальности (потому что его там нет), он начинает театрализоваться. Появляются ритуалы: обязательное упоминание «товарищ» в каждом сообщении, цитирование «Государства и революции» как священного текста, обвинение любого критика в «ревизионизме».

Постепенно марксизм превращается в косплей. Люди надевают «революционную маску»: пишут гневные посты, используют красные эмодзи, ведут бесконечные споры о том, «кто настоящий марксист». Но за этой маской пустота. Никакой работы среди людей. Никакой агитации. Никакой организации. Только игра в революцию.

Именно это произошло с «Русским Социалистом». Под руководством Куликова канал стал не площадкой для анализа, а что то типа секты с собственной мифологией. Там важнее было «не запятнать себя сотрудничеством с КПРФ», чем реально влиять на что-либо. Там важнее было «остаться чистым», чем помочь хотя бы одному рабочему.

Но история распорядилась иначе. Куликов, как оказалось, оказался не таким уж «чистым». По одним источникам, его обманула возлюбленная, что глубоко повлияло на его психическое состояние. По другим же помимо этого он начал публиковать посты, которые содержали признаки «дискредитации Вооружённых Сил РФ», за что, по слухам, получил административный штраф.

В результате сей драмы его сняли с поста лидера через внутреннее голосование. Те самые товарищи, которые годами восхищались его «непримиримостью», внезапно решили, что он стал неблагонадёжным.

Ирония в том, что это событие полностью демонстрирует всю хрупкость их системы. Вместо того чтобы поддержать своего лидера в трудный момент, они предпочли избавиться от него, чтобы сохранить миф. Это не марксизм. Это политический культизм, который всегда заканчивается крахом.

Но не все «марксисты» фанатики вроде куликовцев. Есть и другой тип, и это модники. Для них марксизм это тренд, как веганство или антирасизм в западных университетах. Они читают «Манифест» не для понимания, а для того, чтобы выглядеть интеллектуально. Они цитируют Ленина не потому, что верят в его идеи, а потому, что это даёт статус в определённой среде.

Такие люди легко переходят от марксизма к анархизму, от анархизма к постколониальной теории, от теории к эзотерике. Их убеждения это буквально сменная одежда, а не внутренний стержень пришвартовки к реальности

Ещё одна категория, как нам известно, это социал-демократы в марксистской обёртке. Они говорят о ликвидации частной собственности, но на деле мечтают о скандинавской модели. Они критикуют КПРФ за реформизм, но сами не готовы к чему-либо, кроме парламентских выборов. Они используют термины вроде «диктатура пролетариата», но на практике выступают за умеренные реформы в рамках капитализма.

Такой «марксизм» не ошибка, а очередная сознательная имитация. Он позволяет человеку чувствовать себя «левым», не рискуя ничем. Он даёт иллюзию радикальности без реальной ответственности.

Мой же марксизм — идейный. Это значит: он не зависит от моды, от окружения, от желания «выделиться». Такой марксизм это результат долгого, болезненного, диалектического пути через ошибки, предательства, разочарования. Он не выбор, а необходимость, продиктованная анализом реальности.

Идейный марксист не боится признать, что КПРФ — не идеал, но поле борьбы, что революция невозможна без масс, а не только «сознательных», что тактика должна меняться, а стратегия оставаться, что человек не абстракция, а плоть, кровь, семья, работа.

Идейный марксист понимает: быть марксистом это не носить красную звезду, а видеть мир через призму классовой борьбы ну даже когда это неудобно, даже когда это больно, даже когда это одиноко.

Особую опасность представляют идеалистические марксисты. Они верят, что достаточно «просветить массы» и революция придёт сама собой. Они игнорируют материальные условия, исторический контекст, уровень сознания пролетариата. Для них марксизм это идея, которая должна победить силой своей правоты.

Но марксизм не идеализм. Он есть материализм. Он говорит: сознание определяется бытием. А значит, чтобы изменить сознание, нужно изменить условия жизни. А для этого нужна не пропаганда, а организация, борьба, практика.

Идеалистические марксисты создают тысячи Telegram-каналов, пишут миллионы слов — но не делают ничего для того, чтобы изменить хоть одну жизнь. Их марксизм — это бессильный крик в пустоту.

Критика «марксистов» в кавычках это не попытка отделить «настоящих» от «ненастоящих». Это попытка напомнить: марксизм это ни в коем случае не стиль, не мода, не косплей. Это есть методика, выбранная теми, кто понял: мир несправедлив, и эту несправедливость можно и нужно устранить.

Глава 11: О разнообразии путей прихода к марксизму и что почерпнуть из других идей
Один из самых устойчивых мифов, бытующих даже среди опытных марксистов, гласит: «Настоящий путь к марксизму — прямой». Якобы человек должен с юных лет прочитать «Капитал», осознать эксплуатацию, вступить в комсомол (или его современный аналог), а дальше — только вперёд, без отклонений, без сомнений, без «блужданий в идеологических дебрях».

Но реальность упрямо опровергает этот миф. Путь к марксизму почти никогда не бывает прямым. Он извилист, противоречив, полон тупиков, ошибок, временных увлечений и болезненных разочарований. Кто-то начинает с либерализма, кто-то с анархизма, кто-то вообще этак с национализма, а кто-то, как я, с этатизма и монархизма. И это нормально. Более того это необходимо. Потому что марксизм не религия, в которую «обращаются» после озарения. Марксизм — это научное мировоззрение, которое формируется в процессе столкновения личного опыта с объективной реальностью. А поскольку каждый человек уникален то и уникальны и его пути.

Чтобы понять, почему пути так различны, нужно ввести два ключевых понятия: самоосознанность и классовое самосознание.

Самоосознанность - это способность индивида осознавать себя как субъекта, имеющего собственные интересы, ценности, эмоции, биографию. Это то, что делает человека личностью, а не просто носителем социальной функции. Самоосознанность формируется под влиянием семьи, образования, культуры, личных переживаний. Она отвечает на вопросы: «Кто я?», «Что я хочу?», «Почему мне больно?»

Классовое самосознание - это более высокая ступень. Это осознание себя не просто как индивида, а как члена определённого класса, имеющего общие интересы с миллионами других людей. Это переход от «мне плохо» к «нам плохо». От «я один» к «мы вместе». Классовое самосознание рождается не автоматически, а в процессе борьбы, общения, анализа. Оно отвечает на вопросы: «Почему мы все в такой беде?», «Кто в этом виноват?», «Что мы можем сделать вместе?»

Марксизм возникает именно на стыке этих двух уровней. Человек начинает с самоосознанности: он чувствует несправедливость, видит, что его жизнь устроена плохо. Но чтобы прийти к марксизму, ему нужно возвыситься до классового самосознания: понять, что его проблемы не личные, а системные; что его враг не «плохой начальник», а вся система частной собственности.

Именно поэтому путь к марксизму так индивидуален: каждый проходит через свой собственный опыт самоосознания, прежде чем достичь классового самосознания.

Первую политическую позицию человек выбирает не из теоретических соображений, а из практической потребности. Он задаёт себе вопрос:

«Какая идеология быстрее всего и проще всего отвечает на мои вопросы и подходит мне как личности?»

Этот выбор всегда интуитивен и ситуативен. Подросток, выросший в патриархальной семье, может выбрать консерватизм, потому что он даёт ощущение порядка. Тот, кто пережил унижение в школе, может увлечься анархизмом, потому что он обещает свободу от авторитетов. Тот, кто видит, как его родители работают на износ, может стать соцдемом, потому что тот предлагает «справедливый капитализм».

И только позже, через кризисы и разочарования, человек начинает искать более глубокое объяснение. Он понимает, что ни консерватизм, ни анархизм, ни соцдем не решают коренных проблем. И тогда он приходит к марксизму как к единственно последовательной теории, которая объясняет, почему мир устроен так, как он устроен.

Поэтому не стоит осуждать тех, кто начинал с «неправильных» идей. Наоборот, судя по теории самого марксизма, их опыт богаче, потому что они прошли через сравнение, через критику, через внутреннюю борьбу. Они не приняли марксизм на веру, они пришли к нему через отрицание всего остального.

Здесь возникает важный вопрос: если марксизм «венец идей», значит ли это, что всё остальное это мусор?

Нет.

Марксизм не замкнутая система. Он был синтез лучшего из предшествующих философий. Маркс взял диалектику у Гегеля, материализм у Фейербаха, политэкономию у Рикардо, утопический социализм у Сен-Симона. Он не отверг их, а преодолел их в своём смелом учении.

То же самое должно делать и каждое поколение марксистов. Мы должны уметь брать полезное из других идей, даже если в целом отвергаем их систему.

Например:

• Из либерализма можно почерпнуть уважение к индивиду, к свободе слова, к праву на недовольство.
• Из консерватизма можно взять понимание важности традиций, устойчивости, связи поколений.
• Из национализма подойдет понимание силы коллективной идентичности (хотя и в искажённой форме).

Но брать не для того, чтобы смешать всё в эклектическую кашу, а для того, чтобы возвысить эти элементы до научного уровня. Либеральная свобода становится свободой от эксплуатации. Консервативная традиция заменится преемственностью революционного движения.

Каждый человек, приходящий к марксизму из другой идеологии, принесёт с собой что-то своё. Тот, кто был либералом, будет лучше понимать важность прав. Тот, кто был консерватором будет ценить устойчивость организации. Тот, кто был анархистом будет бороться с бюрократизмом.

И это все богатство, а не слабость.

Поэтому не стоит стремиться к «правильному» пути, товарищ. Не стоит стыдиться того, что ты начинал с монархизма или путинизма. Наоборот, твой путь делает тебя сильнее, потому что ты прошёл через сомнения, через кризисы, через внутренние конфликты. Ты не принял марксизм как данность, ты выстрадал его.

Именно такие люди становятся настоящими марксистами, не догматиками, а диалектиками, способными видеть мир во всём его многообразии.

Марксизм — это не начало пути. Это точка сборки, в которой сходятся все предыдущие искания. Он не отменяет твой прошлый опыт — он осмысливает его, возводит его на новую ступень.

Вывод: Идеография как метод и подтверждение гипотезы

Проведённое мной идеографическое исследование — то есть реконструкция собственного пути через лабиринты идеологий, от этатизма и монархизма до прагматического марксизма-ленинизма, с остановками в путинизме, соцдемовской идее, онлайн-радикализме, кружковщине и болезненном разрыве с «Сопротивлением» не было просто упражнением в автобиографии. Оно имело чёткую научную цель: проверить гипотезу о природе идеологического становления. И эта гипотеза подтвердилась. Да, взгляды человека диалектичны. Они не статичны, не фиксированы, не заданы раз и навсегда. Они находятся в постоянном движении, в противоречии, в борьбе с внешними обстоятельствами и внутренними сомнениями. Они развиваются, регрессируют, трансформируются, но никогда не застывают. Это не слабость, а признак живого сознания, способного реагировать на изменения в мире.

Да, взгляды человека определяются базисом, а именно его классовым положением, материальными условиями жизни, уровнем образования, характером труда, социальными связями. Когда я был школьником без политического опыта, я искал порядок в государстве. Когда стал студентом техникума, столкнулся с эксплуатацией и неопределённостью, начал искать справедливость. Когда потерял доверие к своим товарищам, задумался о ситуации с личной жизнью, образовании, личной стабильности, и мой радикализм сменился прагматизмом. Всё это разумеется, отражение движения базиса, а не капризов «свободной воли». Однако здесь я вношу важную корректировку в классический марксистский подход.

Маркс, формулируя тезис «сознание определяется бытием», делал акцент на социально-экономической структуре как главной детерминанте. И он был прав в историческом масштабе. Но на уровне индивидуального пути этой формулы недостаточно. Потому что человек — не просто носитель классовой функции, а свободно мыслящая личность, наделённая психикой, эмоциями, биографией, способностью к выбору (пусть и в рамках объективных ограничений).Поэтому я утверждаю: наряду с базисом равную роль в формировании взглядов играют три фактора: сам человек, его психология и его политический опыт. Сам человек, это его уникальная способность к рефлексии, к сомнению, к внутреннему диалогу. Два человека в одинаковых условиях могут прийти к разным выводам ибо потому что один склонен к догматизму, а другой склоняется к критике; один боится конфликта, а другой ищет его. Психология это реальная сфера, где формируются реакции на стресс, травму, одиночество, любовь. Мой кризис в СПР был не только политическим, но и психическим: я был в состоянии депрессии, тревоги, эмоционального истощения. И это напрямую повлияло на мои решения — вплоть до желания «сдать всех». Отрицать это — значит отрицать реальность. Политический опыт это ни в коем случае не абстрактное знание, это есть практика взаимодействия с другими, участие в организациях, столкновение с предательством, солидарностью, страхом, надеждой. Именно опыт в КД, СПР, НОР показал мне: теория без человечности была и есть ничто. Идеология без товарищества опасна. Таким образом, моя идеография доказывает: марксистский анализ остаётся вершиной социальной мысли, но он требует дополнения — не идеалистического, а материалистического учёта индивидуального измерения. Человек это не просто продукт базиса.
Он - субъект, который, будучи определённым условиями, всё же способен осознавать эти условия, бороться с ними, менять их и меняться сам. Именно в этом подлинная диалектика.
Не в схемах, а в живой, противоречивой, страдающей, надеющейся, ошибающейся, растущей человеческой личности. Мой путь — не образец для подражания.
Но данный путь есть доказательство: марксизм жив, пока жив человек, способный пройти через него, не потеряв себя.

1. Устав и программа это не формальности, а основа

Первое и самое главное: у каждой марксистской организации есть своя программа и устав. Это не просто бумажки для галочки. Это есть политическая ДНК. Программа говорит: Вот к чему мы стремимся, вот как мы понимаем мир, вот какие методы считаем правильными. Устав уже юридическая и организационная форма: методы принятия решения, как выбираем руководство, как распределяем ресурсы.

Теперь представьте: одна организация считает, что главная задача есть строительство массовой рабочей партии через профсоюзы, а другая считает, что профсоюзы давно реформистские, и надо создавать автономные советы. Одна организация видит СССР как искажённый, но всё же социалистический проект, другая же, как форму государственного капитализма. Одна выступает за участие в парламентских выборах, другая — категорически против.

Как они могут объединиться, если их программы — это два разных мира?
Можно, конечно, написать «общую программу», но тогда это будет либо компромисс, который никого не устроит по-настоящему, либо доминирование одной линии над другой. А это уже не равноправное объединение, а поглощение.

Именно поэтому для настоящего объединения необходимо хотя бы базовое совпадение по ключевым вопросам: анализу капитализма, стратегии революции, пониманию государства, роли партии, отношения к историческому опыту социалистических стран и т.д. Без этого — любое «объединение» быстро распадётся или превратится в поле постоянных внутренних конфликтов.

2. Авторитет — не аргумент

Второй важный момент: нельзя соглашаться на объединение только потому, что «там такой-то авторитетный товарищ». Это может показаться уважением, но на деле — это ликвидаторство.

Что такое ликвидаторство в марксистском смысле? Это когда организация добровольно отказывается от своей самостоятельности, своей программы, своей идентичности — не потому, что убедилась в ошибочности своих взглядов, а просто «по доверию» или «ради единства». В истории движения это неоднократно происходило: более мелкие группы растворялись в крупных, теряя свою политическую специфику, а потом — и вообще исчезали как организованная сила.

Ленин, кстати, жёстко критиковал подобные практики. Он настаивал: единство возможно только на основе принципиального согласия, а не на основе личного авторитета или административного давления. Если вы объединяетесь, потому что «там работает известный теоретик» или «их больше по численности» — вы не создаёте новую силу, вы ликвидируете свою.

3. Разногласия не исчезнут после объединения — они станут внутренними

Допустим, две организации всё-таки решили объединиться, несмотря на разногласия. Что дальше? Они создают общую структуру, выбирают общее руководство и сразу сталкиваются с тем, что разногласия никуда не делись. Только теперь они не между двумя группами, а внутри одной.

Это как если бы вы взяли два разных двигателя, поставили их в одну машину и надеялись, что она поедет. На деле, один тянет влево, другой вправо, и машина просто стоит на месте, грея двигатель. Так и в организации: если нет единства по стратегии, тактика будет разваливаться на каждом повороте. Один фракционирует за участие в выборах, другой — за бойкот. Один выступает за поддержку конкретной забастовки, другой считает её реформистской ловушкой.

Без предварительного преодоления разногласий объединение не усиливает, а ослабляет организацию изнутри. Потому что вместо того чтобы бороться с внешним врагом, т.е капитализмом, вы начинаете бороться друг с другом. И это есть та самая классическая ловушка, в которую попадали многие левые движения XX века.

4. Объединение без программы — это поглощение

И последний, но очень важный момент: нельзя объединяться просто так, без чёткой общей программы и устава. Это кажется практичным: "давайте пока работать вместе, а программу напишем потом". Но на деле — это рецепт катастрофы.

Почему? Потому что в отсутствие чётких правил и целей всегда побеждает тот, у кого больше ресурсов, опыта, численности или организационной дисциплины. То есть, фактически, более слабая организация будет поглощена более сильной. Её члены могут остаться в составе новой структуры, но их взгляды, их подходы — будут маргинализированы. Это не объединение, это есть простая ассимиляция под видом сотрудничества.

Марксизм ведь не просто «хорошие намерения», это наука о революционной практике. А наука требует чёткости, ясности, принципиальности. Поэтому любое объединение должно начинаться не с эмоций, а с дискуссии, не с «давайте дружить», а с «давайте выясним, можем ли мы быть едины в политике»

Так что же делать? Если объединение не простое дело, то что остаётся? Сидеть по своим углам и ругать других? Нет. Есть более реалистичный и продуктивный путь, это есть практическое сотрудничество на конкретных задачах.

Хотите бороться за права мигрантов? Объединяйтесь в кампании. Хотите поддержать забастовку? Создайте единый комитет солидарности. Хотите провести марксистскую школу? Приглашайте всех, кто разделяет базовые принципы.

Такое сотрудничество не требует единства программ, но требует уважения к различиям. И именно через совместную борьбу, через обмен опытом, через дискуссии — можно постепенно приближаться к более глубокому единству. Возможно, со временем даже к объединению. Но только если это будет результатом политического сближения, а не административного решения.

Объединение марксистских организаций не техническая задача, а политический процесс. Он требует времени, терпения, честных дискуссий и готовности признавать как сходства, так и различия. Просто «сложить руки» не получится. Но работать вместе, учиться друг у друга, бороться плечом к плечу — это не только возможно, но и необходимо.

Глава 1. Разбор ошибок
Подглава 1. «Устав и программа — это не формальности, а основа»

Когда речь заходит об объединении марксистских организаций, первое, что предлагают энтузиасты единства: «Давайте напишем общую программу!» Звучит разумно. Ведь если мы все за социализм, против эксплуатации, за диктатуру пролетариата — в чём проблема? Проблема в том, что программа логически это не декларация намерений, а стратегический документ, отражающий конкретное понимание капитализма, классовой борьбы, исторического опыта и тактических задач на данном этапе.

И вот здесь начинается цепочка ошибок, которые систематически повторяются в левых кругах. Давайте разберём их по порядку.

Ошибка №1: «Все программы примерно одинаковые»

Первое заблуждение это думать, что различия между марксистскими программами это всякие мелочи, терминологические нюансы или разные акценты. На деле же это разные стратегии, разные оценки истории, разные взгляды на роль партии, государства, профсоюзов, национального вопроса, империализма и т.д.

Возьмём для примера две гипотетические организации:

Организация А считает, что СССР был искажённой, но всё же социалистической формой, и что задача сегодня — возродить идею массовой рабочей партии, участвующей в парламентской борьбе как одном из полей классовой конфронтации.

Организация Б считает, что СССР был формой государственного капитализма, что парламент — ловушка для пролетариата, и что единственная перспектива — создание автономных советов и прямая массовая акция.

Эти позиции не совместимы на уровне программы. Можно ли написать общую программу? Только если:

а) одна сторона откажется от своих взглядов (ликвидаторство),
б) обе стороны согласятся на расплывчатую формулировку вроде «мы поддерживаем все формы борьбы рабочего класса», то есть, на компромисс без содержания.

Именно так и получается программа-сборник: список благих пожеланий вроде "мы против войны, за мир, за труд, за социализм, против фашизма, за экологию". Это не программа, это политический манифест для широкой аудитории, а не руководство к действию для революционной организации. Такой документ может быть полезен для агитации, но не может быть основой для единой партии.

Ошибка №2: «Напишем общую программу через демократический централизм!»

Хорошо, скажут некоторые, допустим, программы разные. Но ведь у нас есть демократический централизм! Обсудим всё на съезде, проголосуем, примем единую линию — и будем двигаться вперёд единым фронтом.

Звучит логично. И в теории так и должно работать. Демократический централизм действительно предполагает:

• свободную дискуссию до принятия решения,
• обязательность исполнения принятого решения всеми членами,
• запрет на фракционную деятельность после принятия решения.

Но здесь возникает вторая, ещё более коварная ошибка: демократический централизм применяют не так, как он задуман.

Часто его сводят к простому голосованию большинства, где побеждает та группа, у которой больше делегатов, лучше организована кампания или выше авторитет лидеров. В результате: меньшинство формально соглашается, но внутренне не принимает линию, начинается скрытое фракционирование — «мы выполняем решение, но продолжаем агитировать за свою позицию», через несколько месяцев раскол, потому что «единство» было механическим, а не политическим.

Ленин подчёркивал: демократический централизм возможен только при наличии единства в принципиальных вопросах. Если две группы приходят на съезд с принципиально разными взглядами на природу государства или стратегию революции, никакое голосование не создаст настоящего единства. Оно лишь замаскирует раскол под видом «дисциплины».

Более того: демократический централизм — это не инструмент для преодоления принципиальных разногласий, а механизм для реализации уже достигнутого единства. Его нельзя использовать как «клей», чтобы склеить то, что по своей природе не клеится.

Ошибка №3: «Пусть будет временная программа, потом уточним»

Ещё одна популярная иллюзия: «Давайте примем минимальную общую программу сейчас, а детали проработаем позже». Это звучит как прагматичный компромисс, но на деле — это отсрочка конфликта, а не его решение.

Почему? Потому что в политике нет «временных» решений. Как только организация начинает действовать — она вынуждена принимать решения: поддерживать ли ту или иную забастовку, участвовать ли в выборах, как реагировать на войну, как строить отношения с другими левыми силами. И каждое такое решение требует программной основы.

Если такой основы нет — решения принимаются на основе доминирующей фракции, часто неявно. А те, кто не согласен, оказываются в положении «лояльной оппозиции» внутри собственной организации. Это создаёт постоянное напряжение, подрывает доверие и ведёт либо к пассивности, либо к новому расколу.

Что делать?

Выход не в том чтобы отказаться от идеи объединения, а в том, чтобы подойти к ней с научной, марксистской точки зрения:

1. Признать, что программы это не формальности и писульки, а выражение классовой позиции.
2. Не стремиться к объединению любой ценой, а искать тех, с кем есть реальное совпадение по ключевым вопросам стратегии, тактики и идеологии.
3. Использовать демократический централизм не как способ заглушить и затушить разногласия, а как механизм реализации уже достигнутого единства.
4. Если единства нет, то можно лишь сотрудничать на практике, не теряя самостоятельности, и вести открытую дискуссию, чтобы со временем либо сблизиться, либо честно признать несовместимость.

Марксизм — это не вера, а наука о революционной практике. А наука требует чёткости, последовательности и честности перед самим собой. Без этого любые попытки объединения обречены на превращение в формальные структуры без политической сути — или, что хуже, в инкубаторы новых расколов.

Поэтому: да, устав и программа — это не формальности. Это основа. И если вы хотите построить здание социализма — начинайте с фундамента, а не с крыши.

Подглава 2. Авторитет — не аргумент

Одна из самых устойчивых иллюзий в левых кругах звучит так: «Если бы туда пошёл такой-то известный товарищ - я бы тоже пошёл!» Или: «Они же работают с тем-то теоретиком то значит там всё серьёзно!»

На первый взгляд — ничего страшного. Уважение к опыту, стремление учиться у более подготовленных товарищей — это естественно. Но когда личный авторитет становится заменой политической оценки, начинается опасное явление, которое в марксистской традиции называется ликвидаторством.

Что такое ликвидаторство?

Ликвидаторство как явление это не просто роспуск организации. Это добровольный отказ от самостоятельной политической деятельности под предлогом "единства", "авторитета" или "реалистичности". При этом организация формально может сохраниться, но её политическая субъектность исчезает: она перестаёт вырабатывать собственную линию, критически мыслить, предлагать альтернативы. Вместо этого наблюдается слепое следование за "теми, кто знает лучше".

Исторически ликвидаторство возникло в российском социал-демократическом движении после революции 1905 года. Часть интеллигентов заявила: "Революция проиграна, массовое движение подавлено, то давайте откажемся от нелегальной партийной работы и сосредоточимся на легальной прессе и парламентской деятельности". Ленин резко выступил против: отказ от революционной организации в трудный момент не тактика, а капитуляция партии как субъ.

Сегодня ликвидаторство принимает другие формы, но суть остаётся той же: подмена принципиальной политики личными симпатиями, административными соображениями или страхом перед ответственностью.

И здесь важно выделить два основных типа ликвидаторов, которые регулярно возникают в среде марксистских организаций.

Тип 1. Кружковцы

Кружковцы это те марксисты, кто считает, что главная форма революционной деятельности есть закрытый кружок единомышленников, где обсуждаются тексты, разбираются самые что ни на есть истиннейшие теории, а внешний мир это так, "реформистская свалка", куда лучше не лезть.

Для кружковца организация увы это не инструмент классовой борьбы, а островок чистоты учения. Он не стремится к массовому влиянию, не участвует в движениях, не строит связи с рабочими ибо он считает что все испорчены. Его идеал есть вечное воспроизводство маленькой группы, где все понимают друг друга.

Но стоит появиться предложению объединиться с более широкой организацией например, с движением, участвующим в забастовках, или с партией, работающей в профсоюзах, так кружковец либо отказывается, либо соглашается только при условии полной автономии (что делает объединение буквальной фикцией). А если его кружок распадается то опять же он не идёт в массовое движение, а ликвидирует себя, уходя в одиночку или в ещё один кружок.

Решение этой проблемы в демонстрации этим узколобым альтернативы. Нужно показать, что движения, партии, массовые организации это не упадок, а более высокая, прогрессивная форма борьбы. Кружок изначально задумывался это школа, но школа должна готовить к жизни, а не заменять её. Маркс писал: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». А изменить мир можно только вне кабинета и вне кружка, именно в реальной борьбе.

Тип 2. Раболепцы

Второй тип ликвидаторов это, разумеется, раболепцы (от слова «раболепие» - слепое преклонение). Это те, кто готов распустить свою организацию, отказаться от своей программы, замолчать свои взгляды, только потому, что там сидит авторитет.

Для раболепца важна не политика организации, а личность. Если в другой организации работает известный теоретик, популярный блогер или легендарный активист, то он сразу считает, что там правда и там будущее. Он не спрашивает себя: "А как они понимают диктатуру пролетариата? Как относятся к опыту СССР? Какую тактику применяют?", он просто доверяет по статусу начальничку.

Исторический пример это как известно, ревизионисты конца XIX - начала XX века. Когда Бернштейн заявил, что «конечная цель ничто, движение всё», многие мелкие группы просто растворились в социал-демократических партиях,даже ничуть не пытаясь бороться с ревизионизмом изнутри. Они не спорили с Каутским, когда тот начал оправдывать империалистическую войну, они просто молчали, потому что "это же Каутский!".

Сегодня ситуация повторяется. Готовы ли некоторые современные марксисты распустить свою группу ради входа в крупную, но оппортунистическую структуру только потому, что "там такой-то говорит"? К сожалению, да.

Как с этим бороться?
Через культуру критического мышления. Через установку: "Доверяй, но проверяй — особенно если это авторитет".

Марксизм это не культ личности. Ни Маркс, ни Энгельс, ни Ленин, ни Сталин не требовали слепого подчинения. Наоборот, как теоретики они постоянно критиковали даже своих союзников, если те отклонялись от принципов. Ленин писал: "Лучше идти в одиночку, чем следовать за толпой по ложному пути".

Поэтому правило простое: никто не освобождается от жесткой и справедливой критики - ни новичок, ни "звезда". Авторитет должен подтверждаться не именем, а содержанием. И если человек, даже самый уважаемый, предлагает линию, противоречащую марксистскому анализу, то согласно нашей теории, его нужно опровергать, а не преклоняться.

И кружковцы, и раболепцы страдают одной болезнью: они не верят в силу коллективной, дисциплинированной, принципиальной организации. Первые заменяют её элитарным кружком, вторые харизмой лидера.

Но марксизм учит нас другому: революционно-научная организация — это не сумма индивидуальностей, а коллективный разум, вырабатывающий линию через дискуссию, анализ и практику.

Подглава 3. О разногласиях после объединения

Представим идеальный сценарий для сторонников «объединения любой ценой»: две марксистские организации, несмотря на известные разногласия, решают слиться. Подписаны документы, проведён объединительный съезд, избрано единое руководство, утверждён общий устав (пусть и расплывчатый). Все рады: «Наконец-то! Единство свершилось!»

Но проходит месяц, и начинается цирк с конями…

На заседании ЦК одна группа предлагает поддержать массовую забастовку в логистическом секторе, считая её важным шагом к классовому сознанию. Другая группа возражает, что это реформистская ловушка! Профсоюзы предадут! Надо ждать автономного восстания!
Через неделю новый конфликт: одни настаивают на участии в муниципальных выборах как поле агитации, другие требуют бойкота как средства легитимации буржуазной системы.
Ещё через две недели опять спор, на сей раз о том, стоит ли сотрудничать с другими левыми организациями, которые не чисты в теории, но активны на практике.

Разногласия никуда не делись. Они просто переехали внутрь.

И вот здесь проявляется ключевая ошибка: попытка построить объединённую организацию на основе принципа «полного равноправия» всех бывших групп, т.е будто каждая из них имеет право вето на любое решение, будто каждая позиция должна быть уважена до тех пор, пока не исчезнет сама собой.

Но революционная организация как бы сказать мягко это не клуб по интересам и не парламентская коалиция. Это боевой инструмент классовой борьбы, который должен действовать едино и решительно. А если внутри него постоянно идут фракционные войны, если каждое тактическое решение превращается в повод для внутреннего кризиса, то такая организация не усиливает движение, а парализует его.

Почему «полное равноправие» — это ловушка?

Идея «полного равноправия» звучит демократично, но на деле она подрывает саму возможность единой политики. Особенно когда речь идёт об объединении организаций с разными стратегическими установками.

Если каждая бывшая группа сохраняет за собой право блокировать решения, которые ей «не нравятся», выдвигать своих кандидатов в руководящие органы вне зависимости от их компетентности, публиковать собственные материалы под общим названием, но с противоположной линией, то это уже не объединение, а федерация фракций, готовая развалиться при первом же серьёзном испытании.

Ленин в своей борьбе с «федеративным» подходом к партии писал: «Партия не может быть простой совокупностью различных групп, каждая из которых „свободно“ проповедует своё мнение». Он настаивал: партия должна быть единым организмом с единой волей.

Именно поэтому при объединении нельзя сохранять «равноправие» между принципиально разными линиями. Либо одна линия побеждает в дискуссии и становится общей — тогда все обязаны её выполнять. Либо объединение невозможно.

Как избежать фракционного хаоса?

Ответ лежит в правильной организационной форме, которая:

1. Не допускает автоматического представительства бывших групп в руководящих органах.
2. Запрещает фракционную деятельность после принятия решения.
3. Сводит к минимуму возможность блокирования решений по субъективным мотивам.
4. Обеспечивает доминирование той линии, которая получила поддержку большинства на основе аргументов, а не численности или лояльности.

Иными словами — нужен настоящий демократический централизм, а не его карикатурная версия.

Ленин в своих великих работах ВСЕГДА чётко разграничивал данные положение:

• свободу дискуссии до принятия решения: полную, открытую, без цензуры;
• обязательность единства действий после принятия решения без оговорок, без "но", без тайных кампаний.

Особенно важно: фракции не должны иметь официальных списков, структур, бюджетов или печатных органов. Ленин был категорически против легализации фракций — даже временных. Потому что фракция это уже начало раскола. Как только появляются "свои люди", "свои каналы", "свои встречи", то единство становится фикцией.

Поэтому в здоровой марксистской организации:

можно спорить до принятия решения;

нельзя фракционировать именно после решения;

нельзя блокировать просто потому что "мне не нравится";

нельзя требовать гарантий для своей бывшей группы как будто это дипломатическое посольство.

Но что делать с теми, кто проиграл в дискуссии?

Вопрос справедливый. Если организация принимает линию, с которой кто-то не согласен, — должен ли он уйти?

Не обязательно. Марксизм не требует прям уж обязательного единомыслия, но требует единодействия. Если товарищ честно участвовал в дискуссии, проиграл, но готов выполнять решение, то по логике вещей он остаётся ценным членом организации. Возможно, со временем он убедится в правоте общей линии. Возможно, наоборот, общая линия окажется ошибочной, и тогда его критика станет важной.

Но ключевое условие тут таково, что он не создаёт теневую структуру, не агитирует против решения в кулуарах, не использует свою прежнюю группу как опору для саботажа.

Если же товарищ не может принять решение принципиально, например, считает участие в выборах предательством, или наоборот, считает бойкот уходом от борьбы, тогда лучше расстаться честно, чем создавать имитацию единства.

Потому что ложное единство вреднее открытого раскола. Открытый раскол это боль, но она лечит. Ложное единство это сиречь гангрена: внешне всё целое, а внутри полное разложение.

Объединение возможно, но только если оно ведёт к укреплению, а не к параличу. А для этого:

• нельзя сохранять «равноправие» между несовместимыми линиями;
• нельзя допускать фракционизма в стиле «партии в партии»;
• нельзя позволять отдельным лицам блокировать решения из субъективных соображений;
• нужно строить организацию не как конгломерат групп, а как единый коллектив с общей дисциплиной и общей ответственностью.

Ленин писал: «Лучше меньше, да лучше». Сегодня это звучит особенно актуально. Лучше быть небольшой, но сплочённой, принципиальной, боеспособной организацией, чем большой, но раздробленной, парализованной внутренними спорами.

Подглава 4. Объединение без программы — это поглощение

Одна из самых соблазнительных, но и самых опасных иллюзий в левом движении звучит так: "Давайте пока объединимся, а программу напишем потом". На первый взгляд — разумно. Не будем тратить время на споры, начнём действовать вместе, а общие принципы выработаем по ходу дела. Но именно этот подход чаще всего приводит не к усилению, а к тихому, но необратимому поглощению одной организации другой.

Почему так происходит? Потому что в политике вакуума не бывает. Если нет чёткой общей программы, если нет устава, определяющего правила принятия решений, распределения ресурсов, формирования руководства, то по законам практическая жизнь сама начинает вырабатывать свои законы. И эти законы всегда работают в пользу той силы, которая обладает большей численностью, лучшей организацией, более развитой инфраструктурой или просто большим опытом ведения политической работы.

В таких условиях более слабая организация, даже если её члены формально входят в новую структуру, быстро оказывается в положении «второго сорта». Её инициативы игнорируются, её аналитика не цитируется, её предложения отклоняются под предлогом "не ко времени" или "слишком радикальны". Её члены могут сохранять членство, но теряют политическое влияние. Их взгляды перестают быть частью дискуссии, напротив они становятся «особым мнением», которое терпят, но не учитывают. А через какое-то время и терпеть перестают.

Это не злой умысел. Это есть та самая логика неопределённости. Когда нет ясных правил игры, побеждает тот, кто умеет играть лучше. И если одна сторона пришла на объединение с готовой системой, а другая с надеждой на "добрую волю", — то результат предопределён. Такое "объединение" это не союз равных, а ассимиляция под прикрытием солидарности.

История движения знает множество примеров, когда мелкие, но принципиальные группы входили в крупные структуры ради единства, а через год-два исчезали как самостоятельные политические субъекты(привет РТ). Их члены либо растворялись в общей массе, либо уходили разочарованными, унося с собой убеждение, что все левые одинаковые.

Чтобы этого избежать, необходимо с самого начала, то есть буквально в первые недели после объединения заняться выработкой основополагающих документов: программы и устава. И делать это не параллельно, не порознь, не так, что каждый пишет свой вариант, а потом проголосовать, а совместно, в едином процессе, где каждая позиция обсуждается, аргументируется, проверяется на соответствие марксистскому методу.

Этот процесс, как бы ни вопили троцкисты, не бюрократическая формальность. Это политическое крещение новой организации. Именно в ходе совместной работы над программой выясняется, есть ли настоящее совпадение в понимании мира, стратегии, тактики. Именно тогда становится ясно, можно ли двигаться дальше вместе или лучше расстаться честно, чем строить фасад единства на песке.

Программа это не декларация намерений для внешнего мира. Это внутренний компас, который позволяет принимать решения в условиях неопределённости. Устав же это не свод правил, а четкая юридическая гарантия того, что ни одна группа не сможет доминировать только за счёт своих ресурсов.

Поэтому нельзя откладывать эти вопросы на потом. Потому что потом уже будет поздно. К тому моменту структура уже сформируется, практика уже утвердится, а те, кто пришёл со своими идеями, окажутся в роли наблюдателей за чужой политикой.

Настоящее объединение начинается не с подписания протокола, а с совместного мышления. И если этого мышления нет, то остаётся только иллюзия, за которой скрывается старое доброе поглощение.

Глава 2. Что делать объединяющимся?

Когда марксистские организации решают объединиться, перед ними встаёт не только вопрос «можем ли мы?», но и гораздо более сложный «как нам это сделать правильно?» Многие считают, что достаточно собрать делегатов, провести съезд, избрать руководство и подписать декларацию, и всё, новая сила готова. Но на деле процесс объединения это ни в коем случае не административная процедура, а глубокая политическая реконструкция, требующая не только доброй воли, но и чёткого метода, стратегического видения и организационной дисциплины.

Если пренебречь этим, объединение превратится либо в формальную фикцию, либо в поле для новых конфликтов, либо, как я уже отмечал, что хуже всего, в механизм поглощения одной группы другой. Поэтому тем, кто всерьёз задумывается о слиянии, необходимо не просто договориться, а создать условия, при которых новая организация будет не суммой старых, а качественно новым, боеспособным, устойчивым политическим субъектом.

И первый шаг к этому это отказаться от логики распределения постов. Очень часто переговоры об объединении сводятся к тому, кто займёт пост председателя, кто займет седлушку ответственного секретаря, кто получит больше мест в ЦК. Это не только мелочно, но и опасно. Такой подход превращает объединение в административную сделку, где важнее не общая цель, а баланс интересов. Вместо того чтобы строить организацию как единый организм, участники начинают защищать "свои позиции", как будто речь идёт о разделе имущества. А ведь цель объединения стоит не обеспечить карьеру лидерам, а усилить борьбу рабочего класса.

Поэтому первое, что нужно сделать это сместить фокус с персоналий на содержание. Надо вместе ответить на самые трудные, но необходимые вопросы: Какой должна быть форма новой организации? Какова её стратегическая цель? Какие задачи она ставит перед собой на ближайший год, на пять лет, на десятилетие? Как она понимает роль партии в современных условиях? Как она будет взаимодействовать с массовыми движениями, профсоюзами, студенческими инициативами?

Эти вопросы нельзя решать потом. Их надо обсуждать до того, как будет принято окончательное решение об объединении. Потому что именно в этом обсуждении проявляется, есть ли у сторон реальное политическое сближение или они просто устали от одиночества и хотят быть вместе любой ценой.

Важно понимать: форма организации это не техническая деталь, а выражение её стратегии. Если вы считаете, что главная задача есть строительство массовой рабочей партии, вы будете стремиться к открытой, гибкой, территориально организованной структуре. Если вы считаете, что в условиях реакции возможна только нелегальная работа, вы построите иерархическую, закрытую ячейковую систему. Если вы видите свою роль в теоретической подготовке авангарда, вы создадите школу-кружкоядро с высоким порогом вступления. Все эти формы возможны, но они несовместимы между собой, нельзя создать партию-кружок. И если вы не определитесь с этим заранее, новая организация будет метаться между моделями, теряя время и энергию.

Точно так же необходимо чётко формулировать цели краткосрочные, и долгосрочные. Краткосрочные цели это есть то, что организация должна достичь в ближайшие месяцы: участие в конкретных кампаниях, издание газеты, проведение школы, создание ячеек в ключевых отраслях. Долгосрочные это стратегический горизонт партстроительства: подготовка к массовому подъёму, участие в революционной ситуации, строительство диктатуры пролетариата. Без такой иерархии целей организация либо растворится в повседневной активности, либо зависнет в абстрактных декларациях.

Но цели это ещё не всё. Нужно понять методы их достижения. Как именно вы будете работать с рабочими? Через профсоюзы или вне их? Как будете относиться к парламентской борьбе: как к трибуне или как к ловушке? Будете ли вы участвовать в коалициях с другими левыми силами, и если да, то на каких условиях? Эти вопросы напрямую связаны с анализом текущей исторической ситуации, с оценкой соотношения классовых сил, с пониманием характера современного капитализма. И если у объединяющихся групп нет хотя бы базового согласия по этим пунктам, любая совместная работа быстро превратится в череду конфликтов.

Особое внимание нужно уделить вопросу союзов. Новая организация не будет существовать в вакууме. Она будет взаимодействовать с другими политическими силами: левыми, радикальными, реформистскими, даже буржуазно-демократическими в определённых условиях. Поэтому необходимо заранее определить: С кем мы можем сотрудничать? На каких принципах? В какой роли: как равные партнёры, как инициаторы, как критические союзники? Ответ на этот вопрос покажет, насколько организация готова к реальной политике, а не к самолюбованию в своём кругу.

Но даже при наличии общих целей и методов остаётся одна из самых острых проблем, и имя ей фракционизм. И здесь важно не запрещать его насильно (это невозможно априори), а определить чёткие границы допустимого. Марксистская организация не может быть местом, где каждая группа сохраняет право на постоянную оппозицию. Но она также не должна подавлять критическое мышление. Выход в ленинской модели: полная свобода дискуссии до принятия решения, полное единство действий после. Фракционная деятельность, то есть создание устойчивых групп с собственной агитацией, финансированием, списками должна быть запрещена. Но критика, предложения, дискуссии не только разрешены, но и необходимы. Главное - чтобы они вели к укреплению организации, а не к её разложению.

Особую роль в этом играет механизм приёма новых членов. Очень часто объединённые организации сталкиваются с тем, что одна сторона считает достаточным «общее согласие с идеями», а другая требует прохождения испытательного срока, участия в работе, проверки на практике. Если этот вопрос не решён заранее, возникает двойной стандарт: одни входят «по праву», другие «по конкурсу». Это создаёт внутреннее неравенство и недоверие. Поэтому необходимо выработать единый, прозрачный, справедливый механизм приёма, который устраивает всех. Он должен быть достаточно открытым, чтобы не превращать организацию в закрытый клуб, но и достаточно строгим, чтобы не допускать случайных или оппортунистических элементов. Приём в марксистскую организацию это не регистрация на сайте, а вступление в отряд типа отряда САС, и это должно чувствоваться.

Но даже самые чёткие правила сущное ничто без практического испытания. Поэтому сразу после объединения необходимо запустить совместные проекты, которые позволят проверить, как новая структура работает в реальности. Это может быть агитационная кампания, поддержка забастовки, издание сборника, организация лекций. Важно, чтобы эти проекты были коллективными по духу: не «вы делаете своё, мы делаем своё», а «мы делаем это вместе». Именно в совместной практике рождается настоящее доверие, настоящая сплочённость. Именно там выясняется, насколько реально единство, а насколько фикция и туфта.

При этом нельзя забывать: объединение это ни в коем случае не конечная цель, а средство. Средство усилить влияние марксистских идей в классовой борьбе. Поэтому вся работа новой организации должна быть подчинена служению рабочему движению, а не самосохранению или саморазвитию. Если организация начинает думать в первую очередь о себе, то увы, она уже отклоняется от марксистского пути.

Также важно помнить: не все должны объединяться. Иногда честнее признать, что разногласия слишком глубоки, и продолжать сотрудничать на практике, не теряя самостоятельности. Марксизм это не культ единства любой ценой. Это наука о революционной практике, и она требует принципиальности, а не компромиссов ради внешнего вида.

В заключение стоит подчеркнуть: успешное объединение возможно только тогда, когда оно исходит не из страха перед одиночеством, а из уверенности в общности стратегии. Когда участники не просто «хотят быть вместе», а понимают, зачем им быть вместе и что они вместе могут достичь. Только тогда новая организация станет не бюрократической надстройкой, а живым, дышащим, боеспособным органом классовой борьбы.

Именно поэтому процесс объединения должен быть медленным, тщательным, продуманным. Лучше потратить полгода на обсуждение программы, чем через три месяца после «успешного слияния» оказаться в состоянии холодной войны между бывшими партнёрами. Лучше отказаться от объединения, чем создать структуру, которая будет тормозить, а не двигать вперёд.

Марксизм учит нас: форма должна соответствовать содержанию. Если содержание — это общая стратегия освобождения рабочего класса, то форма это организация, способная эту стратегию реализовать. А для этого нужны не только хорошие намерения, но и ясность, дисциплина, принципиальность и готовность к труду.

ВЕРДИКТ

Мы прошли долгий путь от иллюзий о "простом объединении" до суровых, но необходимых выводов о том, что настоящая политическая сплочённость не рождается по щелчку пальцев, не вырастает из доброй воли или личной симпатии, и уж тем более не строится на компромиссах, размывающих принципы. Мы разобрали, почему устав и программа не есть бюрократическая оболочка, а костяк революционной организации; почему авторитет не всегда аргумент, а часто прикрытие для ликвидаторства; почему разногласия, замазанные лозунгами единства, рано или поздно прорастают внутренними трещинами; и почему объединение без чёткой программы это не шаг вперёд, а тихое поглощение под флагом солидарности.

Советы даны. Они не новые, они выстраданы десятилетиями борьбы, ошибок, расколов и побед марксистского движения. Но знание этих советов ничего не значит, если они останутся на бумаге, в беседах за кружкой чая или в теоретических спорах между «своими». Главное, чтобы наши шедевропартии, кружки, ячейки, инициативы, движения, ну как вы понимаете, все те формы, в которых сегодня живёт марксистская мысль, воспользовались ими на деле. Чтобы не повторяли старых ошибок под новыми названиями. Чтобы не путали численность с силой, а внешнее единство с внутренней сплочённостью.

Объединение для марксистов это не цель, а средство. Средство усилить влияние рабочего класса, ускорить его освобождение, сделать марксизм не просто теорией, а руководством к действию. И потому оно должно быть продуманным, принципиальным, организованным. Оно должно начинаться не с распределения постов, а с совместного ответа на вопрос: «Что мы хотим изменить и как?» Оно должно опираться не на лояльность к лидерам, а на общность в понимании мира. Оно должно быть готово к сотрудничеству, но не к растворению.

Пусть лучше будет меньше организаций, но каждая из них живой, боеспособный, мыслящий организм. Пусть лучше будут временные союзы на конкретных задачах, чем вечные объединения на пустом месте. Пусть лучше прозвучит честное «мы пока не готовы идти вместе», чем лицемерное «мы едины!» — за которым скрывается глухая вражда.

Ибо наша задача — не создать иллюзию силы, а реально её построить. А для этого нужна не только вера в социализм, но и научная строгость, организационная дисциплина и политическая честность.