Грязное подвальное помещение с низким потолком было заставлено ржавыми каталками. С потолка свисала единственная неоновая лампа, заливающая всё бледно-зелёным светом. Из комнаты, закрытой грязной плёнкой, доносился мерзкий влажный хруст. Зайчиха, брезгливо морщась, дотронулась до занавески. Другая её сторона была покрыта брызгами крови, гноя и других, незнакомых пришедшей, веществ.

Влажный хруст прекратился. Костлявая рука упёрлась в грудь посетительницы, отталкивая её назад. Занавесь на мгновение открылась, и в глаза Зайчихе бросились какие-то инструменты и закрытые клеёнкой полки с книгами, но обзор тут же закрыла худощавая фигура Айболита.

Врач снял перчатку со второй руки и вытер обе конечности об окровавленный фартук.

- Добрый вечер. Полагаю, мы незнакомы. – рот Айболита был закрыт медицинской маской. Матери виднелись только уставшие глаза с морщинами вокруг них.

- Здравствуйте. Я Мать-Зайчиха. Я от Оленихи.

Пока она говорила, Айболит вытащил откуда-то два раскладных стула и некое подобие стола.

- Олениха… Да, конечно, помню, два раздробленных позвонка с полной заменой. Да, да, определенно она. – Айболит вновь посмотрел на посетительницу. – Так, а вы зачем пожаловали?

Мать-Зайчиха хотела сказать, но вместо слов из груди вырвался лишь хрип. Две слезы успели упасть на стол, пока она собралась с духом.

- Мой сын… Зайчик… неделю назад попал под поезд. – Зайчиха зашлась в рыданиях. Дрожащей рукой она вытащила из сумочки пачку сигарет.

- Не советовал бы. – Доктор, нахмурившись, смотрел на пачку.

- Что?

_ Курить бы не советовал. Легкие потом как мочалка, только в мусор.

Зайчиха медленно вернула пачку на место.

- Зайчик попал под поезд… Честно, не припомню, но, насколько я знаю, мало кто выживал после попадания под поезд, тем более из детей. Так зачем вам я?

- Он успел выскочить. Частично. Он потерял… он потерял ноги. – Мать опять зашлась в рыданиях.

— Вот оно что…

- Врачи говорят, что ничего нельзя сделать. – слова Зайчихи перемежались всхлипами. – Но Олениха сказала, что вы можете как-то помочь.

Айболит на секунду задумался.

- Возможно и могу. Подождите здесь. – Доктор исчез за занавеской.

Около десяти минут Мать-Зайчиха слушала движение ящиков, скрип дверей, звон стекла и прочие шумы. Наконец, все затихло. Через минуту Айболит вышел с какой-то газетой в руке.

— Да, я думаю, я смогу вернуть вашему дражайшему сыну ноги. Приходите дня через три с пациентом. У меня еще есть кое-какие дела.

Лицо Зайчихи просияло.

- Спасибо, доктор Айболит. Но, насчёт цены… - Айболит остановил её всё тем же жестом.

- За приём я ничего не беру, а цену за операцию мы, пожалуй, обсудим позже.

***

Как назло, ночью пошел дождь. Земля быстро вобрала в себя влагу и стала липкой и тяжелой.

Лопата Айболита наткнулась на что-то твёрдое.

- Подай кирку.

Стоящая рядом фигура в плаще подала ему инструмент. Пара ударов - и земля посыпалась через трещину на бледное лицо ребёнка лет десяти.

Через полчаса Айболит с помощником смотрели на совсем свежий труп мальчика, чей некролог был напечатан во вчерашней газете.

- Так потащим? – спросил ассистент.

— Это совершенно ни к чему. – Айболит пальцем провёл линию чуть ниже паха. – Вот так обрежем, если надо будет – подпилим.

Доктор сел на корточки и призадумался.

- Нужны ли этому несчастному глаза?

***

Бледный маленький Зайчик сидел в инвалидном кресле. В прорезях шорт виднелись две аккуратно подшитые культи. Мать-Зайчиха сидела рядом и шептала ему на ушко что-то успокаивающее. Малыш вытирал глаза рукавом своей полосатой кофточки.

За занавеской стоял шум и металлический лязг. Иногда были слышны резкие команды Айболита.

Зайчик и его мама ждали уже около получаса. Вокруг они старались не смотреть: потом было сложно избавиться от жуткого ощущения. Влажные стены, под бледно-зелёным светом обнажающие все свои пятна, и грязный потолок казались им клеткой.

Айболит внезапно возник перед парочкой. В проходе за ним виднелась фигура в капюшоне и маске. за вежливым приветствием последовало предложение начать. Помощник взял коляску с Зайчиком и затолкал в светящуюся зелёным светом операционную.

***

Две культи подергивались в ожидании скальпеля. Половину лица Зайчика закрывала маска, соединенная с каким-то красным баллоном в руках у помощника. Пульс начал замедляться. Малец медленно падал в забытье…

Поток газа прекратился. Зайчик хотел было недоуменно покрутить головой, но его не слушалась ни одна клеточка тела. Всё, что он сейчас мог – смотреть застывшими глазами на грязный потолок и слушать Айболита.

- Порция газа достаточна, чтоб тебя обездвижить, но недостаточна, чтоб ты потерял сознание. Это, можно сказать, главный секрет, благодаря которому я могу делать больше, чем остальные врачи. – Доктор взял пилу. – Да, это негуманно, но такова цена спасения.

***

Между вспышками боли, когда от рубки и резанья Айболит переходил к более тонкой работе, Зайчик слушал разговор доктора с ассистентом. Айболит в основном говорил, а помощник глухо поддакивал ему из-под маски.

- Что-то ты молчаливый сегодня.

Тишина.

- Опять гортань не прижилась?

Помощник виновато наклонил голову.

- У меня осталась последняя. Не приживется и эта — будешь пищать голосом распутной девки. Ты меня понял?

Помощник грустно кивнул.

- Переворачиваем.

Глаза Зайчика уткнулись в кожаную подушку. Он почувствовал холод скальпеля на своей спине. Доктор сделал первый надрез.

***

Мать гладила бледно-зелёного Зайчика по голове. Айболит что-то писал в блокноте ручкой, такой же грязной, как и все вокруг.

— Вот это в аптеке купите, принимать дважды в день. – доктор вырвал листок и отдал Зайчихе. – Если всё будет хорошо, то через месяц ваш малыш сделает первые шаги.

Зайчиха взяла листок.

- А с оплатой что?

- Я уже взял все, что мне причитается.

- Что вы взяли?

Вместо ответа Айболит приподнял бок Зайчика. Чуть выше таза и до рёбер шел разрез.

Мать-Зайчиха непонимающе захлопала ресницами.

Лампа начала подпрыгивать: приближался поезд.

- Но мы это не обсуждали!

- Все хотят жить. – Голос Айболита стал жёстким и резким. – Почка вашего сына спасёт жизнь кому-то другому.

Тряска становилась все сильнее.

Мать-Зайчиха внезапно заплакала.

- М-мы не можем решить этот вопрос деньгами?

Скачущая под потолком лампа оторвалась и упала на бетонный пол. Свет погас; остались лишь бледно-зелёные брызги в темноте.

- Такова цена спасения.

Блідий юнак років двадцяти чотирьох вийняв з внутрішнього карману пальто ручку. Пальці напарника швидко схопили її.

-   Ітак, де ми зупинилися… «білі чорнила», міфічний препарат, розроблений у таємних лабораторіях Океанії…

Олекса щільніше загорнувся у своє дороге пальто. Хибарка, у якій сиділи вони з Василем, продувалася степовими вітрами наскрізь. Вогник у вінтажній масляній лампі так и хотів згаснути.

Єдиний стілець у кімнаті був під Василем. Той усе писав, писав з ентузіазмом, щось весело мугикаючи собі під ніс. На грубому столі були розкладені листи, вирізки з газет, коди до таємних шифрів. Посеред цього безладу виділявся білий, як кістка, листок з малюнком хімічної формули. На нього час від часу кидали погляд і Василь, і Олекса.

Василь зупинився і критично оглянув листа.

-   Як думаєш, треба писати, як саме ми отримали Формулу?

Тонкі вуста Олекси розтягнулися в кривій усмішці. Блідий юнак підійшов до вікна. У пачці залишилося три цигарки.

-   Ти хочеш про це згадувати?

Василь розвернувся до Олекси.

-   Слухай, ти чого такий душний став? Тобі сильно шкода тих хіміків, серйозно?

-   Та ні, – Олекса знов посміхнувся, - кого-кого, а їх не шкода.

За тонким склом розкинувся степ. Трав’яні хвилі котилися полем, обминаючи рідкі валуни. Це сіре однорідне море розкинулося за межі Олексового зору, але він пам’ятав, що в тридцяти кілометрах звідси є велике місто.

-   Ну, з Пєтьою й справді негарно вийшло, признаю. – Василь скуйовдив своє коротке волосся. – Але він усе одно був океанівською паскудою, ти забув?

Блідий юнак взяв цигарку у куток губ.

-   Не гіршим з них.

-   Дай-но мені теж сигаретку. – Василь узяв одну з протягнутого портсигару й запалив від лампи. Попіл він акуратно струшував на земляну підлогу. У другій руці він тримав свій лист.

-   Та ну його описувати, знаєш… Як спитають, на словах розкажем, вірно?

Задоволений собою Василь встав та широким шагом пройшовся по хатинці. Олекса курив на підвіконні, прислуховуючись до брязкоту вікна за спиною.

-   І все ж таки, - Василь зупинився перед компаньйоном, - Чого ти такий невдоволений? Пєтєнька не полишає?

-   Оця дрібничка, - Юнак покосився на формулу, - при правильному використанні може вбити мільярди. Причому мільярди мирних людей.

-   Слухай, я гадаю, що «там» розберуться, як воно буде правильно. Своє діло ми зробили, це й на найвищому рівні, тому не парься. Думай краще про медалі. Ми ж вертаємось героями-шпигунами, це тобі не фронтове бидло!

-   Ага, усі дівки відразу твої, Васєчка.

-   А чого ні?

Повисла тиша. Шпигуни сиділи та мовчки курили: Василь з мрійливим виразом дивився у стелю, Олекса ж роздивлявся підлогу.

-   От чого одразу мирне населення, а? – Василь зненацька опустив очі на друга.

-   Бо люби, Боже, правду, Васю, вірус, що майже моментально розповсюджується у воді та за 48 годин перетворює кров на пусту речовину дуже зручно використовувати для терору. Навіть надто зручно.

Знову повисла тиша.

-   Ти знаєш, Льошенька, ми все ж таки на війні. Скільки загинуло наших на фронті і в тилу? У мене особисто брат у перший рік під обстріл попав, навіть хоронити нічого було. Він не заслуговує на помсту?

-   - Я гадаю, твоєму брату зараз ні холодно, ні жарко від твоєї помсти.

-   Не розказуй мені тут, добре? Треба вже збиратися.

***

Вогнище з яскраво горіло, поки Олекса читав листа. До нього скріпкою була прикріплена формула. Юнак узяв її окремо. Через тонкий папір можна було розгледіти світло вогнища.

-   По-хорошому, це також треба спалити.

Василь забрав листа в Олекси.

-   Я тобі спалю, - він засунув лист та формулу до конверта, - це наша весела молодість та щаслива старість.

Коли на підлозі залишився лише попіл, шпигуни вийшли у холодний світ й прикрили за собою двері.

Пахло дощем та димом. Вітер приносив вологу зі сходу. Василь з конвертом у нагрудному кармані бадьоро почимчикував до машини, що стояла біля дороги.

Пролунало два постріли. Василь з багряним кратером на потилиці та дірою у серці впав лицем у землю. Олекса сховав пістолет у кобуру й перевернув товариша. Обидві кулі пройшли навиліт. Василя тепер було дуже важко впізнати.

Постріл завдав шкоди й конверту. Майже у центрі його була діра, обрамлена кров’ю. Вогонь Олексиної запальнички змусив палати папір, чий попіл ще довго блукав степом разом із вітром.

Тополиный пух летел в лицо Андрею точно снег январским утром. Отличие было в том, что на дворе стоял жаркий июньский полдень. Дела - может встреча с другом, а, может, и что-то другое - завели Андрея на широкую безлюдную улицу. Вдоль полосы разбитого асфальта тянулись старые трёхэтажные дома, перемежающиеся тополями и заросшими футбольными полями.

Андрей слабо понимал, куда он идет. У него была надежда выйти на мало-мальски знакомую улицу, однако впереди, насколько хватало взгляда, тянулись лишь дворы. Солнце, по всей видимости, объявило бой всему живому. Андрею оставалось лишь позорно капитулировать и свернуть в затенённую улочку, где дорога плавно сворачивала вниз.

Этот отрезок пути показался парню смутно знакомым. За этими кустами был ржавый зеленый забор, ограждающий двор детского сада с его скрипящими каруселями и тёплыми облупленными зверьками, на которых маленький Андрюшка любил вылазить, пока воспитательница Инна Олеговна не наругает. А свернув сейчас на уходящую вверх асфальтовую дорожку, Андрей оказался бы в широком дворе поликлиники. Каждый раз, попадая сюда, он терялся и не понимал, куда и зачем ему надо, благо медперсонал всегда мог направить по нужному адресу.

Однако парень не увидел ни детского сада, ни поликлиники. Разлогие деревья и кусты делали из улицы подобие галереи, которая просматривалась только с двух сторон. Редкие дорожки служили входами и выходами, а ива, почти докинувшая свои ветви на асфальт - своеобразным центром. Андрею она всегда казалась немного масштабней. Когда-то он думал, что ухватившись за ветки и приложив достаточно усилий, можно залезть наверх. Сейчас, глядя на эти тонкие ветви, он так уже не думал.

Ноги сами вынесли его в места, которые он вспоминал довольно редко. Андрей сильно удивился тому, что он, оказывается, жил где-то тут. Знакомые лавочки со столом, старые горки, теплые лучи солнца, шелест крон где-то сверху. Дом Андрея сильно изменился со времён, когда он был ребенком. Красная кирпичная кладка была кем-то оштукатурена и превратилась в шершавое бледно-зелёное недоразумение, по которому уже побежали трещины.

Андрей скривился. По этой кирпичной кладке он когда-то пытался карабкаться наверх, как Человек-Паук. Вместе с ним старался и его лучший друг Леша, который всегда больше любил Бэтмена, но за компанию готов был притвориться и парнем в красном костюме.

Вдвоем им было весело. Иногда к ним присоединялись и другие дети, но чаще всего Андрей и Леха бесились во дворе вдвоем. До поры-времени. Одним жарким утром Леша долго не выходил во двор. Андрей быстро взбежал по лестнице до третьего этажа и постучался в дверь. Открыла ему тётя Оля. На вопрос, когда выйдет Леша, тетя Оля вытерла заплаканные глаза, потрепала Андрюшу по голове и сказала, что Леша больше не выйдет.

Вскоре и Андрей исчез из этого двора. Вся семья перебралась в новострой ближе к центру, и парень надолго забыл про заросшие по щиколотку травой улочки. Взглядом Андрей искал свои старые окна, но никак не мог их найти. На месте где они были по всей видимости красовался новенький пластиковый стеклопакет. И этажей будто не хватает... Забив на этажи, пакеты и все прочее, Андрей бодро пошел вперед. Воспоминания парализовали его и вгоняли в меланхолию.

Проскочив один двор и перебежав дорогу, парень попал в двор из своих старых мечт. Не до конца поняв, как он оказался здесь, ведь это место находилось явно не тут... Сейчас это было неважно, как было неважно и тогда. Первая влюбленность задушила юного Андрея, как и миллионы парней до него. Несмотря на романтику первых отношений, больше всего 14-летнему пацану нравились её ноги. Затем шли миндальные глаза на правильном овальном личике. Из-за особенностей происхождения у неё была кожа красивого медного оттенка и дикий характер. Он был основной причиной, почему с ней общалось довольно мало людей.

Они провели вместе одно счастливое лето. Под личиной стервы скрывалась довольно милая девушка, которая вылазила наружу только с Андреем и только когда никто не видел. Андрей сел на непонятно откуда взявшийся пень, которого здесь точно раньше не было. Была бы сигарета у человека - закурил бы, но сигареты не было, и оставалось лишь сидеть и смотреть на окна.

Были у них и споры, такие же эмоциональные, как и все их отношения. До расходов дело не доходило, но поубивать друг друга хотелось: Андрей отчетливо помнил, как длинные ногти его дамы сердца пытались расцарапать ему горло. В такие моменты необычной для здешних краёв несдержанности он отмечал, как ей подходит экзотическое имя, данное нездешним отцом.

Сквозь пелену воспоминаний пробился шум колес. Чуть дальше была лестница, поднявшись по которой Андрей попадет на полную живых, разных людей улицу. Последний раз он бросил взгляд на знакомый (или нет?) двор. Девочка с красивыми длинными ногами в конце лета отправилась на родину отца. Расставание вышло коротким, и можно сказать, оборванным, но Андрею было все равно. Приподняв несуществующую шляпу тремя пальцами, он отвесил легкий поклон окну, что было в совершенно другом месте, произнес:

- Люсіє, моя люба, я йду в останню путь,- И взбежал по лестнице в поток людских судеб, не оглядываясь назад.

— Выключи...

— Что выключить? Солнце? К сожалению, не могу.

Излишне бодрый голос старого друга резанул по ушам.

— Давай вставай, пьянь, а то до обеда так продрыхнешь.

Герой ночи с трудом открыл один глаз. Голос доносился из кухни через стенку. Судя по звукам, говорящий готовил и искал что-то по ящикам.

За вторым глазом последовал другой. Еще через какое-то время — положение сидя. На этом этапе у Олега возникли трудности с продолжением.

В дверном проеме показался уже одетый обладатель бодрого голоса. Выглядел он как обычный представитель среднего класса, за исключением густых рыжих усов, закрученных на гусарский манер.

— Ты хоть помнишь, что вчера было?

— Помню, Кирюх, помню. — Олег вздохнул. — К сожалению, даже слишком хорошо помню.

— Ты ввалился в мою квартиру с криком "Почему так?!", сделал три шага, споткнулся о кроссовок, упал и заснул. Не падение Трои, конечно, но выглядело тоже эпично.

— Действительно.

Парень откинулся назад. Висках пульсировала боль, а в рот будто нагадили коты.

— Что же вынудило тебя нажраться и приползти ко мне среди ночи со столь провокационным вопросом?

— Отчаяние, Кирилл, отчаяние... Хотя знаешь, это не столь важно. — Олег с трудом поднялся на ноги. — Спасибо за все хорошее, я, пожалуй, домой пойду.

— Ага. — Его собеседник исчез в кухне на полминуты и вернулся со стаканом.

— Аспиринчика?

— Давай. — Олег непроизвольно потянулся к стакану.

— А вот хер тебе, сначала рассказывай. — Кирилл сделал шаг назад.

— Из-за таких как ты Бог сжег Содом и Гоморру!

— Я, как писатель, обязан истории узнавать. Профессия у меня такая. Давай колись.

Олег сокрушенно вздохнул.

— Ладно, расскажу. Только отдай стакан, ради Христа. — Предмет спора наконец оказался в дрожащих руках Олега. Тот сразу выпил половину.

— Как ты, возможно, помнишь...

— Не помню.

— ...я весьма ярый поклонник творчества Пауля Диттмара. — Олег допил воду с аспирином. Боль в висках понемногу утихала.

Кирилл нахмурился.

— Гравюры на металле, XVI-й век?

— Да. Если быть точным, период его творчества длился с 1512 по 1548 год...

Кирилл остановил говорящего жестом.

— Пошли в кабинет.

На деле кабинет оказался обычной жилой комнатой, где стоял большой дубовый стол с компьютером. Кресло заскрипело, когда обладатель гусарских усов прыгнул в него и откинулся, закинув ноги на стол. Потом он отодвинул монитор в сторону и уставился на еще немного втыкающего Олега.

— Можешь продолжать.

— А, да. Так вот. Многие его работы считались пропавшими. До недавнего времени миру были известны лишь зарисовки в дневниках самого Пауля. Однако буквально год назад в доме одного старого немецкого банкира в Альсфельде обнаружили 23 утерянных гравюры.

— Каким образом их обнаружили только сейчас?

— Наследник решил разгрести хлам на чердаке. Хвала богам, что он догадался отнести гравюры в музей, а не в ломбард.

— Понятно. Дальше?

— Сейчас все 23 гравюры находятся в моем музее в ходе выставки "Возвращенное наследие Пауля Диттмара" и пробудет там еще 2 недели.

— Ага. Какую-то из гравюр украли и ты горишь желанием её вернуть?

Олег уставился на собеседника непонимающим взглядом.

— Нет. Почему ты так решил?

— Да так, предположение. — Кирилл устроился в кресле поудобней. — Ну ты продолжай, продолжай.

— Среди гравюр есть одна, называется "Единороги". На ней изображен табун единорогов.

— Оригинальное название.

— Опустим. Собственно, эта гравюра и стала причиной моего крайнего беспокойства. Видишь ли, у крайнего слева и самого крупного единорога, очевидно вожака, светящийся фиолетовый рог.

Повисла тишина.

— ...и что?

— ДА КАКОГО ХУЯ, БЛЯДЬ?

Кирилл от испуга дернулся.

— Какого хуя что?

— Какого хуя он фиолетовый? — Олег подпер голову рукой. — Я вот не могу понять. Я искал предпосылки в Библии, в мифологии, в сказках немецких, в сказках других народов, в политике, в иных религиях, даже в городских легендах — нигде нет упоминаний единорога со светящимся рогом.

— И что?

— Ну как и что? Что это значит? Что он имел в виду? Почему я не могу понять? — За вопросами последовала тишина. — Столько вопросов, и никаких ответов...

— Ты так вовлечён в разгадку этой тайны, что, боюсь, реальное положение дел тебя разочарует.

— Я вот думаю над возможностью того, что "Единороги" — это аллюзия на Реформацию. В конце концов, Германия — её родина. У меня были некоторые заметки... — Работник музея потянулся к поясу, но там ничего не было. — Чёрт. Надеюсь, я забыл сумку дома.

— Ладно. Собирайся, детектив Олежка, поедем глянем на твою гравюру. По пути задам несколько вопросов.

Олег смерил Кирилла недоверчивым взглядом.

— С чего это ты решил мне помочь?

—Во-первых я твой друг, во-вторых я заинтригован. Пойду возьму свои вещи, подожди минутку.

Олег остался сидеть. Его костюм был на нем всё время с вечернего похода в бар. Внешний вид искателя оставлял желать лучшего, но его это мало интересовало.

Через минуту появился Кирилл в пальто и с сумкой через плечо.

— Летс гоу, май френд.

***

Кирилл вёл, Олег указывал дорогу.

— Есть еще гравюры с такими "вкраплениями" цвета?

Ответ последовал сразу.

— Нет. Все остальные гравюры серые, какими и должны быть.

— Что-то объединяет "Единорогов" с остальными гравюрами?

Олег задумался.

— Сюжетно, полагаю, нет, однако... Понимаешь, вся эта коллекция стилистически отличается от остальных работ. Она более, грубо исполнена, я бы сказал так, и открывает мастерство Пауля с другой стороны, более эмоциональной.

— Ясно. Боюсь, все же, что сейчас кто-то обломится со своими спекуляциями.

— Возможно, единороги олицетворяют собой апостолов и Христа... — Олег опять задумался. — Но их там всего 10... И почему единороги...

— Ты гляди только жидорептилоидов приплетать не начни. Эй, я пошутил! — Кирилл ткнул Олега в плечо кулаком, когда у того загорелись глаза. — Имей меру в своих бре...догадках.

Машина остановилась перед дверью музея. Друзья вошли внутрь.

Музей делился на множество просторных комнат, треть из которых была занята выставкой работ Диттмара. Олег хотел побыстрее пройти к гравюре, однако Кирилл задержался, чтоб изучить план здания.

Наконец, они добрались до выставки. Олега нестерпимо тянуло посмотреть на "Единорогов" и услышать мнение компаньона, но Кирилл настоял на осмотре всей коллекции. Осмотр затянулся на добрый час. Они ходили от гравюры к гравюре, подробно их изучая.

Особенно внимание Кирилла привлекло изображение момента из "Песни о Роланде", где Роланд в окружении мавров бился в последний раз.

— Какие-то одинаковые мавры у твоего гения.

— Я склоняюсь к мысли, что это своего рода метафора.

— Возможно... Дюрандаль какая-то маленькая, что ли. Эта гравюра точно закончена?

— Не скажу тебе точно.

— Ладно. Но это наталкивает на определенные мысли.

"Единороги" не привлекли бы особо внимания, если бы не фиолетовый рог. Его гордым обладателем был один из десяти резвящихся в лесу единорогов.

Кирилл долго смотрел на гравюру, отдаляясь и приближаясь, иногда под углом сбоку или снизу.

— Так. У меня есть догадка насчет этой твоей гравюры века, однако я не могу быть стопроцентно уверен, пока... — Кирилл огляделся. — У вас тут камеры работают?

— Больше для проформы. А что ты, собственно, задумал?

— Щас вытащим эту железную картинку, рассмотрим в твоей подсобке за пять минут и вернем обратно Давай открывай витрину, а я на шухере постою.

Олег хотел посопротивляться, однако однако любопытство взяло верх. Вскоре оба друга рассматривали "Единорогов" под светом настольной лампы.

Кирилл вертел гравюру в руках. Задняя поверхность её была в пятнах пыли и ржавчины. Писатель попытался оттереть их хотя бы по углам несмотря на протесты Олега. Ржавчина давалась плохо, однако стёртый слой пыли обнажил какую-то надпись в верхнем левом углу. Олег сразу взбудоражился.

— Дай посмотрю, может быть, что ключ к разгадке!

— Та падажжи ты. — Кирилл что-то писал в телефоне.

— Что ты делаешь?

— Ввожу фразу в Гугл Переводчик. Или ты у нас знаток немецкого? Опа, ну все, пазл сложился. — Писатель довольно потер руки. — Смотри сюда, конспиролог хренов.

Фраза переводилась как "Вожак с фиолетовым рогом".

Олег непонимающе уставился в экран.

— И что?

— И то. Судя по названию никакого "двойного дна" тут нет. Просто вожак, просто с рогом. Второе. — Кирилл взял гравюру в руки. — Смотри в это фиолетовое пятно. Если присмотришься, то увидишь, что оно неоднородное. По краю отдаёт коричневым, а в центре почти синее.

Олег взял гравюру в руки.

— Олеженька, ты знаком с понятием "цвета побежалости"?

Тот в ответ отрицательно помотал головой.

— Если кратко, то при нагревании металл изменяет свой цвет в некотором диапазоне. Коричневый, фиолетовый и синий идут друг за другом. По всей видимости, Диттмар нашел способ нагревать маленькие участки металла до высоких температур и хотел таким образом разукрасить картину, но эксперимент не удался. И третье, — Кирилл забрал гравюру у Олега и положил её на стол, — гравюры этой коллекции не выполнены в более простом стиле, они попросту не доделаны либо одни из первых. Собрание неудавшихся шедевров. Так что "Единороги" не послание потомкам, новая "Тайная вечеря" или что ты там выдумал, а провальный эксперимент. Относительно местонахождения гравюр... Диттмар мог отдать их банкиру за долги. У него был период финансовых трудностей в юности?

— Да, был. — Олег вздохнул. — Все и вправду оказалось довольно прозаичным.

Кирилл замер.

— Кажется, кто-то идет. Иди проверь.

Работник музея осторожно вышел из подсобки. Как только дверь закрылась, лицо писателя изменилось: зрачки сузились, нос стал более плоским, а на щеках появилась чешуя. Он вытащил из своей сумки точную копию лежащей перед ним гравюры и поменял их местами. Когда Олег вернулся, все было как обычно.

— Ничего там нет. Верно, тебе показалось.

— Ну и чудесно. Давай сунем тогда эту гравюру обратно и поедем пожрем. Не ел с утра ничего, такое чувство, будто сдохну скоро...

Дом, в котором я остановился, стоял на окраине поселка. Это была неплохая двухэтажная дача моего хорошего друга, в которой он любезно согласился дать мне пожить день-два. Расположение дома на окраине помогло мне уйти и прийти незамеченным.

Закинул лопату в сарай. Зашел в дом и сразу разделся, чтоб не наносить грязь в дом. Пошел а душ. Когда залез и включил воду, я понял, что котел я включить забыл. Вылезать и включать его, а после ждать, пока вода подогреется, у меня не было ни сил, ни желания. Решил быстренько сполоснуться под холодной. Пока намыливался, в голову начали лезть нехорошие мысли. Я понял, что пора спать. Наскоро вытерся полотенцем, оделся и пошел за таблетками к пальто в прихожей.

В левом кармане таблеток не было. В правом тоже. В груди у меня похолодело. Я судорожно проверял все карманы пальто, ведь я точно помнил, что взял из с собой из машины.

Таблеток не было.

Я осмотрел прихожую. Разбросал все, что в ней было. Ботинки летали во все стороны, я осмотрел даже прибитую к стене ключницу, которую ни разу не открывал.

Таблеток не было.

Наспех оделся. Ботинки не завязывал, пальто не застегивал, про шарф даже не думал. Пошел к машине. Я осмотрел все коврики, под ковриком, в багажнике, во всех бардачках. Заветной пластиковой баночки нигде не было.

Пока я лазил по машине, начал приходить образ. Неясный, словно тень. Он всегда приходил первый. Яростно потрусил головой. Исчез. Я знал, что это ненадолго. Снял с крыльца старомодный фонарь с ручкой сверху и начал обходить двор. Ничего белого, даже отдаленно напоминающего баночку, не было. Несколько раз останавливался, чтоб прогнать из головы образ, что становился все четче и четче Уже угадывались очертания женской фигуры.

Очевидно, что таблетки выпали в лесу. Я посмотрел в сторону места, откуда я пришел. Темнота. Сплошная и густая темнота. Даже луна скрылась за тучами. Несмотря на мое состояние, я понимал, что маленькую баночку в лесу я никак не найду. Тем более, что я едва помнил дорогу к месту, куда ходил: повторно посещать его я не собирался.

Меня начинала бить мелкая дрожь. Сна ни в одном глазу. Воспоминания о силуэте потихоньку проникали в мой бодрый, как никогда, мозг. В панике я не знал, что мне делать и куда деться. Чтоб успокоиться, я решил убрать беспорядок в прихожей. Подбирая с пола разбросанные вещи, я вспомнил её лицо. Я всегда его помнил, но постоянно засыпал до того, как оно всплывало у меня перед глазами так четко.

Зачесались шрамы на руках от последней ночи без таблеток. Меня начинало знобить. На момент периферийны зрением заметил её лицо в окне. Оно было таким же, как и всегда. Полным жизни. Живым. Это слово наиболее точно описывало лицо в моей памяти вплоть до последних моментов, как я его видел.

Уборка не помогла. Озноб лишь усилился. Я вышел во двор. По нему ветер гонял листки недописанного сценария. Я забыл закрыть машину. Дрожащими руками поймал все, что смог, и закрыл в доме. У ворот заметил силуэт. Подумал, что сосед. Окликнул пару раз, моргнул — силуэт исчез.

Напиться. Мысль проскочила на секунду, но я задержал ее. В кошельке осталось немного налички, а в поселке есть круглосуточный магазин.

Я сел в машину. Долго не мог вставить ключ зажигания. Когда вставил и завёл, включились фары и на миг выхватили стоящую у капота бледную женскую фигуру. Я заорал в ужасе. У меня началась натуральная истерика. Руками я вцепился в руль, об него же приложился пару раз головой. Стало чуть лучше, но водить в таком состоянии я все равно не мог. Пошатываясь, я вылез из машины. Вышел со двора. Дорога в поселок прекратилась в месиво от дождей. Магазин находился на перекрестке в середине села. Я шел к нему по глинистой обочине, высоко поднимая ноги. Знакомая фигура уже ждала меня под каждым фонарем. Головой я понимал, что её нет, она давно в шести футах внизу, но смотреть в её сторону я не мог. Каждые 20 метров я останавливался, чтоб проморгаться и потрусить головой. Иногда это помогало, иногда нет.

Чем дальше я шел, тем ближе она подбиралась. В метрах пятидесяти от магазина я сквозь вист ветра и собственный шум услышал шлепанье позади. Обернулся. Она. От страха сжало горло. Пятясь, почти упал в грязь. Подбежал к магазину. Ворвался в него и тут же закрыл дверь. Только за ней немного успокоился. Продавщица выглядела не столько напуганной, сколько удивленной. Когда же я попросил водки, от удивления не осталось и следа. Денег хватило на два литровых пузыря. Забыв сдачу и поблагодарить я с обеими бутылками вышел на улицу.

Отойдя от магазина шагов на 10, открыл первую и начал пить из горла. Выпил глотков пять. Огляделся. Вокруг никого не было. Я пошел домой, хлестая водку.

Пойло быстро ударило в голову. Я шел еле-еле, шатаясь, как березка в ветреную погоду. Фигура исчезла. Взамен начались воспоминания, сны наяву.

Земля на кладбище так же чавкала под ногами, как сейчас. Погода была похожа, только светлей было.

Чуть не поскользнулся и не навернулся лицом в грязь. Вторая бутылка почти вылетела из внутреннего кармана, но я успел поймать её рукой.

Пошел дождь. Опять. Скоро начнется ливень. Я постарался идти быстрее, но снова чуть не упал.

Тогда тоже начинался дождь. Крупные капли падали с неба на крышку гроба. Экзальтированные дамочки в черных почти одинаковых платьях побежали в здание. Тогда я этого не заметил. Я вообще ничего тогда не замечал. Стоял как истукан. Принимал сочувственные речи механическими кивками. Я смотрел на капли, что стекали по лакированной поверхности, оставляя за собой дорожки, по которым стекали новые капли.

Я почти добрался до дома. Уже видел блестящие мокрые ворота. Меня тошнило, но я все равно пил. Бутылка почти кончилась. В воротах я оперся на столб и проблевался. Блевал я достаточно долго. Сделал два шага. Понял, что ноги не держат. Между грязью и мощеной дорожкой выбрал дорожку. Несмотря на алкоголь в крови, падение было болезненным. Я лежал и чувствовал капли, что стекали по голове и затекали за воротник пальто.

Я предавался воспоминаниям. О том, с каким холодом я отнесся к её смерти. Скорее с оцепенением. На её похоронах я мог лишь смотреть, как капли разбивались о лакированную поверхность гроба. Никаких тебе истеричных прыжков в яму вслед за ней. Ничего

Это состояние началось сразу после звонка среди ночи от неизвестного номера. Её долго не было. Голос на том конце спросил моё имя и попросил приехать для опознания.

Живот свело спазмом. Я попытался проблеваться, но блевать было уже нечем. На четвереньках залез на крыльцо. Лег отдышаться. Сквозь перила увидел её, сидящую на крыше сарая и болтающую ногами. На ней было её любимое платье изумрудного цвета. Потоки дождя проходили сквозь неё, но шквальный ветер развевал густые рыжие волосы. Она смотрела на меня и улыбалась.

Я резко начал двигаться дальше. Всем телом врезался во входную дверь. Дрожащими руками пытался вставить ключ Чем дольше я возился, тем сильней дрожали руки и тем меньше шансов открыть дверь у меня было. Ключ оставлял на замке и ручке царапины; с каждой секундой их становилось все больше.

Наконец, каким-то чудом, ключ оказался в замочной скважине. Я залетел в квартиру и сразу рассек бровь о шкаф в прихожей. Захлопнул дверь. Отдышался. Прошел пару шагов и привалился спиной к батарее под окном. Она была холодной. Подняться я не мог. За окном стояла она. Я чувствовал это. Смотрела на меня и улыбалась. Я услышал легкий стук пальцем по оконному стеклу. Тут же открыл вторую бутылку и начал пить взахлеб.

Она лежала на столе у патологоанатома. Была такой же, как обычно Разве что чуть бледней. Вид портил шрам от ключицы до низа живота, оставшийся от вскрытия. Наемного выше левой груди было две дыры. Предположительно от отвертки.

Её нашли уже мертвую случайные прохожие, обыкновенная семейная пара на автомобиле. Лежала на груди в луже своей крови. Мочки ушей были разорваны. Сережек, кошелька и сумки не было.

Меня что-то спрашивали, я что-то отвечал. Не помню. Помню только две дыры чуть выше левой груди.

Водка стекала по подбородку вперемешку со слезами. Я встал. Посмотрел в окно. Её лицо излучало любовь и жалость. Если бы не бледность и алые пятна на блузке, сошла бы за живую.

Я развернулся и пошел на кухню. Чтоб не упасть, держался за стену. Добрался до кухонного стола. Поставил бутылку, пошел за стаканом. Пока взял один, разбил три. Сел, налил, выпил. Потом еще раз. Лицо в окне смотрело с осуждением. Сказал «Уйди, проклятая!». Ушла.

Сначала было оцепенение, затем появилась она. Знакомое лицо в толпе. Тень на стене. Измененный порядок платье в шкафу. Психотерапевт прописал таблетки сказал принимать перед сном по две штуки. Ел по пять каждый раз, когда заканчивалась работа или мои поиски. Спал по двенадцать-пятнадцать часов в сутки. Зато всегда выспавшийся. И снов не вижу.

Найти убийцу оказалось легкой задачей. Заявление даже не стал писать. Не мог позволить, чтоб он отделался несколькими годами в тюрьме.

Я обошел все ломбарды на районе. В одном из последних были её сережки. Спросил, кто принес. Деньги развязали язык владельцу.

Потом началась подготовка к убийству. Все было четко спланировано, и так же четко прошло. От удушения нет крови, поэтому подъезд, в котором я его убил, остался чист. Его друзья-гопники вряд ли поймут, куда он делся среди ночи.

Я пил и пил. В глазах троилось. Лицо из окна исчезло. Я услышал, как скрипнула входная дверь.

До похода к психотерапевту мучали воспоминания о ней. Наш совместный отдых. Наши ссоры. Наше знакомство. Единственное, что я никак не мог вспомнить — это её имя. Выпало из памяти и все.

Она стояла в дверном проеме. На ней были бка и блузка, те же, что в последний раз. Она подошла. Я спокойно сидел, хоть сердце и колотилось как бешеное. Её пальцы были холодными. Она провела ими по глазам, губам, словно слепой, что хочет узнать, кто перед ним.

Она взяла меня за руку и потянула за собой. Я послушно пошел.

Мы шли на крышу. Вылезли на нее через чердак. Дождь уже прекратился, и полная луна вышла из-за туч. Серебристый лунный свет заливал мокрый лес и поле.

Я остановился на краю крыши, держа её за руку. Пульс все увеличивался и иногда сбивался. Я смотрел на луну, которая светила на меня, как прожекторы светят на артиста.

Она приблизилась к моему уху. Её губы мягко, с придыханием сказали мне сакральные забытые буквы.

Когда моё тело коснулось земли, я был уже мертв.

Степан лежал на полу, свернувшись в клубочек. Его били. Три личности кавказской наружности с тупыми, но целеустремленными лицами колотили его с методичностью строителя, забивающего гвозди в стену. Степан уже имел опыт избиваемого, причем немалый, поэтому большая часть ударов успешно им гасилась руками и ногами, однако некоторые, особенно резкие или особенно точные, все же достигали своей цели. В такие моменты Степан обычно ойкал, либо хриплым голосом кричал «Помогите!». К сожалению для него, желающих посетить трюм в час ночи не было, и никто не приходил ему на помощь.

Монотонность избиения и скукота, навеянная ею, вызвали у Степана желание разобраться, в какой же момент жизни он свернул не туда. Время, откровенно говоря, было выбрано неудачное, однако воспоминания сами лезли Степану в голову.

***

—Степашка, иди кушать! — кричала мать Степана, Леонида Леопольдовна, наполовину высунувшись из окна. В мочке левого уха у нее висела ярко-зеленая скрепка длиной около 5 сантиметров. Когда Леонида мотала головой из стороны в сторону, выглядывая своего сына, скрепка яростно болталась.

Степашка поднял голову. Он был в песочнице. На нем были сандалики, коричневые короткие шортики и футболка с надписью "Ария" и шакальным фото Кипелова. Из приоткрытого рта Степашки сыпался песок.

***

Носок белого кроссовка фирмы «New Balance» прошел между сведенными руками и сильно ударил Степана по лбу. В шее что-то неприятно хрустнуло. Степан понадеялся, что не сломанный позвонок.

***

Маленький Степашка сидел на лавочке во дворе. Одна его рука лежала на сбитой коленке, пальцем другой же он с упоением ковырялся в носу. Длинные русые волосы волной лежали на плечах, слегка двигаясь от каждого дуновения ветра. Наконец, он до чего-то докопался. Рот его растянулся в довольной улыбке. Через секунду он вытащил на свет длинную зеленую козявку. Полюбовавшись ею немного, он отправил её в рот. В этот момент у него над ухом пролетел кусок кирпича, оставив ярко-красную царапину на виске. Степашка растерянно обернулся. В метрах пяти от него стояло четыре мальчика. Один из компании, постриженный под троечку блондинчик со смазливым, но тупым лицом, начал кричать:

—Степашка-какашка, Степашка-какашка!

Кричалку быстро подхватили остальные. Степан убежал в слезах домой.

***

От воспоминаний о обзывательствах у Степана началась агрессия и заскрипели зубы. Обидные погоняла были его больной темой. Самым ласковым из всех было Бурёнка, как его называли ребята на море в шесть лет. Самое жёсткое выбрать было сложно, так как выбор был широк и сильно зависел от вкуса. За этими раздумьями Степан пропустил в солнечное сплетение удар уже другого кроссовка, фирмы «Adidas». Воздух вылетел из легких. Степан судорожно, но безрезультатно попытался вдохнуть. В глазах у него потемнело.

***

—Хороший ты парень, Степашка, только чмо немного. — сказал Алексей. Алексей был довольно высоким парнем обычного телосложения. Одет он был так, будто хотел походить на главного героя "Драйва", но ему было лень: красный бомбер, красные кроссовки фирмы "Reebok", джинсы и солнцезащитные очки в пол-лица. Характерным движением он поправил свою рыжую шевелюру и ухмыльнулся каким-то своим мыслям.

Рядом с ним Степашка выглядел не очень презентабельно. Отросшие немытые волосы закрывали почти весь лоб. Черная джинсовка с чужого плеча, рваные снизу джинсы, грязные черные кеды фирмы «Converse» и футболка «Nirvana» дополняли образ говнаря-неудачника.

Шли они вдвоем по поручению классного руководителя. На пешеходном переходе Степан споткнулся о камушек и упал. Обернувшегося Алексея в следующее мгновение сбил пьяный чеченец, который спалил девушку за изменой, а теперь ехал закапывать её труп в лесу. Степан остался лежать, теперь от испуга.

***

Корабль вдруг затрясло. Личности кавказской наружности перестали бить Степана. Тот несмело поднял голову, чтоб узнать, почему его перестали бить. Начался оглушающий скрежет. Обшивка корабля прогнулась под действием чего-то извне. Полетели во все стороны не выдерживающие напряжения гайки и болты. Через 10 секунд после начала тряски обшивка лопнула под напором каменного порога, и внутрь корабля хлынула вода.

***

—Степашка, сходи на балкон за картошкой! — Леонида Леопольдовна, немолодая уже женщина, стояла у плиты и варила какую-то бурду. На ней были короткие джинсовые шорты, из-под которых торчали жирные кривые ноги, и футболка «Slayer» с мужского плеча. Скрепка в этот раз была синей.

Степашка отложил гитару в сторону, встал с кровати и вышел из квартиры. Набирая картошку в ведро, он услышал оглушающий грохот. Зайдя обратно в квартиру, он ничего не увидел за дымом и пылью. Когда они немного развеялись, он заметил воронку на месте плиты и красные брызги по стенам.

***

Степан очнулся от легкого, но ощутимого пинка по ребрам. Он лежал весь мокрый на песчаном побережье. Вокруг валялись так же вынесенные на берег трупы, вещи, чемоданы, обломки корабля, еда. В глаза Степану било солнце. Он проморгался и увидел, кто пинал его по ребрам. Над Степаном стоял мужчина лет тридцати, в тоге и римских сандалиях. Его лицо, с длинными блондинистыми волосами и небольшой бородой, было Степану очень знакомо, но он не помнил, откуда.

— Ты…ты Курт Кобейн?

Благородное лицо человека в тоге исказила гримаса одновременно боли и презрения. Он глубоко вдохнул, со свистом выдохнул, порылся в складках своего одеяния и достал древнюю «Моторолу», больше похожую на кирпич. Мужчина отошёл на пару метров, набрал одну цифру и стал ждать ответа, смотря куда-то в небо.

— Алло. Петь, соедини с батей.

В трубке послышалось какое-то ворчание, затем щелчок. Мужчина сразу оживился и начал активно ходить вперед-назад.

— Алло, бать? Ну, я на месте. Да, да, вроде нашел. Слушай, тут такое дело… — Он обернулся на Степана, который в это время пытался перевернуться набок, — Это какой-то лютый чмырдяй. Так и должно быть? Может, я еще поищу? Не надо? — Мужчина опять вздохнул, еще громче, чем прежде. — Ладно, разберусь. Давай.

Звонок прекратился, мужчина сунул «Моторолу» куда-то в свое одеяние. Степан в это время повернулся набок и отблевывал воду. Выглядел он довольно жалко, со своими прилипшими ко лбу патлами, прыщавым лицом и мокрым костюмом не по размеру. Мужчина задумчиво поглядел на Степана, погладил бороду, а затем щелкнул пальцами. Степан в это время встал на четвереньки, однако резкая боль в правом локте заставила повалиться его обратно набок. В место, где полсекунды назад был его хребет, со свистом приземлился прямой меч длиной 80 сантиметров. Степан обалдело на него уставился, мужчина хмыкнул и, подойдя, одним резким движением выдернул его из песка.

— Будем знакомиться. Я Иисус.