Поддержать переводчика:

• Тинькофф https://pay.cloudtips.ru/p/84053e4d

• Бусти https://boosty.to/godnessteam

Я до сих пор помню день, когда совершенно растерялась.

Мне написали с просьбой продумать концепцию второго тома, когда работа над книгой только началась. Огромная честь, но я сильно сомневалась, ведь для меня эта история полностью завершилась в первом томе.

«Как насчёт повзрослевшей Сунао?», «Я бы хотела сделать главным героем мальчика», «А что если полностью уйти в научную фантастику?..» — я предлагала самые разные идеи. Причины находились разные, но в итоге их все отвергли.

— Как обычный читатель, я хочу узнать продолжение истории Нао.

Услышав слова редактора, я поняла: в душе и правда таились сомнения.

Правильно ли было окликать и останавливать тех двоих, кто с улыбкой уходил навстречу свету, держась за руки? Эта мысль не отпускала.

Однако мир Нао с самого начала таил в себе не только прекрасное. В нём хватало злобы и несправедливости, а сама она пережила такой всепоглощающий ужас, которого живым людям никогда не познать.

На самом деле я знала это с самого начала. Даже если не переносить это на бумагу, Нао и сегодня крутит педали велосипеда, разглядывает мир вокруг, напряжённо о чём-то размышляет и даже влюбляется.

«Что ж, значит, придётся писать». Собравшись с духом, я снова шагнула вслед за этой хрупкой спиной.

Случались ночи, когда я с ненавистью вспоминала слова редактора, но, думаю, именно благодаря им я смогла дописать этот том.

Сейчас я уже не переспрашиваю: «А, второй том?». Я с гордостью заявляю: «Вот он — второй том!». Кхм-кхм! (шёпотом)

Выход первого тома подарил мне массу бесценного опыта.

Тут и роскошный проморолик, и рекламная кампания формата «трейн-джек»[1] на главной линии JR Токайдо, и раздача эксклюзивных буклетов в книжных магазинах префектуры Сидзуока, и недавняя реклама на телевидении, и многое другое.

[1]: Трейн-джек (Trainjack) — рекламная кампания, при которой все рекламные площади внутри (а зачастую и снаружи) поезда выкупаются под один продукт или бренд.

Если вы сейчас подумали: «Как так? Я всё пропустил!», просто поищите с телефона в интернете. Наверняка найдутся картинки или видео, так что обязательно посмотрите. Интернет — потрясающе удобная вещь.

Наверное, я никогда не забуду тот день: мы с редактором ехали в поезде, со всех сторон окружённые рекламой «Реплики», и на все лады обсуждали сюжет второго тома.

Если говорить о новостях: вместе с близким другом я наконец поучаствовала в мероприятии «Освежающая прогулка» от JR Токай, к которому давно присматривалась.

По правилам требовалось ранним утром выйти со станции, обойти парки и музеи, а к трём часам дня вернуться обратно и финишировать... Но мы шли, любовались цветами, увлечённо болтали, приговаривали: «Ой, какие вкусные тайяки~», и в итоге добрались до станции только к шести вечера.

Я остро осознала: даже в моей родной префектуре Сидзуока ещё полным-полно очаровательных незнакомых мест и магазинчиков. За всю жизнь ни за что не обойти! От этого мне наполовину досадно, а наполовину радостно.

Кажется, за всю жизнь я так ни разу и не уложусь в отведённое время, но в следующем месяце снова отправлюсь в это неспешное и беззаботное приключение. Жду не дождусь.

А теперь позвольте перейти к благодарностям.

Мой ответственный редактор, я безмерно признательна вам за помощь с этим томом. Ваш метод кнута и пряника — прямо указывать на недостатки и щедро хвалить за успехи — невероятно эффективен для такой лентяйки, как я.

Иллюстратор raemz-сама, как и всегда, огромное вам спасибо. Взглянув на ваши дизайны, я ещё сильнее полюбила этих двоих из бывшего школьного совета. Я счастлива, что и в этом томе вы виртуозно раскрыли новые грани эмоций Нао и Аки.

И, наконец, от всего сердца благодарю вас за то, что выбрали эту книгу. Буду счастлива, если она тронет ваши сердца.

Кстати, в журнале Dengeki Maoh стартовала манга-адаптация романа «Даже реплика может влюбиться». Ханада Момосэ-сама переносит повседневную жизнь Нао и остальных на страницы манги. Это чудесная история, от которой сердце бьётся чаще, так что обязательно насладитесь ею вместе с книгой.

И напоследок, небольшое предложение.

Думаю, к выходу этой книги уже наступит сезон, когда мороженое становится особенно вкусным.

Как насчёт того, чтобы заодно перечитать первый том, где все ребята ещё ходят в летней форме?

Май 2023 года

Харуна Дон

Поддержать переводчика:

• Тинькофф https://pay.cloudtips.ru/p/84053e4d

• Бусти https://boosty.to/godnessteam

— Нам сообщили её родители: в прошлое воскресенье скончалась ученица третьего года Мори Судзуми-сан.

Четверг, четвёртое ноября. Утро первого учебного дня после фестиваля Сэйрё, за которым последовали два выходных и праздник.

Не глядя на притихших учеников, классный руководитель опустил взгляд и бесстрастно продолжил:

— Как выяснилось, в конце июля она ударилась головой и с тех пор долго лечилась дома, прикованная к постели. Она боролась изо всех сил, но в итоге тихо угасла на руках у родителей. Поминки и похороны прошли в узком семейном кругу, а в школе завтра, начиная с шестого урока, в спортзале состоится церемония прощания.

Вереница слов о смерти. Учитель бросал их одно за другим, словно воланчики для бадминтона, и в классе не нашлось никого, кто смог бы отбить удар.

Для старшеклассников смерть — не такая уж далёкая и неведомая реальность. Умирают бабушки и дедушки, родственники, пожилые соседи.

Но.

— Учитель... Президент Моририн ведь была тогда в спортзале, разве нет? — растерянно произнесла Сато-сан, озвучив общую мысль.

Это случилось в самый разгар её речи на вечеринке в честь окончания фестиваля. Все присутствующие тому свидетели. Мори Судзуми не лежала в постели дома — она держала микрофон в спортзале, а всего за несколько часов до этого играла принцессу Кагую.

Учитель немного помолчал, а затем со вздохом произнёс:

— Если кому-то станет нехорошо, скажите мне. Можете сходить в медпункт, к тому же школьный психолог сегодня принимает с самого утра. А теперь готовьтесь к первому уроку.

Видимо, даже в учительской сообщили лишь самый минимум. Не ответив на вопрос Сато-сан, учитель вышел из класса.

Школу окутала странная атмосфера.

Из первого класса пораньше отпросились две ученицы. В других, похоже, происходило то же самое. Тяжёлое чувство накрыло школу, словно густой туман.

Внезапную смерть бывшего президента студсовета вполне ожидаемо связали с листовками, разбросанными в начале октября.

Истинной личностью доппельгангера, скрывающегося в школе, была Мори Судзуми. Разве в тех листовках кто-то не пытался это разоблачить?

Однако поползшие было слухи скоро утихнут. Всё потому, что близкие подруги Моририн в один голос твердили:

— Моририн, должно быть, обратилась в дух и пришла с нами повидаться.

— Она ведь так любила праздники. Держалась из последних сил, чтобы напоследок провести с нами фестиваль Сэйрё.

Такая красивая версия быстро разлетелась по школе, в первую очередь — среди членов студсовета и её одноклассников.

Ещё до конца обеденного перерыва она добралась и до класса 2-1. Неизвестно, придумали ли это ради защиты чести покойной, или же все искренне в это поверили.

Я попыталась представить завтрашний день или следующую неделю. Любого, кто вздумает насмехаться над Мори Судзуми, обзывая её призраком или доппельгангером, остальные ученики наверняка тут же заткнут, осудив за бестактность. Подобные разговоры быстро пресекут, и в открытую они больше не прозвучат.

Перед уходом домой, на коротком классном часе, всем ученикам раздали по карточке. Сказали, что на церемонии прощания мы будем по очереди опускать их в пустую коробку, заменяющую гроб.

Повертев маленькую картонку в руках, я подумала: а не разорвать ли её пополам? Но сделай я это — подруги Судзуми-сэмпай тут же накинулись бы на меня в слезах.

Они ведь даже имени Рё-сэмпай не знают.

◇◇◇

В комнате литературного клуба я всё рассказала Аки-куну и Рит-чан.

Всё, что знала о Рё-сэмпай. И о Судзуми-сэмпай. Мой рассказ уложился всего в десять минут, словно ткнув меня носом в то, как мало я знала об этих двоих.

Выйдя из клубной комнаты, я заметила чей-то силуэт, поднимающийся по лестнице.

В руке Мотидзуки-сэмпая, отдаляющегося с каждой ступенькой, был зажат знакомый розовый конверт.

Неужели его передала мама Судзуми-сэмпай? Я хотела броситься следом и проверить, но остановилась. Бессмысленно. Ведь и Судзуми-сэмпай, и Рё-сэмпай...

— Нао.

От хлопка по плечу я вздрогнула.

Я катила рядом с собой велосипед. Прямо перед моим носом вырос телеграфный столб.

Если бы меня не окликнули, точно врезалась бы. Осторожно отступаю на шаг.

Рит-чан поблизости не оказалось. Наверное, мы попрощались где-то у задних ворот. Я почти ничего не помнила.

— Я провожу тебя.

Услышав предложение Аки-куна, я чуть заметно улыбнулась.

— Всё прямо как тогда, только наоборот, да?

— Верно.

— Садись на велосипед. До Мотимунэ далеко.

Девять километров — слишком большое расстояние для обычной прогулки или реабилитации.

Аки-кун, не снимая рюкзака, перекинул ногу через раму. Оттолкнулся от земли левой ногой и, словно опомнившись, поставил её на педаль, после чего медленно покатился вперёд.

Он ехал рядом со мной по тротуару — не слишком близко, но и не отдаляясь. Издавая тихое «тр-р-р», колесо крутилось медленнее обычного.

— Было бы здорово, если бы сегодня пошёл дождь, — пробормотала я, подняв взгляд к солнцу. И когда же в последний раз шёл дождь?

Тогда я даже представить себе не могла подобного будущего.

— Сгодился бы даже несезонный тайфун.

— Ага, — коротко согласился Аки-кун.

Мы продолжали идти, изредка обмениваясь ничего не значащими словами.

На мосту Сидзуока Охаси сегодня, как назло, дул сильный ветер. Даже в блейзере стало зябко.

Миновав боулинг-центр «Томато Боул», куда мы ходили играть детьми, супермаркет «Тагодзю» со скидками на мороженое в сорок процентов и начальную школу, которую окончила Сунао, мы наконец добрались до станции Мотимунэ. Даже если выбрать совсем другой маршрут, просто держась нужного направления, всё равно выйдешь к знакомому месту.

На фоне горы Сирояма, где местами ещё алела запоздалая осенняя листва, справа налево пронёсся синкансэн линии Токайдо, с яростным свистом рассекая воздух.

В такие ясные дни отсюда видно гору Фудзи. Наверное, поэтому здесь порой встречаются люди с большими фотоаппаратами.

Обернувшись, я заметила, как багровеет горизонт — это было видно даже со станции.

— Давай пойдём к морю.

Аки-кун не стал возражать.

Минут через пять мы вышли к берегу. Оставив велосипед перед дамбой, мы спустились на песчаный пляж.

Волны шумели тихо. Оранжевую поверхность моря, обдуваемую бризом, покрыла мелкая рябь. На берегу было зябко, так что вода, скорее всего, оказалась бы совсем ледяной.

Вдалеке виднелся чей-то силуэт с чем-то похожим на метлу в руках. Из-за бьющего в глаза света детали терялись, но, казалось, человек стоял на доске и грёб. Вряд ли он просто дрейфовал.

— Это SUP. Стендап-паддлборд, — вскользь просветил меня Аки-кун.

Пиная гальку, я чувствовала на себе пристальный взгляд. Помня о моём прошлом, Аки-кун внимательно следил за мной, опасаясь, как бы я сгоряча снова не бросилась в море.

Но его тревоги были напрасны. Чтобы доказать это, я с размаху плюхнулась на песок подальше от кромки прибоя.

— Нао?

Голос прозвучал сверху, пока я валялась на песке, словно выброшенный на берег тюлень.

— А это довольно больно.

Болела голова. Болела спина. Галька впивалась в кожу, словно скаля клыки и безжалостно давя на акупунктурные точки.

Я закрыла глаза. Какое-то время на внутренней стороне век мерцал белый свет.

Стоило перетерпеть это колючее испытание, как всё вокруг стихло, и на первый план вышел шум волн. Показалось, будто кончики пальцев ног касаются набегающей воды.

Я почувствовала, как Аки-кун опустился на песок справа.

Я попыталась перевернуться на бок. Над головой Аки-куна, задумчиво смотрящего на море, из-за восточных гор выплыла почти полная луна.

Лунная столица. Место, куда Рё-сэмпай, наверное, отправилась вместе с Судзуми-сэмпай.

А ведь она обещала поделиться впечатлениями от «Исповеди неполноценного человека». Мы ведь только договорились сходить на ту ферму в мире демонов.

Умом я понимала: винить кого-либо — глупо.

Но куда мне теперь девать эти чувства? Они рвутся наружу, но я не могу просто зашвырнуть их в море, словно камушки, пуская «блинчики» по воде.

В памяти всплыло лицо Рё-сэмпай. Она писала потрясающие картины. Её вполне могли бы отправить на конкурс живописи. Под маской взрослого, рассудительного человека она прятала глубокое одиночество.

«Спасибо, что нашла меня», — улыбаясь, говорила она.

«Я так рада, что встретила тебя».

— Аки-кун, ты ведь никуда не исчезнешь? — спросила я, глядя на его профиль. Я ждала, что он ответит так же уверенно, как в тот день, когда вытащил меня из этих волн.

— Мне бы очень хотелось так сказать.

Мои эгоистичные надежды безжалостно рухнули.

Аки-кун неотрывно смотрел на горизонт, где садилось солнце. Наши взгляды так и не встретились.

Если бы к репликам прилагалось руководство по эксплуатации, в нём бы наверняка была сноска: «Особое условие: в случае смерти оригинала реплика исчезает вместе с ним».

Исчезает бесследно — так, что на полу остаётся лежать лишь одежда.

Растворяется, как морская пена. Словно принцесса Кагуя, вернувшаяся на Луну. Не оставляя после себя ни плоти, ни костей, ни даже горстки пепла.

— Нао.

Откинувшись назад, опираясь на руки и подставив лицо ветру, Аки-кун позвал меня по имени.

— Ничего страшного. Правда.

— Ты о чём?

— Нет ни дождя, ни бури — ну и ладно.

О чём же думали волны, с шумом разбиваясь о тетраподы?

— Ты можешь плакать. Когда захочешь и сколько захочешь.

Я резко села.

В носу предательски защипало. На глаза навернулись слёзы.

Что-то горячее покатилось по онемевшим щекам. Коснувшись лица, я поняла: я плачу.

Осознав это, я широко открыла рот и зашлась в рыданиях, завывая в голос, словно обиженный ребёнок.

Раз за разом я выкрикивала имя Рё-сэмпай. Пинала песок. Рыдала и кричала. В рот лезли волосы. Обрывки упрёков смешались в кучу. На зубах скрипел песок, а слова превратились в бессвязный вой.

Не было ни дождя, ни бури, и ничто не могло скрыть моё заплаканное лицо и поток ругательств.

Как же я хотела, чтобы кто-то раскрыл надо мной зонтик! Хотела накинуть тот самый кремовый дождевик, пропитанный запахом сырости. Я хотела встретиться с Рё-сэмпай. Я так отчаянно хотела её увидеть.

Хотела, чтобы она, как всегда, отшутилась: «Фокус не удался, меня унесло в море. Прости, что так долго молчала», а потом показала бы язык и рассмеялась.

Лишь бы только увидеться — мне было уже всё равно как.

— Нао.

В животе свернулся тяжёлый ком. Уши горели так, будто их оторвали. Горло саднило. Болело абсолютно всё.

Извиваясь всем телом, я продолжала рыдать. Крепкие руки Аки-куна притянули меня к себе. Он сжал меня в объятиях, словно заперев в надёжной клетке.

Голос, звавший меня по имени, дрожал от слёз. Мои же слёзы всё текли и текли, и я понятия не имела, как их остановить.

Шум волн звучал настолько умиротворяюще, что меня от него тошнило.

Почему у меня вообще есть эмоции?

Лучше бы я появилась на свет роботом, ничего не знающим об этом мире. Обычным программным кодом. Тогда я бы точно не боялась завтрашнего дня.

И не влюбилась бы так неосторожно.

...А-ах.

Как было бы легко, верь я в это по-настоящему. Смоги я от чистого сердца заявить, что лучше бы никогда не знала этих нежных рук, укрывающих моё заплаканное лицо.

Я уже не смогу вернуться в то время, когда ещё не осознавала себя.

И потому я просто хотела, чтобы мне позволили вот так уродливо капризничать, пока в теле не иссякнет вода, оплакивая расставание с тобой.

◇◇◇

Вместе с Аки-куном я вернулась домой.

Обуви в коридоре не оказалось — видимо, родители ещё не вернулись. Я поставила велосипед на подножку и оставила свет в прихожей включённым.

Аки-кун, наверное, уже пошёл к станции?

Голова, тяжёлая и затуманенная от слёз, гудела. Стоило моргнуть, как я физически ощущала, насколько сильно распухли веки.

Тело отчаянно требовало воды, но на кухню я не пошла. Казалось, если я восполню потерю пролитых слёз, тело просто взбодрится, бросив истёрзанную душу позади.

Я побрела на второй этаж. Знакомые ступеньки казались какой-то издёвкой. Из чистого упрямства я старалась держаться ровно, но на последней всё же споткнулась.

— Я дома.

— С возвращением.

После этого короткого ритуала я вошла в комнату.

«Ты поздно», — хотела было сказать Сунао, но осеклась и нахмурилась. Мои покрасневшие опухшие глаза, хриплый голос, поникшая фигура — всё это наверняка показалось ей странным.

— Что-то случилось?

— Сэмпай... умерла.

Сунао потрясённо распахнула глаза.

— Вы были близки?

— Нет.

Во взгляде, ещё секунду назад полном тревоги, промелькнуло недоумение.

Я ведь не рассказывала ей о Рё-сэмпай. Думала, что там, в тихом кабинете рисования, наконец-то подобрала нужные слова, но теперь понятия не имела, как всё объяснить.

В день возвращения с фестиваля Сэйрё я лишь попросила Сунао поскорее меня стереть. Ведь тогда, вплоть до следующего призыва, мне не пришлось бы ни о чём думать.

Сегодня я собиралась попросить о том же.

Если она начнёт колебаться, я припомню ей того человека, с которым она когда-то говорила по телефону. Сунао всеми силами скрывала эту тайну. Стоило бы мне заикнуться об этом, и она бы тут же, без лишних вопросов, стёрла меня, чтобы не путалась под ногами.

— Ах, точно.

Но пока я прокручивала в голове столь подлый план, Сунао вдруг изменилась в лице, словно её осенило.

— Слушай, Нао.

Её прекрасные глаза смотрели прямо на меня.

В этот миг в груди кольнуло запоздалое предчувствие, и тело словно заледенело.

А ведь я давно должна была примириться с этой мыслью. Должна была осознать, что однажды наступит день, когда я покину её и этот город с видом на море.

В ту секунду я лишь молилась про себя: «Пожалуйста, не говори этого». Но слова, способные её остановить, так и застряли в горле.

Глядя на меня, бессильно застывшую на месте, Сунао заговорила. Мой оригинал озвучила это.

Слова, означающие конец для меня, реплики:

— Начиная с завтрашнего дня в школу буду ходить я. И в дни экзаменов, и когда мне лень. Каждый день, всегда.

Поддержать переводчика:

• Тинькофф https://pay.cloudtips.ru/p/84053e4d

• Бусти https://boosty.to/godnessteam

Раздался звонок. Занавес поднялся. Тёмно-красные шторы поползли в стороны под редкие хлопки.

Голос рассказчика эхом разнёсся по спортзалу:

— Давным-давно жил старец, которого прозвали Такэтори-но Окина[1]. Он рубил бамбук, приносил его домой, искусно плёл корзины да решета, тем и зарабатывал на жизнь. Звали его Сануки-но Мияцуко.

[1]: Такэтори-но Окина — букв. «Старик, добывающий бамбук».

Вступление прозвучало быстрее, чем на репетициях, но вскоре рассказчик справился с волнением.

Под этот голос на сцене появился Окина — его играл Аки-кун. Выйдя слева, он неспешно зашагал вперёд, сжимая в руке картонный тесак.

В нарисованных зарослях светился лишь один бамбуковый стебель. По легенде, при первой встрече рост принцессы составлял всего три суна — около девяти сантиметров, — поэтому сейчас в дело вступила кукла, которую собственноручно смастерил Мотидзуки-сэмпай.

Спит кукольная Кагуя с весьма милым личиком. Изначально она была безликой, но Мори-сэмпай стало её жаль, и Мотидзуки-сэмпай вышил кукле глазки и нос.

— Ух ты, вот так диво! Подумать только, в светящемся бамбуке сыскался такой чудный младенец.

Аки-кун чеканил реплики в точности как на репетициях. Если вспомнить нашу первую читку по ролям, теперь он играл куда естественнее. Даже не верилось, что это тот самый парень, который недавно лязгнул передними зубами о пластиковую бутылку.

Я же вслушивалась в его голос, складывая бельё почти в самом центре сцены.

В нашем «Сказании о резчике бамбука: Новом переводе» декорации не меняются. Слева от зрителей раскинулись бамбуковые заросли, нарисованные на листах пенопласта, а плоский помост в центре изображает дом Окины. Чтобы наглядно показать это разделение пространства, я находилась на сцене с самого начала.

Когда Мотидзуки-сэмпай впервые выдал мне это указание, я грешным делом подумала — издевается. Но сейчас, во время выступления, у нас вряд ли нашлось бы время выискивать метки на сцене[2], так что решение оказалось верным.

[2]: Отметки на полу сцены для определения позиций актёров и декораций.

Обычно светящейся лентой размечают места для декораций, чтобы ориентироваться в темноте. Но поскольку декорации мы не меняли, лента служила подсказкой для актёров: где стоять и куда идти. На репетициях Мотидзуки-сэмпай то и дело расхаживал по сцене, командуя: «лепи сюда, теперь вон туда», так что я выучила все метки наизусть.

И хотя я слегка ушла в свои мысли, действие на сцене шло своим чередом. Мои руки, усердно складывающие бельё, мелко дрожали.

«Держись», — подбадривала я себя.

— Ну что ж, отнесу-ка я это дитя домой. То-то старуха удивится.

Бережно прижимая к себе кукольную Кагую, Окина возвращается домой. Я выхожу ему навстречу.

Первая реплика безумно важна. Не преувеличу, если скажу, что от этой единственной фразы зависит всё. Держись!

У стоящего передо мной Аки-куна густые тени и подчёркнуто высокий нос. Сценический макияж бросается в глаза.

— Я дома. Погляди-ка, старуха! Этот младенец появился прямо из бамбука.

— Ох, старик. Фто это за милая девочка?

А-а-а!

В зале раздались смешки: я прикусила язык на первой же фразе. Смеялись по-доброму, но легче от этого не стало. Меня накрыло жгучим стыдом, лицо вспыхнуло.

До этого момента мне удавалось не замечать зрителей, но сейчас я кожей почувствовала устремлённые на меня взгляды. Десятки людей, затаив дыхание, неотрывно следили за сценой.

Наверняка в зале сидят Сато-сан, Ёсии-кун, друзья Сунао и те, чьих имён я даже не знаю. Запоздалое осознание ударило по нервам, кончики пальцев закололо.

Несмотря на все долгие репетиции, мои следующие реплики вышли скомканными. В душе я уныло плелась, но внешне, как и требовал сценарий, просто ушла за кулисы.

Там меня поджидал Мотидзуки-сэмпай, застывший в грозной позе Нио[3]. Впрочем, вряд ли он собирался читать мне нотации. Просто руководитель труппы наблюдал отсюда за происходящим.

[3]: Поза Нио  — уверенная стойка с широко расставленными ногами и руками на бёдрах, отсылающая к позе статуй грозных божеств-стражей Нио.

— Простите, Мотидзуки-сэмпай.

Услышав мои извинения, облачённый в роскошные императорские одежды Мотидзуки-сэмпай лишь удивлённо заморгал. Затем, словно что-то вспомнив, кивнул и вынес вердикт:

— Да нормально всё. Залу же зашло.

Неужели и правда? Раз руководитель так говорит, хочется ему верить. Всё ещё расстроенная, я выглядывала на сцену из-за спины сэмпая, готовясь к следующему выходу.

Шло время, и всего за несколько месяцев принцесса Кагуя превратилась в прекрасную девушку. Под слова рассказчика на сцене появилась Мори-сэмпай в роли Кагуи.

Третьегодки в первых рядах наверняка заранее сговорились: стоило ей выйти, как они хором грянули: «Морири-и-ин!». До меня даже донеслось тихое «и-и, раз!», по которому они синхронизировали крик.

Мори-сэмпай ничего не сказала, лишь грациозно улыбнулась, как и подобает настоящей принцессе. По залу тут и там прокатились восхищённые вздохи: «Какая красивая…»

Впрочем, спектакль шёл гладко.

Зал особенно оживился во время боевой сцены, на которой так настаивала Рит-чан.

— Вы, ничтожные букашки, вьющиеся вокруг принцессы Кагуи! Я проломлю вам черепа Каменной чашей Будды!

— Что ты вякнул?! Тогда я выколю тебе глаза Жемчужной ветвью с горы Хорай!

— Какие варвары! Я сожгу вас всех дотла! За себя не боюсь, ведь на мне Одеяние из шкуры огненной мыши!

— Сам ты варвар! Я задушу тебя Жемчужиной с драконьей шеи!

— Эм-м, а у меня Раковина ласточки... И ч-что же мне с ней делать?

Битва пяти женихов вызывала у зрителей гомерический хохот. Одержимые желанием жениться на Кагуе, они выглядели невероятно нелепо, дубася друг друга драгоценными сокровищами, добытыми с таким трудом.

Подогретые вспышками прожекторов и бодрящей боевой музыкой, зрители радостно хлопали, не отрывая глаз от сцены.

Этот балаган одним махом обрывают слова принцессы Кагуи. Женихи, чью ложь разоблачила одна-единственная фраза, с позором ретируются один за другим. На сцене остаётся лишь одинокая, опечаленная принцесса.

Кагуя настаивает, что ни за кого не пойдёт замуж. В этот момент на неё обращает внимание император. При первой встрече они друг другу не понравились, но постепенно прониклись симпатией и начали обмениваться письмами.

Тем не менее, принцесса по-прежнему жила в усадьбе стариков. Старик со старухой осознали, что их величайшее счастье — это спокойная жизнь втроём. Однако принцесса Кагуя скрывала одну тайну.

— Дедушка, бабушка… Я прибыла с Луны. Я хочу навсегда остаться на Земле. Но… я должна, во что бы то ни стало, вернуться обратно.

— Не может быть...

Старик ошеломлён и не может вымолвить ни слова. Старуха, не скрывая смятения, произносит:

— Ох, принцесса Кагуя… Почему ты вдруг заговорила о возвращении на Луну?

— Я — жительница Лунной столицы. В ночь полнолуния за мной явятся посланники с небес. Сбежать от них невозможно.

Голос старика дрогнул:

— Принцесса Кагуя… С того самого дня, как я нашёл тебя в светящемся бамбуке, мы берегли тебя как зеницу ока. Ты выросла великолепной девушкой и принесла нам столько счастья. Я не позволю внезапно отнять тебя! Я во что бы то ни стало тебя защищу!

— Я бы тоже хотела остаться с вами, но… что бы мы ни делали, нам не выстоять против лунных жителей.

Наши взгляды с принцессой встретились.

Я посмотрела в её влажные глаза, и в груди вдруг вспыхнуло озарение.

Но на сцене я не имела права говорить от себя. Сейчас я — старуха. Я могла лишь произносить реплики из сценария да слегка импровизировать.

Слова Кагуи, пропитанные полным смирением, разожгли огонь в сердце старика. Он бросается к Императору с мольбой во что бы то ни стало защитить принцессу.

Император выводит свои войска навстречу посланникам Луны. Мотидзуки-сэмпай в роли императора отважно обращается прямо к зрителям:

— Храбрые сыны Ямато, объединим же силы и защитим принцессу Кагую! Мы не отдадим её каким-то лунным посланникам! Верно я говорю?!

«Почему император так пылко смотрит на нас?» — озадаченные зрители именно в этот момент всё понимают. Свет незаметно зажёгся, ярко осветив весь зал. Спортзал превратился в поле финальной битвы, а зрители обернулись доблестными воинами императора, каждый из которых стоит тысячи.

Стоило императору бросить клич, как зрители в едином порыве вскинули кулаки. Воля каждого слилась в общем стремлении защитить принцессу.

Посланников с Луны, прибывших в ночь полнолуния, изображал слепящий луч прожектора, бьющий прямо с потолка.

— Глупые люди. Падите ниц.

Голос посланника озвучивал рассказчик. Отсутствие физического облика и эффект эхо, превращавший слова в глас с небес, заставляли остро почувствовать — людям с этой силой не совладать.

Изначально мы пошли на это лишь из-за нехватки актёров, но решение оказалось идеальным.

— Кх… почему? Стоит мне увидеть этот свет и услышать голос, как силы покидают моё тело…

Император бессильно оседает на пол. Зрители-солдаты тоже подыгрывали: вяло хватались за головы, а кто-то даже картинно сползал со стульев.

Лампы в спортзале гасли одна за другой, словно всё вокруг заволакивало густыми облаками. Остался лишь ослепительный столб света, льющийся сверху.

— Ах, нет... Если так пойдёт и дальше, принцессу Кагую заберут.

— Ваше Величество, всё в порядке. Я возвращаюсь на Луну. Пожалуйста, не забывайте меня.

В слезах принцесса Кагуя покидает Землю. Она возвращается на Луну. Тоскливая, печальная, но прекрасная история расставания подходит к концу...

Наблюдая, как она тихо шагает к свету прожектора, я задавала себе вопросы.

Разве так будет правильно?

Неужели мы позволим Мори-сэмпай вот так просто уйти?

Ведь Мори-сэмпай ни секунды не играла. Когда мы встретились взглядами вблизи, я поняла: её глаза ничем не отличались от тех, в раздевалке. Только сейчас до меня наконец-то дошло.

Для неё это никакое не «Сказание о резчике бамбука». С самого начала и до самого конца, от первой до последней буквы — это история о ней самой.

Я совершенно неправильно поняла, зачем Мори-сэмпай раздавала те листовки.

Она вовсе не искала других реплик, чтобы собрать о них информацию. Такими листовками невозможно найти товарищей по несчастью, они лишь отпугивали. Как это случилось с Аки-куном.

Всё было совсем не так.

Всё это время она…

— Ну же, принцесса Кагуя. Прими небесное хагоромо[4].

[4]: Хагоромо — небесное одеяние (плащ из перьев), позволяющее небесным девам из японских легенд летать.

Ткань бледно-розового цвета плавно опускалась, словно сливаясь с лучом прожектора.

Под потолком висела «снежная корзина». Если потянуть за шнур, из неё посыплется конфетти, но в этот раз внутри лежала ещё и одежда. То самое хагоромо, в котором театральный клуб выступал в июне.

«Легенда о хагоромо» родом из сосновой рощи Михо-но-Мацубара, объекта Всемирного наследия. Небесная дева станцевала прекрасный танец и вернулась на небеса. Эта история во многом перекликается со «Сказанием о резчике бамбука».

Мори-сэмпай потянулась за падающим вместе с конфетти хагоромо.

— Лгунья!

Её рука дрогнула.

Сэмпай упустила хагоромо. Полупрозрачное бледно-розовое одеяние скользнуло на пол.

Мори-сэмпай обернулась. Её потрясённый взгляд вонзился в меня. Более того, все до единого актёры ошарашенно уставились в мою сторону.

Оно и понятно. Сколько ни читай сценарий, там нет ни слова о том, что старуха должна сейчас что-то кричать.

Но все настолько оцепенели, что даже не попытались меня заткнуть. А зрители, не зная сценария, с замиранием сердца продолжали следить за сценой.

Воспользовавшись заминкой, я выкрикнула:

— Ты ведь прекрасно понимаешь: если всё так оставить, все о тебе забудут! Знаешь же, что не останешься ни в чьей памяти! Не притворяйся, что тебя это устраивает!

Её широко раскрытые глаза дрогнули.

Не знаю по чьей указке, но на меня тут же направили луч прожектора. От слепящего света потемнело в глазах.

«Что я вообще творю посреди важного спектакля?» — мелькнула мысль.

Но я отбросила сомнения и крепче упёрлась в пол. Вцепившись ступнями в доски сцены, я глубоко вдохнула. Лёгкие наполнились воздухом.

Кажется, теперь я овладела диафрагмальным дыханием на уровне профессионала.

— Пожалуйста, скажи это своими словами!

Мой голос, в который я вложила всю душу, громовым эхом разнёсся по спортзалу.

Я всё поняла. Слово «доппельгангер» на листовке описывало её саму.

Она — не Мори Судзуми.

«Я — это я».

«Я, и никто другой, стою прямо здесь».

— Умоляю, пожалуйста...

Я вцепилась в рукав застывшей сэмпай; её взгляд всё ещё казался отстранённым.

Никто, кроме принцессы Кагуи, не должен двигаться. Не должен разговаривать. Чтобы разрушить эту реальность, я выдавила из себя слова из последних сил.

Я не бежала кросс, но, тяжело дыша, произнесла:

— Пожалуйста, ответь честно… с кем именно ты хочешь быть рядом?

Губы прямо передо мной задрожали.

Встреча с Аки-куном многому меня научила. Теперь я понимала: Мори-сэмпай плакала над романом Рит-чан, потому что вспомнила о родителях.

Не о родителях Мори Судзуми. А о людях, которые тринадцать лет бережно растили девочку — ту, которой некуда было пойти, но у которой было точь-в-точь такое же лицо, как у их внучки.

— …Правда можно? — еле слышно проронила сэмпай.

Ни её тон, ни выражение лица больше не принадлежали принцессе Кагуе.

Прямо передо мной стоял живой человек. Слишком добрая, бесконечно одинокая девочка, которая продолжала жертвовать собой, лишь бы вернуть кому-то улыбку.

Никакой безвольной марионетки здесь не было.

— Правда, можно? Мне… и правда можно остаться с мамой и папой?

— Пожалуйста, останьтесь.

Стоило мне ответить, не раздумывая ни секунды, как из её часто моргавших глаз покатились крупные слёзы.

— Я хочу, чтобы вы остались.

— …Угу.

Сэмпай, чьё лицо раскраснелось от слёз, кивнула, одновременно плача и улыбаясь.

Я уже в четвёртый раз вижу её в слезах. Наверное, дома она плачет куда чаще.

— …Похоже, благодаря столь искренним уговорам старухи, принцесса Кагуя передумала.

Голос рассказчика звучал иначе, чем в самом начале. Эту импровизацию легко было узнать — так говорила моя верная кохай.

— Вместо родителей, с которыми у неё нет общих воспоминаний и чьих лиц она толком не помнит, именно старик и старуха, вырастившие её с такой любовью, стали для неё самыми родными людьми. Повесть «Сказание о резчике бамбука: Новый перевод~ Дни, описанные старухой~», рассказывающая об узах этой троицы, прямо сейчас продаётся в кабинете литературного клуба на первом этаже специального корпуса. Цена за один экземпляр — двести иен.

У Рит-чан просто невероятная деловая хватка.

— Поскольку она не приняла небесное хагоромо, посланники с Луны с досадой отступили.

Это неспешное пояснение, сопровождаемое трогательной музыкой из динамиков, лишний раз напомнило нам с Мори-сэмпай, что мы находимся в спортивном зале в самый разгар спектакля.

Придя в себя, я густо покраснела, а принцесса Кагуя лишь взглянула на небо и прищурилась.

— Матушка, и вы, батюшка. Посмотрите на небо, уже светает.

— И правда. Похоже, сегодня тоже будет ясный день.

Старик, подошедший к нам и ответивший своей импровизацией, был великолепен. А вот старуха могла лишь молча кивать.

— Я буду жить с вами и дальше.

Тут принцесса Кагуя негромко откашлялась:

— Хоть я и не выйду замуж за императора.

Эта финальная реплика вызвала в зале громкий смех. А принцесса Кагуя игриво показала зрителям язык.

Так завершился наш спектакль «Сказание о резчике бамбука: Новый перевод».

Выстроившись в ряд, все актёры поклонились.

Пока спины осыпали громкие аплодисменты, мои ладони, само собой, жутко вспотели.

Как-никак я устроила самовольную выходку. Я испортила спектакль, над которым столько трудились Рит-чан, Мотидзуки-сэмпай и многие другие.

Убедившись, что занавес полностью опустился, я поклонилась уже не зрителям, а всем участникам труппы.

— Простите меня.

— Хватит болтать попусту, давайте выносить декорации. Следующая группа уже ждёт.

— А, да!

Мне ответили довольно сухо. Но Мотидзуки-сэмпай был прав: времени на долгие разговоры у нас нет.

— К тому же, Айкава, у тебя совсем не такое лицо, будто ты о чём-то жалеешь.

Я в панике дотронулась до щёк. Мотидзуки-сэмпай легко рассмеялся:

— Всё хорошо, что хорошо кончается.

Сказав это, сэмпай первым пошёл выносить помост.

По мере того как конструкцию разбирали, с неё словно спадала магия, и она переставала быть домом старика. Я подбежала к Рит-чан, которая убирала нарисованные пенопластовые заросли бамбука.

— Рит-чан, ты тоже прости меня.

— Да брось ты. Вышло очень живо, так что лично мне было безумно весело. К тому же... — Рит-чан слегка смутилась. — Сейчас я уже могу в этом признаться: когда я писала повесть, где старуха — это главная героиня, меня одолевало чувство безысходности. Я заставила их сражаться ради собственного удовольствия, но всё равно не смогла изменить концовку, и мне казалось, что это из-за моей нехватки мастерства.

— Это совсем не так.

В конце концов, я смогла разгадать истинные чувства Мори-сэмпай только благодаря этому спектаклю и повести Рит-чан.

— Короче говоря, я невероятно довольна счастливым концом «Сказания о резчике бамбука»! Ой, во-во-воу!

Попытавшись показать большой палец, Рит-чан едва не выронила лист пенопласта. Он запрыгал по нашим ладоням, и, переглянувшись, мы рассмеялись.

Мы вместе отнесли декорации в многоцелевой зал. Их было немного, поэтому возвращаться второй раз не пришлось.

Первым делом я сняла грим в пустом классе. Салфетки для демакияжа сегодня были как никогда кстати. До конца стереть всё не удалось, но тут уж ничего не поделаешь. Я переоделась в школьную форму и вышла в коридор.

— Не желаете ли тапиоку?!

Ко мне обратился ученик, держащий вывеску, но я лишь вежливо покачала головой. Палатки с едой отчаянно пытались распродать всё до закрытия. На вывеске красовался большой крест, а цены на напитки снизили.

Я всё явственнее ощущала, что конец фестиваля близок.

— Вот ты где, Айкава-сан!

Обернувшись, я увидела Мори-сэмпай в школьной форме. Она крепко схватила меня за руку и потащила за собой:

— Пойдём-ка.

Я совершенно ничего не понимала, пока мы не оказались в кабинете ИЗО.

В этой комнате, куда не проникали шум и запахи фестиваля Сэйрё, было пыльно и пахло масляными красками.

Зайдя внутрь, сэмпай остановилась и резко обернулась. Даже не включив свет, она протянула мне то, что держала в левой руке.

— Совсем недавно меня остановила мама Судзуми и передала мне это.

Это был простой розовый конверт без марки. Адресат был выведен округлым почерком: «Рё-чан».

— Говорит, нашла у неё в комнате письмо от Судзуми для меня. Сказала, что ей следовало передать его раньше... Но мне страшно читать его в одиночестве. Я даже представить себе не могу, что там написано.

Мори-сэмпай с растерянным видом перевернула конверт.

На наклейке в горошек виднелись следы вскрытия. Наверное, мама Судзуми-сэмпай уже прочитала его и решила, что письмо следует передать.

Пока я наблюдала за этим со стороны, сэмпай свирепо зыркнула на меня:

— Думаю, ты тоже должна прочитать его вместе со мной.

— А?

С какой стати?

— Ведь её мнение изменилось из-за того, что она посмотрела наш спектакль, — категоричным тоном заявила Мори-сэмпай. Однако, судя по всему, она была права.

Раз уж наш спектакль, полный импровизаций, изменил маму Судзуми-сэмпай, значит, в письме наверняка есть слова, способные развеять сомнения Мори-сэмпай.

— Возможно, там написано, как Мотидзуки-сэмпай признался ей в любви на фестивале фейерверков на реке Абэкава.

— Погоди-ка, что? Впервые об этом слышу.

Ой, кажется, я сказала это вслух.

— …Айкава-сан, кажется, ты знаешь о Судзуми больше меня. Давай, читай вместе со мной.

— Но мне, наверное, стоит поскорее вернуться в литературный клуб. И ещё надо забрать костюм горничной из раздевалки.

— Эй, кохай, не перечь президенту студсовета.

— Бывшему же.

— Не дерзи. Давай, садись.

Она указала мне на место взглядом и пальцем. Я нехотя подчинилась деспотичной сэмпай.

Это уже не было похоже на наши прежние разговоры, где мы будто ходили вокруг да около. Общаться вот так, без притворства, казалось абсолютно естественным. Наверное, потому, что на глазах у сотен зрителей мы обменялись самыми искренними словами.

— Фестиваль фейерверков на Абэкаве… когда он был? В конце июля?

— Да. В этом году он прошёл двадцать четвёртого числа.

Её пальцы, снимающие наклейку, замерли.

— Судзуми уснула именно двадцать пятого июля.

Мори-сэмпай сделала несколько глубоких вдохов:

— Что ж, я читаю.

Конверт был вскрыт. Сидя рядом, я опустила взгляд на текст, написанный милым округлым почерком.

Рё-чан,

Как у тебя дела? Я в порядке.

Наверное, звучит слишком официально? Давно не виделись. Это Судзуми.

Я решила написать это письмо, потому что совсем недавно, на фестивале фейерверков на Абэкаве, Мотидзуки-кун признался мне в любви. До этого, сколько бы писем я тебе ни писала, я всегда их выбрасывала. Всё казалось каким-то фальшивым...

Но сейчас мне кажется, что я смогу написать о том, что хочу сказать, прямо и честно.

Кстати, ты помнишь Мотидзуки Сюна? Того парня по соседству, у которого обострённое чувство справедливости, но при этом острый язык. Если я начну писать о нём и о фестивале, то мне и целой стопки бумаги не хватит, так что эту часть я, пожалуй, опущу.

Рё-чан. Нет, позволь мне хотя бы сейчас назвать тебя так же, как в тот день, когда мы впервые встретились.

Мой Доппель-чан.

Спасибо, что откликнулась на мой зов о помощи в тот день.

Спасибо, что согласилась пойти вместо меня в детский сад, когда я расплакалась из-за того, что не хотела играть мачеху.

В итоге я решила, что не должна перекладывать на других то, что мне самой неприятно, и побежала за тобой. В результате мы разлучились и больше не смогли увидеться.

Доппель-чан стала Рё-чан и больше не была моим Доппель-чан.

Но, наверное, это было правильно.

Знаешь, иногда втайне от мамы я созваниваюсь с дедушкой и бабушкой, и они говорят, что ты потрясающе рисуешь! Я просила прислать мне фото, но у дедушки с бабушкой нет смартфонов.

Надеюсь, когда-нибудь ты покажешь мне свои рисунки. Я сама совсем не умею рисовать, поэтому мне так интересно, что же рисует Рё-чан.

Если мы когда-нибудь увидимся, я познакомлю тебя со своим парнем. Хоть язык у него и без костей (ха-ха).

Так что завтра утром я отправлю это письмо. Вместе с письмом для Мотидзуки-куна.

Думаю, с твоей проницательностью, Рё-чан, ты уже догадалась. Всё верно. Я так засмущалась, что отложила ответ и в итоге доверила его письму.

Сама от себя в шоке, какая я жалкая!

Но знаешь, в тот день я всё-таки сыграла мачеху. Я старалась изо всех сил до самого конца.

А после мы с Мотидзуки-куном договорились, что в следующий раз сыграем принцессу и принца. Очень в его стиле, правда? Мы это ещё не осуществили, но, как бы стыдно мне ни было, я постараюсь.

У меня немного разболелась голова, так что на этом моё первое письмо заканчивается.

По пути домой с фейерверков была жуткая толкучка, я столкнулась с кем-то и упала с лестницы. Какая же я всё-таки неуклюжая. Хорошо хоть это случилось уже после того, как мы с Мотидзуки-куном разошлись. (Он бы точно поднял меня на смех!)

Как бы мне хотелось, чтобы и Рё-чан увидела те фейерверки.

Если надумаешь написать ответ, расскажи мне о себе, Рё-чан.

От Судзуми

Дочитав эти пять страниц, ни я, ни Мори-сэмпай не проронили ни слова.

Человек рядом со мной отчаянно пытался разложить всё по полочкам у себя в голове. Понимая это, я хранила молчание. Казалось, даже гипсовые статуи в кабинете затаились.

Тишина стала почти осязаемой. Лишь свет из коридора освещал вход в опустевший кабинет ИЗО. Не знаю, прошла ли минута или целых десять.

— Так вот оно что... я была влюблена, — словно придя к глубокому осознанию, пробормотала Мори-сэмпай.

В моём сознании промелькнул образ Мотидзуки-сэмпая. Но в него была влюблена совершенно другая девушка с таким же лицом.

Любовь, скрытая в этом письме, принадлежала лишь той, кто сейчас спит. И даже реплика не может разделить это чувство.

— В кого?

— В Судзуми.

Она поглаживала листы подушечками пальцев. Под её ногтями местами виднелся оранжевый грим с лица.

— Все эти тринадцать лет я хотела встретиться с Судзуми больше, чем кто-либо. Я жаждала встречи, я её ненавидела, я её любила, и от этого мне было так больно. Разве это не в точности та самая любовь из манги или сериалов? Моя голова всегда была забита мыслями о Судзуми. До абсурда.

Из её сияющих глаз не пролилось ни слезинки. Может быть, поэтому сэмпай казалась невероятно счастливой.

Судзуми-сэмпай никогда не желала, чтобы Мори-сэмпай становилась её заменой. Она лишь молилась о том, чтобы та жила своей жизнью, оставаясь собой.

И ещё она хотела когда-нибудь увидеть её рисунки. Какое же это доброе желание.

А обещание, которое Судзуми-сэмпай дала любимому человеку, Мори-сэмпай исполнила за неё. В качестве императора и принцессы Кагуи они великолепно сыграли на сцене.

— Говорят же, что люди в состоянии «овоща» только дышат, да?

Я молча кивнула.

— А Судзуми не такая. Иногда она улыбается. Она такая хрупкая, прямо как младенец, совершенно беззащитная... но при этом говорят, что она пуста.

Наверняка Мори-сэмпай говорила с Судзуми-сэмпай не раз, когда они наконец воссоединились.

Ей хотелось о многом ей рассказать. Точно так же, как этого хотела и Судзуми-сэмпай.

— Даже если включить её любимую музыку и она улыбнётся, даже если она закашляет от сквозняка, даже если протянуть ей руку и она сожмёт её в ответ... всё это происходит не потому, что Судзуми сама этого хочет. Это просто рефлексы тела, а сама Судзуми ничего из этого не чувствует.

Сколько бы она ни ждала, ответа от спящего человека не последовало.

Я представила: а если бы это была я? Если бы Сунао ударилась головой и больше не проснулась, я бы поступила так же? Не смогла бы просто сидеть сложа руки?

Инстинкт ли это реплики? Или же это моё собственное желание?

Я пока не знала ответа, но была уверена в одном.

— Как же это одиноко.

— Угу.

Мори-сэмпай сжала губы и кивнула.

— Мне так одиноко, Судзуми.

Её тихий голос растворился в полумраке кабинета, даже не отразившись от стен. Мне захотелось собрать этот голос по крупицам и крепко обнять её.

Мне стоило сделать это ещё в тот день, здесь же, в кабинете ИЗО.

Встав, Мори-сэмпай склонила передо мной голову:

— Я наговорила тебе столько ужасных вещей. Прости меня, я просто отвратительная сэмпай.

Я была не в силах на неё злиться. Однако тоже встала и попыталась изобразить сердитое лицо:

— Чтобы я вас простила, вам придётся выполнить два условия.

— Д-да, — сэмпай вытянулась по струнке.

— Первое: поделитесь впечатлениями от «Исповеди "неполноценного" человека».

— …И это всё?

— Я, между прочим, президент литературного клуба.

Я с гордостью выпятила грудь. Отчасти из-за запугиваний Мори-сэмпай, эта книга пугала меня почти так же сильно, как та заброшенная больница. Я буду очень признательна, если она хотя бы скажет мне, страшно это или нет.

Не сдержавшись, сэмпай рассмеялась:

— Поняла-поняла. Но я её ещё не дочитала. Ничего, если это будет совсем нескоро?

В знак того, что я согласна, я кивнула.

— А какое второе условие?

— Назовите мне ваше имя.

Сэмпай громко ахнула.

Наверняка то имя в письме принадлежало ей. Но я ведь не услышала его лично. Мне хотелось, чтобы стоящий передо мной человек сам мне его назвал.

— Меня зовут Айкава Нао. А старика играл Санада Аки-кун.

Сэмпай подошла ко мне и произнесла, параллельно выводя иероглиф на моей ладони:

— Я Рё. Имя «Судзуми» пишется иероглифом со значением «прохлада». Если взять онное чтение этого иероглифа — «Рё» — то получится моё имя. Это имя, которое мама и папа выбрали только для меня.

Холодный и прекрасный иероглиф с ключом «вода».

Я одними губами прошептала это имя, которое так идеально подходило человеку передо мной.

— Рё-сэмпай, значит.

Стоило мне так её назвать, как Рё-сэмпай улыбнулась с самым мягким выражением лица, какое я когда-либо у неё видела.

— Нао-чан. Спасибо, что нашла меня.

Эта улыбка словно впустила свежий ветерок в закрытый кабинет. Она была куда теплее, чем те объятия, которыми она одарила меня здесь.

— Как же я рада, что встретила тебя.

От этих слов я, без преувеличений, обрадовалась до слёз.

— Я возвращаюсь в Фудзиномию… в свой настоящий дом. Я обо всём поговорю с родителями Судзуми. И буду терпеливо ждать, пока Судзуми не проснётся. Поэтому… приедешь как-нибудь познакомиться с моими настоящими мамой и папой?

— А что интересного есть в Фудзиномии?

Рё-сэмпай приложила руку к подбородку:

— Хм-м… Дай-ка подумать. Главное, конечно — Макаи-но-Бокудзё[5]. Сэмпай обязательно отвезёт тебя туда.

[5]: Макаи-но-Бокудзё (яп. まかいの牧場) — реально существующая ферма-парк «Макаино» в префектуре Сидзуока. В тексте обыгрывается её название, которое на слух звучит как «Макай» (яп. 魔界) — мир демонов.

Пастбище из мира демонов. Звучало довольно жутко, но я набралась смелости и ответила:

— Я обязательно приеду.

В конце концов, вряд ли найдётся место страшнее проклятой заброшенной больницы.

Я улыбнулась, и Рё-сэмпай улыбнулась в ответ, но затем мы почти одновременно вспомнили кое о чём.

— Журнал клуба!

Я сверилась с часами. Было шестнадцать сорок. До конца фестиваля Сэйрё оставалось всего двадцать минут.

Наперегонки мы выскочили из кабинета ИЗО и бросились вниз по лестнице. Влетев в распахнутую дверь клуба, я увидела Рит-чан и Аки-куна.

— Нао-сэмпай, наконец-то вы пришли! Клубные журналы продаются, и довольно неплохо!

Наверное, она примчалась сюда сразу после уборки. Всё ещё одетая как правый министр Абэ, Рит-чан взволнованно повысила голос:

— Эм, мне это снится?

— Это реальность!

И она не бредила. Невооружённым глазом было видно, что стопки журналов на столах заметно поубавились.

Пока мы разговаривали, в кабинет зашла группа девушек. Сменив Аки-куна, я встала рядом с Рит-чан. Она принимала деньги, а моей главной задачей было выдавать журналы.

Очередь ни разу не растянулась за пределы комнаты, но, похоже, ученики и гости, посмотревшие спектакль, решили заглянуть к нам перед уходом.

Время от времени находились желающие сфотографироваться с «правым министром Абэ». Рит-чан, хоть и смущалась, отвечала улыбкой. Для каждой фотографии она принимала эффектные позы, чем завоевала огромную популярность у детей. Этот наряд оказался куда эффективнее костюма горничной.

В какой-то момент со стороны стены позади меня раздался голос Рё-сэмпай: «Прости за тот раз». Я обернулась и с облегчением увидела, что лицо Аки-куна прояснилось.

Так наступило шестнадцать часов пятьдесят восемь минут.

— Осталось два экземпляра, да... — дрожащим голосом произнесла Рит-чан.

Всего мы распечатали сто пять штук. Пять экземпляров отложили для членов клуба и архива.

До отметки в сто проданных копий оставалось всего две. Однако в этот критический момент поток покупателей иссяк окончательно. На территории школы вряд ли вообще остались посетители.

Мы, трое членов литературного клуба, переглянулись:

— Думаете, раз уж мы продали столько, нам пойдут навстречу?

— Это в пределах погрешности.

— Вот и я так думаю.

Хоть мы и пытались себя успокоить, на нас всех не было лица.

Совсем скоро фестиваль Сэйрё закончится. Закончится насовсем. Если округлить, девяносто восемь журналов — это сто, но сделают ли нам такую поблажку?

И тут появился спаситель.

— Двести иен, верно?

Рё-сэмпай, пошарив в карманах, встала перед длинным столом, который мы использовали как прилавок!

— Х-хо.

Издав невнятный звук, Рит-чан приняла серебряные монеты.

— В-вау.

Передавая журнал, я выдала нечто похожее. Я была настолько на пределе, что не могла связать и двух слов, чтобы выразить благодарность.

Остался один экземпляр. Одна минута. Нет, уже меньше двадцати секунд.

Голова покрылась холодным потом, в глазах плыло. Казалось, стоит лишь расслабиться — и я рухну на пол.

Совсем скоро из динамиков раздастся объявление...

— Мне тоже один экземпляр.

В кабинет вбежал запыхавшийся человек.

— Мотидзуки-сэмпа-а-ай!

Наши голоса слились в единый крик.

Как только я передала последний экземпляр, по школе разнеслось объявление об окончании фестиваля Сэйрё: «Большое спасибо, что посетили семнадцатый фестиваль Сэйрё. При выходе не забывайте свои вещи и будьте осторожны. Учащиеся, в семнадцать часов тридцать минут в спортзале начнётся вечеринка в честь закрытия фестиваля...»

Но мы были совершенно не в состоянии спокойно его слушать.

Взявшись за руки, мы с Рит-чан обессиленно уселись на пол.

— П-продали.

Никаких округлений. Ровно сто экземпляров.

— Отличная работа, литературный клуб, — с улыбкой произнесла Рё-сэмпай, глядя сверху вниз на нас, сидящих со слезами на глазах.

— Тогда что насчёт роспуска клуба?

— Я поговорю с учителями. Скажу им, что теперь вас никак нельзя назвать клубом без достижений. Оставьте всё на президента студсовета. Правда, на бывшего, — беззаботно рассмеялась Рё-сэмпай. Это было весьма уверенное заявление. — Я пойду в спортзал. Нужно подготовиться к вечеринке.

Рё-сэмпай посмотрела на часы и уже собиралась второпях убежать. Передача дел новому составу студсовета на второе полугодие завершена, но по традиции на закрытии должен выступить бывший президент и передать микрофон новому.

— Мори, можно вопрос? — окликнул её Мотидзуки-сэмпай.

— Извини, Мотидзуки-кун, у меня сейчас нет времени.

— Выслушай. Если спектакль пройдёт успешно, я планировал сказать это ещё раз.

Услышав этот многозначительный тон, Рё-сэмпай остановилась. Покрасневший Мотидзуки-сэмпай сделал глубокий вдох, а затем выпалил:

— Как я уже говорил, ты мне нравишься, Мори. Поэтому… д-дай мне ответ.

— Прости!

Не успели мы, как зрители, прийти в восторг, как Рё-сэмпай поклонилась в знак отказа. Но ещё больше, чем мы, потерявшие дар речи, был ошарашен Мотидзуки-сэмпай.

— У меня есть человек, который мне нравится. Поэтому я не смогу с тобой встречаться, Мотидзуки-кун.

Лицо Мотидзуки-сэмпая побледнело и стало белым, как бумага.

Спустя несколько секунд полнейшего отчаяния Рё-сэмпай игриво высунула язык:

— …Шучу. Не волнуйся, я уверена, что ответ Судзуми будет другим.

— А? Что? М-м? Судзуми?

— Подожди окончания вечеринки. Мне нужно кое-что тебе рассказать. Ну, пока, — бросила она и умчалась прочь. Никто не решился окликнуть её беззаботную спину.

— Не понимаю, что у неё на уме...

Оставшийся не у дел Мотидзуки-сэмпай стоял в полнейшем оцепенении.

— Только не говорите мне, что в нашей комнате клуба снова устроили ромком...

Рит-чан испытала шок, однако назвать всё произошедшее романтической комедией было бы явным преувеличением.

Только я всё поняла. Эта выходка стала насмешкой над Мотидзуки-сэмпаем со стороны Рё-сэмпай, которая до беспамятства любит Судзуми-сэмпай. Впрочем, такая месть за безответную любовь наверняка стала для него тяжёлым ударом.

Наверное, Рё-сэмпай собирается рассказать обо всём после прощальной вечеринки.

Опешивший Мотидзуки-сэмпай, кажется, всё же сумел вовремя взять себя в руки.

— Знаете что... В феврале состоится ещё одно выступление, спектакль «Кисараги»[6].

1. [6]: Кисараги — традиционное японское название февраля по лунному календарю.

Я озадаченно склонила голову. Разве Мотидзуки-сэмпай не собирался уйти из театрального клуба после фестиваля Сэйрё?

— В следующем году он пройдёт в Городском доме культуры Сидзуоки, так что добираться туда удобно. Будь я один, то пропустил бы его, но если ко мне присоединятся кохаи — совсем другое дело.

Мотидзуки-сэмпай тихонько откашлялся.

— Короче говоря… Вы, ребята, не хотите взять и вступить в театральный клуб?

Слишком уж неуклюжее вышло у сэмпая приглашение.

Нам даже не пришлось переглядываться и совещаться. Мы всем литературным клубом выстроились в ряд и низко поклонились.

— Простите.

Распродав сотню экземпляров журнала, я вновь осознала, насколько эта тесная, пыльная клубная комнатушка стала для нас уютной.

Выставленный в коридор вентилятор. Закатившаяся куда-то шариковая ручка. Картонная коробка с архивом клубных журналов, начиная с самого первого выпуска. Фигурки лягушек, расставленные Акаи-сэнсэем на подоконнике. Книги не самых популярных жанров.

В окружении всех этих вещей мне хочется снова взять в руки книгу. И чтобы рядом сидел Аки-кун, а напротив — Рит-чан.

— Вот как. Жаль, конечно, но ничего не поделаешь.

Мотидзуки-сэмпай лишь горько усмехнулся. Наверняка он предвидел отказ ещё до того, как открыл рот. В конце концов, именно он купил ту самую сотую копию и спас литературный клуб.

— Но играть на сцене и правда было очень весело.

Я сказала это от чистого сердца. Сначала меня снедала тревога, но теперь в груди вихрем кружилось удовлетворение, смешанное с лёгкой тоской — мне хотелось играть ещё.

— Мне тоже было невероятно весело!

Рит-чан расплылась в широкой улыбке, а Аки-кун тихо добавил: «И мне».

— Раз так, то лично я доволен.

Мотидзуки-сэмпай скрестил руки на груди, важно кивнул и бодро произнёс:

— Отличная работа.

Я тоже произнесла эти слова и поклонилась, как мы не раз делали в многоцелевом зале.

Это было наше последнее прощание в качестве членов театрального клуба.

Мотидзуки-сэмпай направился прямиком в спортзал, так что мы распрощались прямо у дверей клуба.

Рит-чан сказала, что сначала проведает свой класс. Мы с Аки-куном пошли следом, но по пути не проронили ни слова. Настолько мы оба вымотались.

Заброшенная больница, «Сказание о резчике бамбука», продажа журналов — день выдался суматошным. Стоило мне только осознать это, как тело по команде налилось свинцовой тяжестью.

Это был изматывающий день. И одновременно — самый длинный месяц в моей жизни.

Безлюдный крытый переход окрасился в цвета заката, щиколотки обдувал приятный тёплый ветерок, и мне до одури захотелось лечь прямо на пол.

— Нао.

Мне было лень даже оборачиваться, но что-то отчаянное в его голосе заставило меня повернуть голову.

Окликнувший меня Аки-кун смотрел со странным, сложным выражением. Кажется, я уже видела это лицо. Где же? Совсем недавно, где-то...

Пока я копалась в памяти, он шагнул ближе. Что-то едва уловимо коснулось моей переносицы и тут же исчезло.

…А?

Какое-то время я просто хлопала глазами, не до конца осознавая, что сейчас произошло.

Аки-кун зашагал дальше, как ни в чём не бывало.

— Интересно, в классе уже закончили убираться?

А-а?

Почёсывая затылок, он продолжал невнятно бормотать себе под нос. Разобрать слова было невозможно. Результаты наших тренировок по дикции испарились без следа.

— Ну так вот, в классе-то уже, наверное, убрались…

Он повторял одно и то же, словно заезженная пластинка.

Может, лучше промолчать? И всё же.

— Слушай, Аки-кун.

— Чего?

— Ты сейчас… промахнулся с поцелуем?

Аки-кун как вкопанный замер на месте, старательно избегая моего взгляда.

— Не промахнулся. Попал точно в цель.

— То есть ты хотел поцеловать меня в нос?

— Теоретически, да.

Обойдя его и встав прямо перед ним, я легонько дотронулась до кончика своего носа.

— Тебе так нравится мой нос?

— Нравится, но-о-о…

В конце концов Аки-кун обречённо схватился за голову и сел на пол.

Его тень вытянулась вдоль коридора и мелко подрагивала. Возможно, я задела его мужскую гордость.

Но я из тех, кто предпочитает говорить о волнующих вещах прямо.

— И ещё… в океанариуме ты ведь тоже пытался меня поцеловать?

На шее съёжившегося Аки-куна выступила испарина.

— Пощади, пожалуйста. Прости.

Раздался громкий звук: «шмыг». Выглядело так, будто это я довела его до слёз. Вряд ли он плакал по-настоящему, но это притворство вызывало одновременно и жалость, и умиление.

«В доме с привидениями ведь темно. Вдруг он тебя поцелует».

В голове отчётливо прозвучали слова Сато-сан.

Наверняка у него выпадало куда больше возможностей, чем я могла себе представить. Просто Аки-кун сдерживался, оберегая испуганную меня.

Он не сдавался, терпеливо выжидал подходящий момент, но в итоге потерпел сокрушительное фиаско.

Я присела на корточки, обхватила колени руками и прошептала на ухо своему парню:

— Тогда… попробуешь ещё раз?

Потому что я из тех, кто проговаривает волнующие вещи, даже если приходится переходить на шёпот.

Притихший Аки-кун поднял голову. От одного лишь взгляда глаза в глаза по моему телу, начиная от ключиц, прокатилась сладкая дрожь.

— Я хочу сделать это с тобой, Аки-кун. Как следует.

Сердце зашлось в бешеном ритме: «тук-тук-тук».

Стук в ушах стоял такой оглушительный, что я едва различала собственный голос, но Аки-кун, кажется, всё услышал. У него дёрнулся кадык, и это стало ответом.

— Можно?

— …Да.

Досадно даже спрашивать разрешения в такой момент.

Пальцы Аки-куна зарылись в мои волосы. Это ещё даже не касание губ, но от одного лишь этого жеста волоски на теле встали дыбом.

Ощутив на щеке его горячее дыхание, я замерла.

Наши сближающиеся силуэты уж в этот раз точно не промахнутся мимо цели.

— А-а, вот вы где! Вы двое, вечеринка уже начинается!

Это прозвучало быстрее, чем он успел бы даже промахнуться.

Мы с Аки-куном пулей отпрянули друг от друга.

Не сговариваясь, мы уселись на полу спина к спине.

— Чего это вы? Это что за игра такая?

Аки-кун без лишних слов отвесил звонкий подзатыльник беззаботно вырулившему из-за угла Ёсии-куну.

— За что-о-о?!

Этот школьный фестиваль стал поистине незабываемым.

◇◇◇

Вот так фестиваль Сэйрё до самых последних минут оставался полон происшествий.

В спортзале с минуты на минуту должна была начаться прощальная вечеринка — главный финал праздника.

Лицо Рё-сэмпай, поднимавшейся на сцену с чёрным беспроводным микрофоном в руке, по-своему светилось радостью.

В спортзал, всё это время служивший сценой, так и не вернули трибуну для выступлений. Благодаря этому ничто не загораживало обзор, и мы ясно видели её прямую, уверенную походку.

Как и остальные классы, ученики нашего первого сидели кучкой примерно там же, где всегда строились на общешкольных линейках.

Никто толком не строился в ряды. Похоже, от классов, не успевших закончить уборку, прибежали одни лишь старосты. Взглянув в сторону класса 1-5, я заметила затылок Рит-чан, болтающей с подругой.

Передо мной сидела команда реквизиторов, позади — Ёсии-кун с ребятами. А ещё дальше устроился Аки-кун. Усесться вот так, откровенно рядом на глазах у всех — задача не из лёгких.

Кто-то подавлял зевоту, кто-то гадал, кому достанется главный приз — никто и не думал вести себя серьёзно. И всё же, полагаю, краем уха они прислушивались к бывшему президенту студсовета.

Думаю, они и правда её слушали.

— Как вы знаете, фестиваль Сэйрё прошлый и новый составы студсовета организуют совместно. Общими усилиями мы провели это мероприятие и теперь наконец-то уходим в отставку. Возможно, для нового студсовета мы были кем-то вроде придирчивой золовки[7], но…

[7]: Золовка — сестра мужа. В Японии традиционно ассоциируется с въедливой, придирчивой родственницей, которая любит указывать невестке, как вести дела, и в целом доставляет хлопоты.

Рё-сэмпай произнесла это с таким озорством, что передние ряды рассмеялись. Члены студсовета, стоявшие впереди слева вместе с учителями, замахали руками, открещиваясь от её слов. Был среди них и Мотидзуки-сэмпай.

В этот момент Рё-сэмпай, осматривавшая спортзал, встретилась со мной взглядом.

Она легонько мне подмигнула. Я в шутку пожала плечами. На долю секунды мы обменялись приветствием, понятным лишь нам двоим.

Блеснув белозубой улыбкой, Рё-сэмпай продолжила:

— И то, что фестиваль Сэйрё обошёлся без серьёзных происшествий — заслуга учителей, исполнительного комитета, местных жителей и, главное, всех учени…

«Бам!» — по ушам ударил оглушительный визг аппаратуры, смешавшийся с грохотом упавшего микрофона.

Некоторые ученики тут же зажмурились, зажали уши или вжали головы в плечи. Я тоже рефлекторно закрыла уши руками.

Секунды через три я приоткрыла один глаз и посмотрела на сцену. Это микрофон упал и теперь издавал такой дикий вой. Видимо, отскочив, он покатился по холодному полу спортзала, продолжая светиться крошечным красным индикатором.

А рядом с ним лежало нечто странное.

Это была школьная форма.

Поверх распластавшейся, словно цветок со сломанным стеблем, юбки вперемешку валялись бюстгальтер, рубашка с длинным рукавом, бордовая ленточка и блейзер.

Словно кто-то ловко выскользнул из пут.

Эта жуткая картина — исчезнувший человек, после которого осталась лишь сброшенная одежда, — была мне до боли знакома.

Эксперимент, который мы проводили с Сунао. Когда она меня призывала, я переодевалась, а затем меня отзывали — на месте оставалась лишь одежда, которую некому было носить. Зрелище перед моими глазами до жути напоминало тот случай.

Но нигде в спортзале не было оригинала — Судзуми-сэмпай. Да и вообще, она всё ещё спала и просто не могла свободно призывать или отзывать Рё-сэмпай.

И этот факт означал лишь одно.

— Президент Моририн?

Чей-то оклик прозвучал до странного громко.

Смятение нарастало. Большинство учеников не могли понять, что произошло. Некоторые, похоже, решили, что это какой-то фокус, и в зале даже раздались ободряющие хлопки, но вскоре и они растворились в тревожном гуле голосов. Прошли уже десятки секунд, а разгадки всё не было.

Несколько человек вскочили с мест, оглядываясь по сторонам в поисках спрятавшейся Рё-сэмпай.

Молодой учитель, куратор студсовета, переговорил о чём-то с завучами и включил запасной микрофон. Аппаратура снова легонько взвизгнула.

Упавший микрофон всё ещё был включен. Никто не решался подойти к сцене.

— Всем сохранять спокойствие. По очереди возвращайтесь в классы и собирайтесь домой. О награждениях мы объявим в другой день. Повторяю...

Подчиняясь указаниям учителей, ученики поднялись и толпой потянулись к выходу.

Нарочито медленно шагавший Аки-кун поравнялся со мной, выдерживая небольшую дистанцию.

— Послушай, Аки-кун.

— Да.

— Если у оригинала останавливается сердце, то реплика...

У меня перехватило дыхание. Я не смогла договорить — просто не хотела произносить это вслух.

— Моририн-сэмпай ведь не улетела в другое измерение из-за неудачного фокуса, так? С ней же всё в порядке?

Ёсии-кун шагал впереди. Его бормотание, в котором не было ни капли шутки, засело у меня в ушах и никак не желало исчезать.

Поддержать переводчика:

• Тинькофф https://pay.cloudtips.ru/p/84053e4d

• Бусти https://boosty.to/godnessteam

Последний день октября и последнее воскресенье. Мой первый фестиваль Сэйрё наконец-то начался.

Вчера веселилась Сунао. Утром она дежурила на стойке регистрации в доме с привидениями, а после обеда, похоже, гуляла по палаткам с друзьями из параллели.

Пожалуй, удивительнее всего то, что Сунао впервые заглянула в комнату литературного клуба. Вместе с Рит-чан, которая встретила её с распростёртыми объятиями, она немного постояла за прилавком.

Я села на велосипед и покатила в школу в приподнятом настроении. Оба дня выдались ясными, по-осеннему солнечными, так что посетителей ожидалось немало.

Покопавшись во вчерашних воспоминаниях Сунао, я узнала: удалось продать девятнадцать экземпляров клубного журнала.

Двести иен за штуку, девятнадцать экземпляров. Я сочла эту цифру внушительной, но лишь по сравнению с прошлым годом. Мысль о том, что сегодня предстоит сбыть оставшийся восемьдесят один журнал, заставила меня собраться.

До обеда — дежурство в доме с привидениями. После — продажа журналов в литературном клубе. А в три часа дня на сцене спортзала мы ставим спектакль «Новое прочтение повести о старике Такэтори».

Вчера мама, кажется, обомлела, увидев расклеенные по школе плакаты. Ведь она обнаружила там имя собственной дочери.

Сунао пропустила мимо ушей мамины возмущения: «Почему ты не сказала, что играешь в спектакле?». А сегодня мама уехала по каким-то неотложным делам, чуть ли не плача от досады, что пропустит выступление.

Оставив велосипед на стоянке, которая даже в этот праздничный день напоминала неизменно мрачную пещеру, я зашагала к школьным воротам. Вход для обычных посетителей открывался только в десять утра, поэтому снаружи не было ни души.

Перед чисто выметенным главным входом посетителей ждала большая, пёстро раскрашенная вывеска. Пухлая надувная арка так и лучилась гостеприимством.

Я заглянула на спортивную площадку: вдоль внешней белой линии выстроились палатки с едой и напитками. Пусть пока там бродило всего несколько учеников, а над жаровнями не вился дымок, от одной только картины исходила мощная притягательная сила. Окажешься в зоне отдыха по центру — и тебя окружат со всех сторон. Вырваться будет непросто.

Обернувшись, я посмотрела на здание школы на фоне бескрайней синевы неба.

На эти два дня школа переставала быть школой.

Внутри бетонной коробки поднимался такой гвалт, будто сюда перевезли парк развлечений. Здание полнилось людьми, музыкой, а ещё мечтами и надеждами, о которых вслух говорить как-то неловко.

Только сегодня с утра до вечера можно разгуливать в спортивном костюме, классной футболке, карнавальном наряде или даже в ростовой кукле. День, когда отбрасываются любые формальности и разрешено почти всё, кроме хождения в уличной обуви.

Войдя, наконец, в здание, я переобулась в сменку и направилась в свободный класс. Второгодки заняли два соседних кабинета под комнаты отдыха — отдельно для мальчиков и девочек. Сюда же мы скидывали вещи, но за неимением шкафчиков и сейфов действовало строгое правило: каждый сам бережёт свои ценности.

Я переодела только верх, натянув классную футболку. На груди желтоватой, почти кремовой ткани красовался логотип-звезда, а на спине пестрели прозвища учеников.

У Сунао значилось просто «Сунао». Написанное хираганой, оно напоминало мяуканье ласкового котёнка.

Переодевшись, я рассовала по карманам кошелёк со смартфоном и быстрым шагом направилась в наш кабинет.

Заходя в класс 2-1, я по привычке поздоровалась:

— Доброе утро!

И сегодня мальчики с девочками поглядели в мою сторону, с улыбкой ответив тем же.

«Какая приятная атмосфера», — подумала я.

В такой суматошный день одинаковые футболки пробуждали в нас сильное чувство товарищества.

— Айкава-сан, доброе утро. Сегодня на тебе контроль очереди.

Проходя мимо, Сато-сан похлопала меня по плечу.

Выступление клуба кэндо. Облачённая в доги и лихо орудующая синаем, староста выглядела величественно и круто. Я мельком видела её доблестный облик глазами сонной Сунао.

Когда все собрались, Сато-сан взяла слово. Ребята рассредоточились по классу, стараясь не задеть декорации. Привидения, с серьёзными лицами слушающие старосту, выглядели комично.

Каждый сжимал в руках бумажную полоску-распечатку, и я не стала исключением. На ней Оцука-кун расписал и раздал индивидуальные графики дежурств и перерывов на оба дня. Для забывчивых учеников эта бумажка служила спасательным кругом: Ёсии-кун вообще примотал её скотчем к запястью. Он даже приставал к Аки-куну, предлагая сделать то же самое, но тот отмахнулся.

Вчера Аки-кун дежурил в доме с привидениями после обеда. Сегодня у него, как и у меня, всего лишь двухчасовая утренняя смена.

Завершая речь, Сато-сан вскинула кулак:

— Что ж, давайте выложимся на полную и во второй день! Наша цель — главный приз!

Мы, ещё месяц назад лишь вяло хлопавшие в ладоши, теперь с энтузиазмом вскинули кулаки с криком:

— Да-а!

Пробило десять, и в школу хлынули посетители. Из динамиков полилась весёлая фоновая музыка, а наш дом с привидениями распахнул двери. Ребята из других классов уже успели выстроиться в очередь.

Дом с привидениями и без того беспроигрышная затея, привлекающая толпы зевак, но Оцука-кун из художественного клуба нарисовал настолько жуткий и реалистичный плакат, что слухи о нашем классе разлетелись по всей школе. Невероятный ажиотаж царил ещё со вчерашнего утра.

Сегодняшний старт тоже удался на славу. Это, конечно, здорово, но за слишком длинную очередь организационный комитет вкатит нам выговор. Моя задача на сегодня — просить людей вставать плотнее друг к другу.

Стайка учеников средней школы — возможно, наши будущие первогодки. Оживлённые родители с детьми. Пожилые супруги и студенческие парочки. Перед моими глазами проходили самые разные люди.

— Ува-а. Я только что слышал оттуда крик.

— Сто процентов страшно, давай не пойдём.

— Мам, я в туалет хочу.

— Сколько ещё ждать-то?

— Может, купим попкорн?

— Жду не дождусь.

Эти обрывки фраз доносились отовсюду и щекотали слух, пока я громким голосом просила посетителей сокращать дистанцию. Работа однообразная, ничего сложного.

— Айкава-сан, отличная работа. Я тебя подменю.

Пристроив в очередь очередную стайку девочек в чужой школьной форме, я передала табличку «Конец очереди» подошедшему однокласснику. Оказывается, пролетел целый час. Настало время десятиминутного перерыва.

Из свободной классной комнаты вышли девочки-реквизиторы. Похоже, их отдых как раз подошёл к концу. Поздоровавшись с ними и бросив дежурное «Отличная работа», я скользнула внутрь.

Всмотревшись в гору школьных сумок, раздувшихся раза в два по сравнению с утром, я отыскала рюкзак Сунао.

Достав термос, я жадно сделала несколько глотков. Приятно прохладный ходзитя освежил пересохшее горло. Влажные от спешки губы я промокнула носовым платком.

Аки-кун мне так и не попался на глаза. Несколько ребят из команды декораторов сидели внутри дома с привидениями: они управляли механизмами и находились в боевой готовности починить любой сломанный реквизит. Аки-кун был одним из них.

После событий в художественном классе пятидневной давности ни я, ни Аки-кун, ни Мори-сэмпай внешне никак не изменились. На репетициях спектакля мы смотрели друг другу в глаза и спокойно обменивались репликами. И то, как тщательно мы старались вести себя как ни в чём не бывало, лишь доказывало: всё безвозвратно изменилось.

Как только спектакль закончится, оборвётся и наша связь. Весной, с опадением лепестков сакуры, Мори-сэмпай и остальные выпустятся из школы, и наши пути, скорее всего, больше никогда не пересекутся.

На душе отчего-то потяжелело. Я мотнула головой — не время об этом думать.

— А, вот и ты. Айкава-са-а-ан!

Стоило мне выйти в коридор, как меня окликнула Сато-сан, которая вообще-то должна была дежурить на стойке регистрации. Она прижимала к груди какой-то комок ткани.

— Что-то стряслось?

«Форс-мажор?» — пронеслось в голове, хотя по лицу старосты этого не скажешь.

— В доме с привидениями людей и так хватает, поэтому я хочу поручить тебе раздачу листовок. Как закончишь, беги сразу в литературный клуб. Выручишь?

— Вот как. Ясно...

— Спасибо, спасаешь! Вот твой костюм промоутера, минут через пять подойдут девчонки-визажисты.

Не успела я договорить, как она всучила мне этот тканевый свёрток.

Напористая Сато-сан с довольным видом умчалась. Оставшись одна, я решила вернуться в класс.

Развернув костюм на стуле, я оценила его весьма специфический фасон.

Чёрно-белая гамма. Ленточки, оборки, короткая юбка…

— Костюм горничной?

Как ни крути, передо мной лежала униформа для мэйд-кафе.

Из складок юбки выпорхнул клочок бумаги. Корявым почерком там было нацарапано:

«Купил в Донкихоте. Раз уж зашла речь про "сувенир из преисподней", то это стопудово костюм горничной! Ёсии-кун»[1]

[1]: Каламбур с японскими омофонами. «Мэйдо-но миягэ» означает «подарок для загробного мира», где слово «мэйдо» созвучно с английским «maid» (горничная).

Смысл фразы вообще-то другой. А ещё ужасно хотелось указать ему на лишнюю черту в иероглифе, но Ёсии-куна рядом не наблюдалось.

Если вспомнить, на первом собрании именно он яростнее всех агитировал за мэйд-кафе. Неужели до сих пор не отпустило?

Я немного растерялась, но на фестивале Сэйрё слово Сато-сан — закон. Убедившись, что шторы плотно закрыты, я стянула юбку.

Я влезла в чёрное платье, а поверх повязала белоснежный фартук с оборками. Белую ленту с пояса можно было отстегнуть, так что я собрала ею волосы вместо резинки.

Только я перевела дух, как в дверь легонько постучали.

— Айкава-сан, переоделась?

— Угу.

Я обернулась: на пороге стояли две одноклассницы с чемоданчиком для макияжа.

— Ого, обалдеть. Какая милашка.

— От мысли, что мы сейчас оскверним эту горничную, аж мурашки по коже.

— Эм-м…

От столь жутких заявлений по спине пробежал холодок.

В доме с привидениями грим актёров, само собой, решает многое. Имитация настоящих ран и крови мгновенно задирает планку ужаса. Прямо как в знаменитом «Лабиринте страха»[2].

[2]: «Лабиринт страха» — известный аттракцион-дом с привидениями в парке Fuji-Q Highland.

Именно поэтому наши визажисты целый месяц маниакально оттачивали навыки. На переменах они отлавливали слоняющихся без дела парней, разрисовывали их под жутких калек и гнали в медпункт. Учителя их потом ругали, но, видимо, всё из-за пугающего реализма.

Хищно улыбаясь, они вцепились мне в плечи и усадили на стул. На придвинутой парте тут же выросла батарея тюбиков и палеток.

— Эм, а это…

— Тихо! — строго скомандовали они, смерив меня ледяным взглядом.

Я рефлекторно захлопнула рот, и девочки синхронно принялись за дело.

— У тебя такая красивая кожа, Айкава-сан.

— Как ухаживаешь?

— А губы какие мягкие...

— Ни единого пятнышка от прыщей. Класс!

«Закрой глаза», «натяни кожу над губой», «выпяти губы», «повернись направо» — я послушно выполняла приказы. И пусть девчонки без умолку трещали о пустяках, кисти в их руках порхали слаженно и безупречно.

Пережив этот ураган, я заглянула в подсунутое зеркало, а затем на неверных ногах вывалилась в коридор.

Там меня ждали Аки-кун и Сато-сан.

— Э-э…

Я с приоткрытым ртом окинула парня взглядом с головы до пят.

Белая рубашка. Чёрный плащ с красной подкладкой. Обильные брызги бутафорской крови.

Изо рта торчат острые клыки. Передо мной стоял изменившийся до неузнаваемости Аки-кун в образе графа Дракулы.

— Ну как, Айкава-сан?

— А-ха-ха-ха! — я согнулась пополам от смеха.

Дешёвый костюм вампира балансировал на тончайшей грани между «круто» и «смешно». Объективно говоря, он больше уходил в «круто», но школьный фестиваль — не то место, где царствует объективность.

— Ну ты и заливаешься, — хмыкнул Аки-кун и сам расплылся в улыбке.

Ещё совсем недавно мы с умным видом следили за очередью и чинили реквизит. И с чего вдруг мы превратились в горничную и Дракулу? Ситуация казалась настолько абсурдной, что оставалось только хохотать.

Что касается меня: посреди лба зияла огромная рубленая рана, а щёки и подбородок залила алая кровь. Белоснежный фартук тоже щедро заляпали багровыми пятнами. Выглядело мерзко — поистине гротескное зрелище.

Но, разумеется, наши увечья были бутафорскими. Искусный грим от гениев-визажистов.

— Девчонки просто волшебницы. Такой грим сотворили!

Визажисты прямо-таки лучились гордостью. Их мастерство и впрямь пробило потолок: издалека или в полутьме нас запросто приняли бы за настоящих жертв резни.

Выполнив свой долг, ураган по имени «команда гримеров» умчался прочь. Оставшаяся с нами Сато-сан удовлетворённо потёрла подбородок:

— Горничная, прислуживающая графу Дракуле — таков наш сеттинг. Концепция складывается идеально, я довольна. За это тоже спасибо Донкихоту.

«Идеально ли?» — усомнилась я.

— А Дракула и горничная вообще вписываются в больничную тематику?

Медсестра — ещё куда ни шло. Но между горничной и медсестрой пропасть. Они подходят друг другу, как Том и Джерри.

Сато-сан ничуть не смутилась:

— Больница-то заграничная. Значит, вписываются.

— Да ну, брось.

— В конце концов, Дракула мог прийти сдать донорскую кровь.

— Скорее уж высосать запасы из банка крови.

— Хватит придираться к деталям.

За прошедший месяц я уже начала догадываться, но теперь убедилась окончательно: Сато-сан терпеть не могла заморачиваться.

— Короче, поручаю вам двоим важную миссию. Хватайте вывеску и раздавайте листовки. В таких нарядах вы станете ходячей рекламой.

Услышав это, я замерла.

Парень и девушка, вдвоём бродящие по школьному фестивалю... Такое зрелище непременно привлечёт внимание и породит кучу слухов.

Однако костюмы служили идеальным прикрытием: даже если на нас станут пялиться, все спишут это на промоакцию дома с привидениями. Никому и в голову не придёт копаться в отношениях двух ряженых.

Возможно, староста просто проявила о нас заботу, но я решила не упускать шанса. Мне во что бы то ни стало хотелось провести свой первый фестиваль Сэйрё вдвоём с Аки-куном.

Я грациозно приподняла края юбки и склонила голову набок:

— Не желаешь прогуляться по фестивалю с окровавленной горничной?

Стоявший напротив Аки-кун ответил лёгким поклоном:

— А ты? Составишь компанию графу Дракуле?

— С превеликим удовольствием.

Я расплылась в широкой, искренней улыбке. Дракула, чудовище Франкенштейна, да хоть мумия — плевать на оболочку, если внутри прячется Аки-кун. Любой вариант устроит.

И тут Сато-сан вскинула указательный палец, словно её осенила гениальная идея:

— Точно! Раз уж вы идёте в народ, почему бы вам для начала не затестить нашу «Проклятую заброшенную больницу»?

— А?

Не успела я опешить, как меня уже поволокли в сторону входа.

Пунктом назначения предсказуемо оказался класс 2-1. И полбеды, что на нас вовсю глазели прохожие, привлечённые диким гримом.

— Я... недолюбливаю темноту.

— Недолюбливаешь, но ведь не боишься, да?

— Нет-нет, я правда обойдусь...

— Раз всё в порядке, тогда вперёд!

— Да нет же, я со спокойной душой откажусь!

— Раз спокойна, значит, точно справишься!

«Боже, до чего же богат и коварен японский язык», — мысленно взвыла я.

— Эм, «в порядке» и «со спокойной душой» — это в том смысле, что мне не обязательно идти... точнее, я наотрез отказываюсь...

— Вип-посетители по пригласительным билетам, добро пожаловать!

Чёрные полиэтиленовые ленты занавеса мазнули по лицу, и, не успев пискнуть, я оказалась внутри «Проклятой заброшенной больницы» в компании Аки-куна.

За плотно задёрнутыми шторами царил мрак. Лишь кое-где мерцали тусклые миниатюрные лампочки, дававшие так мало света, что я едва различала собственные руки.

«...И как я до такого докатилась?»

Я замерла в оцепенении, пытаясь найти ответ, но в проклятой больнице озарения явно не валялось.

Откуда-то донёсся жутковатый вой ветра. Сквозняк, что ли? И откуда он взялся в стенах больницы?

В панике озираясь, я уловила слабое свечение монитора на стойке регистрации. Из динамиков сквозь статический треск полился низкий, хриплый голос:

— Вы, ступившие на порог проклятой заброшенной больницы… Дабы выбраться отсюда живыми, отыщите свои медицинские карты, запрятанные где-то впереди… Иначе вы навсегда сгинете в этих стенах…

Динамик умолк, и тут же раздалось громкое хлопанье птичьих крыльев. Птицы в больнице? Серьёзно?

Монитор погас, выполнив свою жуткую миссию.

Аки-кун впечатлённо покачал головой. Мои глаза постепенно свыклись с мраком, и его силуэт проступил чётче.

— Оцука озвучивал, узнаёшь? А он неплох. Может, стоило привлечь его к нашему спектаклю?

— Д-да, пожалуй… — я нервно дёрнула щекой, на что вампир буднично предложил:

— Что ж, погнали за медкартами, они где-то на полпути. Без них по правилам аттракцион не пройдёшь.

— Б-боюсь, это исключено…

Аки-кун недоумённо склонил голову:

— Почему?

— Н-не, не, не могу!

— Чего не можешь?

— Боюсь я! — наконец выпалила я.

Аки-кун опешил. Его рот приоткрылся, обнажив нижние, самые обычные зубы. В темноте их белизна особенно резала глаз.

Растирая покрытые мурашками предплечья прямо поверх платья, я сквозь слёзы заявила:

— До жути страшно. Больше ни шагу не сделаю. Я пас!

— «Больше ни шагу»… Да мы же ещё даже с места не сдвинулись.

— Сдаюсь! — взвизгнула я и метнулась обратно к выходу, но Аки-кун перехватил меня за плечо.

Вздрогнув от прикосновения, я уставилась на стену, куда он указывал. Там кроваво-красными буквами было заботливо выведено: «Из заброшенной больницы нельзя сбежать досрочно. Держитесь!».

Должно быть, моё лицо не просто побледнело, а посерело от ужаса. Будь здесь настоящий доктор, он бы непременно запретил мне продолжать этот марафон стресса. Увы, в проклятой клинике живых врачей не водилось.

— В любом случае, топаем. Рано или поздно этот коридор закончится.

Похоже, Аки-куна окружающий мрак совершенно не пугал. Его хладнокровие вселяло надежду, но, честно говоря, сейчас я жаждала заполучить заветную медкарту даже больше, чем самого Аки-куна.

— За ручку пойдём?

— Да, пожалуйста!

И всё же положиться на тёплого, живого Аки-куна было куда вернее, чем на какую-то бумажку.

Не теряя ни секунды, я вцепилась в его руку обеими ладонями. В большую и тёплую ладонь.

Во тьме раздался едва уловимый шорох, но Аки-кун не стал вырываться.

— Ну, пошли.

— У… гу.

Я еле выдавила ответ дрожащим голосом. А вот дальше начался сущий кошмар.

Потому что мне было чертовски страшно каждую секунду.

Да, мы сооружали декорации всем классом, вложили кучу сил, и воспоминания об этом грели душу.

Но это вовсе не значило, что я смогу с улыбкой разглядывать окровавленные кушетки из сдвинутых парт или хвастаться, глядя на стеллаж с подозрительными склянками: «О, а с той второй баночки слева я лично сдирала этикетку!».

Чтобы не глазеть по сторонам, я брела, опустив голову, но тогда накатывал первобытный животный страх: я не видела, что впереди, и ноги отказывались повиноваться.

— Нао, ты жива?

— Вообще не жива-а-а, — ответила я, почти плача.

Новорождённый оленёнок — и тот перебирает ногами увереннее меня. Вот же умница! И как ему это удаётся с первых секунд жизни?

Хотя, закинь этого оленёнка в заброшенную больницу, у него бы тоже поджилки затряслись.

— У, у-у... А-Аки-кун, ты тут?

— Тут.

— Точно тут?

— Тут, говорю же. Мы ведь за руки держимся.

Меня раскачивали из стороны в сторону, словно ребёнка. Вправо, влево, туда-сюда.

Меня откровенно успокаивали. И мне правда полегчало — невозмутимость Аки-куна передалась и мне. Пока он тянет меня за собой, я не останусь одна. Значит, как-нибудь справлюсь. По крайней мере, должна.

Мы ползли медленнее черепахи, еле волоча ноги. По пути Аки-кун шепнул мне на ухо:

— Нао. За углом на кровати валяется Ёсии — изображает больного. Как только подойдём ближе, он попытается нас напугать, так что будь готова. До контакта с противником пять секунд.

Пусть это и шло вразрез с правилами, Аки-кун оказался таким добрым — предупредил меня о засаде. Растрогавшись его заботой, я впервые за долгое время подняла голову.

— П-поняла. Спаси…

— Уга-а-а!

— Уи-и-и-и-и!

От неожиданности я едва не рухнула в обморок. Настолько перепугалась.

Больной в окровавленной больничной пижаме внезапно подскочил на кровати. Он забился в конвульсиях, отчаянно размахивая руками и ногами, а затем, словно вспомнив о торчащем из живота скальпеле, медленно обмяк и затих.

Впрочем, на этом жалкие остатки моего самообладания окончательно улетучились.

— Рановато выскочил, Ёсии.

— Да я просто услышал голос Санады и вошёл в раж. Ну как вам моя выдающаяся актёрская игра?

— Потянет.

— Эй, ну ты и суров! Кстати, горничная и Дракула — круто смотритесь. Всё-таки наряд горничной — это настоящая романтика!

Парни о чём-то болтали, но смысл слов до меня не доходил. Я лишь пряталась за спиной Аки-куна. Вцепившись в мантию Дракулы, я замерла в оцепенении.

Плевать, что костюм помнётся — я стискивала ткань изо всех сил. И только молилась, чтобы она не оборвалась, словно та самая паутинка[3].

[3]: Отсылка к одноимённому рассказу Рюноскэ Акутагавы, где тонкая паутинка стала для грешника единственным шансом выбраться из ада.

Видимо, заметив мою дрожь, Ёсии-кун удивлённо заморгал.

— Айкава-сан, значит, плохо переносит такие штуки. Неожиданно.

— Только никому не разболтай.

— Да понял я. А то так весь её образ рухнет.

По лбу катился холодный пот. От этой жуткой ситуации меня колотила неконтролируемая дрожь.

— Айкава, пора идти. Айкава?

— С… сер…

— Сер?

— …Сердце остановилось. Что делать?

Бешеный стук сердца, который ещё недавно громыхал в ушах, вдруг исчез.

Аки-кун часто-часто заморгал.

— Ничего не остановилось. Бьётся.

— Тогда потрогай и проверь!

В панике я сама не соображала, что несу. Но в этот миг лицо Аки-куна окаменело.

Неужели у него тоже остановилось сердце? Однако Ёсии-кун почему-то запаниковал пуще прежнего.

— Санада, всё нормально. Я ничего не слышал. Давайте, идите дальше.

— …Сейчас Айкава просто не в себе.

Даже голос Аки-куна дрогнул от напряжения. Что же делать, неужели сердце и вправду…

— Выходит, на роль провожатого сгожусь и я?

Окровавленный больной с надеждой уставился на нас.

Я судорожно замотала головой:

— Нет уж, увольте.

— Вот облом! — воскликнул Ёсии-кун и послушно улёгся обратно на кровать. Наверное, поджидать следующую жертву.

Не успела я вымолвить и слова, как меня с силой потянули за собой, и мы двинулись дальше. Аки-кун сжал мою ладонь крепче, чем минуту назад. И эта крепкая хватка стала для меня лучиком света в кромешном мраке больницы.

— Нао. Я забрал медкарты.

— Точно две?

— Угу. Взгляни.

Я робко приоткрыла глаза. На бумажках, явно распечатанных огромным тиражом, наших имён, конечно, не значилось, но этот тонкий листок казался самым надёжным оберегом.

Впрочем, раз мы раздобыли медкарты, значит, добрались лишь до экватора.

Глазам не верю. Впереди ещё целая половина этого кошмара…

— Аки-кун. Случайно, пока меня не было, вы не снесли стену кабинета?

— Если ты про класс 2-2, то они по соседству торгуют тайяки.

Звучало сомнительно, но незаконной перепланировки в школе, похоже, никто не устраивал.

— Осталось совсем немного, давай поднажмём.

Во тьме спокойный голос Аки-куна и тепло его руки придавали мне сил. Поддерживая беседу, он старался отвлечь меня от паники.

— Выберемся отсюда — купим тайяки.

— Угу. Жалко, конечно, рыбку, но я откушу ей голову первой.

— Боевой настрой.

Но именно в этот момент, словно желая лишить меня жалких крох смелости, под платье скользнул ледяной сквозняк, обдав холодом спину.

— А-ах!

Сзади раздался хихикающий шепоток. Будто засмеялся ребёнок.

Резко обернувшись, я заметила, как колыхнулись белые больничные занавески. Судя по всему, обладатель голоса юркнул прямо за них. Я вцепилась в ладонь Аки-куна так крепко, словно от этого зависела моя жизнь, и с силой потянула на себя.

— П-призраки! Изгони призрака! Быстрее!

— Ты просишь невозможного.

— Приз… ик!

Вслед за этим мне в лицо дохнуло тепловатым сквозняком.

Растрепавшиеся волосы упали на глаза. Я что, превратилась в призрака плакучей ивы? И это в заброшенной клинике-то.

— Больше не могу-у-у…

Выпустив из пальцев спасительную ладонь, я обессиленно села на пол.

От жалости к себе, жгучего стыда и животного ужаса слёзы хлынули градом, а нос предательски захлюпал.

Я же говорила, что не хочу сюда идти! Я же повторяла, что не справлюсь! Ни капельки я не была спокойна!

— Ну же, поднимайся. Говорю же, всё в порядке.

Я сидела, обхватив колени, и громко шмыгала носом, когда Аки-кун протянул мне руку.

Собрав волю в кулак, я потянулась навстречу. Если меня бросят в этом мраке — мне конец. Я больше никогда не выберусь во внешний мир.

Вместе до самого конца. Связанные одной судьбой. С таким отчаянным порывом я подняла на него взгляд… и замерла: плечи Аки-куна мелко подрагивали.

Оказывается, он смеялся.

— Ты чего смеёшься?!

Я тут умираю от страха, а он что себе позволяет?!

Глядя на меня, дрожащую от возмущения, Аки-кун прикрыл рот ладонью и выдавил приглушённо:

— Ты такая забавная, я просто не удержался.

Ситуацию это ничуть не спасало.

— Прости. Я честно терпел, но больше не могу.

В конце концов Аки-кун согнулся пополам и расхохотался в голос. Самое настоящее, искреннее «а-ха-ха-ха». Настоящий взрыв хохота.

— Изверг! Какой же ты злой! Балбес!

Я всё так же сидела на полу, осыпая его ругательствами, но это лишь сильнее его забавляло. Аки-кун ржал уже до икоты.

Когда эта дурацкая перепалка утихла, я попыталась подняться сама. Плевать, лишь бы поскорее выбраться на свет. Брошу этого предателя здесь и сама выберусь из проклятой клиники.

Но тут до меня дошло. По виску скатилась крупная капля пота.

— Что случилось?

— Кажется… я не могу встать.

Ноги окончательно отказали.

На глазах, едва успевших просохнуть, снова навернулись слёзы. Я ведь только что поддалась эмоциям и обругала его на чём свет стоит. Такую эгоистичную и жалкую дуру он наверняка…

— Бросишь меня тут? — всхлипнула я.

— С чего бы вдруг? — не раздумывая, отозвался Аки-кун.

Он повернулся ко мне спиной и, эффектно взмахнув вампирским плащом, опустился на одно колено. Не уловив смысла в этом жесте, я глупо моргнула:

— Ты чего?

— Залезай, понесу.

Аки-кун вызвался дотащить меня, безногую калеку, до самого выхода.

— Но как же твоя нога?

— В последнее время она почти не ноет.

Немного поколебавшись, я всё же решила сдаться на его милость. Обхватив руками его плечи, я навалилась на спину Аки-куна.

Поднимаясь, он крепко подхватил меня под колени. Подол короткой юбки немилосердно задрался, но сейчас мне было не до таких мелочей.

Я чувствовала себя детёнышем коалы, вцепившимся в дерево. Спина Аки-куна оказалась на удивление крепкой. Плотные, натренированные мышцы — сразу видно парня, который всерьёз занимался спортом.

Я уткнулась лбом в его широкую спину. Короткие чёрные волосы щекотали мне щёку. От шеи Аки-куна едва уловимо пахло солью.

— Я тяжёлая?

— Ну…

Я легонько стукнула его кулачком по затылку.

— Вношу поправку: лёгкая как пёрышко.

— Звучит совершенно неубедительно!

Пока мы препирались и хихикали, липкий страх как рукой сняло. Вроде бы оставалась ещё половина пути, но внезапно тьма расступилась, словно её и не бывало.

В глаза ударил ослепительный свет. С непривычки сетчатку резануло болью, и я рефлекторно зажмурилась.

— С возвращением, вы двое!

Сквозь гул школьного коридора донёсся бодрый голос Сато-сан.

Я приоткрыла глаза. Жуткие сквозняки, пугающие шорохи и шёпот во тьме — всё это растаяло без следа. Я наконец-то вернулась в нормальный мир, залитый ярким солнцем.

— Медкарты оставите себе на память?

— Нет уж, спасибо.

— Какая жалость.

Листки, которые я от страха скомкала в потные шарики, пришлось вернуть.

— Ну как? Здорово мы всё устроили, скажите?

Широко улыбающаяся Сато-сан осеклась, стоило ей разглядеть моё опухшее от слёз лицо.

— Ой… прости меня, пожалуйста.

Извинялась она уже с абсолютно серьёзным, виноватым видом.

Староста протянула мне свежий носовой платок с нашивкой пингвинёнка Бад-Бадц-Мару[4]. Если я вытрусь им, театральный грим въестся в ткань намертво, поэтому я вежливо покачала головой. Но за заботу мысленно поблагодарила.

[4]: Бад-Бадц-Мару — популярный персонаж компании Sanrio в виде пингвина с колючей причёской.

Так и не слезая со спины Аки-куна, я ретировалась в свободный класс. Сейчас его вампирский плащ казался мне самым надёжным щитом — прямо как спасительное одеяло Лайнуса[5].

[5]: Одеяло Лайнуса — понятие из психологии, обозначающее объект привязанности, приносящий чувство безопасности (названо в честь персонажа комиксов Peanuts Лайнуса ван Пельта, который постоянно носил с собой одеяло).

Дежурная смена, видимо, закончилась, поэтому в кабинете никого не оказалось. Аки-кун бережно опустил меня на ноги.

Порывшись в сумке, я выудила бумажные платочки и первым делом от души высморкалась. А затем аккуратно промокнула мокрые щёки, похлопывая по коже, как ватным диском.

— Полегчало?

— Угу, немного.

Теперь, вырвавшись живой из проклятой больницы, я умирала от стыда — надо же было так расплакаться на глазах у одноклассников! Животный страх окончательно отступил на второй план.

Пока мы переводили дух, в дверях снова нарисовалась Сато-сан. В одной руке она сжимала стопку флаеров, а в другой — рекламный плакат.

— Вот ваш реквизит. И ни пуха ни пера на спектакле!

Наши имена красовались на афишах «Нового прочтения повести о старике Такэтори», так что о грядущей премьере знала вся школа. А уж слухи о том, что литературный и театральный кружки висят на волоске от роспуска, разлетелись ещё быстрее. Именно поэтому мы были безмерно благодарны таким ребятам, как Сато-сан, которые поддерживали нас, покупая клубный журнал.

— Помощь в классе больше не требуется?

— Да мы сами справляемся. Вы лучше гляньте туда.

Сато-сан многозначительно ткнула большим пальцем в коридор.

Я высунула нос за дверь и тут же всё поняла. В коридоре змеилась бесконечная очередь желающих. Наши дежурные отчаянно пытались спрессовать толпу, но людской хвост всё равно упирался прямо в лестничный пролёт. Того и гляди, нагрянет инспекция из оргкомитета.

— Твои истошные визги, Айкава-сан, сработали как лучшая реклама! От желающих пощекотать нервы отбоя нет. Чувствую, мы и впрямь заберём гран-при фестиваля!

Вот почему староста буквально лучилась самодовольством. С одной стороны, я наконец-то принесла реальную пользу родному классу. С другой — стоило ли радоваться такому вкладу? Вопрос открытый.

Проводив её взглядом, я приложила ладонь к груди и принялась разминать связки:

— Водомерка красная, а-и-у-э-о. В плавучих водорослях плавает маленькая креветка[6].

[6]: «Водомерка красная, а-и-у-э-о» (Amenbo akai na, a-i-u-e-o) — знаменитая японская скороговорка-стихотворение поэта Хакушу Китахары, используемая актёрами для тренировки дикции.

Мотидзуки-сэмпай строго-настрого запретил нам расслабляться и велел тренировать дикцию в любую свободную минуту.

Аки-кун тут же присоединился ко мне. Широко открывая рты и чеканя гласные, мы старательно распевались. Наши голоса тонули в фестивальном гвалте, так что мы могли кривляться с абсолютно серьёзными лицами.

— Нао, ты просто молодчина.

Стоило нам закончить прогон японской азбуки, как Аки-кун неожиданно меня похвалил.

— Столько вопила в темноте, а голос даже не сел. Сразу видно — тренировки не прошли даром.

— Ну да, конечно, — буркнула я, скривившись. Меня ничуть не радовало, что я удостоилась похвалы за правильное «диафрагмальное» дыхание во время панических воплей.

— Знаешь, я ведь в доме с привидениями тоже струхнул.

— Да ладно?! — от такого внезапного откровения у меня глаза на лоб полезли.

Верилось с огромным трудом. В темноте Аки-кун казался таким же безмятежным, как во время чтения книг в нашей клубной комнате. По крайней мере, мне он виделся эталоном спокойствия.

Аки-кун смущённо почесал затылок:

— Просто когда кто-то рядом боится до смерти, твой собственный страх отступает на задний план. Так что это твоя заслуга, Нао.

Я возмущённо шмыгнула влажным носом. Ну надо же, как удобно устроился.

— Уж прости, что я такая трусиха.

— И как мне загладить вину?

Способ существовал лишь один.

— …Я хочу пойти на нормальное, не пугающее свидание.

— Идёт.

Он отсчитал мне ровно половину флаеров, затем подхватил вывеску и распахнул дверь класса.

Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь окна, чертили на полу коридора тёплую, светлую дорожку. Бережно прижимая к груди стопку бумажек — свой законный предлог для свидания, — я шагнула вслед за ним.

◇◇◇

— Рит-чан, отлично потрудилась!

— И ты тоже, но... ну и видок у тебя!

На часах пять минут первого. Стоило мне ввалиться в клубную комнату с ног до головы в крови, как Рит-чан весело рассмеялась.

Наша продавщица дежурила за прилавком, восседая на своём любимом складном стуле. На сдвинутых в ряд длинных столах высились стопки клубных журналов.

Стену тесной комнатушки украшали две театральные афиши. Они возвещали дату премьеры «Нового прочтения Повести о старике Такэтори» и перечисляли имена актёров с постановочной командой.

Хотя премьера назначена на сегодня и до поднятия занавеса оставалось всего часа три, я никак не могла в это поверить. И это после бесконечной череды репетиций и даже генерального прогона в спортзале!

Вдруг меня осенило. Мне почему-то казалось, что подготовка к фестивалю Сэйрё никогда не закончится. Я наивно верила, что мы будем вечно готовить реквизит для дома с привидениями и распеваться в актовом зале.

Весь октябрь я могла притворяться самой обычной старшеклассницей, ничем не выделяющейся на фоне остальных.

Но что же станет со мной в ноябре?

— Наряд горничной? Пусть и залитый кровью. Неужели вырядилась ради Аки-сэмпая?

Рит-чан лукаво посмотрела на меня снизу вверх, а я лишь с улыбкой отмахнулась:

— Вовсе нет. Это подарочек от Ёсии-куна.

— А-а, от того придурковатого сэмпая?

Звучало грубовато, но крыть мне было нечем.

— Кстати, Аки-кун нарядился в Дракулу.

— Пха-х! — прыснула Рит-чан, видимо, живо представив себе эту уморительную картину.

— Думаю, он скоро подойдёт.

Мы успели пройти квест-комнату, покидать кольца, наесться тайяки и онигири в беконе, выловить из ледяной воды напитки, а заодно раздать все листовки, после чего ненадолго разбежались. Аки-кун как раз понёс вывеску обратно в класс.

А я поспешила сюда — принести перекус для Рит-чан, которая просидела за прилавком всё утро.

— Вот, держи.

— Ух ты, спасибо огромное!

Рит-чан с предвкушением заглянула в пластиковый пакет и округлила глаза:

— Ого, блинчики от моего же класса!

— Они потрясающе вкусные.

Я хотела заглянуть в их палатку, когда Рит-чан сама стояла у плиты, но из-за несовпадения наших смен вырваться так и не удалось.

Моё настроение взлетело до небес стоило мне полакомиться блинчиком с клубничным джемом и взбитыми сливками. Я даже дала откусить Аки-куну, и он смешно вытаращил глаза — видимо, для него оказалось слишком сладко.

— Ура-а! Банан, шоколад и взбитые сливки!

Рит-чан наконец разглядела начинку. Едва ли не напевая от радости, она проворно надорвала обёрточную бумагу.

— У-ух, до чего же сладко! Караагэ — объедение! Такояки — просто отвал башки! Убойная доза калорий — что может быть лучше?!

Она с жадностью смела всю еду, а в завершение залпом запила свой пир «Покари»[7]. Видимо, на дежурстве кохай изрядно проголодалась.

[7]: Покари — популярный японский спортивный напиток.

В знак благодарности за то, что Рит-чан в одиночку отстояла смену, я зашла со спины и принялась разминать ей плечи. Они у неё вечно были каменными. Боюсь, в будущем мышцы этой начинающей писательницы задеревенеют ещё сильнее.

— Ну, как торговля?

— Хм-м. Да пока так себе... хотя, погодите-ка.

— Да ладно? — подыграла я, хотя и сама прекрасно видела, что стопки журналов заметно поредели.

Рит-чан довольно заулыбалась:

— Лучше, чем ожидалось! Если считать со вчерашним днём — ушло уже тридцать три штуки. Во многом сработала реклама от плаката Мори-сэмпай, да и знакомых ребят заглядывало немало. А ещё приходили мои родители и вовсю надо мной подшучивали.

Рит-чан больше не называла её «Моририн-сэмпай». Я в общих чертах обрисовала подруге, что между нами произошло.

Для себя я чётко разделяла «Судзуми-сэмпай» и «Мори-сэмпай». И, как и для Рит-чан, «Мори-сэмпай» оставалась лишь актрисой, играющей принцессу Кагую.

— Здорово. Идём хорошим темпом.

— Но настоящая битва впереди. Главное — не упустить зрителей после спектакля.

Это наш первый и единственный шанс резко поднять продажи. Не будет преувеличением сказать, что всё решится на сцене, а до поднятия занавеса оставалось каких-то три часа.

— Нао-сэмпай. Я тут подумала... чисто гипотетически.

Обычно бойкая на язык Рит-чан вдруг нерешительно замялась.

— Если литературный клуб всё-таки распустят... эм, мы ведь и дальше...

— Рит-чан, пессимизм на сегодня под запретом.

— У-у... Ваша правда, извините.

Как бы Рит-чан ни хорохорилась, в глубине души её всё равно точила тревога.

Я ободряюще размяла её плечи, мышцы на которых стали чуточку податливее.

— Клуб не закроют. А я в любом случае останусь твоей подругой.

— Угу!

Рит-чан просияла широкой, искренней улыбкой.

— Ну а если всё же прикроют, просто захватим какой-нибудь пустующий класс.

— Так прикроют или нет?!

Мы весело рассмеялись, хотя никаких гарантий у нас не было. Но раз уж мы способны вот так беззаботно хохотать, значит, бояться нечего. В конце концов, в мире мало вещей страшнее нашего дома с привидениями.

Отсмеявшись, Рит-чан озабоченно пробормотала:

— И всё-таки поток посетителей совсем иссяк. Кажется, назревает кризис.

«А ведь и правда», — мысленно запаниковала я.

Расположение клуба изначально оставляло желать лучшего. В отличие от главного учебного корпуса, на первом этаже этого здания базировались только мы. Наша комната редко попадалась на глаза гостям, да и случайных прохожих здесь почти не водилось.

Рит-чан поднялась с места, сжимая в руке бело-оранжевый бумажный стаканчик, где ещё недавно аппетитно дымилось караагэ. Я уж было задалась вопросом, куда она намылилась, но девочка лишь прильнула к окну.

— Нао-сэмпай, гляньте-ка сюда.

— М?

Из нашего окна отлично просматривалась спортивная площадка. У самой кромки толпились кучки людей со стаканчиками и шпажками от еды в руках.

Что на школьном фестивале, что в Диснейленде — зоны отдыха и туалеты всегда забиты битком. Видимо, там яблоку негде было упасть, и посетители, которым не досталось мест для перекуса, потянулись на задворки.

— Смотрите, вон там переминается стайка доверчивых школьников! Помашите им ручкой, ну же!

— Э-э...

Если из окна им вдруг замашет окровавленная горничная, бедняги же сверкнут пятками от ужаса.

Терзаясь сомнениями, я всё-таки выдавила из себя самую добродушную улыбку, на которую только была способна. И, чтобы они точно заметили меня издалека, замахала им так отчаянно, словно провожала корабль из порта.

В итоге мы сбыли ещё три журнала. Низкий поклон Ёсии-куну и «Донкихоту».

◇◇◇

Сменив Рит-чан, мы с Аки-куном немного постояли за прилавком. И хотя парочка из Дракулы и окровавленной горничной вызывала недоумение, несколько человек всё же купили наш клубный журнал.

Без десяти два появился Акаи-сэнсэй. Он вызвался торговать журналами, пока члены литературного клуба будут на сцене. Показательные выступления клуба кэндо уже завершились, так что помощь учителя пришлась как нельзя кстати.

Прихватив бутылки с «Покари», мы подошли к ближайшей раковине и стёрли бутафорскую кровь салфетками для демакияжа. Остатки смыли пенкой для умывания, заскочили в туалет и направились в спортзал.

Под гримёрку отвели раздевалку перед спортзалом. Все участники театральных постановок, мюзиклов и музыкальных номеров облачались в сценические костюмы именно здесь.

В левом угловом шкафчике, как я и помнила, меня дожидался помятый бумажный пакет. На нём моим же почерком было выведено: «Театральный клуб, Нао». Пусть я написала это лишь для удобства, но причислять себя к театральному клубу оказалось немного в новинку.

Оставшись в белье, я натянула таби[8] и взялась за одежду. Костюмы старика со старухой перешили из хантэнов[9]. У меня — бледно-лиловый, у Аки-куна — цвета ивы; оба наряда отличались скромными расцветками.

[8]: Таби — традиционные японские носки с разделённым большим пальцем.

[9]: Хантэн — традиционная японская короткая зимняя куртка с подкладкой из хлопка.

Я стянула белую ленту и распустила волосы, давая им подышать: наружу тут же вырвалось облачко запертого запаха дыма от уличных палаток. Проводив взглядом этот аппетитный аромат, уплывающий в потолочное окно, я спрятала волосы под платок, повязав его на манер хоккамури[10]. Должно быть, мои длинные пряди уже успели соскучиться по привычной резинке.

[10]: Хоккамури — традиционный способ повязывания платка на голову, когда концы завязываются под подбородком.

Осталось только обуть дзори[11] — и я полностью готова.

[11]: Дзори — плоские сандалии с ремешком между большим и вторым пальцем.

Я потрясла руками и ногами, посжимала кулаки. Нигде не жало и не тянуло. Скосив глаза, я оглядела себя с ног до головы — от каштановой чёлки до кончиков пальцев.

Вылитая бабушка, работающая в поле. И пусть Сунао ни за что в жизни не надела бы такой наряд, мне он пришёлся по душе.

Выйдя из раздевалки, я увидела Аки-куна: он ждал меня совсем рядом, прислонившись к стене.

— Готова?

— Эм, ну... — приложив руку к груди, я смущённо улыбнулась. — Я что-то ужасно разволновалась.

Облачившись в костюм, я осознала это в полной мере. Я нарочно растягивала слова: заговори я звонко и чётко, как на сцене, мой сердечный насос попросту бы не выдержал.

Аки-кун открыто рассмеялся.

— Я тоже.

В его голосе звучало куда больше искренности, чем тогда, когда он признался, что струсил в доме с привидениями.

Я открыла свою недопитую бутылку. Вкус «Покари», казавшийся нормальным всего пару минут назад, теперь ощущался настолько приторным, что едва не вызвал изжогу.

Аки-кун, видимо, тоже решил попить и открутил крышку.

Секундой позже раздался глухой стук — такого звука я прежде никогда не слышала.

Видимо, Аки-кун не рассчитал силу и клацнул передними зубами о горлышко. Он сверлил пластик таким взглядом, словно перед ним стоял заклятый враг, но у обычной бутылки клыки точно не отросли бы.

— Кажется, кровь пошла.

Он обеспокоенно ощупывал зубы.

— Ничего не пошла.

Я невольно рассмеялась.

— Точно?

Встретившись взглядом с его густыми, виновато опущенными бровями, я заулыбалась. Напряжение отступило. Похоже, это правда: когда видишь человека, который паникует сильнее тебя, сам быстро успокаиваешься.

— Идём, Аки-кун.

Потирая подбородок, он кивнул.

Войдя в спортзал, мы направились к гримёрке сбоку от сцены. Вокруг постоянно сновали люди, поэтому мы не привлекали лишнего внимания.

Выступление музыкальной группы было в самом разгаре. На сцене рубили какие-то незнакомые парни. Держались они уверенно — скорее всего, третьегодки.

Пронзающий барабанные перепонки высокий вокал. Резкие гитарные аккорды: «джанг-джанг-джанг». Под агрессивный барабанный бой передняя половина зала бурно отрывалась.

Шагая в непривычных дзори, я подняла взгляд. Красочные лучи прожекторов метались по залу так отчаянно, словно пытались затянуть на сцену даже застрявший под потолком волейбольный мяч.

Пространство, застеленное тёмно-зелёным покрытием и плотно заставленное ровными рядами складных стульев, казалось совершенно иным миром, а вовсе не тем спортзалом, где мы бегали челночный бег.

— О, вот и вы.

В гримёрке уже ждали Мотидзуки-сэмпай и Мори-сэмпай. И Рит-чан.

Некоторых ребят из закулисной команды не было видно — видимо, они уже заняли посты за пультами звука и света. Здешняя гримёрка была тесновата, чтобы вместить сразу оба клуба и всех помощников.

— Не будем терять времени, пора наносить грим.

Вооружившись набором косметики, Мотидзуки-сэмпай чем-то напомнил мне наших суровых девчонок-визажистов.

Перед выходом на сцену актёры покрывают лица, руки и ноги специальным гримом. В театре нет камер для крупных планов, и из-за расстояния до зрителей лица без макияжа или с повседневной косметикой сливаются в плоское, невыразительное пятно.

Поэтому для подчёркивания мимики используют плотный тональный крем — «доран». В зависимости от роли актёрам густо красят брови, глаза и переносицу, так что вблизи, за кулисами, этот макияж кажется нелепым, словно человек не умеет краситься.

За моё лицо взялась Мори-сэмпай, а Аки-куном занялся Мотидзуки-сэмпай. Обычно для ролей стариков рисуют морщины и седят волосы специальным спреем, но в нашем случае решили обойтись без этого. Хотя я бы не отказалась примерить и такой образ.

Когда с гримом было покончено, оставалось только ждать. Музыканты отыграют, пройдёт десятиминутный перерыв — и занавес поднимется уже для нас.

А пока мы просто жались в углу гримёрки, с замиранием сердца вслушиваясь в звуки гитары.

Моё сердце, едва не остановившееся в заброшенной больнице, теперь колотилось как сумасшедшее.

Пятеро женихов, включая Рит-чан, прогоняли реплики в последний раз. Мотидзуки-сэмпай не находил себе места: то разминался, то выглядывал из-за кулис в зал. В отличие от моего страха, его мандраж больше походил на боевой задор.

Пока я бесцельно за ним наблюдала, он вернулся почти вприпрыжку. С улыбкой озорного мальчишки Мотидзуки-сэмпай шепнул Мори-сэмпай:

— Мори, наши мамы пришли вместе.

Будучи друзьями детства, он наверняка знал маму Мори-сэмпай в лицо. Было отлично видно, как от этих слов девушка вздрогнула.

В полумраке Мотидзуки-сэмпай ничего не заметил. А может, предвкушение сцены и томящееся в подвешенном состоянии признание ослепили его, хотя обычно он был весьма проницателен.

Но мне со спины всё было прекрасно видно. Дыхание Мори-сэмпай тяжелело с каждой секундой.

Раз уж исполнительница главной роли так запаниковала — дело дрянь.

Я бросила взгляд на настенные часы. Стараниями организационного комитета расписание соблюдалось почти минута в минуту. У музыкантов оставалось ещё около десяти минут. По крайней мере, должно было.

А значит, с учётом перерыва, в нашем распоряжении было ещё минут пятнадцать. Я тихо позвала:

— Мори-сэмпай, не хотите ненадолго выйти?

В гримёрке стояла духота. Если останемся здесь, она окончательно падёт духом.

Услышав меня, Мори-сэмпай удивлённо вскинула голову, а затем побледнела и тяжело кивнула — словно просто бессильно уронила подбородок на грудь.

Заметив наше шушуканье, Аки-кун подошёл с пугающе серьёзным лицом.

Бросив быстрый взгляд на отрешённую сэмпай, он шепнул мне на ухо:

— Я не пущу вас одних.

— Какой ты паникёр.

— Нао.

Он смерил меня взглядом, в котором ясно читалось: «Не шути с этим». Никакой строгости — лишь искренняя тревога.

— Если что пойдёт не так, я сразу напишу.

Аки-кун хмурился, но, поняв, что я не уступлю, тяжело вздохнул.

Восприняв это как согласие, я осторожно взяла сэмпай за руку. И тут же вздрогнула: её пальцы обжигали холодом, словно у покойника. У меня тоже леденели руки, но с этим не шло ни в какое сравнение.

Скрыв растерянность, я приобняла её за плечи и вывела из гримёрки. Аки-кун наверняка сам всё объяснит Мотидзуки-сэмпаю.

Пробираясь вдоль стены, я окинула взглядом зал. Я понятия не имела, кто из сидящих на складных стульях — мать Мори-сэмпай.

Зрители с улыбками смотрели на сцену, хлопали в такт и подпевали. Типичная картина школьного фестиваля — ослепительное, безупречное торжество.

Стоило выйти из зала, как рёв концерта мгновенно стих. Прикинув варианты, я заглянула в раздевалку.

Выступающие после нас ещё не подошли. Я первой шагнула в пустую комнату.

Мори-сэмпай, видимо, боясь запачкать ярко-красный подол, прислонилась спиной к раздвижной двери.

Я замерла напротив, гадая, не лучше ли оставить её одну.

— Прости. Скоро выход, а я...

Сэмпай опередила меня с извинениями.

— И зачем только мама пришла? Я же просила её остаться с Судзуми. Мама Мотидзуки-куна всё такая же настойчивая, раз утащила её с собой.

Эти слова больше походили на жалобу, но я зацепилась за их суть.

Она совершенно четко сказала: «с Судзуми».

— Получается, мама Судзуми-сэмпай в курсе про вас?

Сэмпай удивлённо посмотрела на меня.

— Знает с самого начала. В конце концов, это она разлучила нас.

И тут до меня дошло. Я совершенно не знала человека, стоящего передо мной.

Хоть мы обе и реплики, наши обстоятельства в корне отличались. И пусть после знакомства с Аки-куном это стало очевидно, я ни разу не попыталась поставить себя на место Мори-сэмпай. Даже не задумывалась об этом.

А ведь тогда, в кабинете искусств, она выглядела отчаявшейся. Её слепая самоотверженность пугала и отталкивала меня, но ведь у всего есть причина.

— Не могли бы вы рассказать мне... о себе?

Она посмотрела на меня так, словно увидела говорящую собаку.

— Тебе часто говорят, что ты странная?

Как знать? Пока я недоумённо хлопала глазами, Мори-сэмпай грустно усмехнулась.

— Ладно, расскажу. Ничего интересного, но если так хочешь...

Устремив взгляд в пустоту, она начала свой рассказ:

— Я появилась на свет, когда Судзуми было пять. Меня создали аккурат перед спектаклем в детском саду — Судзуми умоляла сыграть вместо неё злую мачеху. Я послушалась и пошла с мамой в садик.

Это была история жизни девушки, ставшей репликой Мори Судзуми.

— Но Судзуми увязалась следом. Эта женщина... наша мама, увидев нас обеих, впала в истерику. И неудивительно. Держишь за руку ребёнка, и вдруг рядом возникает ещё один, с точно таким же лицом. При том, что вынашивала и рожала ты лишь одного.

Её кривая, полная самоиронии улыбка больно кольнула даже меня.

Мама хотела прийти на спектакль ради своей любимой дочери. Оттого и расстроилась до слёз, когда не сложилось. Ей и в голову не пришло бы смотреть на какого-то двойника.

— От стресса мама слегла. Отец растерялся, но решил, что нельзя просто взять и стереть уже родившуюся жизнь. Меня разлучили с Судзуми и сослали в Фудзиномию, к его родителям.

Бабушка и дедушка. Те самые старики с акварельного пейзажа.

— Это случилось тринадцать лет назад. С тех пор я ни разу не видела Судзуми.

— Ни разу?

В такое верилось с трудом. Не удержавшись от вопроса, я получила встречный:

— А у тебя как?

— Сунао зовёт меня только по необходимости. Весь октябрь я ходила в школу вместо неё... но вчера веселилась сама Сунао.

— Вот как... — хрипло отозвалась Мори-сэмпай.

Из спортзала донеслись радостные вопли. Время поджимало.

— Знаешь, в Японии можно получить обязательное образование даже без гражданства и прописки. Я отучилась в младшей и средней школе. В старшую поступить не вышло, но дома ждали бабушка с дедушкой, а грызть гранит науки я могла и сама, так что не жаловалась.

Сэмпай выложила это как сухой факт, без капли гордости.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга.

Она совершенно не походила ни на меня, ни на Аки-куна. Реплика передо мной жила как обычный человек, в совершенно иных условиях, даже не пересекаясь с оригиналом.

И будь дело только в этом, я бы обзавидовалась. Ведь то, о чём я мечтала до судорог, эта хмурая девушка давно получила.

Но тогда концы с концами не сходились. Прожив тринадцать лет под чужим именем, почему она вдруг явилась в школу как Мори Судзуми?

Вопрос сам вертелся на языке. Но я прикусила губу.

Шквал её вопросов в кабинете искусств... Я попыталась сопоставить их со своим опытом, но...

Вполне возможно, что за всем этим...

— Понимаешь, Судзуми... превратилась в «овощ».

Сперва до меня даже не дошёл смысл слов, сорвавшихся с её губ вместе с тяжёлым вздохом.

— На летних каникулах она попала в аварию. Ударилась головой и впала в кому. Сначала лежала в больнице, а в конце августа её перевели на домашнее лечение. Эта женщина... наша мать, заявилась ко мне в Фудзиномию именно тогда. Она, всю жизнь считавшая меня монстром и презиравшая меня, посмотрела мне в глаза и выдала: «Умоляю, притворись Судзуми и доходи за неё в школу! Иначе её отчислят за прогулы. Она так пахала ради университета — все старания пойдут прахом! Выручай. В конце концов, может, именно для этого ты тогда и вылезла из ниоткуда». То, что авария произошла на каникулах, стало для нас спасительной соломинкой. Молчание в мессенджерах списали на зубрёжку, а короткую стрижку — на то, что длинные волосы мешали. Даже я, понятия не имевшая, какой Судзуми стала, сумела кое-как сгладить углы.

Не излучая ни капли счастья, сэмпай пусто и отрешённо улыбнулась.

— Вот только дыры в знаниях не спрячешь. Сама слышала нас в студсовете. В отличие от Судзуми, я непроходимая тупица. Тут вообще-то радоваться надо — с девятью классами за плечами я умудрилась наскрести целых пять баллов на выпускном тесте!

Она рассмеялась, но мне было совсем не смешно.

Я молча смотрела, как из её глаз градом катятся слёзы, оставляя тёмные пятна на воротнике кимоно.

— Вернувшись в шкуру Мори Судзуми, я лезла из кожи вон. Играла отличницу, играла Моририн, президента студсовета, принцессу Кагую... Я искренне верила... что выкладываюсь на все сто.

Она в отчаянии обхватила голову руками, растрепав идеальную причёску. Плотный театральный грим не смазался ни на йоту, и это почему-то выглядело до боли жестоко.

Я вспомнила её реакцию на главную роль. Вспомнила, как она срывалась на Мотидзуки-сэмпая. Те жалкие баллы за тесты. Вкус того бэнто, которым она давилась в одиночестве в комнате студсовета.

Каждый день превращался для неё в мучительную пытку. Стоящая передо мной девушка изо дня в день играла на публику оригинал, который помнила лишь пятилетней малышкой.

Ни единой родной души рядом. Сказать, что её сердце разорвали в клочья — ничего не сказать.

Но я ошибалась.

Сэмпай ломалась не только от тяжести чужой роли.

— На деле я лишь неуклюже тянула время. Судзуми от этого ни холодно ни жарко. Встретив тебя, я решила, что забрезжил лучик надежды... но нет. Жизнью реплики оригинал не спасти.

Чувствуя, как её боль рвёт мне грудь, я до скрипа стиснула зубы.

Как можно так приносить себя в жертву? Стирать себя в порошок ради оригинала?

Сама того не ведая, я смотрела на неё с жгучей жалостью.

Но Мори-сэмпай отвечала мне тем же. Словно в зеркале, в её глазах отражались мои собственные чувства.

Застигнутая врасплох, я опешила.

Почему жалеют меня?

— Согласись, это смешно. И почему мы с тобой такие непроходимые идиотки?

— Что?

Я не нашла слов, глядя на её горькую улыбку.

— Доппельгангер Айкавы-сан. Ты ведь и сама всё понимаешь. Сама мысль, что можно так легко бросить себя на алтарь «ради оригинала», доказывает, насколько мы искажены.

«Всё ради оригинала».

Ради Сунао я таскалась в походы, наматывала круги на кроссах, сдавала нормативы. Взваливала на себя всё, что её бесило или казалось хлопотным.

— Судзуми наотрез отказалась играть мачеху — вот я и появилась. Но согласись, это ненормально. Рождённая Судзуми, почему я так спокойно вызвалась на эту роль? Почему без тени сомнения брякнула: «Оставь это мне»?

Сэмпай монотонно заладила: «Странно, да? Какие же мы странные».

Мои веки нервно дёрнулись. По спине пробежал холодок.

Мне хотелось заткнуть уши, но сэмпай продолжала. Её сгорбленная фигура наглухо перекрывала выход, отрезая пути к отступлению.

— По-хорошему, я ведь тоже должна была упереться. Сказать: «Не хочу быть мачехой, лица у нас одинаковые — сама и отдувайся». Но для меня это было в порядке вещей. Я свято, всем сердцем верила, что это мой долг... Думаю, тебе это чувство знакомо.

Её мокрый от слёз взгляд пронзил меня насквозь.

Кажется, ссора выеденного яйца не стоила. Глупая перепалка, причину которой сейчас и не вспомнишь.

Но Сунао так и не выдавила из себя извинения. Её гордыня породила меня, и я, повинуясь зову оригинала, как ни в чём не бывало пошла в общественный центр. Попросила прощения у Рит-чан, старательно ломая комедию, будто извиняться мне тяжело.

То, чего Айкава Сунао не хочет. То, чего Айкава Сунао не может. И то, что я делаю играючи.

Дело не в том, что мы постепенно менялись или искажались со временем.

С первой секунды моего существования между мной и Сунао зияла пропасть.

То же касалось и Аки-куна. Санада-кун с мая не показывался в школе. Наверняка до сих пор дрожит от страха при одной мысли о ней.

Но Аки-кун, стоило оригиналу попросить, без колебаний пошёл на занятия. Возможно, в глубине души он и боялся, но не пропустил ни единого дня.

Выходит, мы с самого начала...

— И так до сих пор. Я не видела Судзуми тринадцать лет, понимаешь?! И всё равно... всё ради неё. Ради того, чтобы она очнулась. Я ради неё наизнанку вывернусь!

Скривившись в жуткой улыбке, сэмпай выплюнула, словно харкала кровью.

— Сама видишь, это клиника. Внешне мы идеальные копии... но души у нас изуродованы. Мы те же безвольные марионетки.

В этот миг со стороны спортзала грянул оглушительный шквал аплодисментов.

Яркий, жизнерадостный гул казался здесь абсолютно чужеродным, словно эхо из другого мира.

— Пора возвращаться. Спектакль вот-вот начнётся.

Она смущённо зарделась — ну вылитая гениальная актриса.

С лёгким стуком отодвинув дверь, она поманила меня за собой. И глядя на неё, я прониклась странной, но железобетонной уверенностью.

Занавес «Повести о старике Такэтори» ещё не поднялся.

Но в этом спектакле, где не суждено блистать настоящей Мори Судзуми, её реплика отыграет безупречно. Так, как не смог бы никто другой.

Поддержать переводчика:

• Тинькофф https://pay.cloudtips.ru/p/84053e4d

• Бусти https://boosty.to/godnessteam

К концу октября подготовка классных проектов близилась к завершению.

Наш класс 2-1 тоже монтировал в кабинете декорации заброшенной больницы. И хотя мы уже проверяли отдельные детали, собирать всё целиком, прямо как для настоящего выступления, довелось впервые.

Сегодня, когда солнце впервые за долгое время выглянуло из-за туч, исполнительный комитет вместе с учителями и школьным советом проверял классные проекты. Говорили, что наш дом с привидениями осмотрят особенно тщательно: не слишком ли темно и не могут ли посетители покалечиться от испуга.

Залитый ярким дневным светом дом с привидениями выглядел даже немного комично.

Ребята, играющие призраков, уже заняли свои места в костюмах и гриме, совсем как на настоящем фестивале.

— А проверяющих всё нет и нет...

Сато-сан с ребятами выглядывали из задней двери, всматриваясь в конец коридора.

Кажется, ко второму и третьему классам они тоже ещё не заходили. Обещали прийти на пятом уроке, но скоро прозвенит звонок на перемену. Может, задержались где-то?

Время шло, а мы лишь нервно ёрзали. Ребят из исполнительного комитета от нашего класса тоже не было, так что и спросить не у кого. Если так пойдёт и дальше, мы просто потеряем время.

От нечего делать я предложила:

— Схожу-ка я в комнату школьного совета, посмотрю, что там.

— Правда? Очень выручишь!

Благодаря знакомству с Мотидзуки-сэмпаем и остальными, у меня всё чаще появлялся повод заглядывать в школьный совет. В отличие от других учеников, мне было куда проще туда зайти.

Я в одиночестве поднялась по лестнице. Заглянула на третий этаж, но в коридоре, где сновали ученики, проверяющих не оказалось.

В этот момент с верхнего этажа донеслись голоса. И прислушиваться не пришлось — дверь в комнату школьного совета была распахнута настежь.

— Что это за оценки?

— Не стоило прятать бланки с ответами в таком месте...

Голоса принадлежали двум моим знакомым. Я много раз слышала их на репетициях театрального клуба. Ошибиться было невозможно, но от ошарашенного тона Мотидзуки-сэмпая и напряжённого голоса Мори-сэмпай я словно приросла к полу.

— Ты ведь готовишься к общему тесту? Сама же говорила?

— Может, и говорила.

— Поверить не могу... Ты ведь не забросила учёбу ради гулянок?

— …Я бы ни за что так не поступила.

«Плохо дело», — мелькнула мысль.

Судя по разговору, Мотидзуки-сэмпай нашёл спрятанные Мори-сэмпай результаты экзаменов. Оценки оказались так себе, и теперь он отчитывал её.

Но голос Мори-сэмпай дрожал. Если пустить всё на самотёк, случится непоправимое.

Я попыталась войти в комнату. Разнять их или, если это слишком безрассудно, просто притвориться, что ничего не слышала, и спросить о проверке. Так я смогу хотя бы на время сгладить углы.

Но вопреки желанию, ноги налились свинцом и отказались повиноваться.

Атмосфера в комнате накалилась настолько, что постороннему вломиться туда было просто невозможно.

— Тогда это странно. С чего бы тебе, Мори, получать такие идиотские оценки?

— Да заткнись ты уже!

Всё вспыхнуло в одно мгновение.

Спровоцированная словами Мотидзуки-сэмпая, Мори-сэмпай сорвалась на крик. Напряжение в комнате вышло из-под контроля. Причём даже для самих спорящих.

— Это тебя не касается! Даже если я получила пять или десять баллов, с какой стати я должна выслушивать твои нотации?!

— Да потому что пять или десять баллов — это просто немыслимо! Такие оценки даже во сне не приснятся!

— Заткнись, заткнись! Не смей читать мне лекции с таким важным видом! Сам же навязал мне эту принцессу Кагую!

Я услышала, как Мотидзуки-сэмпай резко втянул воздух.

— Тогда… тогда надо было просто отказаться! Сказать, что не хочешь иметь со мной никаких дел!

— Хватит нести эту самодовольную чушь, когда ничего не знаешь!

Оскорбления, брошенные с единственной целью — ранить побольнее, летали по комнате, заставляя обоих истекать невидимой кровью.

И первой из дверей выскочила израненная словами Мори-сэмпай.

Наши взгляды встретились. Её широко распахнутые глаза блестели от слёз. Грубо утерев лицо, Мори-сэмпай бросилась прочь по коридору.

Я стояла как вкопанная. Казалось, дай я слабину хоть на секунду — и сама расплачусь.

Ещё в раннем детстве мы усваиваем: брошенные слова ранят куда сильнее сжатого в руке ножа. Именно поэтому обращаться с ними нужно осторожно, но порой мы безнадёжно, импульсивно спускаем курок.

Выстрелишь — и уже ничего не исправишь. Пуля застрянет так глубоко под кожей, что ни один выдающийся хирург не сможет её достать.

И хотя я не могла ничем помочь, притворяться, будто ничего не заметила, я тоже не стала.

— Айкава, это ты?

Увидев, как я робко выглядываю из-за двери, Мотидзуки-сэмпай тяжело вздохнул.

— Ха-а…

Он стоял у окна. Прислонившись спиной к стене, сэмпай медленно сполз вниз, уселся на пол, обхватил колени и понурил голову.

Наверное, мне всё-таки стоило притвориться, что я ничего не видела. Вряд ли Мотидзуки-сэмпаю хотелось, чтобы малознакомая кохай застала его в таком виде.

Куда разумнее было бы тихо уйти, а завтра сделать вид, будто ничего не произошло.

Но я во что бы то ни стало хотела сказать одну вещь. Пусть даже это всё равно что сыпать соль на рану.

— Сэмпай, можно сказать кое-что?

— Чего тебе?

В голосе звучала агрессия. Но я не испугалась, потому что твёрдо знала, что должна сказать.

— Любому станет больно, если с ним так разговаривать.

Мори-сэмпай едва не плакала. Слова Мотидзуки-сэмпая загнали её в угол.

Но дело не только в этом. Мори-сэмпай тоже сожалела. Ответив резкостью на резкость, она выкрикнула то, о чём лучше было промолчать.

— …Ясно. И то верно.

Подавленный голос Мотидзуки-сэмпая звучал так слабо, будто вот-вот растворится в воздухе.

Чуть поодаль от сэмпая я тоже опустилась на пол. Пока я сидела у стены, подтянув колени к груди и стараясь не помять юбку, он вдруг спросил с ноткой подозрения:

— Айкава, ты умеешь хранить секреты?

— Иногда я умею держать язык за зубами, а иногда — нет.

Сгорбленная спина Мотидзуки-сэмпая дрогнула. Послышался приглушённый смешок.

— Какая ты серьёзная. Но так оно, пожалуй, даже надёжнее.

Он поднял взгляд от колен и тихо заговорил:

— На летних каникулах мы с Мори ходили на фестиваль фейерверков на реке Абэ. И я признался ей в чувствах, но она до сих пор тянет с ответом.

Какое неожиданное откровение.

В этом году фестиваль фейерверков проходил двадцать четвёртого июля. Я, прогулявшая церемонию закрытия триместра, была тогда стёрта Сунао, поэтому тот день прошёл мимо меня, но я запомнила дату на плакате, висевшем на самом видном месте.

Мне о многом хотелось расспросить. Но я промолчала. Сейчас этот человек видел во мне глухую стену, а потому мог выговориться без страха.

— Мори умная. Входит в тройку лучших среди параллели. Она хочет хорошенько подготовиться и поступить в токийский университет. Говорит, что в будущем планирует работать в сфере медиа. Наверное, поэтому и медлит с ответом.

На несколько секунд повисла тишина.

— И всё же она поразительна. За все летние каникулы ни разу со мной не связалась, а когда началась учёба, заговорила как ни в чём не бывало. А я тут каждый день места себе не нахожу, извожусь до смерти.

Он взъерошил волосы. Мотидзуки-сэмпай выглядел вконец измученным.

Я попыталась представить. Вот призналась бы я Аки-куну, а он попросил бы немного подождать с ответом... но при этом мы продолжали бы видеться каждый день, будто ничего не случилось.

— Наверное, это мучительно.

— Вот именно. Мучительно. Ха-а… — тяжело выдохнул Мотидзуки-сэмпай и закрыл лицо руками.

«Когда она ответит? Сейчас, завтра или через секунду? А может, моё признание и вовсе решили проигнорировать? Если ей нравится кто-то другой, уж лучше бы поскорее отшила. Разве нельзя просто избавить меня от этих мук?»

Когда думаешь о таком каждую минуту, каждую секунду, тревога нарастает так, что можно и рассудком тронуться.

Осознанно или нет, но Мори-сэмпай поступала с Мотидзуки-сэмпаем жутко бестактно и жестоко.

— У меня и так забот по горло, но я хочу загрузить себя ещё больше. Если буду крутиться как белка в колесе, то хотя бы перестану думать о лишнем.

Впервые я почувствовала в Мотидзуки-сэмпае родственную душу.

Им точно так же помыкали эмоции, которые он не в силах был контролировать.

И дело не в том, что я реплика. Наверное, все люди такие. Все носят в себе что-то хрупкое, готовое разрушиться или измениться от одного неосторожного слова; всем бывает больно, и все отчаянно барахтаются в своих чувствах.

Но я знала магию, способную унять эту внутреннюю тяжесть. Я овладела ею две недели назад.

— Мотидзуки-сэмпай, вдохните через нос.

— А? С чего это вдруг?

— Просто сделайте. Давайте, глубокий вдох.

То ли сработал условный рефлекс, то ли ещё что, но Мотидзуки-сэмпай глубоко вдохнул. Его ноздри раздулись.

— Выдыхайте… Раз, два, три, четыре, пять.

— Пф-ф-ф!

Из-за неудобной позы — всё-таки он сидел, сжавшись в комок, — под конец ему стало тяжеловато.

— Это диафрагмальное дыхание, сэмпай.

Этой важной дыхательной технике меня научил человек, которому сейчас самому приходилось несладко. Благодаря ей напряжение в душе и теле перед встречей с Мори-сэмпай должно хоть немного отступить.

Я не могла разбрасываться безответственными советами или неумело утешать, поэтому дыхание — единственное, что я могла предложить.

К тому же, если бы ему требовалось утешение, нашёлся бы кто-то куда более подходящий. У Мотидзуки-сэмпая полно отличных друзей.

Поэтому я решила промолчать. Это была моя личная, пусть и неуклюжая, поддержка.

Голос рождается в животе. И сочувствие, которое не выразить словами, тоже идёт из самых глубин.

Видимо, на душе у него немного отлегло: Мотидзуки-сэмпай распрямил затёкшие ноги.

— Кстати, а вы с Санадой встречаетесь?

От столь внезапного вопроса я потеряла дар речи.

Все спрашивали об этом, словно только и ждали подходящего момента. Неужели всё из-за скорого фестиваля Сэйрё?

— Не встречаемся.

Я нахмурилась. Мотидзуки-сэмпай тихо усмехнулся.

— Ну да. Не станешь же ты признаваться в таком на глазах у парня, которого самого маринуют в ожидании.

Дело было вовсе не в этом, но пусть уж лучше он думает так.

— Айкава, ты оказалась не такой, как я думал.

Я удивлённо моргнула.

«Что бы это значило?» Пока я пристально смотрела на него, Мотидзуки-сэмпай неловко отвёл взгляд.

— Просто среди третьегодок тебя называют «Одинокой принцессой» или «Холодной красавицей».

Эти непонятные прозвища, в которых с трудом угадывался комплимент, несомненно, предназначались Сунао.

Я решила немного приоткрыть карты.

— Я веду себя так только с ребятами из литературного клуба.

— Правда?

— Да. А так я обычно холодная одиночка.

Я понятия не имела, какое выражение лица у Сунао, когда она общается с подругами из других классов.

Ведь Сунао не заглядывает в зеркальце на каждом шагу. Я получала воспоминания оригинала лишь постфактум, поэтому саму Сунао знала не так уж хорошо.

Но, возможно, ей было не так уж и весело. Думаю так потому, что все воспоминания о времени, проведённом в их компании, казались мутными и расплывчатыми.

— Сама себя так называешь?

— Раз уж один невежливый сэмпай соизволил мне об этом сообщить.

Напустив на себя высокомерный вид, я широко ухмыльнулась.

— Ух, вот сейчас реально жутко стало. Аж мурашки по коже.

Сэмпай картинно поёжился. Я почувствовала гордость.

— Ну как вам мои актёрские данные?

— Ого-го. Странно, что они ни капельки не пригодились в театральном клубе.

Эти слова безжалостно кольнули меня в самое сердце, но Мотидзуки-сэмпай, похоже, совершенно не осознал своей язвительности.

— Вот как. Выходит, литературный клуб для тебя — по-настоящему важное место. Неудивительно, что вы втроём так выкладываетесь.

Он понимающе кивнул, словно сделал для себя какой-то вывод.

И театральный клуб, и дом с привидениями — это здорово. Весело, необычно и по-своему уникально.

Но больше всего на свете я любила те часы, когда мы беззаботно болтали в тесной комнатке литературного клуба. Обожала эти минуты умиротворения, похожие на отдых под тёплыми лучами солнца.

И чтобы не потерять всё это, я готова была стараться изо всех сил.

Даже если изначально это место принадлежало не мне.

— Мотидзуки-сэмпай, а почему вы вступили в театральный клуб?

Я выпалила вопрос скороговоркой, лишь бы перевести тему, и ничего не подозревающий сэмпай ответил:

— Я ведь остёр на язык, да?

— Ага.

— Могла бы и соврать для приличия.

В его обречённом вздохе не проскользнуло ни нотки обиды.

— В начальной школе мы всем классом ставили спектакль «Свими».

Сэмпай назвал имя маленькой чёрной рыбки, которая сильно отличалась от своих сородичей.

— Я играл совсем уж эпизодическую роль: рыбку, которую в самом начале съедает тунец. Но именно тот спектакль стал для меня отправной точкой.

Его взгляд устремился вдаль, словно он снова видел перед собой залитую светом прожекторов сцену.

— Стоять на сцене — удивительное чувство. Словно перестаёшь быть собой. Когда говоришь от лица другого человека перед толпой, ты просто физически не можешь ляпнуть лишнего. Порой даже кажется, будто ты уже давно проживаешь совершенно чужую жизнь. Это безумно захватывает.

Слушая его монолог, я вдруг задумалась.

Интересно, Мори-сэмпай выходит на сцену с теми же чувствами? Становится ли её игра такой ослепительной именно оттого, что она полностью перевоплощается в другого человека?

Но почему-то мне казалось, что это не так. На репетициях Мори-сэмпай всегда вела себя абсолютно естественно.

Она не притворялась принцессой Кагуей. Скорее, наоборот: принцесса Кагуя была очень похожа на неё. Поэтому та искренность, которую и актёрской игрой-то не назовёшь, так цепляла зрителей.

Заметив, что я замолчала, Мотидзуки-сэмпай нарочито бодро произнёс:

— Выступление уже на следующих выходных, да? Давай постараемся.

В коридоре послышались шаги.

Я подумала, что это вернулась Мори-сэмпай. Сидевший рядом Мотидзуки-сэмпай, видимо, решил так же. Его вытянутые ноги дрогнули, а волнение стало почти осязаемым.

Но в дверях стоял Аки-кун. Мы, сидящие на полу, наклонились, чтобы выглянуть из-за ножек стола, и сразу узнали его.

— О, да это же Санада.

Мотидзуки-сэмпай окликнул его с непривычной приветливостью — видимо, пытался скрыть смущение.

— Здрасьте, — коротко бросил Аки-кун, не двигаясь с места.

Наши взгляды вроде бы встретились, но тут же скользнули мимо. Он выглядел как-то странно. Я только открыла рот, чтобы спросить, в чём дело, как Мотидзуки-сэмпай опередил меня и поднялся с пола.

Разминая затёкшие мышцы, он потянулся к потолку, а затем обернулся ко мне:

— Спасибо, Айкава.

Не дожидаясь ответа, Мотидзуки-сэмпай вышел в коридор, протиснувшись в дверях мимо Аки-куна.

Наверняка пошёл искать Мори-сэмпай. «Хоть бы они помирились», — искренне понадеялась я.

— Проверяющие пришли. Всё идёт по плану.

— Вот как. Это хорошо.

Аки-кун подошёл ближе и протянул мне руку.

Я ухватилась за неё и встала. Стряхнув пыль с юбки, я подняла взгляд, чтобы поблагодарить, но с удивлением обнаружила, что лицо парня было напряжённым.

— О чём вы говорили с Мотидзуки-сэмпаем?

Я хотела было ответить, но инстинктивно прикусила губу.

Мотидзуки-сэмпай не зря спрашивал, умею ли я хранить секреты. Он хотел убедиться, что я не разболтаю про его плохие оценки или про признание, повисшее в воздухе.

Весь наш разговор был откровением человека, который мне доверился. И пусть передо мной стоял Аки-кун, выдать чужую тайну я не могла.

— Э-это секрет.

Я надеялась, что Аки-кун всё поймёт.

— Значит, мне такое рассказывать нельзя?

По затылку пробежал неприятный холодок.

В голосе и взгляде Аки-куна сквозило нескрываемое недовольство.

Возникло чудовищное недопонимание. Из тех, что оставляют глубокий шрам на отношениях. Если всё так и бросить, мы рискуем повторить судьбу тех двоих.

— Нет, почему же, могу и рассказать. Я выслушивала любовные переживания Мотидзуки-сэмпая.

Такую малость сэмпай мне наверняка простит. Рассудив так, я решила слегка приоткрыть завесу тайны.

Напряжение вокруг Аки-куна немного спало.

— Любовные переживания?

— Ага. Я дала ему один очень дельный совет, вот он и поблагодарил меня.

На самом деле Мотидзуки-сэмпай просто выговорился, а не просил совета. Да и я всего лишь предложила ему подышать животом, не дав ни единого толкового наставления.

«Аки-куну не о чем волноваться. Пусть он хотя бы это поймёт», — взмолилась я про себя.

— Ясно-о…

Видимо, мои старания не прошли даром, и клейма изменщицы удалось избежать.

Но стоило мне вздохнуть с облегчением, как он вдруг выдал:

— Тогда я бы хотел, чтобы ты выслушала и мои переживания.

Пропустить такое мимо ушей я никак не могла. В конце концов, его девушка — это я.

Раз он заговорил о проблемах, значит ли это, что его что-то во мне не устраивает?

От этой жуткой мысли я внутренне сжалась, но робко спросила:

— Тебя что-то беспокоит?

— Беспокоит. Знаешь, когда моя девушка мило воркует с другим парнем, на душе становится как-то неспокойно.

Он заглянул мне в глаза, всем своим видом спрашивая: «И как мне с этим быть?» Я легонько щёлкнула по лбу этого нахала, который ради такого случая даже немного наклонился.

Аки-кун, явно ожидавший чего-то подобного, наконец-то рассмеялся.

— Это тяжёлый случай, такое не лечится.

— Не лечится, значит...

— Какая беда, — пробормотал Аки-кун с лицом человека, которого эта самая «беда» нисколько не тяготила. И раз он при этом даже не почесал щёку, притворство было шито белыми нитками.

Я закусила нижнюю губу. На раздумья, стоит ли произносить это вслух, ушло ровно две с половиной секунды.

Ровно столько потребовалось, чтобы живо вспомнить его широкую спину, когда он болтал с Мори-сэмпай, Сато-сан и другими девчонками из класса.

— Но, кажется, твоя девушка страдает от тех же симптомов, так что, думаю, всё будет в порядке.

Смелости хватило лишь на начало фразы, а концовку от смущения я пробормотала почти шёпотом.

Но даже эти едва слышные слова не ускользнули от Аки-куна. Сдвинув густые брови, он рассмеялся, хотя выглядел при этом ещё более смущённым, чем я.

— Это хорошие новости.

И всё же перед этой улыбкой я абсолютно бессильна.

◇◇◇

Инспекция дома с привидениями, судя по всему, прошла гладко — проверяющие ограничились лишь одним замечанием: в одном месте легко могли упасть картонные коробки.

Быстро всё разобрав, мы снова затолкали декорации в пустой класс. От ежедневных уроков нас никто не освобождал, поэтому кабинет нельзя было вечно держать в виде жуткой заброшенной больницы.

В следующий раз мы соберём их двадцать девятого числа. Этот день накануне фестиваля Сэйрё целиком отведён под подготовку.

Чем ближе становился сам праздник, тем сильнее в стенах школы нарастало всеобщее воодушевление.

— Ребята, это гостинцы от Акаи-сэнсэя!

Едва в многоцелевом зале завершилась тренировка голоса, появилась Рит-чан с пакетом из супермаркета в руке. Она отлучилась после нашей первой за несколько дней пробежки — видимо, как раз чтобы забрать угощение.

Негласное правило гласит: при виде вкусностей репетиция прерывается. Заглянув в пакет, я радостно воскликнула:

— Это же унаги-пай[1]!

[1]: Унаги-пай — сладости из префектуры Сидзуока и города Хамамацу.

Причём не обычный.

— С орехами!

Особый сорт, в котором приятно хрустит миндаль. Такой унаги-пай стоит дороже классического. Мы тут же расселись и принялись за перекус.

Сегодня группа помощников не пришла, отчего многоцелевой зал казался непривычно просторным. Их порции мы отложили в сторонку.

— А я ещё обожаю сирасу-пай.

— Понимаю. С сирасу тоже очень вкусный.

И те, и другие делают в кондитерской «Сюнкодо» в Хамамацу. То, что на вкус они совсем не напоминают ни угря, ни сирасу — уже классика.

Местные сладости редко покупаешь себе сам, поэтому так искренне радуешься, когда ими угощают. Будь то «Кокко», Абэкава-моти, печенье «Восьмёрка» или «Гэндзи-пай» в виде сердечек.

Я откусила кончик унаги-пая. Говорят, нежное слоёное тесто покрывают секретным соусом, и стоило мне лишь слегка сжать челюсти, как во рту мгновенно разлилась сладость.

М-м, какое счастье.

— А ещё я закончила рассказ!

«Та-дам!» — Рит-чан достала скрепленную степлером стопку листов, и в зале раздались аплодисменты. Я, разумеется, тоже радостно захлопала.

Рит-чан переписала «Сказание о резчике бамбука» от лица старухи.

О том, какой милой казалась принцесса Кагуя старикам и как они берегли её, словно главное сокровище. О том, что, пусть и не связанная с ними узами крови, она стала их любимым ребёнком.

В этом рассказе старуха неторопливо вспоминала дни, проведённые втроём — те самые, о которых в оригинальной истории почти ничего не говорилось.

Всего вышло около сорока страниц, так что читался текст легко. Поскольку я несколько раз делилась впечатлениями ещё в процессе написания, то уже прочла рукопись от начала и до конца.

— Можно почитать?

— Конечно. Прошу-прошу.

Не поднимаясь с колен, Рит-чан пододвинулась к Мори-сэмпай. Держа в одной руке унаги-пай, сэмпай приняла стопку отпечатанных листов.

Кстати, сценарий тоже заменили на свежий. Теперь это был «Новый перевод сказания о резчике бамбука», с которого исчезла пометка «черновик».

Распечатку формата А4 скрепили степлером в трёх местах с правого края и проклеили тёмно-зелёной переплётной лентой. Сценарий стало удобнее держать одной рукой, а благодаря укрупнённому шрифту — легче читать. Голубым маркером реплики, разумеется, выделили заново.

— Даже на мой взгляд, рассказ получился хорошим.

— Ясно.

На робкую попытку Мотидзуки-сэмпая завязать разговор Мори-сэмпай ответила ледяным тоном.

Сэмпай стушевался и замолчал. Между ними повисла густая неловкость.

Но с этим ничего не поделаешь. Всего несколько часов назад они сильно разругались на повышенных тонах.

То, что Мори-сэмпай вообще пришла в зал, уже казалось чудом. Наверняка она появилась здесь не ради примирения с Мотидзуки-сэмпаем, а скорее из-за упрямого характера, который просто не позволял ей бросить начатое.

Со смешанными чувствами я хрустела своим унаги-паем. От мысли, что это продолговатое, насыщенное вкусом лакомство скоро закончится, мне становилось грустно.

В этот момент на краю поля зрения блеснуло что-то влажное, и я повернула голову.

Увиденное поразило меня настолько, что я даже не почувствовала вкуса последнего кусочка.

Мори-сэмпай плакала.

Словно забыв о зажатом в руке унаги-пае, она увлечённо читала рассказ. Из её широко распахнутых глаз непрерывно текли слёзы.

На бледно-голубое ковровое покрытие одна за другой падали тёмные капли.

Похоже, она даже не замечала, как влага срывается с её подбородка. Понять, что она плачет, сэмпая заставили лишь наши изумлённые взгляды.

Мори-сэмпай растерянно моргнула, а затем принялась усердно вытирать тыльной стороной ладони непрерывно текущие слёзы.

— Извините, что вдруг расплакалась. Просто... не могу толком объяснить, но написано потрясающе.

Подняв лицо, сэмпай улыбнулась. Она тёрла глаза с такой силой, что за неё становилось страшно, и теперь они сильно покраснели.

— Наверное, эта история нравится мне даже больше, чем оригинальное «Сказание о резчике бамбука».

— Ого, какая похвала.

Рит-чан шутливо рассмеялась. Было очевидно: она засмеялась нарочно, чтобы не дать атмосфере стать слишком тяжёлой.

Мори-сэмпай повернула голову и посмотрела на меня.

— Думаю, картины тоже скоро будут готовы. Так что подождите ещё немного.

Уже подошло время развешивать постеры. По всей школе шла ожесточённая борьба за места на стенах и досках объявлений, которые сразу бросались бы в глаза посетителям.

Раз уж Мори-сэмпай расплакалась, прочитав рассказ Рит-чан, какими же выйдут её картины? Испытывая в равной мере предвкушение и тревогу, я кивнула.

◇◇◇

До фестиваля Сэйрё наконец-то оставалось меньше недели.

Классный час, где нам лишь вкратце сообщили самые важные новости, подошёл к концу, уступив место свободному времени. Оставив дежурных убираться, ребята, занятые в клубах, поспешили прочь из кабинета.

Подготовка дома с привидениями тоже вышла на финишную прямую, однако наша команда реквизиторов закончила свою часть работы ещё пару дней назад. Сегодня мы могли либо помочь остальным, либо, раз уж рабочих рук хватало, спокойно пойти в клубную комнату и почитать сценарий.

Размышляя об этом, я вдруг заметила белое тэнугуи[2], лихо крутящееся прямо за дверью класса.

[2]: Тэнугуи — традиционное японское полотенце из хлопка, часто с различными узорами.

В памяти сразу всплыли концертные залы из музыкальных телепередач. Узор на ткани, со свистом рассекающей воздух, показался мне до боли знакомым, поэтому я тут же вскочила и вышла в коридор.

— Рит-чан, что стряслось? Сегодня ведь вторник.

По уговору мы переодевались и встречались у школьных ворот только по понедельникам, средам и пятницам.

— Ничего не стряслось. Просто у меня дело к Нао-сэмпай.

Тэнугуи, которое Рит-чан теперь аккуратно сворачивала, оказалось тем самым сувениром из океанариума.

Его украшал узор в виде ингредиентов для суши. При виде этого подарка, который мы так долго и мучительно выбирали, прислушиваясь к советам Аки-куна, а теперь Рит-чан крепко сжимала в руке, на душе становилось тепло.

В качестве гостинца для театрального клуба мы взяли рисовые крекеры «Happy Turn» со вкусом креветок под майонезом — эксклюзив из океанариума. Судя по всему, ребята из клуба тоже остались довольны.

— Дело ко мне?

— Да. Хочу отчитаться по тому самому делу.

Я удивлённо распахнула глаза.

Поскольку в кабинете ещё оставались Аки-кун и другие одноклассники, мы с Рит-чан тихонько прошмыгнули по коридору, стараясь не привлекать внимания.

Добравшись до безлюдного закутка, Рит-чан продолжила:

— Я выяснила, с какого этажа сбросили листовки.

— Правда?!

Я ведь тоже тогда была там. Пусть я и пропустила сам момент броска, но видела, как бумагу разносило ветром.

Листовки сыпались из учебного корпуса. Судя по высоте полёта, первый и второй этажи отпадали сразу.

— Но на третьем этаже кабинеты третьегодок. В тот день уйма народу глазела в окна на улицу. Да и на четвёртом этаже, в коридоре у комнаты школьного совета, тоже толпились люди.

Выходит, на обоих этажах хватало случайных свидетелей. Разве можно было при таком скоплении зевак выбросить целую кипу бумаг и остаться незамеченным?

Но Рит-чан, похоже, предвидела мои сомнения и даже бровью не повела.

— Вот тут-то нам и поможет метод исключения. Я считаю, что листовки скинули с крыши.

— С крыши?

Но тяжёлая железная дверь, ведущая наверх, всегда заперта на замок.

— Оказывается, именно первого октября с самого утра рабочие проверяли оборудование водонапорной башни и поднимались на крышу. Проверка затянулась до самого обеденного перерыва.

Стоит ли упоминать, что листовки разлетелись по школьному двору именно первого числа?

— Выходит, кто-то тайком пробрался туда и устроил листопад после уроков?

— Сначала я тоже так решила, но нет. Тогда преступник, выкинув бумаги, просто не смог бы спуститься обратно.

— А ведь и правда.

Запри кто-нибудь дверь снаружи, незадачливый шутник давно бы уже превратился на крыше в мумию.

— Вероятно, учитель, присматривавший за рабочими, забыл повесить замок. Преступник заметил это и решил воспользоваться случаем. Либо листовки сбросил сам этот учитель... Как по мне, это самые вероятные версии.

— Логично. Кстати, а что за учитель там дежурил?

— А вот этого я не знаю, — Рит-чан тяжело вздохнула. — Я несколько раз заглядывала в учительскую и пыталась всё разузнать, но безуспешно. Могу лишь предположить, что учителя тоже вовсю обсуждали этот инцидент. И тот, кто отвечал за крышу, испугался наказания и просто затаился.

Кстати, я вдруг вспомнила, как однажды наткнулась на Рит-чан у библиотеки. Должно быть, это случилось сразу после её шпионской вылазки в учительскую.

Но с такими вводными вычислить преступника нам не светило.

— Поэтому я, ваша покорная слуга Хиронака Рицуко, придумала новый план!

— И какой же?

Идеи били из Рит-чан ключом. Заметив мой горящий взгляд, она изящным движением поправила сползшие на нос очки.

— Давайте поднимемся к крыше. Говорят же, что преступника всегда тянет на место преступления.

— Эм... То есть, нормальных зацепок у нас не осталось?

— Можно сказать и так!

Непоколебимой уверенности Рит-чан можно было только позавидовать.

Поняв, что торчать в коридоре — не лучшая идея, мы первым делом двинулись наверх. Впрочем, замок давно висел на своём законном месте, так что выйти под открытое небо нам всё равно бы не удалось.

— Может, сбегать за булочкой с бобовой пастой и молоком?

— Чувствую, засада предстоит долгая.

И как раз в тот момент, когда мы, перекидываясь шутками, поднялись на пролёт третьего этажа, это и случилось.

Прямо над нашими головами раздался глухой стук, словно кто-то колотил по стене, а следом донёсся весёлый смех сразу нескольких человек.

Мы синхронно и резко присели на корточки прямо на ступенях.

Незнакомцы явно находились не на самой крыше. Скорее всего, они прятались на лестничной площадке прямо перед выходом.

— Слушай, Рит-чан. Понимаю, что звучит неуместно, — едва слышно выдохнула я. — Но это даже как-то весело.

В ответ она лишь широко ухмыльнулась:

— Нао-сэмпай, признаюсь честно, я подумала о том же.

Почти на четвереньках мы преодолевали ступеньку за ступенькой. И нас абсолютно не волновало, что мы перепачкаем коленки.

Стоило в поле зрения показаться носкам сменной обуви с синими полосками, как Рит-чан резко вскочила на ноги и выпалила:

— Стоять! Полиция!

— Шухер! Легавые! Валим!

Внушительный командный тон сработал на ура — реакция последовала незамедлительно.

Двое парней перемахнули через перила и сломя голову рванули вниз.

Замешкался лишь один из них. Рит-чан тут же ткнула в него пальцем:

— Нао-сэмпай, берите его!

— А-ага!

Послушно выскочив вперёд, я вдруг замерла. А как именно его скручивать-то?

Я запаниковала. Мой противник тоже впал в ступор. Посреди просторной лестничной площадки воцарилась патовая ситуация.

Но стоило мне приглядеться, как я поняла, что знаю этого парня.

— Ой, Ёсии-кун?

— Ого, Айкава-сан?

Передо мной с донельзя озадаченным лицом стоял мой одноклассник — Ёсии-кун.

— Ты что тут забыл?

— Э-э, ну, как тебе сказать... Дай-ка подумать...

Ёсии-кун натянуто улыбался, но его бегающий взгляд то и дело возвращался себе за спину.

Я проследила за его глазами. На полу валялась мокрая половая тряпка. Сам Ёсии-кун прятал за спиной перевёрнутую метлу. А ещё...

— А! Совок!

От моего выкрика Ёсии-кун нервно вздрогнул.

Я подобрала пластиковый совок. На его обратной стороне чёрным маркером было выведено: «Для главного входа». Надпись почти стёрлась от времени, но ошибки быть не могло.

Именно этот совок давным-давно пропал с порога школы. Все шутили, что он ушёл погулять, но, похоже, его банально спёрли Ёсии-кун со своей бандой.

Скрученная тряпка заменяла им мяч. Перевёрнутая метла служила битой. А совок играл роль перчатки-ловушки для питчера.

При таком обилии улик не нужно быть гениальным детективом, чтобы сложить два и два. Вооружившись совком, я сурово наставила его на одноклассника:

— Значит так, Ёсии-кун. Вы отлынивали от уборки и играли тут в бейсбол?

— Уа-а, спалились! — Ёсии-кун в отчаянии схватился за голову. — Девчонки, прошу, не сдавайте нас учителям! Мы же просто безобидно катали в бейсбол. У нас была секретная тренировка перед Косиэном[3].

[3]: Косиэн — стадион, где проводится знаменитый национальный чемпионат по бейсболу среди старших школ; символ вершины школьного бейсбола в Японии.

— Будешь нести такую чушь — навлечёшь на себя гнев настоящего бейсбольного клуба.

— Ой, а ты кто? — кажется, Ёсии-кун только сейчас заметил Рит-чан.

— Хиронака Рицуко из литературного клуба. Рада знакомству. — Рит-чан коротко представилась и с ходу взяла быка за рога: — Так вот, Ёсии-сан, я хочу задать вам один вопрос. В пятницу, первого октября, вы тоже прогуливали здесь дежурство?

Под жёстким напором новоявленного детектива Ёсии-кун попятился:

— Э-э... Ты так сыплешь датами, но я в жизни не вспомню, что было так давно. Я даже не помню, что вчера на завтрак ел.

Это прозвучало немного тревожно.

— Первое октября — это следующий день после промежуточных экзаменов. Тот самый день, когда наш класс выбрал делать дом с привидениями, а после уроков кто-то устроил листопад.

— А-а, тот самый! Понял-понял.

День выдался настолько богатым на события, что даже Ёсии-кун смог освежить память.

— Вы никого не видели здесь в тот день?

— Видел ли я кого-то? — Ёсии-кун уже открыл рот, чтобы сказать «нет», но вдруг замер.

Его тёмные глаза забегали: он явно копался в воспоминаниях.

— А ведь и правда... Видел. Одного человека. Пацаны тогда рванули наутёк, а я уронил тряпку и чутка отстал.

— Вы знаете его имя?

Немного поколебавшись, Ёсии-кун кивнул.

— Знаю. Личность известная, так что вы обе стопудово в курсе, кто это.

Мы с Рит-чан переглянулись. Кажется, мы наконец-то нащупали разгадку.

— Но, э-э, что насчёт нашего сегодняшнего залёта-то...

— Если расскажете правду, я унесу вашу тайну с собой в могилу, — отчеканила Рит-чан.

Мявшийся Ёсии-кун заметно выдохнул.

Сделка была заключена. Ёсии-кун откашлялся и набрал в грудь побольше воздуха.

— Тогда слушайте. Имя этого человека...

◇◇◇

И сегодня в этой комнате царила умиротворяющая тишина.

Мори-сэмпай, одетая в школьную форму, стояла посреди просторного кабинета искусств. Скрестив руки на груди, она разглядывала ватман с разных ракурсов.

На белой палитре отдыхали акварельные кисти, а рядом растекались разведённые водой краски. Их яркость создавала иллюзию, будто здесь собраны все цвета мира, кроме чёрного.

— Сэмпай.

— А, Айкава-сан. Постер как раз готов. Извини, что заставила ждать.

Она поманила меня к себе. Подойдя к Мори-сэмпай, я взглянула на картину.

— Я долго ломала голову, какую именно сцену изобразить. Можно было просто расставить всех персонажей, сделать акцент на романтике или даже на битвах с суперсилами, как настаивала Хиронака-сан.

— Но... — продолжила Мори-сэмпай, беря лист в руки. Ватман уже окончательно высох. — Мне всё же кажется, что «Сказание о резчике бамбука» — это история о семье. Поэтому я нарисовала это.

Полутёмная бамбуковая роща ослепительно сияла.

В самом центре, внутри светящегося стебля, спала крошечная девочка. Её пухлые румяные щёчки выглядели очаровательно, а губы счастливо шевелились во сне.

А с обеих сторон картины к девочке тянулись руки.

Морщинистые. Руки старика и старухи.

Сцена из самого начала истории. В оригинале бамбук нашёл только старик. Но Мори-сэмпай решила: руки, которые отыскали и обняли этого безымянного ребёнка, принадлежат им обоим.

Написанная нежной акварелью картина дышала теплотой. Она светилась предчувствием будущего этих троих, которым только предстояло стать семьёй.

Я невольно улыбнулась.

— Думаю, это просто чудесно.

— Спасибо. Прочитав рассказ Хиронаки-сан, я и сама убедилась, что сделала правильный выбор.

Пусть в ней и не было ничего броского, картина обладала притягательным очарованием. Ни для постера, ни для обложки клубного журнала лучше рисунка было не найти.

— Впервые пишу картину по чьей-то просьбе. А-а, как же я волновалась!

Я улыбнулась Мори-сэмпай, которая прижала руку к груди и с облегчением выдохнула.

— Вы отлично потрудились. Рит-чан с ребятами тоже наверняка обрадуются.

— Рада это слышать. Завтра на клубных занятиях устроим презентацию.

— Да.

Кабинет искусств вновь погрузился в тишину.

— Мори-сэмпай, а что вы читаете во время утреннего чтения?

— А ты что читаешь, Айкава-сан?

Мой вопрос должен был застать её врасплох, но Мори-сэмпай ответила встречным вопросом, словно заранее его предвидела.

— Сейчас — «Беги, Мелос!».

Я ответила честно. Увидев в кабинете статую Селинунта и поговорив с Сато-сан, я захотела перечитать этот рассказ впервые за долгое время.

Услышав ответ, Мори-сэмпай с улыбкой прищурилась.

— Надо же, совпадение. Осаму Дадзай.

— А?

— Я сейчас читаю «Исповедь неполноценного человека». Вот, — Мори-сэмпай достала из сумки на стуле томик в мягкой обложке. Та самая книга, которую в тот день искала Сато-сан.

— Жутковатое название, правда? Наверное, все берутся за неё из страха, думая: уж не про них ли там написаны гадости.

— Я её никогда не читала.

— Да? Но почему? Ты же член литературного клуба и любишь читать. Раз уж взялась за «Беги, Мелос!», то и к «Исповеди неполноценного человека» должна была прийти сама собой.

Спина неприятно взмокла от липкого пота.

— Просто... есть ещё много других книг.

И в этом нет ничего странного.

Далеко не каждый, кому нравится Осаму Дадзай, обязательно читал «Сто видов горы Фудзи». И не всякий поклонник повести «Под сенью цветущих вишен» Анго Сакагути зачитывается его «Очерками о декадансе».

Я не сказала ничего дурного. Я попыталась донести эту мысль, но мои слова отскочили как от стены.

— Тогда, может, попробуешь прочитать? Держи, — Мори-сэмпай протянула мне книгу. Мои жалкие отговорки не возымели никакого эффекта.

Я не могла заставить себя посмотреть на обложку.

Показалось, будто по пересохшему горлу скользнуло что-то холодное. Отвратительное чувство — словно в промозглый день положила в рот кусок льда.

— Мне тоже страшно читать «Исповедь неполноценного человека».

— И что же в ней пугающего?

— ...Кажется, будто она со смехом указывает на меня пальцем.

Меня приводили в ужас эти три слова.

Словно бросали в лицо: ты всего лишь притворяешься человеком.

— Это ведь вы разбросали листовки, Мори-сэмпай?

Я всмотрелась в лицо Мори-сэмпай.

Она удивилась. Но вместе с тем обрадовалась. В приподнятых уголках её губ читалось ликование.

Наконец до меня дошло. Эта девушка с самого начала не пыталась ни сбежать, ни спрятаться. Она лишь ждала, когда кто-нибудь припрёт её к стенке.

— Поразительно. Верно. Как ты догадалась?

— Был свидетель.

«Это Моририн, — признался Ёсии-кун. — В тот день на крыше появилась лесная фея Моририн, которая выступала на общешкольной линейке».

Первое октября, после уроков. Как мне рассказали, Мори-сэмпай поднималась по лестнице со школьной сумкой на плече.

Сумка тяжело оттягивала плечо и выглядела раздутой. Наверняка внутри лежали те самые листовки.

Ёсии-кун никому не рассказывал, что встретил Мори-сэмпай у крыши. И неудивительно. Они с друзьями прогуливали дежурство по уборке и развлекались. Сдай он виновницу — и их собственный прогул тут же всплыл бы наружу.

Мори-сэмпай опустилась на стул. Взглядом пригласила сесть рядом, но я не сдвинулась с места.

Пожав плечами, она раскрыла карты:

— В тот день я пришла в комнату школьного совета и в одиночестве ела бэнто. Туда заглянул учитель, сопровождавший рабочих во время проверки оборудования. Он сказал, что ему нужно в туалет, всучил мне ключ и попросил просто запереть дверь на крышу. Как-никак, ответственному президенту школьного совета учителя тоже доверяют.

— Бывшему, конечно, — добавила она. Многие в школе до сих пор звали Мори-сэмпай президентом — настолько сильное доверие она завоевала.

— Работы быстро закончились. Проводив ремонтников, я собралась было повесить замок, как вдруг в голову пришла мысль: а что, если разбросать листовки с этой крыши, откуда открывается такой чудесный вид?

Я молча слушала её признание.

— И раз уж мысль пришла в голову, я сразу перешла к действиям. Пробралась в компьютерный класс, набросала в Ворде какую-то отсебятину, распечатала сотню экземпляров и скинула после уроков. Ключ тут же вернула в учительскую, так что никто и не заподозрил, что это моих рук дело... Но это уже детали.

Её взгляд, блуждавший в пустоте, вдруг сфокусировался на мне. Я стояла как вкопанная.

На самом деле, мне незачем было разоблачать Мори-сэмпай.

Сунао никогда не общалась с ней лично. Мори-сэмпай никак не могла догадаться о существовании реплики. Предположение Аки-куна оказалось верным.

Достаточно было просто вести себя осторожно и не выдавать себя. Тогда я бы и дальше наслаждалась привычным покоем. Мы бы спокойно отыграли спектакль, а сэмпай благополучно выпустилась бы из школы.

Но я поступила иначе.

— Спасибо, что взяла на себя труд заявить о себе.

Эта вежливая благодарность давала понять: сэмпай знала, что в такой напряжённый период искать виновника станет лишь тот, кто почувствовал личную угрозу в тех листовках.

— Большое тебе спасибо. Не Айкаве Сунао, а доппельгангеру Айкавы-сан.

Я посмотрела сэмпай прямо в глаза.

— Что вам от меня нужно?

— Не будь такой настороженной. Я не собираюсь сдавать тебя в какую-нибудь жуткую лабораторию на опыты.

Мори-сэмпай тихо рассмеялась, но в её смехе не было ни капли веселья.

— Да я и без опытов всё о тебе знаю. Ты ничем не отличаешься от обычного человека. Вдыхаешь кислород, выдыхаешь углекислый газ. Поешь — захочешь в туалет, устанешь — захочешь спать. Волосы и ногти растут, да и прыщи могут выскочить. Я права?

Сэмпай продолжала всё таким же ровным тоном:

— Я всё это знаю. Ведь доппельгангер — это и я тоже.

Внутри меня смешались потрясение и глухое понимание — «я так и знала».

— Мори-сэмпай, вы тоже... — начала было я, но осеклась. — Вы тоже реплика.

— Реплика?

— Сунао... мой оригинал так меня назвала.

Нечто, что выглядит точь-в-точь как подлинник, но таковым не является.

Сунао назвала меня репликой. Дала имя Секонд. Своими безжалостными словами она намертво вбила мне в голову: я не человек, я — лишь жалкая фальшивка.

— Реплика и оригинал. Ясно. Вот как вы друг друга называете.

Восхищённо выдохнув, сэмпай опёрлась руками о стол и поднялась.

Она шагнула ко мне. Я рефлекторно напряглась.

Но ожидаемого удара не последовало.

Меня обняли. Крепко, до драматизма — словно незаменимую подругу, найденную после долгих лет разлуки.

— Сэ-сэмпай?

Не обращая внимания на моё замешательство, она зашептала:

— Я так хотела тебя увидеть. Как же я рада, что мы встретились.

Её голос дрожал, и я подумала, что она плачет.

Но я была бесконечно наивна. И осознала это всего пару секунд спустя.

— Слушай, раз уж нам выдался шанс встретиться... Прошу тебя, ответь на один вопрос.

Отстранившись, сэмпай вперила в меня до жути серьёзный, ледяной взгляд. Тепло её тела, всё ещё ощутимое на коже, теперь казалось злой шуткой.

— Есть ли способ вылечить пострадавший оригинал?

— ...А?

— Или, может, есть способ перенести раны оригинала на реплику? Знаешь ли ты о чём-то подобном?

Я остолбенела.

К чему вдруг этот разговор? Что такое говорит сэмпай?

Видимо, вид у меня был донельзя глупый. Раздражённо цокнув языком, сэмпай изо всех сил встряхнула меня за плечи.

— Ну же, отвечай, госпожа реплика! Если ты умрёшь вместо оригинала, это поможет его спасти?!

Её слова заставили меня вспомнить. Хотя нет, «вспомнить» — неподходящее слово, ведь я никогда этого не забывала.

Меня заставили вновь взглянуть в лицо дню, от которого я так отчаянно отворачивалась.

Меня столкнули с платформы, и я умерла. Сбил поезд — и я умерла. Превратилась в кровавое месиво и умерла. И я была той самой собой, которая помнила каждую секунду этой смерти.

Жизнь должна быть только одна. Такова истинная природа человека. Мы дорожим ею именно потому, что она даётся лишь раз.

И в то мгновение...

В то мгновение, когда я столкнулась с плачущей Сунао, до меня окончательно дошло: я действительно не человек.

— Всё... что я знаю...

Горло свело спазмом. Дышать стало тяжело. Перед закрытыми глазами вспыхивали белые пятна.

Стальные пальцы впились в плечи, не давая вырваться.

— Реплики воскресают... даже после смерти.

Сэмпай подалась вперёд.

— Что это значит?

— Реплика... — дыхание срывалось. На глаза навернулись слёзы. Мне приходилось выворачивать душу наизнанку, чтобы выдавить хоть слово. — Даже если реплика умрёт, она воскреснет... стоит оригиналу позвать её снова. Если сам оригинал невредим...

Хватая ртом воздух, я кое-как вытолкнула из себя эти слова.

— Ого, поразительно. Вот оно как. Значит, вот так всё у нас устроено.

И всё же, несмотря на этот тон, руки Мори-сэмпай, её острые ногти, впились в мои плечи только сильнее.

— А наоборот нельзя? Если умрёт сам оригинал, то на этом всё закончится?

Её жуткий взгляд пригвоздил меня к месту. Я молчала.

— К примеру, можно ли стать заменой? Когда Айкава Сунао будет умирать, сможешь ли ты, реплика, умереть вместо неё?

Почему она говорит такие вещи?

Неужели я сделала Мори-сэмпай что-то настолько ужасное? Совершила какой-то грех?

— Отвечай. Что сейчас с настоящей Айкавой-сан? Где она и чем занимается? Если можно, я бы хотела услышать поподробнее.

Я болезненно поморщилась, но Мори-сэмпай было уже не остановить. Словно одержимая, она трясла меня снова и снова.

— Мне во что бы то ни стало нужно это знать. Неужели нельзя? Ну же!

— Отпустите Нао.

Боль отступила вместе со знакомым голосом.

Аки-кун вырвал меня из рук Мори-сэмпай и спрятал за своей спиной.

В оцепенении я подняла взгляд. Его широкие плечи вздымались от тяжёлого дыхания, а по щекам тёк пот.

«Почему ты здесь?» — только я хотела спросить, как ответ сам всплыл в голове.

Ему сообщила Рит-чан. Видимо, наша проницательная кохай предвидела, что я могу натворить, узнав личность того, кто разбросал листовки.

— Я тоже реплика. Если хотите что-то спросить, спрашивайте у меня.

У меня перехватило дыхание. Ради моей защиты Аки-кун выдал собственную тайну.

Из-за его тяжело вздымающихся плеч я видела, как Мори-сэмпай с сомнением склонила голову.

— Выходит, Хиронака-сан тоже? Литературный клуб — это сборище реплик?

— Нет. Рит-чан…

«Обычный человек», — хотела сказать я. Но язык не повернулся.

Мори-сэмпай, немного умерив пыл, задала ещё несколько похожих вопросов.

Аки-кун выслушал её с суровым выражением лица, а затем заговорил.

Но ответ не изменился. Аки-кун знал немногим больше моего.

Мы сами толком ничего о себе не знаем. И это вполне естественно.

Как же я завидовала людям. Им не нужно до всего докапываться самим: ответы бережно собраны в учебниках анатомии. Функции организма. Средняя продолжительность жизни. Уровень смертности. Склонность к болезням.

Но я — реплика, появившаяся на свет с лицом Айкавы Сунао.

Будь у меня возможность с головой уйти в поиски собственных отличий от человека, я бы наверняка сделала массу поразительных открытий, достойных Нобелевской премии. Будь у меня силы сотни раз вглядываться в зеркало с вопросом «кто ты такая?», я бы, наверное, смогла стать монстром.

Но я на такое не способна.

— Ясно. Вот как.

Пока в моей голове безумным вихрем проносились мысли, Мори-сэмпай тяжело вздохнула.

Её взгляд потускнел — крушение надежд разом вытянуло из неё все силы. Рука, безвольно теребившая волосы, упала. За какие-то пару минут девушка переменилась так, словно постарела на несколько десятков лет.

— Понятно. Тогда забудьте, — холодно бросила она и развернулась.

Стоило ей выйти из кабинета искусств, как я рухнула на пол, словно марионетка, которой обрезали нити.

Колени больно ударились о стул. Аки-кун подхватил меня, не дав упасть окончательно.

Сильные и нежные руки. Руки единственного человека, заполнившего мою внутреннюю пустоту.

Руки Аки-куна дарили мне спокойствие. И порой эта нежность пронзала в самое сердце, оставляя след даже глубже, чем боль.

— Нао, ты в порядке?

— Прости.

Больше я не смогла вымолвить ни слова.

— Идти сможешь?

Я покачала головой: ни за что. Наверное, я побледнела так сильно, что это бросалось в глаза даже со стороны.

— Если тошнит, можешь вырвать мне на плечо.

«Ни за что на свете», — подумала я. И вместо этого прижалась лбом к его плечу.

Запахло не мылом, а солоноватым потом. Мне показалось, будто я вернулась в лето.

Тот самый запах, который я почувствовала в автобусе после баскетбольного матча. Не в силах сдержать эмоции, я закрыла глаза. И понемногу начала вспоминать, как дышать.

— Дурочка.

Даже в этом ругательстве сквозила забота. От этой мысли защемило в груди, и это оказалось куда мучительнее, чем если бы на меня просто накричали.

— Зачем ты пошла на такой риск? Я ведь говорил тебе не делать этого.

— Прости меня.

Всё вышло в точности так, как и предупреждал Аки-кун.

— Но я хотела встретиться и поговорить. Думала, вдруг есть и другие реплики, кроме нас...

Он принялся мерно похлопывать меня по спине. Эта незамысловатая ласка, которой обычно успокаивают расплакавшихся детей, приносила такое облегчение. Я вжалась лбом в его плечо.

Я чувствовала влагу под коленями. Казалось, пот стекает по бёдрам и скапливается там.

Аки-кун тяжело вздохнул.

— Я давно хотел спросить. Пусть сейчас, возможно, и не самое подходящее время.

Но он, видимо, почувствовал, что другого шанса не представится.

— Хаясэ-сэмпай что-то с тобой сделал?

Он спросил: не «ты сделала», а «с тобой сделали».

С тех пор Хаясэ-сэмпай ни разу не появлялся в школе. До меня доходили слухи, что он оформляет перевод в другое место. Если продолжит прогуливать, не наберёт нужных часов и останется на второй год.

Возможно, Аки-кун уже обо всём догадался. Кто именно столкнул меня с платформы. И почему этот человек вдруг перестал появляться на уроках.

Но мой ответ был готов с самого начала.

— Ничего.

— Значит, рассказывать не собираешься?

— Прости.

Это был чистой воды эгоизм.

Аки-кун научил меня: я — это я. Эти слова удерживали в мире ту меня, которую однажды уже разорвало на части.

И потому я не хотела, чтобы даже малая толика пережитой мной боли коснулась его сердца.

Поддержать переводчика:

• Тинькофф https://pay.cloudtips.ru/p/84053e4d

• Бусти https://boosty.to/godnessteam

Поддержать переводчика:

• Тинькофф https://pay.cloudtips.ru/p/84053e4d

• Бусти https://boosty.to/godnessteam

Четвёртое октября, понедельник.

Хотя на выходных стояла приятная, комфортная погода, сегодня выдался жаркий день — словно лето спешно вернулось за забытой вещью.

Синоптики обещали двадцать восемь градусов, но по ощущениям температура давно перевалила за тридцать. Тёмно-синие блейзеры исчезли, словно по волшебству, и теперь в глазах рябило от белых футболок, рубашек и спортивной формы.

В школе вовсю готовятся к фестивалю Сэйрё, отовсюду доносятся голоса. Вокруг шумно, все потеют, стараются изо всех сил, и никому до меня нет дела.

Пользуясь этим, я шагаю прямо по центру коридора. Иду быстро, хотя спешить совершенно некуда. Иногда натыкаюсь на компании ребят, расстеливших на полу синие тенты для работы, и мне лень даже перешагнуть через них, поэтому я просто ищу другой путь.

Я тихонько выдохнула и закрыла глаза. Вспомнилось то, что произошло три дня назад.

— Надо найти.

Кажется, именно так я и сказала, снова поднимая обронённую листовку.

К тому времени толпа зевак уже начала редеть. Один за другим появлялись хмурые члены школьного совета и исполнительного комитета и принимались собирать бумажки.

Несколько десятков штук подобрали такие же ученики, как я. Видимо, раз текст не содержал прямых оскорблений, листовки решили не отбирать силой: никто не делал замечаний, даже если ты открыто держал распечатку в руках.

Те, кто остался в школе, сейчас наверняка увлечённо строчат сообщения друзьям. Пишут, мол, тут разбросали какую-то странную штуку, интересно, что бы это значило.

Но мне, как ни крути, совсем не до веселья.

— Да, надо найти.

В моих словах не было ни капли решимости. Услышав это бормотание — отчаянный призыв о поддержке, — Аки-кун слегка склонил голову.

— Найдёшь, и что дальше?

— Но ведь кто-то... возможно, кто-то меня раскусил.

От собственных слов на лбу выступил липкий пот.

Текст листовки походил на разоблачение.

А доппельгангер в старшей школе Суруга Сэйрё — не я ли это?

— Нужно выяснить, кто их разбросал.

— Лучше не стоит.

Аки-кун ответил прямо.

— Заметил тебя этот человек или нет, действовать не стоит.

— Почему?

Не встретив поддержки, я, наверное, выглядела рассерженной, но Аки-кун с невозмутимым видом продолжил:

— Потому что так ты сама дашь ему ответ.

Я попыталась вникнуть в смысл его слов.

Взглянув на листовку, я вдруг всё поняла.

— ...А-а.

Если зачинщик лишь подозревает, кто я на самом деле... то, засуетившись, я сама выдам себя.

К тому же, если он подозревает кого-то конкретного, нет нужды действовать исподтишка. Куда надёжнее прижать человека к стенке или хотя бы прямо указать его имя в тексте.

Листовка — всего лишь приманка. Расчёт на то, что тот, кого она напугает, начнёт вести себя подозрительно. Аки-кун раскусил эту ловушку.

— В таком случае лучше всего — просто игнорировать. Не волнуйся и не паникуй, живи как обычно. Правда, полное равнодушие тоже выглядит неестественно, поэтому придётся что-нибудь придумать.

Аки-кун смотрел на шаг вперёд. Его хладнокровие вселяло уверенность.

Но я так и не смогла сказать: «И то верно». Не смогла заставить себя с ним согласиться.

Я стояла, опустив голову, когда сверху донёсся его голос:

— К тому же, вполне возможно, речь не о тебе, а обо мне.

Он явно сказал это, чтобы меня приободрить. И всё же я смогла ответить лишь слабым кивком.

◇◇◇

Сегодня на утреннем классном часе классный руководитель поднял тему листовок.

Оказалось, их распечатали на принтере в компьютерном классе. Бумага казённая, так что шутников попросили зайти в учительскую повиниться — вот и всё, о чём кратко объявили.

Содержание текста не обсуждали. Среди учеников — видимо, из-за прошедших выходных — листовки тоже не стали главной темой для сплетен.

Сунао тоже осталась равнодушной. Даже когда я показала ей листовку, она лишь отмахнулась.

С начала октября сразу после классного часа выделили время для утреннего чтения.

После переполоха с листовками я взяла в библиотеке «Повесть о старике Такэтори». Раз уж участвую в спектакле, решила перечитать. В книге собрали и оригинальный текст, и современный перевод, а иногда попадались красивые иллюстрации на весь разворот.

По крайней мере до окончания фестиваля Сэйрё то самое «некоторое время», о котором говорила Сунао, скорее всего, продлится. Пользуясь случаем, я стала носить покетбук в школьной сумке, а не оставлять на полке в клубной комнате. Хотя до сих пор не привыкла видеть, как книга соседствует с учебниками и тетрадями.

Каждодневные пятнадцать минут чтения превратились в настоящую ценность. С сегодняшнего дня вплотную начинаются репетиции театрального клуба и обустройство дома с привидениями. После уроков вряд ли удастся спокойно посидеть с книгой.

И хотя я вроде бы с нетерпением ждала этого момента, глаза равнодушно скользили по строчкам.

Только-только вчитаюсь в сцену, где прекрасная принцесса получает имя Наётакэ-но Кагуя-химэ, как вдруг обнаруживаю, что принцесса Кагуя уже бросает в огонь поддельную меховую накидку. В спешке возвращаюсь назад — и так раз за разом.

Никак не получается сосредоточиться.

А ведь время такое драгоценное. Я же играю в спектакле. Да и осень — самое время для чтения.

Возможно, дело ещё и в том, что глаза слезились от усталости. С самого утра, когда меня вызвали, внутри ощущалась тупая боль. Если Сунао переутомила глаза, то и у меня, её реплики, они болят точно так же.

— Эй, ты же доппельгангер, да?

По спине словно мазнуло ледяным сквозняком.

Я оцепенела. Не могла даже поднять голову. Мне показалось, что Ёсии-кун, сидящий впереди, обернулся и смотрит на меня в упор.

— Не молчи, признавайся. Ты ведь Алоизия Ян?

Не выдержав напряжения, пальцы, сжимающие книгу, мелко задрожали.

Алоизия Ян. Городская легенда о доппельгангере, прозванном «Вернувшейся русалочкой».

Я не раз сравнивала себя с ней. Загадочная женщина, которая в итоге ушла в море и бесследно исчезла, — это так напоминает судьбу реплик.

Но почему? С чего вдруг Ёсии-кун заговорил об этом?

Неужели я сегодня вела себя настолько странно?

Настолько не походила на человека, что любой мог раскусить меня с первого взгляда?

— Да не-е, наоборот, Алоизия Ян — это ты!

— Стрелки не переводи.

— Алоизия, ия-а-ан[1].

[1]: В оригинале игра слов: фамилия Ян (яп. Я:н) созвучна с японским женским восклицанием «ия-ан» (означающим «нет», «не надо», часто употребляемым кокетливо или при испуге).

— Какая же хрень.

...Я медленно перевела дух.

Нет. Ёсии-кун сказал это не мне. Он просто дурачился с приятелями, обсуждая ту самую листовку.

Я твердила это про себя, словно мантру, но никак не могла унять сбившееся дыхание. Пришлось поднять книгу повыше и спрятать за ней лицо.

Я не хотела, чтобы кто-то увидел меня в таком виде. Наверняка у меня была безумная мина — смесь то ли облегчения, то ли паники. Наверное, с таким же лицом ходила и сама Алоизия.

— Ёсии, хватит дурачиться, читай давай.

— Э-э, сэнсэй! А почему замечание только мне?

— Тихо. Все уже читают.

— Да-да-а.

Глупо хихикая, Ёсии-кун поставил на парту книгу в плотной обложке.

— Да у тебя там манга, Ёсии! Явно же «Ван-Пис».

— Блин! Не пали контору!

— Причём арка Скайпии.

— Она же самая крутая!

Потерявший терпение классный руководитель двинулся по рядам, заставив Ёсии-куна и его компанию испуганно пискнуть.

Я зажмурилась.

Сквозь тупую боль перед глазами потрескивали белые искры. Время утреннего чтения подошло к концу, а я так и не смогла продвинуться дальше в «Повести о старике Такэтори».

— Айкава-сан, ты в порядке?

Я слышала, что меня зовут, но совершенно забыла ответить.

— Айкава-сан.

— А? Ой, извини. Задумалась.

Наконец-то я подала голос. Стоящая совсем рядом Сато-сан обеспокоенно смотрела на меня.

В преддверии октябрьского фестиваля Сэйрё пятые и шестые уроки почти каждый день отдавали под подготовку.

Строительство дома с привидениями под чутким руководством Сато-сан шло по графику. Парты сдвинули в конец класса, как при уборке, и теперь все суетились, сидя на корточках прямо на полу.

Чтобы не испачкать школьную форму, ребята переоделись в олимпийки или спортивные костюмы. Четвёртым уроком как раз была физкультура, поэтому в классе стоял резкий запах пота и дезодорантов, но кто-то догадливый уже распахнул окна.

Сегодня мы обклеивали чёрной бумагой картонные перегородки для лабиринта, а ещё рисовали вывеску для входа и таблички, которые зазывалы будут носить в руках.

Часть ребят ушла в учительскую выпрашивать плотные шторы из кабинета естествознания и музыкального класса. Бюджет не резиновый, приходилось экономить на всём. Договорились, что в случае проблем они отправят Сато-сан сигнал SOS по SMS, но раз сообщений не поступало — значит, всё шло гладко.

Команда реквизиторов перебирала барахло, которое притащили одноклассники.

Они по очереди оценивали, сгодится ли та или иная вещь для антуража заброшенной больницы. Игрушечный шприц, кукла пупса с оторванной рукой, пустой аптечный пузырёк...

А я тем временем витала в облаках. Сато-сан, делавшая обход, наверняка это заметила, потому и окликнула.

Почувствовав неладное, вся наша группа бросила работу и уставилась на нас. Точнее, заговорить с вечно отстранённой Айкавой Сунао им было неловко, вот они и просили взглядом Сато-сан вмешаться. В реквизиторах числились сплошь тихие и неприметные ребята.

— Слушай, может, тебе нездоровится?

— Прости. Просто не выспалась.

И это была чистая правда. Прошлой ночью Сунао зубрила допоздна, поэтому глаза отчаянно слипались.

Сато-сан заботливо произнесла:

— Понятно. А то ты с самого утра выглядишь неважно.

Как староста, Сато-сан чутко следила за каждым в классе. То, что она раскусила наши с Аки-куном отношения, — тоже результат её природной проницательности?

Стоило мне открыть рот для очередных извинений, как Сато-сан подмигнула и сложила ладони.

— Кстати, у остальных, похоже, кончается скотч. Айкава-сан, выручишь? Сбегай за ним на склад.

По-моему, скотча нам хватало за глаза.

Я едва не выпалила это вслух, но вовремя прикусила язык. Сато-сан знала о запасах лучше моего. Своей мягкой просьбой она просто дала мне легальный повод улизнуть с работы и проветриться.

Я с благодарностью приняла её игру. Останься я тут клевать носом, только испортила бы всем рабочий настрой.

— Хорошо, я схожу.

Тихонько охнув, я оперлась о пол, поднялась и вышла из класса.

— Нао.

Меня окликнули, едва я свернула за угол. Это был Аки-кун.

Декораторы, судя по всему, обосновались в коридоре. Наверное, он заметил мой уход и решил догнать.

Вкратце обрисовав ситуацию, я тихо добавила:

— Схожу за скотчем, а заодно поищу кого-нибудь, кто нарисует нам плакат.

Чистосердечное признание в прогуле. Я улыбнулась, но Аки-кун нахмурился. Видимо, всё ещё гонял в голове мысли о тех листовках.

— Пойти с тобой?

— Нет. Тебя там заждались.

Рукастый Аки-кун блистал во всей красе. Он был единственным из парней, кто не ленился прикладывать линейку, отрезая картон канцелярским ножом.

Раньше окружающие сторонились его, но в последнее время он начал вливаться в коллектив. Наверное, после того баскетбольного матча аура нелюдимого одиночки окончательно рассеялась.

Во время подготовки к фестивалю я не раз замечала, как к нему обращались девчонки.

Порой казалось, что его дёргают по пустякам куда чаще, чем следовало бы. Но тут уж ничего не попишешь. Хоть сам он и не рвался общаться с противоположным полом, угрюмым его назвать было нельзя; он смеялся и шутил, как самый обычный парень.

Пока я размышляла об этом, губы парня дрогнули в усмешке.

— Ревнуешь?

— Да ничего подобного.

Мы тихонько рассмеялись и разошлись в разные стороны.

Но подаренное им спокойствие — по крайней мере, сегодня — испарилось слишком быстро.

Мои шаги, поначалу размеренные, становились всё быстрее, под конец ноги едва не заплетались. Я старалась дышать ровно, но грудь судорожно вздымалась от поверхностных вдохов.

Словно кто-то подглядывал из тени, пристально отслеживая каждое моё движение.

За мной следят. Идут по пятам. От ледяного холода по спине побежали мурашки, и я судорожно потёрла плечи через олимпийку.

Как бы я себя ни убеждала, мурашки не исчезали, а ладони впустую растирали ткань.

Почему?

Кто и зачем раскидал эти листовки?

Допустим, он нашёл доппельгангера... нашёл реплику — и что дальше?

Уже то, что я терзаю себя этими мыслями — дурной знак. Может, я уже угодила в расставленную ловушку и загнана в угол.

Что значит это «как обычно», о котором толковал Аки-кун?

Ясно только одно: сейчас мне до этого «как обычно» как до луны.

Сама того не ведая, я брела в поисках безлюдного места и очутилась в глухом крыле специального корпуса. За спиной, со стороны учебных классов, доносился приглушённый смех.

Красная лампочка пожарной сигнализации буравила меня налитым кровью глазом.

Словно спасаясь от невидимого преследователя, я шмыгнула в коридор и упёрлась взглядом в кабинет ИЗО.

Уроков сейчас не было, так что соваться сюда незачем. Я уже развернулась, чтобы уйти, но вспомнила о поручении Рит-чан.

Прийти в художку, пусть и случайно, оказалось отличной идеей. С этой мыслью я заглянула в узкое окошко, но класс оказался совершенно пуст.

— Ни души.

От собственного голоса стало ещё тоскливее.

Ради интереса я дёрнула ручку — открыто. Видимо, учитель забыл запереть дверь.

Даже к лучшему. Немного переведу дух, а потом загляну за скотчем и вернусь в класс.

В кабинете ИЗО всегда стоял въедливый, бьющий в нос запах масляных красок. За долгие годы он намертво пропитал стены, пол и сам воздух.

Сквозь щели плотно задёрнутых штор пробивались лишь робкие ножки солнечных лучей.

Словно встречая незваного гостя, в классе возвышались четыре гипсовых бюста. Кто-то из ребят однажды ткнул в один из них пальцем и окрестил Селинунтом, только я уже не помнила, какой именно.

Селинунт — персонаж повести «Беги, Мелос!», преданный и верный друг. Любой другой на его месте взбесился бы, узнав, что его оставляют в заложниках перед смертной казнью, но Селинунт проводил Мелоса лишь молчаливым объятием.

В Атами, что в префектуре Сидзуока, автор «Беги, Мелос!» Осаму Дадзай кутил всю ночь напролёт со своим другом Кадзуо Даном. Когда пришло время платить, денег у Дадзая не оказалось. Он оставил Дана в заложниках и уехал в Токио за деньгами, но так и не вернулся — вместо этого преспокойно играл в сёги с Масудзи Ибусэ. Абсолютно возмутительная, но совершенно реальная история, которая легла в основу «Беги, Мелос!».

Если бы Рит-чан была Мелосом, а я — Селинунтом.

Я верила, что она бы меня не бросила, и знала, что смогла бы её дождаться. Но, наверное, хотя бы раз меня накрыла бы паника, и я бы проревела всю ночь.

У основания гипсовой статуи с резными чертами лица прыгал крошечный паук-скакунчик. Проводив его взглядом, я заметила, что в задней части класса открывается совершенно иная картина.

Около десятка ватманов лежали на сдвинутых партах. Наверное, работы какого-то класса.

Прекрасные акварельные зарисовки. В основном пейзажи: школьная спортплощадка, гора Фудзи, виднеющаяся из окна; мелькал берег реки Абэ и что-то похожее на порт Мотимунэ.

Я с интересом рассматривала их одну за другой, пока взгляд не зацепился за картину в левом углу.

Вечерний пейзаж: раскинувшееся до горизонта кукурузное поле.

В мягких, залитых оранжевым закатом сумерках, на зрителя смотрела пара пожилых людей — скорее всего, супруги. Их испачканные землёй руки бережно сжимали спелые початки кукурузы.

Слепящее солнце и низко надвинутые соломенные шляпы скрывали их лица, не позволяя разглядеть эмоции.

Но они точно улыбались. Их позы, лёгкий наклон головы — всё это буквально лучилось невидимой, но осязаемой теплотой.

Я плотно сжала губы. Иначе бы не сдержалась и прошептала: «Я дома».

И хотя я никогда там не была. И в глаза не видела этих людей.

Грудь до краёв наполнилась такой щемящей тоской по дому, что захотелось всё бросить и вернуться туда. Это были не мои чувства. Искренняя любовь художника захлестнула меня, перетекла через бумагу и потрясла до глубины души.

Я не разбиралась в высоком искусстве и не обладала тонким эстетическим вкусом.

Но глядя на эту картину, я искренне подумала:

— Как прекрасно.

— Спасибо.

Услышав ответ на свой тихий шёпот, я резко обернулась.

У дверей стояла Мори-сэмпай. Школьный блейзер свободно облегал её тонкую талию.

— Извини, напугала?

Я не нашлась с ответом. Здесь, в полутёмном пыльном кабинете ИЗО, а не в привычной клубной комнате, Мори-сэмпай казалась невероятно хрупкой, словно размытая старая фотография.

Кто же первым прозвал её феей? Наверное, Мотидзуки-сэмпай. Может, потому, что знал об этой её ускользающей безмятежности?

— Это я нарисовала. На уроке ИЗО.

Мори-сэмпай подошла ближе и мягко провела кончиками пальцев по шероховатой от акварели бумаге.

— Скоро конкурс рисунков для старшеклассников, сейчас как раз отбирают работы.

Значит, все разложенные здесь картины — кандидаты. Неудивительно, что они так мастерски написаны.

Не отрывая взгляда от пейзажа, Мори-сэмпай тихо продолжила:

— В Фудзиномии живут мои дедушка с бабушкой. Здесь нарисовано поле перед их домом. Эти двое с улыбками — мои...

Её губы, застывшие на полуслове, слегка дрогнули.

— ...дедушка и бабушка.

Её нежные пальцы обводили очертания тех двоих. Я наконец-то всё поняла, словно нашла ответ на загадку: «Так вот оно что».

— Так вот почему они так радостно улыбаются.

Всё потому, что там, куда устремлён их взгляд, стоит Мори-сэмпай.

Эта картина запечатлела несказанное «С возвращением». Они словно обращаются к внучке: «Ты, наверное, проголодалась, давай поужинаем», и поэтому их улыбки кажутся теплее самого закатного солнца.

Наши взгляды встретились. Мори-сэмпай задала искренний вопрос, словно пытаясь убедиться в чём-то важном.

— Тебе так кажется, Айкава-сан?

— Да.

Я кивнула, и уголки губ Мори-сэмпай мягко дрогнули в улыбке. Я улыбнулась в ответ.

Нечасто удаётся встретить картину, способную растрогать до глубины души.

Мне показалось, что встретить Мори-сэмпай именно сейчас, в этот самый момент, — это настоящая судьба. Пусть на словах это и звучит слишком пафосно или даже банально.

«Если я упущу этот момент, то однажды точно пожалею».

Я ясно это предчувствовала.

Раз так, стоит рискнуть и спросить, даже если шансов нет. Откажет — ничего не попишешь. Я ведь и так прекрасно знаю, как сильно занята Мори-сэмпай.

— Мори-сэмпай, вы не могли бы нарисовать обложку для клубного журнала?

На мгновение повисла тишина.

— А? Я? Для журнала литературного клуба?

Мори-сэмпай округлила глаза и ткнула пальцем в себя.

— Да.

Стоило мне подтвердить, как сэмпай озадаченно потёрла затылок.

— Хм-м. Предложение льстит, но не лучше ли попросить кого-нибудь из художественного клуба? Я ведь совершенно не разбираюсь в профессиональных тонкостях.

— Я хочу, чтобы обложку нарисовали именно вы, сэмпай. Автор этой картины.

Время словно замерло.

— Ого, — Мори-сэмпай наклонилась и пытливо заглянула мне в глаза. — Ты, случайно, не заигрываешь со мной?

— Эм-м...

«Получается, что так?»

«Может, и так».

Пока я терялась в догадках, сэмпай прыснула со смеху.

Она смеялась так, что у неё вздрагивали плечи. В тот же миг атмосфера вокруг разом посветлела.

— Раз уж ты так просишь. К тому же я сама обещала помочь. Так и быть, попробую.

— Большое спасибо!

Я резко поклонилась. Радость переполняла меня, ведь я чувствовала: Мори-сэмпай искренне откликнулась на мою просьбу.

— Кстати, а что нужно нарисовать?

— Иллюстрацию к «Повести о старике Такэтори».

Рит-чан не уточняла, кого именно нужно изобразить и в какой атмосфере выдержать рисунок. «Надо обязательно спросить у неё, можно ли оставить всё на усмотрение автора», — мысленно отметила я.

— Ого. Это тема журнала?

«Странно», — подумала я, но на всякий случай пояснила:

— Это не столько тема журнала, сколько нашей театральной постановки...

— Постановки? Погоди, речь ведь о литературном клубе? Вы ещё и спектакль ставите?

Кажется, мы совершенно не понимали друг друга.

Неужели Мотидзуки-сэмпай ничего ей не рассказал? Задаваясь этим вопросом, я объяснила, что театральный и литературный клубы решили поставить спектакль. Мори-сэмпай удивилась, но её лицо радостно просияло.

— Надо же. Значит, роль принцессы Кагуи досталась тебе, Айкава-сан?

На этот раз я плотно сжала губы.

Раз Мори-сэмпай не слышала даже названия пьесы, неудивительно, что она понятия не имела о распределении ролей.

Но всё это казалось до абсурда неправильным. Ведь именно её имя стояло в самом верху списка.

Как же теперь сказать ей правду? И имею ли я вообще право влезать в это вместо Мотидзуки-сэмпая? Вдруг у него есть веские причины, и он просто ждёт подходящего момента?

Я колебалась, но Мори-сэмпай ждала ответа.

Я сама втянула её, попросив нарисовать обложку. Уйти от прямого ответа было немыслимо.

— Принцесса Кагуя — это вы, Мори-сэмпай.

Её игривая улыбка в одно мгновение рассеялась как дым.

— ...Нет, подожди минутку. В смысле? Почему я?

Беззаботная атмосфера вмиг улетучилась, словно мир зазвучал в совершенно иной тональности.

От Мори-сэмпай повеяло явным отторжением, но я всё же робко пояснила:

— Мотидзуки-сэмпай сказал, что роль принцессы Кагуи он хочет отдать вам, Мори-сэмпай, а роль императора взять себе. Сказал, что сыграть принцессу и принца — это ваше обещание со времён детского сада, и что это последний шанс...

С каждым моим словом лицо Мори-сэмпай становилось всё суровее.

Чужой гнев всегда пугает. В ушах и запястьях бешено пульсировала кровь, словно сердце покинуло грудь и разбежалось по всему телу.

Мне казалось, что каждое лишнее слово лишь сильнее раздражает Мори-сэмпай, поэтому я быстро умолкла.

— Ха-а... — воздух в кабинете ИЗО дрогнул от тяжёлого вздоха Мори-сэмпай. — Сюн-кун, ну почему ты вечно делаешь то, о чём тебя не просят...

Прикусив нижнюю губу, Мори-сэмпай отвернулась — видимо, пряча от меня лицо.

— Роль злой мачехи меня тоже никто не заставлял играть. Я вызвалась сама, потому что больше никто не хотел. Подумала, что иначе у нас наберётся полным-полно Белоснежек, и сказка просто развалится.

Если бы можно было собрать все её тяжёлые вздохи воедино, они бы наверняка превратились в перисто-кучевые облака, напоминающие косяки сардин и скумбрии.

— В любой сказке нужны злодеи. Без злой мачехи Белоснежка не заблудилась бы в лесу и не встретила гномов. А не будь отравленного яблока, она так и жила бы мирно с гномами, и прекрасный принц никогда не проехал бы мимо. Без всего этого история бы попросту не началась.

Она словно разговаривала сама с собой, поэтому я не смела ни поддакнуть, ни возразить.

— Уж если на то пошло... я хотела сыграть злодейку, а не принцессу Кагую.

Было совершенно очевидно, что Мори-сэмпай не горит ни малейшим желанием участвовать.

Я кое-как выдавила из себя:

— Эм... я попробую поговорить с Мотидзуки-сэмпаем.

Мори-сэмпай ведь даже не присутствовала на распределении ролей. Выслушав красивую историю об их обещании, я самовольно со всем согласилась, но нельзя же навязывать роль человеку против его воли.

Наверное, вид у меня был до крайности встревоженный. Взмахнув волосами, Мори-сэмпай слабо улыбнулась.

— Не переживай. Раз уж всё решено, я сделаю как надо. Может, по мне и не скажешь, но я как-никак президент школьного совета.

Тон, каким она добавила «хотя уже и бывший», прозвучал с горькой иронией.

— Кажется, на шестом уроке здесь будут заниматься первогодки. Так что тебе лучше уйти, пока они не нагрянули.

Я провожала взглядом её спину, пока она покидала кабинет ИЗО. И, как и следовало ожидать, так и не смогла произнести ни слова ей вслед.

◇◇◇

После уроков мы собрались у школьных ворот.

Поглядывая издали на главный вход, я усердно разминалась.

На мне спортивный костюм — олимпийка и штаны. На груди пришита бирка с именем и номером по журналу. Серые школьные костюмы продуманы так, что по цвету лампасов сразу видно параллель.

Цвет закрепляется за потоком на все три года учёбы. В этом году у третьегодок он красный, у второгодок — синий, у первогодок — зелёный. Точно такие же полоски украшают сменку и кроссовки.

В отличие от обычной формы, спортивную ученики недолюбливают и частенько называют отстойной. А по мне, так они даже милые, делают нас похожими на мышек. Пи-пи.

Встав рядом с Рит-чан, я разминала плечи и приседала. Ловить на себе взгляды проходящих мимо ребят в обычной форме было неловко, поэтому я просто вкладывала все силы в упражнения и притворялась, что ничего не замечаю.

Аки-кун в футболке и спортивных штанах собирался просто ходить быстрым шагом. На обычных уроках физкультуры он тоже освобождён от нагрузок.

— А ведь я, кажется, уже могу бегать.

— Аки-кун, перенапрягаться запрещено.

— Да понял я.

Аки-кун лениво отмахнулся от меня, включившей режим ворчливой мамочки.

Поглядывая на него искоса, я разминала кисти и лодыжки. На ногах красовались беговые кроссовки. В последнее время на физкультуре мы играли в волейбол, поэтому они откровенно скучали в шкафчике для обуви, пока я не растормошила их и не вытащила на свет.

— И всё же я с нетерпением жду рисунок Мори-сэмпай. Что же там за мастерство такое, в которое влюбилась наша Нао-сэмпай? — протянула Рит-чан, растягивая ахиллово сухожилие.

Я лишь неопределённо улыбнулась.

— Хотя ещё неизвестно, возьмётся ли она.

Поначалу казалось, что она согласна, но, судя по тому, как она ушла, никаких гарантий нет.

— В таком случае мы доверим это великой художнице Нао. Покажи им класс!

— Разве что вас устроят одни лишь мыши.

— Может, тогда сменим пьесу на «Покатившегося колобка»?

— Заждались, литературный клуб?

Пока мы дурачились, к нам подошёл Мотидзуки-сэмпай.

Спортивная форма была ему явно великовата и висела мешком. У меня язык бы не повернулся ляпнуть, что он, похоже, вырос совсем не так сильно, как рассчитывали его родители при покупке.

Мори-сэмпай поблизости не наблюдалось. Знакомых, обещавших помочь театральному клубу, тоже не было видно.

— Мори присоединится примерно через час. Остальные придут знакомиться послезавтра.

По натуре я человек довольно стеснительный. От одной мысли о встрече с незнакомыми сэмпаями начинала нервничать, но раскисать и жаловаться на то, что произойдёт лишь через два дня, было нельзя.

— Значит, начнём с лёгкой пробежки?

— Ага. Для начала — три круга по периметру.

Улыбка Рит-чан застыла на лице. Мотидзуки-сэмпай, совершенно этого не замечая, спокойно приседал.

Маршрут вокруг школы — это примерно шестьсот метров за круг.

— Ничего себе «лёгкая». Давайте хотя бы сегодня ограничимся одним кругом!

— Разговорчики! Погнали!

Подгоняемые его окриком, мы с Рит-чан выбежали за ворота.

— У-э-э, я больше не могу-у!

Рит-чан, убеждённая домоседка, свалилась без сил почти сразу же. Я видела, как Аки-кун помогает ей подняться. Хоть я и волновалась, но раз Аки-кун рядом, с ней всё будет в порядке.

В любом случае — три круга. Я сосредоточилась на том, чтобы одолеть эту дистанцию чуть меньше двух километров.

Завязанные в хвост волосы ритмично подпрыгивали, похлопывая по спине, словно подгоняя вперёд.

— Ты уж сильно не рви жилы, всё-таки первый день, — бросил бегущий рядом Мотидзуки-сэмпай.

Но бег на выносливость давался мне неплохо. Сунао не любила спорт, но слабачкой отнюдь не была. Если грамотно распределить силы, дистанцию можно одолеть без проблем.

Заметив, что я дышу ровно, Мотидзуки-сэмпай сменил тему:

— Кстати, Айкава, я слышал, ты поговорила с Мори. Спасибо.

— А... э-э... не за что.

Благодарил он совершенно естественно, без всякого скрытого смысла, а профиль выражал абсолютное спокойствие. Я-то собиралась немного поворчать на его отвратительную организацию, но теперь весь пыл пропал даром.

Интересно, Мори-сэмпай больше не злится?

И злилась ли она вообще? Тон был резким, атмосфера — напряжённой, но всё же...

Возможно, это был и не гнев вовсе. А если так...

Так и не придя к однозначному выводу, я закончила пробежку. Восстанавливая дыхание, мы направились на четвёртый этаж специального корпуса. Плетущаяся по лестнице Рит-чан выглядела совершенно измождённой. Она старалась, но выдохлась уже через полтора круга.

Многоцелевой зал, где иногда проводили собрания потока, представлял собой просторное помещение с высокими потолками; пол здесь был плотно, без зазоров застелен бледно-голубым ковролином. Из коридора зал просматривался насквозь, но на четвёртом этаже, поближе к небу, других учеников не оказалось.

По команде Мотидзуки-сэмпая мы вчетвером легли на пол, образовав большой круг. То ли из-за струящегося сквозь распахнутые шторы света, то ли по какой другой причине, но от ковролина рядом с моим лицом исходил густой, насыщенный запах солнца.

Размявшись, мы выстроились в ряд и перешли к распевке. Мы встали на приличном расстоянии друг от друга: даже раскинув руки, я бы не достала ни до Аки-куна, ни до Рит-чан.

— Плавают ряска и мелкие креветки, — мы хором зачитывали стихотворение из японской азбуки по розданным распечаткам.

А водомерки вообще бывают красными? Обычно они кажутся почти чёрными.

Но если смотреть на реку на закате, то водомерка, быстро скользящая по водной глади, наверняка покажется красной. И если рядом плавают ряска и мелкие креветки, то и они тоже будут отливать багрянцем, а вовсе не розовым.

После распевки Рит-чан раздала сценарий пьесы. Оказалось, она отпросилась у Акаи-сэнсэя и распечатала всё ещё на обеденном перерыве.

Всего четыре листа формата А3. Скромная стопка, скреплённая степлером в правом верхнем углу.

На первой странице красовался крупный заголовок: «Новый перевод Повести о старике Такэтори (рабочее название)», автор — Хиронака Рицуко. Следом шёл список действующих лиц. Может, мне как дилетанту и не пристало судить, но оформлено всё было на редкость грамотно, прямо как настоящий сценарий. Рит-чан всё-таки потрясающая.

Сама история начиналась в нижней части первой страницы. На одном листе умещались две страницы формата А4, а с двух сторон — целых четыре.

Текст шёл вертикально, как в обычных книгах, но набран печатным шрифтом. Видимо, Рит-чан специально сверстала всё на компьютере, чтобы нам было удобно читать.

Усевшись поудобнее, я положила листы на ковёр. И пока я складывала их пополам, чтобы было сподручнее держать одной рукой, Мотидзуки-сэмпай взял слово:

— Для начала пробегитесь глазами по тексту. Во второй раз перечитывайте те сцены, где участвуете, и выделяйте свои реплики маркером.

Все уткнулись в листы, и на какое-то время в зале повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц.

Я тоже с головой погрузилась в чтение. В отличие от привычных романов, текст состоял исключительно из реплик и сценических ремарок, так что читалось на одном дыхании. Сценарий воспринимался куда проще книги, но в каждой фразе и описании сцен безошибочно угадывался фирменный стиль Рит-чан.

Мотидзуки-сэмпай принёс набор маркеров. Я подчеркнула свои реплики и действия голубым цветом, а Аки-кун — оранжевым.

Чёрно-белый мир бумаги постепенно расцветал яркими красками.

У меня набралось всего пятнадцать реплик. Покосившись в сторону, я заметила, что у Аки-куна их около тридцати.

Режиссёр и сценарист уселись чуть поодаль и уже вовсю что-то обсуждали.

— Как вам объём? Я, конечно, дома засекала время...

— На первый взгляд — неплохо. На послезавтрашнюю читку я захвачу секундомер.

— А ещё, чтобы зрители не уснули от скуки, я постаралась не делать атмосферу слишком гнетущей.

— Но и скатываться в балаган не стоит. Если решат, что мы дурачимся, никто не воспримет спектакль всерьёз. Этот момент мы ещё подкорректируем.

— Поняла.

— И вот здесь. Сцена, где все женихи появляются на сцене одновременно. Задумка ясна, но в спортзале всего один прожектор.

— Да? Эм, тогда, может, актёры будут по очереди выходить в луч света и представляться?

— Отличная идея, добавит динамики. Если они начнут пихать друг друга, чтобы выкрикнуть своё имя, это здорово раскроет их характеры.

Прислушавшись, я поняла, что они уже продумывают саму постановку.

Обсуждая детали с Мотидзуки-сэмпаем, Рит-чан с невероятно серьёзным видом строчила пометки в тексте. Её профиль, лучащийся энтузиазмом и напрочь стёрший следы недавней усталости от пробежки, показался мне по-настоящему ослепительным.

А теперь — долгожданная читка по ролям.

Мы уселись в круг. Обязанности рассказчика временно взял на себя Мотидзуки-сэмпай, играющий императора. Точнее сказать, он взялся озвучивать всех отсутствующих персонажей разом.

— Давным-давно жил да был старец, прозванный стариком Такэтори — резчиком бамбука. Он рубил бамбук, приносил его домой и ловко мастерил из него корзины да решета, тем и зарабатывая на жизнь. А звали его Сануки-но Мияцуко.

Сжимая распечатки обеими руками, я мельком взглянула на Мотидзуки-сэмпая.

По его повседневной манере общения и так можно было догадаться, но сейчас стало совершенно очевидно: у него идеальное произношение и безупречная дикция. Очень приятный, поставленный голос.

И пока я мысленно восхищалась: «Сразу видно — театрал!», Аки-кун легонько кашлянул, прочищая горло.

Я мигом напряглась. «Повесть о старике Такэтори», как и следовало из слов рассказчика, открывалась сценой со стариком. Именно Аки-куну предстояло произнести самую первую реплику в пьесе.

На что же он способен?

— Ух ты-ы, вот так сюрприз. Подумать только, из светящегося бамбука появился такой милый младенец.

В нашей воображаемой бамбуковой роще отчего-то задул ледяной ветер.

Рит-чан тихонько пробормотала:

— Да уж, такого бездарного дайкона-актёра[2] даже грядка с дайконом вряд ли видывала.

[2]: Дайкон-якуся — в Японии так называют бездарных, «деревянных» актёров.

Прекрати. У меня сейчас живот от смеха надорвётся.

Пока мы вдвоём давились смехом, Мотидзуки-сэмпай легонько постучал по бумаге.

— Айкава, твой выход.

Я поспешно скользнула взглядом по голубой линии, пробежав реплику сверху вниз.

Сцена, в которой дед возвращается домой и показывает старухе младенца, вызывая у неё крайнее изумление. Фраза короткая, безо всяких заумных оборотов, но всё моё тело под спортивным костюмом будто деревянным стало.

Однако Аки-кун был прав. Я ведь всю жизнь играю роль Сунао. У меня есть уникальный опыт — годы, проведённые в её шкуре с самого детства.

Дыхание выровнялось. «Наверное, я справлюсь», — пронеслось в голове.

— Я дома. Кстати, старуха, погляди-ка. Из бамбука появилась эта кроха.

— Б-батюшки, старик. Что же это за прекрасная де-девочка!

Но моя уверенность оказалась лишь иллюзией.

— Бревно номер два явилось.

От безжалостного вердикта Мотидзуки-сэмпая щёки мигом вспыхнули огнём. Не застилай пол этот толстый ковролин, я бы точно прорыла яму голыми руками и спряталась в ней.

Крыть было нечем. С такой игрой я не имела ни малейшего права насмехаться над Аки-куном. Скорее уж бабка с писклявым, срывающимся голосом смотрелась куда более жалко, чем совершенно дубовый дед.

— Ну, это всё-таки школьный фестиваль. Положа руку на сердце, зрители вряд ли ждут шедевров актёрской игры.

Так заговорил виновник моего позора, Аки-кун, видимо, пытаясь сгладить углы.

Однако Мотидзуки-сэмпай в ответ лишь сурово нахмурился.

— Может, зрители ничего особенного и не ждут. Но у нас в запасе целый месяц. Я выбью из вас всю дурь и добьюсь результата, так что готовьтесь, деревяшки.

— ...Есть.

От мысли о грядущих спартанских тренировках по спине пробежал холодок, но я, красная как рак, покорно кивнула. Аки-кун со смиренным вздохом поддержал меня.

Я участвую в спектакле, сценарий к которому Рит-чан написала с таким трудом.

И пусть я не смогу украсить постановку гениальной игрой, я обязана хотя бы не стать обузой.

— Рассчитываем на ваше руководство!

— Хвалю за энтузиазм.

«Только под ногами не путайтесь», — так и читалось между строк. Или у меня уже паранойя разыгралась?

— Извините за опоздание.

Посреди репетиции в зал быстрым шагом вошла Мори-сэмпай в школьной форме.

Склонив голову в извинении, она присела в наш круг. Мотидзуки-сэмпай, скользнув по ней взглядом, даже не прервал читку.

Мори-сэмпай перехватила у Рит-чан распечатку, заранее открытую на нужной странице. Стоило ей опустить взгляд на текст, как она с поразительной лёгкостью произнесла:

— Дедушка, я не хочу выходить замуж. Я хочу навсегда остаться в этом доме, с тобой и бабушкой. Разве так нельзя?

Дело было не только в голосе, звенящем от щемящей мольбы. Болезненно сведённые брови, нерешительно подрагивающие губы. И при этом — широко распахнутые глаза, полные искреннего достоинства и отчаянного желания достучаться до собеседника.

В ней безошибочно угадывался образ грациозной принцессы Кагуи, облачённой в роскошное многослойное кимоно.

Загляделась не только я. Мотидзуки-сэмпай от удивления даже затаил дыхание.

Рассказчик умолк, и читка прервалась. Не в силах скрыть восхищения, я обратилась к сидящей напротив Мори-сэмпай:

— Мори-сэмпай, вы раньше занимались актёрским мастерством?

— А?

Видимо, вопрос застал её врасплох, сэмпай растерянно заморгала.

— Да нет, ничего такого. Ну, эм, разве что злая мачеха в «Белоснежке»...

— Нет, с тех пор ты заметно выросла, — тихо констатировал Мотидзуки-сэмпай.

Мори-сэмпай ничего не ответила, лишь мягко улыбнулась.

Читка возобновилась, и тут неожиданным талантом блеснул ещё один человек.

Скрывать не стану, это была наша Рит-чан.

— Положитесь на меня, правого министра Абэ, о прекрасная принцесса Кагуя! Клянусь добыть меховую накидку огненной мыши и принести её в этот дом! Я докажу, что мои чувства пылают жарче самого пламени!

Хотя постойте, пожалуй, ничего удивительного в этом не было. Рит-чан и в обычной жизни частенько грешила театральными позами и пафосными речами. Роль самовлюблённого богатея, правого министра, она отыграла с колоссальным упоением.

Да, из пяти претендентов на руку принцессы Рит-чан застолбила за собой именно правого министра Абэ. Судя по всему, исключительно потому, что «накидка из шкуры огненной мыши — это звучит круто».

Принцу Исицукури поручалось добыть каменную чашу Будды.

Принцу Курамоти — ветвь из драгоценных камней с горы Хорай.

Правому министру Абэ — накидку из шкуры огненной мыши.

Старшему советнику Отомо — жемчужину с шеи дракона.

Среднему советнику Исоноками-но Маротари — раковину каури, оберег ласточки.

Всё это легендарные сокровища, одно другого краше; и принцесса Кагуя обещала выйти замуж за того, кто принесёт ей желаемое. Столь невыполнимые задачи лишь сильнее разожгли пламя страсти в сердцах ухажёров.

Однако в итоге ни один из них не сумел добыть сокровище, и все пятеро остались ни с чем. В этом знаменитом эпизоде принцесса Кагуя элегантно отшивает сразу пятерых знатных женихов, заставляя восхищаться своим умом и хитростью. На самом деле эта сцена в народе пользуется куда большей популярностью, чем её последующий роман с императором.

Дед и бабка, играющие как два полена, очаровательная в своей загадочности принцесса Кагуя, безупречный император и пылающий страстью правый министр — наша разношёрстная пятёрка на одном дыхании пронеслась по тексту до самой последней страницы.

К концу читки времени на клубную деятельность почти не осталось. Пусть сейчас и вовсю шла подготовка к фестивалю Сэйрё, по правилам засиживаться в школе до вечера без специального разрешения строжайше запрещалось.

Оставшиеся минуты мы решили пустить на индивидуальную отработку реплик. У старухи слов кот наплакал, так что вызубрить текст не составит труда, а вот с актёрской игрой — беда.

Отойдя к большому окну, я принялась бормотать свои строчки. Краем глаза я уловила, как Аки-кун изображает пантомиму сломанного робота. Кажется, он пытался отрепетировать сцену, где дед берёт на руки младенца.

Я выглянула в окно. Залитое багрянцем небо отсюда казалось куда ближе, чем с земли.

Слоистые облака безмятежно плыли вдаль, словно заигрывая с горой Фудзи. Им не было никакого дела до моих жалких треволнений.

Глубокий вдох. Хватит хандрить, надо тренироваться.

— Ох, принцесса Кагуя. С чего вдруг тебе возвращаться на Луну?

— Айкава, не говори горлом, — резко осадил меня проходивший мимо Мотидзуки-сэмпай.

Я застыла с полуоткрытым ртом. «Если не горлом, то чем мне вообще разговаривать?»

Видимо, смятение яркими буквами отпечаталось у меня на лице. Мотидзуки-сэмпай похлопал себя чуть ниже пупка.

— Говори животом. Актёры извлекают звук из живота. Если орать на связках, голос ни за что не долетит до задних рядов. Человеческое тело отлично поглощает звук, так что для правильного дыхания и громкости живот — твоё главное оружие.

Рассказчику-то дадут микрофон, а вот нам придётся выкручиваться самим. Мы обязаны донести до зрителей свои живые голоса.

Мотидзуки-сэмпай окинул взглядом нашу разбредшуюся по углам троицу.

— Знаете что, времени осталось как раз немного, давайте-ка сделаем это все вместе. Ложитесь на пол, руки на низ живота. И следите за тем, как он поднимается и опускается. Тренируем брюшное дыхание, поехали!

Я поспешно плюхнулась на спину. Рассматривая непривычно близкий потолок, осторожно прижала ладони к животу поверх олимпийки.

— Итак, медленно выдыхаем через рот... раз, два, три, четыре, пять. Глубоко вдыхаем через нос... раз, два, три, четыре, пять. И ещё ра-аз... раз, два, три...

Мотидзуки-сэмпай ритмично, словно живой метроном, хлопал в ладоши.

Мы повторяли цикл снова и снова.

Вдыхали до упора и шумно выдыхали. Сперва с непривычки кружилась голова, но постепенно тело адаптировалось к новому ритму. В какой-то момент показалось, что дышать именно так — совершенно естественно.

На вдохе живот надувался, словно кувшин, наполняемый мёдом, а на выдохе сдувался, как проколотый воздушный шарик.

Остатки напряжения покидали мышцы, будто меня плавно покачивало на тёплых волнах.

— Оп, медленно встаём.

По команде Мотидзуки-сэмпая мы неспешно поднялись на ноги.

Казалось бы, просто подышала, но стоило встать, как в животе предательски заурчало от голода. При этом тело стало непривычно лёгким, словно я скинула с плеч пудовый груз.

— Если освоите брюшное дыхание, мышечные зажимы уйдут сами собой, а голос зазвучит на порядок громче и чище. Сплошные плюсы, так что практикуйте его и в обычной жизни.

Мотидзуки-сэмпай звонко хлопнул в ладоши.

— Всем спасибо за работу. На сегодня репетиция окончена!

◇◇◇

Тот день словно стал отправной точкой, после которой закрутилась череда головокружительных будней.

Подготовка к фестивалю Сэйрё — дело важное, но и об уроках забывать нельзя. Едва остаются позади промежуточные экзамены, как следом, в полной боевой готовности, уже поджидают итоговые.

Хоть сейчас и не пора экзаменов, я хожу в школу почти каждый день. Такое со мной впервые. Раньше подобное казалось немыслимым, но теперь у меня просто нет времени остановиться и перевести дух.

Время мчится безостановочно. А для меня, лишённой ночи, оно летит, пожалуй, ещё быстрее. Утро, день и вечер проносятся мимо со скоростью падающей звезды, отчего у меня то и дело кружится голова.

Дней, отведённых на репетиции спектакля, оказалось куда меньше, чем я ожидала.

Театральному клубу выделили время на сцене спортзала во второй день фестиваля Сэйрё. Общие репетиции проходят только по понедельникам, средам и пятницам, так что по идее их должно набраться двенадцать. Но поскольку в это число входят ещё и примерки костюмов, и прогоны в самом спортзале, на деле времени остаётся совсем мало.

После уроков по вторникам и четвергам я либо помогаю классу, либо читаю романы Рит-чан в клубной комнате. А если наши расписания совпадают, мы с Аки-куном читаем сценарий по ролям.

С помощниками из театрального клуба мы познакомились в первую же среду, как и предупреждал Мотидзуки-сэмпай.

Четверо актёров на роли женихов и рассказчица. Ответственные за звук и свет. В общей сложности семь человек — довольно внушительная команда.

Рассказчица и девушка на звуке, а остальные — парни. Все они оказались третьегодками. Чтобы спектакль прошёл гладко, требовалось куда больше людей, чем я могла себе представить.

После краткого знакомства они ловко и организованно взялись за дело, спешно решая все насущные вопросы. Выбор фоновой музыки для каждой сцены, сценическое освещение и тому подобное — в основном они тщательно разбирали задумки Мотидзуки-сэмпая и Рит-чан, приходя к общему мнению. Я помогала прослушивать музыкальные треки и иногда, когда меня спрашивали, высказывала нечто похожее на собственное мнение.

Кажется, они частенько помогают с постановками именно в таком составе, а некоторые участвуют в этом ещё с первого года обучения. Атмосфера царила дружелюбная, и к нам, новичкам из литературного клуба, отнеслись очень тепло.

На сцене я взаимодействую в основном только со стариком и принцессой Кагуей, но у Рит-чан есть ещё и сцена перепалки женихов. Отрепетировать тайминги реплик и взаимодействия друг с другом за столь короткий срок казалось непростой задачей, но жизнерадостная Рит-чан явно пришлась старшеклассникам по душе. С каждой репетицией пятеро женихов играли всё слаженнее.

Среди сэмпаев были и те, кто уже обеспечил себе будущее, получив рекомендации в университет или предварительные предложения о работе, и те, кто по уши увяз в подготовке к грядущим общенациональным экзаменам или находился в самом разгаре поиска работы. И всё же они охотно вызвались помочь, вероятно, лишь потому, что об этом просил Мотидзуки-сэмпай.

А сам Мотидзуки-сэмпай оказался хорош не только в преподавании дыхательных и голосовых практик, но и в режиссуре.

Не сказать, что мы продвигались семимильными шагами, но с каждым днём игра Аки-куна, да и моя тоже, становилась всё увереннее. Мы быстро росли — по крайней мере, до уровня деревянных дайконов, пустивших тонкие корешки[3].

[3]: В тексте обыгрывается шутка про «актёров-дайконов» (бездарных, «деревянных» актёров). Фраза «大根に毛が生えた程度» (уровень дайкона, у которого выросли волоски) означает, что они стали лишь чуточку лучше абсолютных дилетантов.

Остальные третьегодки тоже демонстрировали безупречную игру, но Мори-сэмпай, безусловно, выделялась даже на их фоне. В её присутствии пресный многоцелевой зал то и дело преображался в роскошный особняк старика.

Мори-сэмпай появлялась раз или два в неделю. Бывало и так, что она в спешке забегала на репетицию всего минут на десять.

Спросить, как продвигается работа над плакатом, я не могла. И что именно она рисует, я тоже не знала. После того случая в кабинете ИЗО я почему-то не решалась заговорить с ней один на один.

И всё это время где-то на задворках сознания продолжали назойливо мелькать строчки из той листовки.

◇◇◇

Двенадцатое число, вторник.

После уроков я пошла в литературный клуб, но дверь была заперта. Похоже, сегодня ещё никто не пришёл.

Рит-чан, наверное, осталась в классе. Аки-куна я там тоже не видела, потому и пришла сюда одна.

Сходить в учительскую за ключом? Или заглянуть в библиотеку? Перебрав варианты, я отбросила их все.

— Ха-а...

Я прислонилась к двери и выдохнула. В специальном корпусе тихо, самое то, чтобы спокойно поразмыслить.

Как бы я ни старалась с головой уйти в театральную постановку, мысли о листовке то и дело всплывали в памяти.

С тех пор как по школе разлетелись эти бумажки, прошло почти две недели. Сейчас о них уже никто не вспоминал. Я втайне боялась, что зачинщик потеряет терпение и разбросает вторую или третью партию, но всё было тихо.

Порой начинало казаться, что эти листовки мне просто приснились. Но во внутреннем кармане сумки по-прежнему лежала одна такая, сложенная в несколько раз. Стоило её развернуть, как меня охватывала дрожь — словно я смотрела на спиритический лист для вызова Коккури-сан, исписанный от «а» до «н»[4].

[4]: Коккури-сан — японская настольная игра для спиритических сеансов, в которой используется лист бумаги с написанным на нём японским алфавитом от «а» до «н».

Текст остался тем же, что и в первый день:

«В этой школе есть доппельгангер».

Страх, будто кто-то крадётся у меня за спиной, таял с каждым днём. Теперь любопытство брало верх.

Кому и что хотел сказать тот, кто их разбросал?

— Нао.

— Ой!

Голос раздался над самым ухом.

Истерзанная сгибами распечатка выскользнула из моих дрогнувших рук. Аки-кун подобрал её первым.

— А, нет, это...

Я принялась оправдываться, хотя сама не понимала, к чему это «нет». Присевший на корточки Аки-кун смотрел на меня снизу вверх. Абсолютно чёрные глаза. Мы так давно не стояли так близко друг к другу, что у меня ёкнуло сердце.

— Нао, послушай.

Я уже приготовилась сказать «извини». Думала, Аки-кун станет отчитывать меня за то, что я всё ещё терзаюсь из-за этих листовок.

— Давай сходим на свидание.

Но всё обернулось иначе.

— ...На свидание?

— Ага. Прямо сейчас.

Аки-кун аккуратно сложил листовку по старым сгибам и протянул мне.

Он не стал делать вид, что ничего не заметил. И это обрадовало меня ничуть не меньше, чем само приглашение. Настолько, что самая обычная бумажка в моих руках вдруг показалась тёплой.

— Я тоже хочу... на свидание.

— Вот и отлично.

Аки-кун забавно сморщил нос и рассмеялся. Я рассмеялась вместе с ним.

Он сунул руку в карман. На экране его смартфона была открыта главная страница океанариума.

«Смарт Аквариум Сидзуока». Если пройти по подземному переходу от станции Сидзуока, как раз выйдешь к местному филиалу универмага «Мацудзакая». Это небольшой океанариум на седьмом этаже их главного здания.

Кажется, я видела их рекламный флаер — всего однажды, когда мама принесла его домой.

— Только что нашёл. Раз это в самом центре, подумал, мы успеем сходить прямо сегодня.

Значит, Аки-кун не забыл, как я говорила, что хочу в океанариум. От такой, казалось бы, мелочи сердце радостно и сладко сжалось.

— Какое красивое место.

Стоило мне это произнести, как дверь библиотеки открылась. Оттуда вышли трое незнакомых учеников.

— Тогда пошли.

В отличие от меня, смутившейся при мысли, что нас могли подслушать, Аки-кун держался совершенно раскованно. Он подгонял меня взглядом, в котором так и читалось: «Ну же, быстрее». Прямо как младшеклассник в предвкушении школьной экскурсии.

Велосипед пришлось бросить на школьной парковке. Доехать до станции — это полбеды, но вот от станции Сидзуока до дома путь неблизкий.

Завтра утром придётся добираться в школу на электричке и автобусе. Надо обязательно предупредить об этом Сунао.

На остановке перед школой мы запрыгнули в подошедший автобус.

Несмотря на жёсткие сиденья, сердце беззаботно прыгало от радости. Автобус тормозил на светофорах, поворачивал на перекрёстках, а я почему-то не переставала улыбаться.

Причина была до смешного очевидна. Я впервые ехала в океанариум, впервые шла на свидание после уроков, да и вообще мы так давно никуда не выбирались вдвоём, что сейчас я рассмеялась бы, даже если бы на пол просто упали палочки для еды.

Не в силах сдержать радость, я беззаботно болтала ногами.

Хотелось, чтобы кнопка требования остановки не загоралась как можно дольше.

— Ведёшь себя как в начальной школе.

Услышав его смешок, я надулась. Хотя ещё недавно он сам вёл себя в точности так же.

— Уж простите.

Я демонстративно надула щёки и отвернулась к окну. Взгляд случайно упал на бабушку с тростью, сидевшую ряда на три впереди.

Мотидзуки-сэмпай давал нам массу полезных советов. Один из них — наблюдать за людьми того же возраста или профессии, что и твой персонаж.

С тех пор стоило мне заметить на улице старушку с тележкой-ходунками, как я принималась украдкой, чтобы не выглядеть странно, её разглядывать.

Впрочем, сэмпай предупреждал, что не стоит утрировать типичные старческие черты. Искусственно сгорбленная спина или нарочито медленная речь будут смотреться на сцене фальшиво.

Бабушки ведь бывают разные. Та старуха, что растила принцессу Кагую, уж точно не была дряхлой и болезненной.

Какую же бабушку я хочу сыграть на сцене?

Наверное, проследив за моим взглядом, Аки-кун вдруг произнёс:

— Старуха из «Повести о старике Такэтори»...

— М-м?

— Хоть она и бабушка, но, думаю, в молодости они с дедом частенько ходили на свидания. Они ведь не только стирали да рубили бамбук.

Я широко распахнула глаза.

— Я об этом даже не думала.

А ведь Аки-кун прав.

Всю жизнь эти двое жили, поддерживая друг друга. И само собой, десятки лет назад они были не дедом и бабкой, а мужчиной и женщиной, парнем и девушкой.

Они не могли дни напролёт держать в руках топор для бамбука или таз с бельём. Стоило выдаться свободному деньку, они наверняка гуляли вдвоём и держались за руки.

Детей бог не дал, да и в роскоши они вряд ли купались. Но они были вместе. Поэтому, когда в светящемся бамбуке отыскалась кроха, они не испугались, а приняли её как дар свыше и вырастили в любви.

— Интересно, в океанариум они тоже ходили?

— Вот мы сейчас и проверим.

Аки-кун накрыл ладонью мою руку, лежавшую на сиденье. Автобус прибыл на конечную остановку у северного выхода станции Сидзуока.

В подземном переходе станции всегда веяло прохладой.

Я с опаской вглядывалась в лица прохожих — не мелькнёт ли кто из знакомых или форма нашей школы, — а Аки-кун уверенно держал меня за руку.

— Аки-кун, нас ведь могут заметить.

Пусть в школе и готовятся к фестивалю Сэйрё, наверняка найдутся ученики, которые гуляют возле станции или просто идут домой.

— Ну и пусть смотрят.

Идущий на полшага впереди Аки-кун ответил совершенно невозмутимо. Кажется, ему и вправду было всё равно. Хотя я, не в силах вырвать свою ладонь, была хороша ничуть не меньше.

Мы вошли в универмаг через подземный переход со стороны железнодорожной ветки. Встав на ступеньку эскалатора, я радостно сообщила Аки-куну, стоявшему чуть выше:

— Прямо не терпится посмотреть шоу дельфинов.

Аки-кун почесал щеку свободной рукой.

— Дельфинов, думаю, там нет. Это же универмаг.

— Ну, может, морские львы или моржи...

— Вряд ли.

— Пингвины, каланы, выдры, морские котики!

— Ты ведь сейчас специально издеваешься, да?

В яблочко. Поймав его суровый взгляд, я звонко рассмеялась.

Даже если бы мы пришли в пустой зал с сухими аквариумами, я всё равно была бы счастлива просто бродить там вместе с Аки-куном. Но говорить ему об этом было слишком неловко, так что пусть это останется моей маленькой тайной.

За болтовнёй трудяга-эскалатор довёз нас до седьмого этажа.

— Ух ты...

Запрокинув голову, я завороженно смотрела вверх. Бетонный потолок украшали синие и голубые гирлянды. Мерцающие огни напоминали море, полное светящихся кальмаров.

— Ой!

Зазевавшись, я едва не споткнулась на сходе с эскалатора.

Аки-кун крепко дёрнул меня за руку, не дав упасть. Благодаря ему мне удалось избежать позорного фиаско в самом начале свидания.

— С-спасибо.

— Осторожнее.

Аки-кун мягко, как-то щекотно рассмеялся.

Мы подошли к кассе. Пришлось отпустить его руку, чтобы достать кошелёк; от этого стало чуточку грустно, но что поделать.

Билет стоил тысячу четыреста иен с человека. Вполне по карману, учитывая, что у меня с собой было три тысячи.

В моей... то есть в комнате Сунао, в пухлом коричневом конверте дожидались своего часа ещё около ста девяноста тысяч иен.

В последнее время я, как и раньше, снова взялась мыть ванну и складывать бельё. Подумала, что лишние монетки по пятьдесят иен в копилке не помешают.

Протянув деньги за билет, я мысленно подвела баланс: осталось сто восемьдесят девять тысяч пятьсот девяносто иен.

Пусть сумма и упала ниже ста девяноста тысяч, я всё ещё была очень богата.

— Гляди, тут продают книжечки для штампов. Возьмём?

Аки-кун кивнул на объявление у кассы.

— Возьмём!

Мы купили одну книжечку на двоих. На яркой обложке красовался мультяшный персонаж в весьма пафосной позе.

— Ути, какая милая красная ящерица.

— Думаешь, это ящерица?

— Ну ящерица же.

— Вообще-то это Оскар, клубничный древолаз. Это наш маскот и гид по океанариуму, — с улыбкой пояснила девушка-кассир.

Густо покраснев, я постаралась кивнуть с максимально серьёзным видом.

Вдобавок к книжечке нам выдали две бонусные открытки.

— Какую заберёшь? — спросила я, протягивая их Аки-куну.

Он ткнул в правую: «Эту». Мне как раз приглянулась левая, с забавной картинкой, так что мы отлично поделили добычу.

Убрав сувениры, мы показали билеты на входе и шагнули внутрь. Других посетителей не наблюдалось.

Воздух здесь был ещё более влажным и прохладным, чем в переходе. Но, в отличие от бассейна, хлоркой не пахло; само незримое присутствие воды мягко скользило по волосам.

Из стартового аквариума в зоне приветствия гордо росла роскошная сосна. Наверное, это была отсылка к сосновой роще Михо-но-Мацубара из списка Всемирного наследия.

— Кажется, к дизайну этого аквариума приложил руку сам Кэн Мацудайра.

— Тот актёр, который поёт «Мацукен Самбу»?

— Ага. Тот самый.

И правда, среди ветвей сосны-бонсай притаилась крошечная фигурка Мацукена на коне. От такого очаровательного абсурда настроение мигом взлетело до небес.

Я развернула сложенный втрое буклет. Оказалось, экспозиция разбита на пять зон, у каждой — своя тема: «Наблюдай», «Объединяй», «Находи» и так далее. Посетители обходят их по порядку. Стойки для штампов тоже спрятаны в каждой зоне.

Первой шла зона «Наблюдай». В стены вмонтировали небольшие аквариумы, а прямо на полу стояли массивные круглые резервуары.

Пол был залит проекцией мерцающей воды, и мы с Аки-куном неспешно «плыли» по ней. Не кролем или брассом, конечно, а просто шагая.

— О, мурена!

Я прилипла к стеклу. Обнаруженная рыба с мордой свирепого угря и её товарка лежали на дне, совершенно игнорируя мой восторженный взгляд. В прозрачной воде чётко выделялись их жёлто-коричневые тела.

Пасти мурен то открывались, то закрывались. Было в этом непрерывном жевательном движении что-то донельзя беззаботное.

Стоявший у меня за спиной Аки-кун вдруг выдал:

— Нао, у тебя лицо точь-в-точь как у этой мурены.

— Чего?

Это ещё как понимать — лицо морской мурены?

Я резко обернулась и наткнулась на ухмыляющегося Аки-куна. Он прикрыл рот рукой, сдерживая смех.

— В стекле видно. Твой рот открывался и закрывался в такт с муреной.

Да ладно?!

Я чудом подавила возмущённый вскрик. Пускай мы тут одни, но в океанариуме, как и в библиотеке, ценится тишина.

— Мог бы и раньше сказать!

Я вскочила, яростно шипя на него, но Аки-кун лишь весело рассмеялся. Я, превратившись в красную мурену, закрыла лицо руками, отчаянно пытаясь усмирить губы, которые по инерции так и норовили разъехаться.

Взяв себя в руки, я присела на корточки у круглого резервуара.

Существо с ярко-красным панцирем — так называемый рак-отшельник сомен — уставилось прямо на меня. В отличие от флегматичных мурен, оно явно проявляло живой интерес к внешнему миру.

Его глазки-бусинки словно о чём-то просили. О чём же? В них читалась такая чистая, искренняя мольба...

— Да-ай пое-есть...

Вдруг раздался откуда-то писклявый голос. Неужели?..

— Это сейчас рак-отшельник сказал?

Сквозь толщу воды по ту сторону аквариума виднелся чей-то силуэт. Присмотревшись, я узнала искажённое преломлением лицо Аки-куна.

— Аки-кун, ты кушать хочешь?

— Это не я, это всё рак-отшельник.

Я легонько сжала руку нашего деревянного актёра номер один, который так нагло мне врал.

Квадратные синие миры один за другим представали перед нашими глазами.

Кажется, желтохвостая рыба-единорог мимикрирует под ядовитого седлоносного иглобрюха. Она притворяется опасной и тем самым отпугивает хищников — в этом вся её защита.

— Наверное, в рыбьем мире неважно, реплика ты или оригинал.

В глазах Аки-куна, неотрывно смотрящего в аквариум, отражалась плавающая рыбка. Кто же это — иглобрюх или рыба-единорог?

— Седлоносный иглобрюх ведь не злится на рыбу-единорога? И никто вокруг не тычет в неё каждую секунду: «Эй, ты вроде похожа на седлоносного иглобрюха, но ты ведь желтохвостая рыба-единорог, да?».

Я и Сунао. Аки-кун и Санада-кун.

— Хочешь сказать, спина и попа у тебя больше, чем у Санады-куна?

У седлоносного иглобрюха спинной и анальный плавники маленькие. А вот у рыбы-единорога, похоже, оба довольно крупные.

Аки-кун пристально посмотрел на меня.

— Выходит, Нао тоже больше Айкавы?

Я с размаху хлопнула его — не по попе, конечно, а по спине.

— Ай!

— Звук звонкий, значит, мяса хватает.

Я потащила картинно корчащегося от боли Аки-куна к следующему аквариуму.

— Ого, смотри. Это чёрная ножетелка.

— Что за чудо? Впервые такую вижу.

Как и следует из английского названия «чёрный призрак», тело у этой рыбы было угольно-чёрным, и лишь на хвостовом плавнике белел узор.

Её вытянутый силуэт казался зыбким, а плавно колышущиеся в воде тёмные плавники напоминали танцующую леди. И пусть вместо роскошного зала Рокумэйкан фоном ей служила обычная коряга.

Зрение у чёрной ножетелки никудышное, поэтому рыба ориентируется в пространстве, испуская слабые электрические разряды. Говорят, встретив сородича, она меняет частоту тока.

Если бы я тоже могла с тихим «бз-з-з» испускать электричество, смогла бы я отыскать других реплик? А если бы нашла — что бы сказала этому человеку?

Погрузившись в подобные мысли, я брела дальше по маршруту.

Панцирный сомик Коридорас энеус с крошечными усиками. Коридорас крапчатый. Коридорас панда, который вовсе не ест бамбук. Мы вдвоём, хоть и не сомики, неспешно прогуливались по морскому дну.

Этот скромный океанариум, где не было огромных панорамных резервуаров с величественно парящими акулами и скатами, казался мне сейчас самым центром мироздания.

Как бы мне хотелось поселиться в этом прекрасном, прозрачном аквариуме: прятаться в водорослях, пожимать щупальца актиниям и засыпать на кровати из ракушек.

В чистой воде нет никаких опасностей, и кажется, будто здесь попросту не существует боли.

Но я знала: это лишь иллюзия. Рыбы пускаются на всевозможные ухищрения ради выживания, даже здесь они изо всех сил цепляются за жизнь.

Наверняка по ночам этот тесный мирок, который можно проплыть из конца в конец за один день, осточертевает им до тошноты. И тогда они плачут, тоскуя: «Хочу вернуться в океан», «Хочу увидеть семью». Возможно, аквариумы полны воды до краёв именно потому, что собирают по капле эти невидимые слезы.

Я уже собиралась перейти в следующую зону, когда мою руку осторожно сжали.

Подняв взгляд, я увидела стоявшего рядом Аки-куна. Выражение его лица оставалось нечитаемым. В полумраке зала наши тёмно-синие блейзеры сливались с тенями, мешая разглядеть друг друга.

— Хорошо, что Нао не принцесса Кагуя.

— Потому что я играю как бревно?

Аки-кун покачал головой, не собираясь подыгрывать моей шутке.

— Обернулось бы скверно, если бы после попытки стать морской пеной ты вдруг решила вернуться на Луну.

— Я больше не выкину ничего подобного.

Я не Русалочка. И уж тем более не собираюсь становиться принцессой Кагуей.

Я улыбнулась, желая его успокоить, но Аки-кун подался вперёд.

Наши колышущиеся тени слились воедино. Лицо Аки-куна было хмурым, даже каким-то отчаянным.

Моя спина уткнулась в безмолвную стену. Прямо перед моими глазами дёрнулся мужской кадык. Он сглотнул подступившую слюну. Аки-кун нервничал.

— Что случилось?

Я ждала ответа, но он вдруг завёл руку за голову, почесал затылок и отстранился.

— Если соврёшь, заставлю проглотить рыбу-ежа[5].

[5]: Традиционная японская клятва на мизинцах сопровождается словами «Хари сэмбон номасу» («заставлю проглотить тысячу иголок»). Аки-кун использует омоним «харисэмбон» (рыба-ёж).

Как ни в чём не бывало он вернулся к прерванному разговору. Споткнувшись на ровном месте из-за внезапной смены темы, я всё же кое-как подыграла:

— Разве не тысячу иголок?

— Тысячу — это слишком больно. Рыбы-ежа будет в самый раз.

Оба варианта так себе. Да и рыба-ёж вряд ли обрадуется, если человек сделает ей «ам».

— Хорошо. Поклянёмся на мизинцах?

Сцепив мизинцы, мы скрепили клятву.

Мне вдруг показалось, что в детстве я уже с кем-то так клялась.

Но с кем — вспомнить не могла. Это была Сунао? Или, возможно, я сама?

«Вот так всё и забывается», — подумала я. В памяти, бескрайней, как океан, неизбежно найдутся воспоминания, что утекают, словно песок сквозь пальцы.

Но только Аки-куна я не желала забывать ни на мгновение.

Нет, всё-таки не нужна мне кровать из ракушек. Куда счастливее я была бы, засыпая на его щеках, вздымающихся милыми холмиками от смущённой улыбки.

Казалось, время течёт неспешно и будет длиться вечно, но взгляд на часы разрушил иллюзию — уже начало шестого. Оказывается, мы бродили по океанариуму больше часа.

— Заглянем в сувенирный?

— Точно, сувениры!

На этот раз я твёрдо намеревалась купить гостинцы для Рит-чан и сэмпаев. Мой личный реванш за зоопарк Нихондайра.

Повернувшись, чтобы пойти вслед за Аки-куном, я вдруг ахнула.

— Что случилось?

— Аки-кун, какой кошмар! Мы ведь забыли про штампы!

Увлёкшись рыбками, я совершенно выкинула из головы книжечку, надёжно спрятанную в сумке.

Древолаз Оскар на обложке выглядел укоризненно-печальным. Видимо, его поразила моя девичья память.

Приложив палец к подбородку, Аки-кун задумчиво протянул:

— Хм-м. Значит, придётся...

Он протянул мне левую руку.

— Пройти ещё один круг.

— Отличная идея!

Схватившись за его ладонь, я закивала с самой сияющей улыбкой.

◇◇◇

Я отперла замок. Сказав «я дома», скинула нагревшиеся за день лоферы. Маминой обуви ещё не было. В прихожей, где не хватало бирюзового велосипеда, царили пустота и одиночество.

Поскольку мы пошли на второй круг по океанариуму, времени неспешно повыбирать сувениры совсем не осталось. Вернись я слишком поздно, Сунао начала бы волноваться. Я успела купить гостинцы для Рит-чан и сэмпаев, но на подарки для нас самих времени уже не хватило.

Когда я с пакетом сувениров в руках поднималась по лестнице, из комнаты Сунао донёсся голос.

Она с кем-то болтала по телефону. Кажется, смеялась. Хоть слов было и не разобрать, сквозь дверь так и веяло радостью.

Сунао меня не слышала. Можно было бы, конечно, переждать в коридоре, но скоро должна была вернуться мама.

Я осторожно постучала. Приглушённый голос за дверью резко смолк.

Послышались шаги, и дверь передо мной распахнулась.

— Я дома.

— Да так, просто со знакомым разговаривала.

Хоть я ни о чём и не спрашивала, она резко бросила это оправдание и отвернулась. Похоже, у взволнованной Сунао просто не осталось душевных сил выдавить из себя «с возвращением».

— Извини, что помешала.

Сунао опустилась на стул и скривила губы. Пушистый длинноворсовый ковёр мягко грел ступни, но Сунао, нервно перебирающую пальцами ног, это ничуть не успокаивало.

На письменном столе, поверх задачника и тетради, валялась трубка домашнего телефона. Наверное, она притащила её с первого этажа.

— Я всё равно уже собиралась вешать трубку.

Скажи я хоть слово, и наверняка лишь сильнее испорчу ей настроение. Поэтому я промолчала.

Но ведь стоит ей призвать меня в следующий раз, как мои воспоминания обновятся. И тогда я всё равно узнаю, с кем и о чём именно она говорила по телефону.

Вспомнив об этом, Сунао тихо цокнула языком.

— Постараюсь забыть. С кем разговаривала.

— Хм-м... — нахмурилась я. — Так воспоминания станут только ярче.

Яркие впечатления Сунао намертво впечатывались и в мою память — память её реплики. Человеческая память устроена сложно: чем сильнее пытаешься что-то забыть, тем крепче оно заседает в голове. Это не математические формулы, которые испаряются из мозга, едва заканчивается экзамен.

— Как-то это нечестно.

— А?

— ...Да так, ничего.

Сунао со вздохом откинула волосы назад. Я поняла: это знак, что тема закрыта.

Если и говорить, то сейчас. Я собрала волю в кулак, крепче сжав ремешок сумки.

— Сунао. Насчёт велосипеда... Я оставила его в школе. Завтра доберусь на электричке и автобусе.

На меня уставился требовательный взгляд, ожидающий объяснений.

— Потому что сегодня я ходила в океанариум.

— В океанариум?

Сунао округлила глаза, словно услышала какое-то диковинное слово.

— Я не прогуливала, как в прошлый раз, мы пошли после уроков. Ну, вроде как за вдохновением для театральной постановки...

И пусть с середины свидания я напрочь об этом забыла и просто наслаждалась моментом, отговорка прозвучала жалко даже для моих собственных ушей. Естественно, Сунао не дала себя провести.

— С кем?

— С-с Аки-куном.

— Хм, — хмыкнула Сунао. Она даже не разомкнула губ — глухой звук вырвался откуда-то из глубины горла.

Её пристальный взгляд впился в пакет с сувенирами в моих руках. Так и не поднимая глаз, она задала следующий вопрос:

— Вы ведь встречаетесь с Санадой... то есть, с этим Аки?

— Д-да.

— И как далеко вы зашли?

Уж это-то я помнила в мельчайших подробностях. И принялась загибать пальцы, перечисляя наши свидания:

— Эм... зоопарк Нихондайра, летний фестиваль и кинотеатр в «Сенове». А сегодня — океанариум в Мацудзакае. Ах да, фестиваль проходил в храме рядом со школой. Рит-чан дала нам листовку, вот мы и заглянули туда по пути с уроков.

Я была уверена, что рассказываю всё это с улыбкой, но у Сунао сделалось совершенно непередаваемое выражение лица.

Опущенные уголки губ странно искривились. Между бровями залегла глубокая складка, а рот нервно подёргивался.

— Сунао?

Стоило мне позвать её по имени, как она закрыла лицо рукой. Теперь её мимику было не разглядеть.

— Ха-а...

С её губ сорвался тяжёлый вздох, точно у смертельно уставшего взрослого.

— Сунао, ты в порядке? Плохо себя чувствуешь?

— Всё нормально. Ничего. ...Иди прими ванну.

— А? Но...

— И-ди, го-во-рю.

Когда тебе заявляют подобное тоном, не терпящим возражений, остаётся только покорно кивнуть.

В тот день я впервые за долгое время понежилась в ванной. В воду я бросила шипучую бомбочку цвета морской волны. Цвета того самого океанариума.

◇◇◇

Два дня спустя, во время обеденного перерыва.

С самого утра лило как из ведра. Недельный прогноз погоды, оказавшийся во власти холодного осеннего фронта, пестрел синими значками дождя.

— Айкава-сан, не хочешь пообедать с нами?

Я как раз развязывала ленточку на мешочке с бэнто, сидя за партой у окна, и так и замерла. Сато-сан подошла ко мне с таким предложением совершенно неожиданно.

— Эм-м...

Я замялась. Такое случалось со мной впервые.

Как правильно ответить в этой ситуации? Чего бы хотела Сунао? Как не спровоцировать трения в классе?

— В последнее время наша группа реквизиторов совмещает обед с планёркой. Мы просто стараемся использовать время эффективно, — пояснила Сато-сан достаточно громко, перекрывая и гомон одноклассников, и школьное радио.

Присмотревшись, я заметила трёх девочек, тихо сдвигавших парты в передней части класса — все они действительно были из нашей группы. Хотя, если честно, они и без того постоянно держались вместе.

Отказ мог бы их задеть. К тому же я и сама хотела впервые за долгое время пообедать в компании.

— Тогда... я с радостью.

Прихватив только бэнто и бутылочку с водой, я пошла за Сато-сан.

Обеденный стол, сооружённый из сдвинутых парт, напоминал песочный замок. В воздухе витало лёгкое напряжение. И его виновницей была не кто иная, как я, усевшаяся во главе стола — на самом видном месте, которое обычно называют «местом именинника».

Сато-сан, привыкшая легко курсировать между компаниями, тем временем ловко открывала свою коробочку с бэнто. Как и у меня, она была двухъярусной, но, видимо из-за её тренировок в спортивном клубе, порция оказалась куда солиднее.

Последовав её примеру, все принялись распаковывать свои обеды. Я тоже. Пальцы запутались в узле ленты, и в итоге я просто стянула мешочек целиком.

Бэнто, заботливо собранное мамой, — моя маленькая ежедневная радость.

Свиная котлета из полуфабрикатов и сыр с огурцом, выглядывающие из трубочек тикувы. Бобы эдамамэ с солёной ламинарией и омлет тамагояки, ярко-жёлтый, как школьная сумка-переходка. А на белом рисе — розовая россыпь приправы фурикакэ из икры минтая.

Сумка-переходка — это такой жёлтый тоут, который носят школьники исключительно в нашей префектуре Сидзуока[6]. Все шесть лет начальной школы она исправно таскала на себе всё то, что не влезало в рюкзак.

[6]: Сумка «Одан-бэггу» (букв. сумка для перехода улицы) — традиционная школьная сумка ярко-жёлтого цвета, широко используемая учениками начальной школы исключительно в префектуре Сидзуока для безопасности на дорогах.

На следующий день после выпускного Сунао без сожалений выбросила её. А мне нравилась эта выцветшая от времени сумка. Я к ней даже привязалась.

— Айкава-сан, у тебя такое аппетитное бэнто, — заметила Сато-сан, и остальные дружно закивали.

— Спасибо. У вас тоже всё выглядит очень вкусно.

И дело было не только в ярких красках. Бобы эдамамэ на разноцветных шпажках, напоминающие якитори, яблоки, нарезанные не в виде привычных кроликов, а изящными листочками — было забавно наблюдать, как в мелочах проявляются привычки разных семей.

Сказав «Приятного аппетита», я взялась за палочки. Сато-сан уже вовсю уплетала свой обед за обе щеки.

За едой мы, как и договаривались, обсуждали наш дом с привидениями. Говорили о том, что реквизит уже собран, поэтому во второй половине дня стоит засесть за вырезание мелких силуэтов из бумаги для фона.

Как только мы обозначили рамки разговора темой фестиваля, беседа потекла легко и непринуждённо. Помогала и трансляция школьного радио, где как раз рассказывали о проектах других классов и клубов.

Минут через пять после начала перерыва в класс стали возвращаться ребята из буфета.

Среди них был и Аки-кун. В одной руке он тащил булочку с якисобой, дынную булочку и сосиску в тесте, щедро политую кетчупом, а в другой — картонный пакетик овощного сока, явно из автомата.

В последнее время от Аки-куна исходил совершенно нормальный шум. Звук открывающейся двери, скрип отодвигаемого стула, глухой стук брошенных на парту булочек. От того парня, что вечно затаивал дыхание, пытаясь слиться со стеной, не осталось и следа.

— О, Санада, крутые булки урвал. Отсыпь одну.

— Пятьдесят миллионов.

— Ну ни фига себе расценки!

Это Ёсии-кун докопался до Аки-куна.

Парни редко сдвигают парты в такие замки, как девчонки, предпочитая просто садиться рядом. Но Ёсии-кун намеренно подошёл поближе. Похоже, совместная работа в группе декораторов их сблизила.

Болтая с парнями, Аки-кун то и дело фыркал, не в силах сдержать смех. Мне казалось, что эта его улыбка чем-то отличается от той, которой он одаривал меня — от той, из-за которой моё сердце начинало бешено колотиться, едва не выпрыгивая из груди.

Поэтому я мысленно молила: «Ёсии-кун, разговаривай с ним почаще».

Пока я украдкой наблюдала за ними, до моих ушей донёсся тихий голос:

— А Санада-кун, оказывается, довольно неплох.

А?

Я резко обернулась. Слова Сато-сан словно подожгли фитиль, и девочки, переглянувшись, зашептались:

— Ага, он неожиданно добрый.

— Прямо веет от него какой-то внутренней твёрдостью, скажите?

— Он вообще не похож на остальных парней.

— Точно-точно, полная противоположность Ёсии-куну.

Воздух дрогнул от тихих смешков.

Словами «довольно неплох» Аки-куна не описать.

Но вслух я этого сказать не могла. Никак не могла.

Сато-сан прищурилась, глядя на меня. Стараясь казаться невозмутимой, я потянулась налить зелёного чая, но рука дрогнула, и стальной стаканчик выскользнул из пальцев.

Раздался звонкий металлический звук, и класс на мгновение замер. Казалось, даже пролетавший мимо ангел опешил от моей неуклюжести[7].

[7]: Идиома, означающая внезапно возникшую неловкую тишину в разговоре.

— Айкава-сан, ты в порядке?

— Д-да. Извините.

Пока я поднимала стаканчик, разговор плавно свернул в другое русло:

— Как думаете, на фестивале Сэйрё появятся новые парочки?

Сато-сан тут же ухватилась за эту мысль:

— А что, если в нашем доме с привидениями кто-нибудь решит поцеловаться? Там же темно!

— Кья-а! — пискнули девочки. Визг был сдавленным, но на этот раз отчётливо разнёсся по классу.

Опомнившись, они испуганно прикрыли рты руками. Никому не хотелось привлекать к себе лишнее внимание.

Но любопытство оказалось сильнее, и сидевшая слева от меня девочка заговорщически прошептала:

— Слушай, Айкава-сан. А поцелуй — это вообще как?

Ну почему они спрашивают об этом именно меня?

Сунао милая и красивая. Наверное, всем кажется, что у неё богатый опыт в сердечных делах.

Но я-то ничего не знала. Да и Сунао тоже. Я не знала ровным счётом ничего — от одной только мысли об этом ладони и ступни мгновенно похолодели и покрылись потом.

И пока я панически прокручивала это в голове, меня вдруг осенило.

В океанариуме ведь было так же темно, как в доме с привидениями. Темно, тихо и безлюдно.

Может быть... может, тогда Аки-кун хотел со мной...

— Что с тобой? У тебя всё лицо красное.

Я торопливо замахала руками, обмахивая пылающие щёки.

— П-просто жарко. Сегодня же жарко, да?

«Разве? Да вроде наоборот, прохладно», — девочки в недоумении переглянулись.

Воспользовавшись заминкой, я торопливо запаковала свой обед. И хотя бэнто было чудесным, я проглотила его, даже не почувствовав вкуса.

Едва я вскочила, прижимая к себе мешочек и бутылочку с водой, Сато-сан тут же спросила:

— Ты куда?

— В библиотеку. Книгу пора сдавать.

«Повесть о старике Такэтори» я проштудировала от корки до корки уже дважды. Заодно хотела взять что-нибудь новенькое. Осенний месяц чтения ведь ещё не закончился.

— Можно с тобой?

Отказать было ещё сложнее, чем во время обеда, поэтому я неуверенно кивнула.

В итоге за мной увязалась не только Сато-сан. В библиотеку мы завалились впятером.

Внутри было довольно людно. Правило «соблюдайте тишину», по крайней мере сегодня, явно не работало.

У стойки библиотекаря стояли всего два человека.

Красный луч сканера считывал штрихкоды на корешках. Раз за разом раздавался тихий «пип», «пип».

В сезон увлечения чтением все бестселлеры обычно сметают с полок, а стенды с новинками зияют пустотами.

Но меня это не расстраивало. Я методично изучала современную японскую литературу, и мне только предстояло решить, за что взяться дальше.

— А где остальные?

— Да вон там. Увидели полное издание «Бродяги Кэнсина» и зависли.

Я проследила за взглядом Сато-сан и увидела трёх девочек, плотно усевшихся на диване у входа. Плечом к плечу, они увлечённо рассматривали один том манги на всех.

— Я, кстати, тоже пошла в кэндо, когда прочитала его.

— Ничего себе.

— Прочитай я сначала «Хикару и го», точно бы основала клуб по игре в го!

Она ловко сымитировала жест постановки камня на доску. Похоже, Сато-сан обожала мангу и легко поддавалась её влиянию.

— Айкава-сан, ты ведь из литературного клуба?

— Угу.

— Посоветуй какую-нибудь книгу, а? Если бы не вся эта суета, я бы вообще ничего читать не стала.

Возникло ощущение дежавю. Я вспомнила тот июньский день в библиотеке.

Прошло уже четыре месяца с тех пор, как я впервые заговорила с Аки-куном. Вспоминая ту встречу, я попыталась повторить сценарий нашего разговора.

— А в учебниках по литературе было что-то, что тебе запомнилось? Рассказ или стих?

— О, если так подумать...

Сато-сан откашлялась и заговорила басом:

— Сато пришла в ярость. Она решила во что бы то ни стало уничтожить этого жестокого и коварного Ёсии[8].

[8]: Цитата из начала известного рассказа Осаму Дадзая «Беги, Мелос!»: «Мелос пришёл в ярость. Он решил во что бы то ни стало уничтожить этого жестокого и коварного короля».

— Это же «Беги, Мелос!».

— Хотя «жестокий и коварный» — это, пожалуй, перебор. Просто вчера после уроков этот дурень разошёлся и случайно порвал картонку для тупика!

Ого, значит, и такое было.

— И что, всё обошлось?

— Да. Санада-кун всё починил и спас положение.

Если подумать, вчера на репетиции Аки-кун куда-то отлучался. Видимо, ему пришло сообщение с мольбой о помощи.

— ...Знаешь, я ведь по натуре волк-одиночка, — призналась Сато-сан, аккуратно заталкивая книги на полку. — Если поссоришься с кем-то в своей компании, потом с ними тяжело находиться, да? В таких случаях я просто ухожу в другую группу. А когда возвращаюсь, обиды уже забываются, и меня принимают как ни в чём не бывало. Тактика «ударил-убежал», кажется?

«Или я что-то путаю?» — тихо рассмеялась она. В её улыбке среди старых книг сквозило мягкое смирение.

— Айкава-сан, даже когда ты одна, ты не кажешься жалкой.

Сато-сан вытащила попавшуюся под руку книгу, и в её глазах мелькнула тень зависти.

— Но порой, очень редко, ты выглядишь такой одинокой... Впрочем, наверное, мне это просто кажется.

На кого она сейчас смотрела? На меня? Или на Сунао?

— И вот так я умничаю, строя из себя всезнайку. За это девчонки меня и недолюбливают.

«Зато младшеклассницы от меня в восторге», — добавила она с таким упоением, что я невольно рассмеялась.

— Вот как.

— Ага.

— Ну, это только потому, что они не разбираются в людях.

Я-то считала Сато-сан очень приятным человеком.

Когда на физкультуре командовали «разбейтесь по парам», я вечно впадала в ступор. Приходилось лихорадочно выискивать взглядом такую же потерянную душу, как я.

И Сато-сан не раз подходила ко мне первой, прежде чем я успевала запаниковать окончательно. Если верить её словам, это была не помощь одиночке, а лишь часть её тактики перемещений между группами.

Но стоило ей помахать мне рукой, как с моих плеч спадал тяжкий груз. В такие моменты мне казалось, что хотя бы в глазах старосты я действительно существую.

Сато-сан же, напротив, замерла от изумления.

— Айкава-сан, ты что, со мной заигрываешь?

— А?

Кажется, не так давно я уже слышала нечто подобное.

— У меня аж сердце ёкнуло. Боже, как же пугают эти красавицы.

Пока я стояла в растерянности, Сато-сан картинно хлопнула себя по лбу.

— Бли-ин. Хотела взять «Исповедь неполноценного человека», но её уже нет. Ладно, гляну ту книгу, по которой недавно сняли фильм. Хотя её тоже наверняка забрали.

Смущённо посмеиваясь, она пошла к соседнему стеллажу.

Перечитывать «Беги, Мелос!» она явно не собиралась. Моя стратегия рекомендаций с треском провалилась.

Но я не расстроилась. Нам и так было здорово поболтать вдвоём.

Размышляя об этом, я посмотрела на диван. «Интересно, те трое всё ещё читают?» — подумала я, как вдруг моё внимание привлекло кое-что другое.

В открытую дверь библиотеки промелькнул знакомый силуэт.

Это была Рит-чан. Она меня не заметила. Но её до странности серьёзный взгляд, устремлённый вперёд, заставил меня насторожиться.

— Извини, я на минутку, — бросила я Сато-сан и выскочила из шумной библиотеки.

Рит-чан пересекла коридор и уже собиралась нырнуть в клубную комнату.

— Опять мимо. У-у, так я в тупик зайду.

— Рит-чан.

— Угя-а!

Мой оклик напугал её до чёртиков, и она издала какой-то совершенно невообразимый вопль.

Резко обернувшись и узнав меня, Рит-чан с шумом выдохнула и буквально обмякла.

— Н-Нао-сэмпай, это вы... Ну и напугали же вы меня!

— Прости, прости. Кстати, о каком тупике ты говорила?

— А-ба-ба-ба...

Всполошившаяся Рит-чан схватила меня за руку и втащила в комнату.

— Я ч-что, вслух это сказала? — прошептала она, прижавшись спиной к стене.

— Ага, вслух.

— Ух, значит, точно сказала...

Глядя на её поникший вид, меня вдруг осенило.

— Ты ведь ищешь того преступника, что раскидал листовки?

Хотя слово «преступник» тут не совсем подходило — он же не нарушил закон.

В ответ Рит-чан жалобно свела брови домиком. Этот жест был красноречивее любых слов.

— Эм-м, ну-у, как бы...

— Рит-чан, не молчи.

— ...Да. Искала.

Сдавшись, она вскинула руки в примирительном жесте.

Зная её тягу к приключениям, я полагала, что она носится по школе, пытаясь разгадать загадку листовок чисто из любопытства. Но я ошиблась.

— Я же волнуюсь. Вдруг в тех листовках речь шла о вас, Нао-сэмпай, и об Аки-сэмпае?

Она понуро продолжила:

— Я решила, что если буду вести расследование втайне, то не подставлю вас, а заодно смогу проследить за этим человеком.

— Так вот почему ты это затеяла...

Мы с ней больше не обсуждали те листовки. Оказывается, так она пыталась меня защитить.

— Ясен пень!

Глядя на надувшуюся Рит-чан, я даже не знала, как реагировать.

Она писала рассказ для клуба, редактировала сценарий пьесы, готовилась к проекту своего класса — и при всей этой занятости втайне от всех, чтобы никто не заподозрил, взялась искать зачинщика. Я и впрямь не заслуживала такой замечательной подруги.

— Спасибо, Рит-чан.

— Да бросьте. Я всё равно пока ничего не нарыла.

И тут я задумалась. В одиночку лезть в это было бы глупо и безрассудно.

Но если объединиться с проницательной Рит-чан...

— Слушай. А можно я тебе помогу?

— Э-э? Но Аки-сэмпай же будет ругаться!

Я невольно усмехнулась с горечью в голосе.

— Знаю. Он меня уже предупреждал.

Аки-кун говорил, что не стоит никуда лезть.

И я понимала, что он прав. Но, если честно, мне хотелось выяснить, что на уме у того, кто распечатал эти листовки. А уже потом можно было думать о самозащите.

— Давай не будем говорить Аки-куну. Пусть это будет наш с тобой маленький секрет.

Я приложила палец к губам. Рит-чан всё ещё сомневалась.

— Если я почую хоть малейшую опасность, сразу сдам нас Аки-сэмпаю!

— Договорились. Тогда он отчитает нас обеих, и мы вместе будем стоять в коридоре в наказание.

— С вёдрами воды?

— Ага. И держать их обеими руками.

Так и был скреплен наш преступный сговор.

— Но найдём ли мы хоть что-нибудь?

Тот человек наверняка понимал, что разбрасывать такие листовки — дело рискованное. Он должен был действовать максимально осторожно, чтобы не засветиться.

К тому же прошло уже две недели. Со временем следы исчезают. Даже если он и оставил какую-то зацепку, то либо уже избавился от неё, либо она затерялась.

— Искать вслепую бессмысленно. Но предоставьте это мне, Нао-сэмпай. Я обязательно выведу преступника на чистую воду!

Выдержав театральную паузу, Рит-чан с невероятно серьёзным видом объявила:

— Во имя Рит-чан!

Видимо, она всю жизнь мечтала произнести эту фразу.

Поддержать переводчика:

• Тинькофф https://pay.cloudtips.ru/p/84053e4d

• Бусти https://boosty.to/godnessteam