Возраст: 15 лет

Класс: 9

Сторона горизонта: ЮГ

Внешность:

Василиса выглядит очень нежно и немного необычно. У нее светлая кожа, большие зеленоватые глаза и мягкие черты лица. Взгляд обычно спокойный, немного задумчивый или рассеянный, особенно когда она о чем-то думает.

Волосы у нее длинные, прямые, сейчас окрашенные в пастельно-розовый цвет. Оттенок не слишком яркий – скорее нежный розовый, немного припыленный и почти воздушный. Волосы мягко обрамляют лицо и обычно лежат довольно свободно, хотя иногда Вася собирает их в две косички или закалывает отдельные пряди, обязательно украшая заколками.

Из косметики она чаще всего использует легкие розовые или сиреневые тени, немного сияния и блеск для губ. Иногда любит добавлять маленькие звездочки возле глаз или рассыпчатые блестки. В особо важные для нее дни она словно «умывается» глитером.
Ее внешность в целом очень хорошо соответствует тому, что ей нравится: пастельные оттенки, сиреневый, розовый, серебристый, молочный, голубой, блеск и маленькие декоративные детали.

В одежде Василиса предпочитает милые принты, мягкие свитера и кардиганы, небольшие футболки, юбки, лонгсливы с кружевом и кеды, у которых вместо шнурков – ленты. Любит тонкие кольца, браслеты, часы, маленькие сумки. Ее любимый аксессуар – браслет nomination, украшенный ее собственными фотографиями. В ее вещах почти всегда находится какая-нибудь звездочка – на чехле телефона, сумке, блокноте или украшении.

У Васи есть небольшой старый цифровой фотоаппарат, который она очень любит. Ей нравится фотографировать людей со вспышкой, ночные улицы, окна автобусов, небо, случайные предметы и любые красивые мелочи. Большинство фотографий получаются немного пересвеченными, зернистыми или случайно смазанными, но именно это ей и нравится. Для нее эти фотографии выглядят как настоящие воспоминания, а не как идеальные картинки.

Внешне Василиса может показаться очень хрупкой и даже немного сказочной, но в обычной жизни она ведет себя совершенно естественно. Она может смеяться над глупыми шутками, спорить с подругой из-за какой-нибудь ерунды, сидеть в столовой с растрепанными волосами или полчаса выбирать, какую фотографию поставить на аватарку. Никакой загадочности она в себе не видит, просто ей нравятся красивые вещи.

Биография:

Василиса Астафьева родилась и выросла в Екатеринбурге. Ее семья никогда ни в чем не нуждалась: отец занимал высокую должность в крупной компании, а мама занималась хозяйством. В доме всегда царили порядок, достаток и ощущение благополучия, которое родители бережно выстраивали годами. Василиса была единственным ребенком, и с самого детства вся жизнь семьи, по сути, крутилась вокруг нее и ее будущего.

Мама много занималась с ней: водила в лучшие секции, вместе с ней ходила по магазинам, выбирала для нее красивую одежду, смотрела с ней фильмы и брала на семейные праздники. У них было огромное количество фотографий – не просто семейных кадров, а профессиональных сессий и снимков из поездок. Отец тоже всегда присутствовал в ее жизни. Несмотря на плотный график, он нашел время, чтобы лично научить ее кататься на велосипеде, возить на тренировки и помогать с тяжелыми школьными проектами.

Вася росла с абсолютной уверенностью, что родители любят ее, гордятся ею и знают ее лучше всех на свете. Ей казалось, что их семья – это надежное укрытие, где любую проблему можно решить за спокойным разговором.

Когда Василисе исполнилось семь лет, родители записали ее в музыкальную школу по классу флейты. Для них это было частью «правильного воспитания» девочки из хорошей семьи. Первое время Вася занималась без всякого энтузиазма: гаммы казались нудными, преподавательница – строгой, а постоянные репетиции отнимали время от игр. Но постепенно что-то изменилось. Василиса начала чувствовать инструмент, его чистый, немного грустный тембр. Флейта стала для нее не обязанностью, а местом, где можно было спрятаться от чужих ожиданий. За несколько лет она научилась играть действительно отлично, хоть и сразу твердо решила: становиться профессиональным музыкантом она не хочет.

В школе Вася училась почти на отличницу. Без лишнего надрыва, просто потому, что ей легко давались предметы, а у родителей всегда были высокие планки. Она не прогуливала, не вступала в конфликты и не попадала в дурные компании.
Ее единственным действительно близким человеком стала Виолетта. Они дружили несколько лет, вместе ходили домой после занятий, часами слушали музыку и могли заново обсуждать одни и те же вещи, не уставая друг от друга.

Родители Василисы придерживались очень консервативных и традиционных взглядов. Для них статус, репутация семьи и «правильный» жизненный сценарий – муж, дети, достойная работа, уважение в обществе – были абсолютными ценностями. К однополым отношениям они относились категорически резко, считая их отклонением и результатом плохого воспитания. При этом они искренне не считали себя жестокими или черствыми людьми. Они были уверены, что желают дочери только добра.

Именно поэтому Василиса долгое время была уверена, что когда-нибудь сможет открыться им и они поймут. Первым звоночком, который напугал родителей, стала неожиданная для них деталь: за полгода до основных событий Василиса вместе с Виолеттой покрасила волосы в розовый цвет. Для Васи это был просто импульсивный, радостный шаг – попытка сделать свою жизнь немного ярче.

Реакция родителей оказалась несоизмеримо жесткой. Отец впервые за долгие годы повысил на нее голос, а мама расплакалась, повторяя, что «в приличных семьях девочки так себя не ведут» и что ей должно быть стыдно перед знакомыми. Они потребовали немедленно закрасить цвет, видя в этом не безобидный эксперимент, а бунт и влияние «неправильной компании». Василиса тогда впервые уступила под их давлением, вернуть прежний цвет пришлось уже через пару дней, но внутри нее остался глубокий, неприятный осадок.
Когда родители узнали о том, что между Василисой и Виолеттой не просто дружба, мир рухнул для всех. Для Васи это стало катастрофой. Она ждала тяжелого разговора, возможно, шока и разочарования, но не была готова к тому, насколько разрушительной станет реакция семьи.

Мама рыдала и обвиняла интернет, а отец говорил сухим, холодным тоном, от которого Василисе становилось по-настоящему страшно. Они твердили, что она еще слишком мала, чтобы разбираться в себе, что ее «совратили» и что Виолетта – плохой, опасный человек, разрушающий ее жизнь.

– Мы столько в тебя вложили, а ты ломаешь себе судьбу ради глупости! – повторял отец.

Василиса пыталась говорить спокойно. Она не кричала и не плакала, старалась объяснить, что никто ее не заставлял, что она сама понимает свои чувства и что это не временный каприз. Она просила их просто выслушать, дать ей шанс.
Но родители не хотели слушать. Для них это не было вопросом чувств или личности дочери. Это было катастрофой, синяком на репутации семьи и «грехом», который нужно исправить любой ценой.

Дома начался тотальный контроль. Статус и финансы позволяли родителям полностью окружить жизнь Василисы ограничениями. У нее забрали свободный доступ к телефону, регулярно проверяли переписки, запретили встречаться с друзьями и жестко контролировали каждый шаг после школы. Личные границы исчезли: мама могла без стука войти в комнату, забрать вещь или прямо спросить, о чем Вася думает.

Большой и красивый дом превратился в золотую клетку. Раньше мама была человеком, с которым Вася могла поделиться любой мелочью. Теперь между ними вырастала глухая стена. Вася могла написать сообщение, сжать телефон в руке, несколько минут смотреть на светящийся экран – и удалять текст, понимая, что прежней теплоты больше нет. На вопрос «Как дела?» она всегда отвечала одно короткое слово: «Нормально».

Вскорости родители нашли решение. Знакомые рассказали им об интернате в горах, который занимается коррекцией трудного поведения и возвращением к традиционным ценностям.

Им нравилась идея ограничения контактов с внешним миром.
Для родителей это не было наказанием или отказом от дочери. Напротив, они уверяли себя и Василису, что спасают ее.

– Мы делаем это только потому, что любим тебя, – говорила мама, проводя рукой по ее волосам. – Тебе нужно сменить обстановку, очистить голову от чужого влияния и понять, как жить дальше.

Василиса несколько раз пыталась их переубедить. Без слез, без скандалов и швыряния вещей – просто глядя им в глаза, она просила не ломать ей жизнь и не отсылать из дома. Но решение было принято окончательно и бесповоротно.

В день отъезда Василиса собирала вещи невероятно долго. Она медленно перекладывала свитера, скручивала провода, цепляясь за каждую минуту, лишь бы отсрочить неизбежное.

С собой она взяла немногое: телефон, фотоаппарат, старую маленькую фотографию с Виолеттой, сделанную еще до больших проблем, и свой чехол с флейтой. Инструмент был единственной вещью, которую родители позволили взять без вопросов – они надеялись, что музыка «отвлечет» дочь. Перед объездом Василиса вновь покрасила волосы.
Самое страшное и болезненное для нее заключалось в том, что она все ещё любила родителей. Она испытывала к ним обиду, жгучую злость, глубокое разочарование, но не могла просто взять и перечеркнуть всё то тепло, которое они давали ей годами. Она скучала по своей комнате, по семейным вечерам и по маминому смеху. Ей до боли хотелось подойти, обнять маму и сказать, как ей страшно. Но каждый раз, когда эта мысль приходила в голову, Вася вспоминала, куда и почему ее везут.
Перед самой посадкой в машину они поговорили. Без криков. Отец смотрел в сторону, пытался скрыть дрожащие руки, а мама тихо плакала, обнимая дочь на прощание. В этом объятии смешались любовь, слепая убежденность в собственной правоте и огромная, невидимая пропасть.
Они обещали постоянно звонить и уверяли, что это временная мера, после которой все станет как раньше. Василиса ничего не ответила. Она знала: так, как раньше, уже никогда не будет.

Характер:

Василиса – человек полутонов и мелодичных звуков. Она обладает интровертностью, которую часто путают со скромностью или робостью, хотя на самом деле это лишь способ экономить внутренний ресурс. Она не боится людей: Вася вполне способна первой подойти к незнакомцу, вежливо спросить дорогу или поддержать светскую беседу на одном из папиных рабочих банкетов. Но она никогда не борется за место в центре внимания. Ей гораздо комфортнее быть «наблюдателем у стены» – слушать, впитывать атмосферу и изредка вставлять короткие, но меткие комментарии.
После любого социального взаимодействия – будь то школьный день или семейный ужин – ей жизненно необходимо «перезагрузиться». Тишина, наушники, в которых играет меланхоличные песни, свет гирлянды над кроватью и общение в интернете – это ее безопасное пространство, где она собирает себя по кусочкам.
Те, кто знает Васю поверхностно, считают ее серьезной и немного отстраненной. Но с близкими она преображается. В ней просыпается удивительная живость: она может взахлеб пересказывать странный сон, скидывать десятки смешных фотографий и перескакивать с темы на тему с грацией солнечного зайчика. У Василисы специфическое, «сухое» чувство юмора. Она может с абсолютно непроницаемым лицом выдать абсурдную фразу или ироничное замечание, и только когда окружающие начинают смеяться, до нее доходит, насколько комично это прозвучало.

Вася обладает взглядом художника. Она замечает мелочи, которые другие игнорируют: как дрожит рука у учителя, когда он злится; как меняется освещение в комнате перед грозой; какую странную пуговицу пришил на пальто случайный прохожий. Она коллекционирует чужие привычки и фразы, бережно храня их в памяти, как сухие цветы в книге.

Эта же черта делает ее потрясающим слушателем. Вася не из тех, кто перебивает, чтобы дать «полезный совет» или перевести тему на себя. Она умеет просто присутствовать рядом. Ее молчание никогда не бывает пустым – оно наполнено сочувствием. Но эта же чувствительность делает ее уязвимой: любая грубая фраза, брошенная родителями, может неделями «фонить» у нее в голове, обрастая сотнями смыслов и самообвинений.

Василиса органически не выносит повышенных тонов. Крик для нее – это физическая боль. Когда отец начинал отчитывать ее за «неправильный образ мыслей», Вася не бросалась в бой. Она просто замолкала. Для родителей это выглядело как покорность или отсутствие аргументов, но на самом деле это был единственный доступный ей способ защиты. Она просто закрывала внутренние ставни, позволяя шторму бушевать снаружи, пока сама пряталась в самой глубокой комнате своего сознания.

Она не умеет и не хочет мстить. Если человек причиняет ей боль или становится неприятен, Василиса не устраивает сцен. Она просто начинает медленно, почти незаметно отдаляться.

Она «стирает» человека из своей жизни слой за слоем, пока между ними не остается холодная, вежливая дистанция.

Мир в голове Василисы гораздо ярче, чем реальный Екатеринбург или серые стены интерната. Она обожает эстетику «мягкого сияния»: звезды, глиттер на веках, прозрачные ткани, розовый неон и старые фотографии со вспышкой. Ей нравится, когда обыденность приправлена чем-то волшебным.

Ее воображение – это ее убежище. Глядя в окно автобуса или интерната, она придумывает биографии прохожим, представляет, о чем поют птицы или какие истории могли бы рассказать стены старых зданий. Она может часами слушать одну и ту же мелодию на флейте, подбирая к ней визуальные образы в своей голове.
Несмотря на свою любовь к блесткам, сиреневым цветам и воздушным платьям, Вася напрочь лишена самолюбования. Если кто-то называет ее «феей» или «неземной», она искренне смеется. Она считает себя абсолютно обычной девочкой, просто немного «задумчивой». В ней нет стремления быть загадочной. Эта загадочность получается сама собой из-за ее нежелания выставлять душу напоказ.

Самая большая трагедия Василисы в том, что ее мягкость была принята за слабость. Родители решили, что раз она не бунтует открыто, значит, ее можно «перелепить», «исправить». Они не поняли, что внутри этой хрупкой девочки, любящей розовый цвет и флейту, находится монолитная стена. Она может молчать, может подчиняться режиму интерната, может даже кивать в ответ на лекции психологов, но она никогда не отдаст им то, что находится у нее внутри.

Доп.факты:

— Василиса любит украшать блокноты, чехлы и различные коробочки наклейками, но потом ей бывает жалко пользоваться красивыми вещами.

— Вася обожает блестки и может совершенно искренне купить какую-нибудь бесполезную вещь только потому, что она красиво переливается.

— В телефоне у нее больше скриншотов, чем фотографий. Она сохраняет красивые картинки, смешные сообщения, фрагменты переписок, идеи для одежды и фотографии, которые хочет когда-нибудь повторить.

Возраст: 16 лет

Класс: 10

Сторона горизонта: СЕВЕР

Внешность:

Анфиса обладает той редкой, кинематографичной внешностью, которая мгновенно выхватывает её из любой толпы. В её облике сквозит странный, притягательный контраст: уютная домашняя теплота в нём уживается с острой, прохладной свежестью ночного воздуха после озонового дождя.

Главная и самая яркая её деталь — пышное медно-рыжее каре. Густые, волнистые волосы насыщенного оттенка спелой рябины спадают до плеч крупными мягкими локонами. Короткая, нарочито неровно, в полумраке ванной комнаты остриженная челка едва достает до середины лба. За волосами Фиса особо не следит, иногда подкрашивая корни.

Лицо Анфисы отличается фарфоровой, почти слюдяной прозрачностью кожи. На аккуратной переносице и высоких скулах золотистая россыпь мелких веснушек, которая кажется ярче при любом солнечном или искусственном свете. У неё невероятно выразительные орехово-карие глаза с теплым янтарным отливом. Они обрамлены густыми, длинными ресницами, создающими мягкую природную тень, из-за чего её взгляд часто кажется глубоким, задумчивым или слегка отстраненным. Завершают портрет изящный нос с чуть приподнятым кончиком и мягкие, от природы припухлые губы естественного нежно-розового цвета.

Фигура у Анфисы миниатюрная и хрупкая: невысокий рост, тонкие запястья и изящная линия шеи. В её пластике нет суеты — двигается она плавно, слегка отстраненно. У нее есть характерная манера наклонять голову набок при разговоре, будто она прислушивается к едва уловимому шепоту ветра, и смотреть на собеседника прямо, открыто и беззащитно, что часто вводит окружающих в заблуждение насчет её истинного характера.

В одежде Анфиса предпочитает объемные, практичные вещи темных оттенков: глубокий черный, графитовый, болотный. Она любит прятать свою хрупкость в оверсайз-куртках, плотных худи с капюшонами и высоких воротниках. На левой ноге чуть выше колена набита татуировка, билась она в подъезде, человеком из малознакомой компании. Небольшая, кривая надпись которая гласит:

Биография:

Папы не было рядом, маме было плевать.

Анфиса Ольшанская появилась на свет в сыром конце ноября, когда город казался выпитым до дна, а серое небо над окраинами висело так низко, будто собиралось задохнуться. В её свидетельстве о рождении на месте имени отца красовалась аккуратная прочеркнутая линия — тонкий шрам на бумаге, который матери, Лидии, никогда не хотелось объяснять.

Детство Ольшанской имело отчетливый запах: дешевые сладкие духи, перегретое подсолнечное масло и сырой сквозняк из щелей в старых оконных рамах. В квартире на крайнем этаже облупленной пятиэтажки никогда не бывало настоящей тишины. Там постоянно кто-то присутствовал — чужие мужчины в потертых кожаных куртках, приходившие под покровом темноты и уходившие до того, как дворники начинали мести мокрый асфальт.

Ольшанская росла тонкой, неприметной девочкой с тихими, почти невесомыми шагами. Природа наградила её мягкими, русыми волосами с пепельным отливом, которые Лидия заплетала дочери в тугие неровные косы.

Трущобы вообще обладают удивительной способностью плодить безупречно красивых детей, будто в насмешку над грязью, в которой тем приходится взрослеть.

Фиса научилась растворяться в пространстве раньше, чем пошла в первый класс. В пять лет она умела беззвучно забиваться в щель между шкафом и старым диваном, зажимая уши ладонями, пока за тонкой перегородкой звенели стаканы. В семь — безукоризненно определяла по стуку каблуков на лестнице, в каком настроении возвращается мать: пьяная, агрессивная или до смерти уставшая.

«Если научишься задерживать дыхание, когда мимо херачит всякая мразь, есть шанс, что тебя просто не заметят. А если заметят — суй пальцы в глаза, бей между ног и рви когти. Никакой высшей математики, блять».

В школе Ольшанская казалась невидимкой. Она садилась за последнюю парту, укрываясь за высокой спиной какого-нибудь двоечника, и по часам рисовала в тетрадях рыжих лис, занесенных снегом.

В десять лет у неё появилась первая и единственная подруга — тихая девочка Маша с соседней улицы, пахнувшая домашним печеньем и яблочным шампунем. Но эта дружба рухнула в один день, когда Маша без предупреждения прибежала в гости и столкнулась в прихожей с очередным «клиентом» Лидии.

Мать тогда молча выставила чужую девочку за дверь, а Анфисе влепила звонкую пощечину:

— Нечего таскать сюда лишние глаза!

Маша больше не подходила к ней в школе, а Фиса окончательно поняла: в её мире для чужих людей места нет.

В тринадцать Ольшанская впервые сбежала из дома после жестокой ссоры с матерью. Названная «неблагодарной обузой», она провела морозную ночь на детской площадке, свернувшись под старым пуховиком. Утром вернулась — не из любви, а потому что еще не знала, куда идти. Но в её глазах уже поселился грязный, злой лед.

Переломный момент наступил за неделю до её четырнадцатилетия.

В тот вечер Лидия привела домой отвратительного, сального мужика, который попытался зажать Анфису в узком коридоре. Девочка не закричала. Она схватила с тумбочки тяжелую стеклянную пепельницу и со всей силы обрушила её на затылок гостя. Пока тот вопил и стонал на полу, Фиса закрылась в ванной.

Её трясло, не от страха, от переполняющей душу черной ярости.

Под раковиной она нашла коробку самой дешевой ядовито-медной краски, купленной матерью по скидке. Едкий химический состав жег кожу головы, но Ольшанская терпела. Когда она смыла краску и обрезала челку — коротко, неровно, кухонными ножницами — из зеркала на нее взглянул совсем другой человек. Русой девочки больше не существовало.

«Я не хотела стать красивее. Я хотела, чтобы меня боялись. Рыжий цвет — это не про красоту. Это сигнал предупреждения, как у ядовитых лягушек: не трогай, сдохнешь».
В четырнадцать Фиса устроилась в круглосуточную пекарню у вокзала — мыть полы и выгребать сажу. Заработанные деньги она не отдавала матери, а складывала в жестяную коробку из-под чая, спрятанную за вентиляционной решёткой в своей комнате.

Но уличное притяжение оказалось сильнее. Вскоре Ольшанская нашла «альтернативную семью» у автостанции: троих подростков, таких же малолетних «потеряшек» как и она сама — Колю по кличке Кот, его старшую сестру Веру и молчаливого Рината. Они сидели на заброшенных стройках, слушали гремящую колонку и передавали по кругу дешёвый алкоголь.

Фиса начала пить. Сначала понемногу, потом — чтобы глушить гул в голове и тупую боль под ребрами. Алкоголь не давал счастья, но давал иллюзию контроля.

«Я пила не потому, что мне нравился вкус. Просто после третьего стакана чужие голоса переставали напоминать те, что звучали у нас дома».
За этим неизбежно последовали проблемы с законом. В пятнадцать с половиной её впервые задержали во время облавы на заброшенный кинотеатр, где компания жгла костры и била стекла. Лидия забрала её из поликлиники и УВД только под утро, бросив сотрудникам ПДН: «Она у меня дурная». Фису поставили на профилактический учет.

А еще через несколько месяцев Кот попросил её подержать у себя рюкзак «с вещами». Вечером в дверь постучала полиция: в рюкзаке оказались краденые телефоны и рецептурные препараты. Кот свалил всё на неё, Вера испарилась, и только Ринат один раз пришел в отделение, подтвердив, что Анфиса не знала о содержимом. Из-за возраста и отсутствия судимостей дело кое-как заммяли, но учет в инспекции стал жестче, а на рукаве Ольшанской добавилось пару свежих шрамов от драк.

Когда Фисе исполнилось шестнадцать, над их домом нависла тень человека по кличке Седой — местного ростовщика. Лидия задолжала ему сумму, которую не могла отдать. Седой пришел сам, долго разглядывал рыжую Анфису и сухо сказал:

— Девчонка у тебя рослая, Лида. Спишем половину долга, если через год она начнет работать на меня.

Мать молчала. И это молчание стало для Фисы окончательным приговором.

Именно в такие моменты человек либо превращается в пыль под чужими сапогами, либо находит в себе железный стержень, о наличии которого даже не подозревал.

В ночь перед своим шестнадцатилетием девчушка решилась на поиски.

Она забралась за ту самую вентиляционную решетку, где прятала свою жестянку с деньгами, и нащупала глубоко внутри чужой, плотный конверт.

Вскрыв его при свете фонарика, Ольшанская онемела. Там лежали не документы на квартиру. Там хранились официальные бумаги — ежемесячные переводы алиментов и короткие выцветшие письма от человека, занимавшего высокий пост в правительстве соседней области.

В этот момент Фису озарила холодная, трезвая и пугающая мысль.

Если она сбежит обычным путем — с паспортом на имя Анфисы Ольшанской, ее найдут за двое суток. Седой поднимет свои связи, ПДН объявит в розыск несовершеннолетнюю, а папаша-чиновник подключит полицию, чтобы мертвая тайна не всплыла в прессе. По паспортным базам, по билетам, по списку пассажиров её вычислят на первом же крупном узле.

Единственный способ исчезнуть навсегда — это стать абсолютным нулем. Призраком. Несуществующей единицей.

Ольшанская действовала без колебаний, с жестокой аккуратностью. Она словно хирургическим скальпелем вырезала себя из юридической реальности.

Она бросила в чугунную раковину всё: свой новый паспорт, свидетельство о рождении, письма отца, медицинскую карту, повестку из полиции и алиментные чеки. Достала зажигалку и чиркнула колесиком.

Пепел от её имени, её прошлого и её биометрии медленно утекал в ржавый слив вместе с холодной водой.

«Анфиса Ольшанская сдохла вот в этой раковине. Вы ищете шестнадцатилетнюю дрянь с документом и фамилией? Удачи, блять. Её больше нет в природе».

Она не стала покупать билет в кассе вокзала — ведь там с девяностых требовали документ, занося имя в электронную базу данных. Фиса была умнее.

Взяв из жестянки все накопленные в пекарне наличные, она накинула свою неизменную объемную черную куртку, подравняла куротко челку и выскочила в ледяную октябрьскую ночь. Она пошла не на пассажирский перрон, а на товарную станцию в трех километрах от города, где формировались грузовые составы и старые пригородные сцепки.

За пару тысяч рублей наличкой, сунутых в карман промасленному проводнику почтово-багажного вагона, которому было глубоко плевать на инструкции, Анфиса залезла в темный угол между тюками и ящиками.

Когда Лидия проснулась с больной головой, а Седой пришел за долгом, искать было некого.

Для государства, для милиции, для матери и для барыг она стала «без вести пропавшим объектом без документов». В базах данных на месте её жизни образовалась точно такая же пустая, чистая строка, какая стояла в строке «отец» в её сгоревшем метрическом свидетельстве.

«Если у тебя нет бумажки с печатью — для этого мира ты никто. А если ты никто, то тебя невозможно отследить, поймать или приковать к стенке. Я стерла себя сама. И это лучшая сделка в моей жизни».
Товарный состав набрал ход, унося рыжеволосую девчонку без имени, без возраста и без прошлого в густую, непроглядную северную ночь. Никаких баз. Никаких следов. Только она, холодный ветер и полная свобода.

Характер:

«Я не обещала быть удобной. Я вообще никому ничего не обещала».
Анфиса напоминает дикого зверька, постоянно готового к нападению. Настороженность и острая резкость служат ей надежным щитом: она никогда не поворачивается спиной к чужакам, внимательно следит за входами и мгновенно считывает чужую фальшь. В её повадках нет места робкой суете, но есть острая, почти физическая готовность бескомпромиссно защищать свои границы.

Её доверие подорвано слишком давно, поэтому любую попытку сблизиться Ольшанская воспринимает как замаскированную угрозу или манипуляцию. В ответ на сочувствие или жалость Фиса мгновенно вспыхивает, привычно превращая внутренний страх в колкий сарказм, черную иронию и открытую грубость. Ей намного проще показаться злой, невоспитанной и опасной, чем позволить кому-то увидеть собственную уязвимость.

Под этой непроницаемой колючей броней скрываются высокая наблюдательность и запрятанная глубоко внутрь способность к верности. Фиса замечает чужую боль, но проявляет заботу молча, исподтишка и подчеркнуто небрежно, будто стесняясь собственных проявлений теплоты.

Она панически боится контроля, лишения свободы и зависимости, предпочитая совершать фатальные ошибки самостоятельно, чем подчиняться чужой указке.

Главное внутреннее противоречие Анфисы кроется в отчаянном поиске безопасности. Она глухо тоскует по тихому дому и принятию, но безжалостно отталкивает каждого, кто подходит слишком близко, опасаясь, что любое теплое пристанище рано или поздно снова превратится в клетку.

Доп.факты:

— Боязнь абсолютной тишины. Фиса физически не может спать в идеальной тишине. Беззвучное пространство кажется ей ловушкой и предвестником неминуемой беды. Чтобы уснуть, ей жизненно необходим фоновый шум: монотонное гудение старого холодильника, далекий стук колес поездов, шипение ненастроенного радио или шум дождя за окном. В тишине её мозг начинает судорожно вслушиваться в пустоту.

— Коллекция чужих зажигалок. У неё есть странная, почти неосознанная привычка воровать зажигалки. Она никогда не покупает их сама. Каждая зажигалка в её кармане — от дешевого пластикового «Крикета» до поцарапанной металлической бензинки — когда-то принадлежала кому-то другому. Фиса воспринимает эти мелкие кражи как безмолвные трофеи: материальное доказательство того, что она была рядом с человеком, переиграла его в мелочи и ушла незамеченной.

— Табу на полное имя. Она никогда не представляется своим полным именем. Для всех в её новой жизни она — только «Фиса» или «Рыжая». Если кто-то случайно узнает и произносит вслух имя «Анфиса», она испытывает почти физический озноб и мгновенно замыкается. Полное имя звучит для неё как голос из прошлого, способный вернуть к жизни ту слабую, русую девочку, которую она считает мертвой.

— Тактильный триггер на плечи. У Фисы мгновенно срабатывает бесконтрольный защитный рефлекс, если кто-то прикасается к её плечам или лопаткам со спины без предупреждения. Тело реагирует быстрее разума — резким ударом локтя назад или попыткой перехватить чужую руку. Это глубинная соматическая память о той ночи, когда ей пришлось отбиваться от материнского клиента в узком коридоре.

Возраст: 16 лет

Класс: 9

Сторона горизонта : ЗАПАД

Внешность:

Блондин с волнистыми кудрявыми длинными волосами цвета пшеницы — они вечно растрёпаны, падают на лицо, когда он наклоняет голову. Глаза серые, как питерское небо или холодная сталь — тяжёлый, цепкий взгляд, который редко моргает. Рост 182 см, вес 74 кг — высокий, худощавый, даже суховатый, с длинными пальцами музыканта или хирурга. Под глазами — постоянные тёмные круги, будто не спит неделями.

Биография:

Виктор Макаров родился 3 марта 2010 года в Астрахани, в семье, где первые пять лет его жизни прошли в тепле и заботе. Отец баловал его, они много времени проводили вместе, и мальчик чувствовал себя любимым. Но судьба распорядилась иначе — отец погиб в автокатастрофе. Витя почти не запомнил его лица: в памяти остался лишь смутный силуэт, тёплые руки и голос, который со временем стёрся. После этой утраты мать, пытаясь прокормить семью, ушла в работу с головой, и Витя до самого первого класса жил у бабушки с дедушкой. Они дали ему кров и заботу, но заменить отца не могли.

Когда Вите исполнилось восемь или девять лет, мать снова вышла замуж. Отчим оказался человеком ровным, не злым, но и не любящим — он относился к пасынку с холодным безразличием. Витя платил ему той же монетой, никогда не называл его отцом и не стремился к сближению. Школьные годы давались непросто: он учился в классах, куда попадали дети из неблагополучных семей, но ему удалось найти верных друзей — одну подругу и двух товарищей, с которыми он держался особняком. Остальных одноклассников он сторонился, а с задирами и хулиганами регулярно вступал в драки. Особенно его бесили насмешки над его длинными светлыми волосами, которые он носил с детства.

К пятнадцати-шестнадцати годам, в восьмом-девятом классе, напряжение внутри него достигло предела. Однажды на уроке информатики, когда учителя не было, один из задир крикнул ему оскорбление, снова зацепив его внешность. Витя не закричал, не вспылил — он действовал с ледяной медлительностью, но на лице его застыла жуткая улыбка. Он отключил клавиатуру от системного блока и, не говоря ни слова, начал избивать обидчика. Он нанёс около пятидесяти ударов по голове, сломал ему нос, бил ногами по лицу и телу, продолжая улыбаться и даже смеяться. Он остановился только тогда, когда в класс вбежала учительница. Парня едва привели в чувство — в крови, с травмами.

Последовал вызов к директору, шокированные родители, домашний скандал и жестокий разнос — Вите досталось ремнём. На следующий день, в пятницу, он не пошёл в школу. Вместо этого он собрал рюкзак, взял документы, купил билет до Волгограда и уехал, оставив всё позади. Однако в Волгограде его задержала полиция, а у него украли документы. Так, через вереницу случайностей, он оказался в интернате где-то на Урале — в чужом холодном месте, где начиналась его новая жизнь.

Характер:

Виктор — человек, застывший между льдом и огнём. Снаружи он почти всегда спокоен, даже мёртв: голос тихий, лицо непроницаемое, движения лениво-плавные. Это не апатия — это выученная броня, за которой годами копится злость на мир. Он социофоб: люди его выматывают, он презирает их за глупость и жестокость. Мнение окружающих — пустой звук, он не обижается на оскорбления и не радуется похвале. Всё, что говорят о нём другие, не имеет веса.

Он умеет слушать, но не умеет говорить. Друзья могут вылить на него любую боль, и он впитает её молча, как сухая земля. Но сам не раскроется, не даст совета, не утешит. Максимум — короткое «ну, бывает». Он стена, а не собеседник.

К людям он относится как к тупым животным. Исключение — его трое старых друзей и бездомные животные, к которым он проявляет почти болезненную доброту.

Он мечется между верой в высшую справедливость и полным цинизмом. Иногда ему кажется, что за всеми поступками следует расплата, иногда он отрицает любую силу выше человеческой жестокости.

Его обычное состояние — холод. Но есть два исключения. Первое — редкие вспышки злости: раз в месяц он взрывается, становится громким, бьёт стены, орёт. Это длится не дольше десяти минут, после чего он снова ледяной. Второе — музыка. Когда он ее включает с ним происходит что-то странное и пугающее: он улыбается во всё лицо, начинает танцевать, прыгать, кричать под музыку, глаза становятся дикими, зрачки расширены, в них плещется адреналин и какая-то дикая, почти безумная радость. В эти моменты он похож на человека, которого только что отпустило всё, что его держало. Это не срыв, это освобождение. После таких песен он выдыхается и снова замыкается, но на лице ещё долго держится остаточная улыбка.

Самая жуткая черта — улыбка при виде насилия. Когда он видит, как кого-то бьют или убивают в кино или в жизни, он ухмыляется, иногда тихо смеётся. Для него насилие — честный язык, на котором мир говорит без лицемерия. Он не садист, он циник: все умрут, и хороший удар — просто точка в бессмысленном споре. Эта улыбка и эти дикие глаза под Летова — две стороны одного человека, который потерял веру в добро, но не перестал искать способ почувствовать себя живым.

Возраст: 17 лет

Класс: 10

Сторона горизонта: СЕВЕР

Внешность:

Лицо не самое выразительное, глаза карие, взгляд нечитаемый, по мимике зачастую непонятно, что происходит в голове.

Волосы темные, чуть выше плеч, в основном собраны, чтобы не мешали, но почему-то короче не режет.
Телосложение подтянутое, старается не терять форму, на спине рубцы, характерные для рассеченных ран.
Кожа достаточно светлая, легко обгорает, легко покрывается синяками. После особо хреновых ночей отсвечивает мертвечиной.

Рост - 182 см.

Вес - 65 кг.

В одежде неприхотлив, украшений не приемлет.

Биография:

Серые стены. Бесконечная вереница серых стен, замызганных окон и мутно-коричневого паркета. Далекое холодное солнце, недовольные окрики воспитателей, сломанная игрушка, грубые руки нянечки. Детство - череда блеклых образов на затертой фотопленке.

Непримечательный детский приют, во дворе которого летом веселится босоногая малышня, зимой эта же малышня удрученно катает снеговика, мерзнет и ждет тихого часа.

Редкие проблески надежды, когда в здании появлялись незнакомые лица, желавщие стать новоиспеченными родителями - в их глухомани нечастое явление. Кого-то действительно забирали, как тогда верилось, в лучшую жизнь, и тем горче эта жизнь становилась для тех, на кого даже не взглянули.

Когда началась учеба, к которой их долго готовили и мотивировали, Ефим для себя уже уяснил, что такая тягомотина ему не по душе. Период формирования личности юного дарования начался с попытки побега через окно и громким скандалом, повеселившим товарищей по несчастью. Ему тогда тоже было весело, это была первая попытка, на пробу, не всерьез. Но чем старше он становился, тем больше загорался идеей вырваться на свободу. Риторика была проста: раз тех, кого забрали, забрали в лучшую жизнь, следовательно, если прорваться за пределы этих осточертевших серых стен, жизнь наладится. Так ведь это работает? Всенепременно.

Саботаж, срывы уроков, участившиеся претенденты покинуть приют любой ценой, деструктивное поведение вскоре стали веской причиной для беспокойства воспитателей и учителей. Он подбивал одноклассников на пакости, дерзил и огрызался, а в возрасте двенадцати лет уже был замечен за курением в компании старших. Списывать какие-то мелочи на начало переходного возраста еще можно было, но вкупе этих мелочей становилось слишком много, они слипались в большой ком проблем с дисциплиной, субординацией и социализацией. И когда проблемный ребенок стал не просто вредным, а с претензией на угрозу себе и обществу, когда это дошло до администрации, тогда уже к делу решено было подключить опеку.
Поначалу ему казалось, что он выиграл. Что и в чем, не знал, но создавалось ощущение, что кипиш вокруг него что-то да значит. Столько внимания единовременно для маленького засранца было лестным и только подстегивало еще что-то учудить.

Тем временем опека пришла к консенсусу в вопросе, который, по мнению большинства, решит все проблемы разом - и дисциплинарную составляющую поправит, и на путь истинный наставит, и поседевшим от его выходок учителям даст вздохнуть свободно. И этой панацеей оказалось ГКУ «центр кадетского воспитания».

Еще при транспортировке в светлую голову закрались некоторые подозрения относительно происходящего. Отпросившись в туалет в поезде во время одной из остановок, Ефим смело проследовал прямиком к выходу на платформу. Только вот впервые за свою недолгую жизнь ему довелось усомниться в себе. Страх кольнул под ребрами, когда глазам открылся вид на город, полный незнакомых лиц, громких звуков и спешки. Куда бежать? Что будет, когда он сбежит? Тело цепенеет, не позволяя ни шагнуть вперед, ни отступить назад. Неизвестно, сколько бы он так простоял, если бы на плечо не легла тяжелая ладонь проводника. Пришлось с позором возвращаться к сопровождающим и выслушивать лекцию о том, что не положено шляться где попало и уж тем более - подходить к выходу.

Так или иначе, свое тринадцатилетие он отпраздновал в кадетке. Пожалуй, худший год. И худшие несколько лет после.

Происходящее в этих стенах можно описывать долго и подобострастно, но для Ефима все отпечаталось кратковременными вспышками где-то на уровне ощущений.

Армейские порядки, армейское воспитание, армейская дедовщина. Яркий свет в столовой, остывшая каша, липнущая к тарелке, даже если ее перевернуть, разбитый о голову соседа стакан, драки за корпусом, темные после строевой подготовки, крики офицера-воспитателя, сильные руки, разнимающие пацанов.

Тихие ночи, скрипящие кровати, мерзко пищащие будильники, вечно распахнутые двери, отсутствие личного пространства, бесконечные марши и патриотические песни, неудобная форма, мозоли, ссоры за раковину, дисциплинарные выговоры, выбитые зубы на мокром асфальте. Год за годом, сжав кулаки, сцепив зубы, зверея и ненавидя, бок о бок с такими же ублюдками.

Офицерские побои, наказания, граничащие с пытками, стертые колени, крики, звенящие в ушах. Чужие или собственные?

Белый свет медицинского кабинета, бьющий в глаза. Толстые теплые пальцы врача, надавливающие на свежие синяки. Слащавый, фальшиво-заботливый голос «больно тебе, да?». Проникновенный, сочувственный взгляд. Рука, тянущаяся к пряжке ремня.

Долгие бессонные ночи в изоляторе. Тусклый свет из маленького окна под потолком за решетками. Жесткий матрас на полу, холодные стены, давящая на слух тишина, последняя мятая сигарета, ломающаяся в пальцах, сухая истерика.

Все закончилось достаточно быстро, мало кто успел осознать происходящее. Перегнули палку, недосмотрели, не откачали. Есть труп - есть проверка. А при проверке те, кто годами молчал, начали говорить, и наговорили на судебные процессы, реальные сроки, роспуск администрации и закрытие этого филиала ада. Воспитанников распределяли как придется, запрятав подальше заключение уставших психологов и социальных служб, уже без оглядки на дисциплину и предписания. Бывшие кадеты скалились и жали друг другу руки, позабыв о вражде. Вот это уже точно победа. А дальше - не их забота.

Дети с глазами забитых собак, которым так и не удалось стать господином Шариковым, расползались по другим приютам и интернатам, заранее сочувствуя своим будущим соседям.

Новое место, впрочем, снова не обещало легкой жизни. Да и со здешним изолятором, как ему показалось, придется познакомиться поближе в скором времени. За несколько недель пока не удалось нажить ни друзей, ни врагов. Одни серые стены сменились другими, а солнце светит все то же.

Характер:

Нормально делай - нормально будет. Нормально не делаешь - получаешь пизды.

Извечный базовый принцип существования пришлось уяснить довольно быстро, но прочувствовать его и освоить еще предстоит. Пока что Ефим застрял где-то между смирением и активным бунтом. Через года кадетства он пронес одно - страх перед взрослыми. В классической триаде бей-беги-замри центральное звено для него выпало навсегда, нет такой функции. Если сверстник - бей, если взрослый - замри. Беспрекословное подчинение старшим - элементарный режим выживания, потому что взрослым верить нельзя. Никогда. Даже в медицинском халате, даже с добрыми глазами, даже когда предлагают сладкий чай или обезболивающее. Ни за что. Образцовая дисциплина стала спасением, но только пока следят.

Когда не следят, древнее зло пробуждается. Огрызается, скалит зубы, брызжет ядом и сквернословит, всегда на грани между непробиваемым «похуй» и готовностью завестись с половины оборота. Человек настроения: когда все мирно, не отсвечивает, к окружающим не сказать что доброжелателен, но и не враждебен, способен на адекватные суждения, восприятие юмора и полюбовное общение. Однако стоит задеть хрупкие границы дозволенного, и за словом в карман не полезет, а за кулаком - тем более. Сначала тебе прилетит под дых, а потом ты узнаешь, за что.

На самом деле, во многих аспектах нейтрален, но казарменный образ жизни приучил отстаивать свое до последней сломанной кости и бить первым, пока не ударили тебя. С девушками себя вести корректно совершенно не умеет из-за банальной нехватки опыта в общении с противоположным полом.

Видит в них что-то прекрасно-хрупкое, совершенно не тот примелькавшийся образ тел перед глазами, но часто скатывается в грубость, потому что теряется и ошибочно воспринимает это как угрозу. Однако на девушку руку не поднимет никогда, даже если в его сторону и была физическая агрессия. Ни просто так, ни в ответ, ни в каком виде.

Боли не боится, она только подстегивает, заставляя хвататься за жизнь, отбиваясь особо рьяно и ожесточенно.

Возможно, отчасти к боли он привычен, а отчасти ждет ее, хоть себе в этом никогда не признается.

Доп.факты:

— Чуткий сон и внутренний будильник в армейском режиме. Нет проблем ни с тем, чтобы проснуться, ни с тем, чтобы заснуть. Однако сам сон зачастую беспокойный. В кошмарах вечно куда-то бежит. Часто просыпается.

— В еде непривередлив абсолютно, сожрет и горячее, и холодное, и с плесенью, и не подавится. Возможно, потребует добавки.

— Не брезглив, но чистоплотен. То ли привычка, то ли склонность, но спальное место всегда аккуратно, одежда всегда чистая, лицо и тело всегда в порядке.

— Читает все, до чего дотянется, и это уже что-то компульсивное. Газеты, этикетки, книги любого содержания, плакаты, заметки на стенах туалета, любой текст в поле зрения привлекает внимание не из скуки, а по факту существования.

— Из-за того, что просыпается за час-полчаса до официального подъема, может страдать такой херней, как зарядка, раньше и, соответственно, дольше назначенного времени.

— Учеба дается без особо острых углов за вышколенной дисциплиной - сидеть и зубрить, но к гуманитарным наукам относится чуть более трепетно, чем к прочим направленностям. Хотя бы с интересом.

— Зачастую по привычке использует приставшее в кадетке «товарищ» в качестве обращения, но не редко из его уст это звучит почти оскорбительно.

Возраст: 16 лет

Класс: 10

Сторона горизонта: ЮГ

Внешность:

слишком красива, чтобы быть живой, и слишком жива, чтобы быть просто игрушкой.

она похожа на куклу, которую когда-то давно купили в дорогом магазине, поставили на самое видное место, а потом переехали, забыли, и она осталась стоять в чужом доме, покрываясь тонким слоем времени. волосы светлые, очень длинные, лежат тяжелыми, ровными прядями, будто их расчесывали в последний раз много лет назад и больше не трогали — они всё еще блестят, но в этом блеске только отражение чужого света. кожа белая, как старый фарфор, гладкая, холодная, без единого изъяна, но именно из-за этой идеальности кажется ненастоящей — словно она никогда не выходила в свет.

черты лица мягкие, округлые, кукольные: щеки с едва заметной полнотой, подбородок аккуратный, нос маленький, губы пухлые, сложенные в спокойную, ничего не выражающую полуулыбку, как у фарфоровых красавиц, которые вечно улыбаются своей пустой улыбкой. но самое запоминающееся в её внешности — глаза. большие, ясные, с длинными ресницами, но в них одна пустота. они смотрят прямо перед собой, но будто не видят никого, и под ними лежат глубокие полукруги — серые, синеватые, усталые. это не просто следы недосыпа, это следы долгого ожидания, следы слез, которые никто не вытирал, следы ночей, проведенных наедине с темнотой. эти тени словно единственная трещина на безупречном фарфоре — единственный намек на то, что внутри когда-то было что-то живое. она вся кажется нетронутой, заброшенной, забытой. она стоит на своем месте, идеальная, правильная, красивая, но уже не нужная никому, как будто время прошло мимо, а она осталась там, где ее оставили.

фигура у нее — как у старых статуэток, которые пылятся в витринах антикварных лавок. идеальные песочные часы, словно выточенные рукой мастера, который слишком старался, чтобы хоть кто-то заметил. эта пропорция делает ее почти неземной — слишком правильной, чтобы быть настоящей, слишком совершенной, чтобы дышать. в ней есть что-то от статуи, от забытого бога, от идеала, который никто не просил, но который все равно здесь, просто потому что так было задумано.

Биография:

она родилась в холодный осенний день в семье, где всё было выстроено по линейке. отец — успешный бизнесмен, мать — бывшая балерина, не состоявшаяся, но сохранившая свои амбиции. дом — большой, с высокими потолками и идеально чистыми полами, где даже звук шагов казался слишком громким. с самого рождения Вера была проектом. мать видела в ней продолжение себя — ту самую идеальную девочку, какой она мечтала стать, но не смогла. рисование, музыка, танцы, французский с трёх лет — всё было расписано по часам, словно вера была не человеком, а сложной программой, которую нужно отладить до совершенства. отец почти не участвовал в воспитании — он появлялся в доме редко, оставлял деньги и исчезал. иногда он мог бросить взгляд на веру и сказать: "ты не так сидишь". или: "ты могла бы быть лучше". это были единственные слова, которые он ей "дарил".
мать была жестока в своей "любви". она не била веру — нет, это было слишком примитивно. она уничтожала её по-другому: словами. "ты плохо стараешься", "ты никогда не станешь первой", "ты меня позоришь". когда Вера приносила четвёрку — мать молчала три дня. и для девочки это было страшнее любого крика. вера научилась угадывать настроение матери по тому, как та ставила чашку на стол. если с глухим стуком — значит, она опять сделала что-то не так. в восемь лет вера нарисовала картину — солнце, море, себя маленькую с распущенными волосами. она спрятала её под кровать, но мать нашла. "что это за ерунда? у тебя нет таланта, чему тебя вообще учат? иди делай уроки". с того дня вера больше не рисовала. ей казалось, что внутри неё что-то сломалось — тихо, беззвучно, как трещина на фарфоре. в десять лет она написала стихотворение — про звёзды и одиночество. мать прочитала и сказала: "слишком грустно. ты должна улыбаться. улыбка — это твоё оружие". вера научилась улыбаться. пустой, ничего не выражающей улыбкой, которую мать называла "красивой". так она стала "куклой". в двенадцать начала просыпаться ночью. она лежала в своей идеально чистой постели и смотрела в потолок, слушая, как в соседней комнате мать перебирает старые балетные туфли. иногда она слышала, как мать плачет. тихо, чтобы никто не слышал. вера не знала, жалеет ли она мать или злится на неё. вера росла тихой и незаметной. в школе она была отличницей — не потому что хотела, а потому что боялась принести домой плохую оценку. у неё не было друзей — мать считала, что друзья отвлекают от учёбы, а сама вера уже не умела общаться с людьми. она смотрела на одноклассников и не понимала, как это — быть живой. она была как статуя в центре комнаты: все её видели, но никто не подходил. она научилась исчезать. в школьной столовой садилась в самый дальний угол. на уроках не поднимала руку, хотя знала ответы. после школы шла домой медленно, чтобы отсрочить момент, когда придётся открыть дверь и войти в холодный идеальный дом. в тринадцать лет у неё случилась первая истерика. она заперлась в ванной и рыдала так громко, что мать услышала. мать постучала в дверь и сказала: "прекрати истерику, ты не маленькая. выйди и улыбнись, слезами горю не поможешь". вера вышла и с тех пор она не плакала при матери. девушка начала вести дневник в телефоне — маленькие заметки о том, что чувствует. "сегодня я снова ничего не чувствовала. я смотрела на своё отражение в окне и не узнавала себя. кто эта девочка? у неё моё лицо, но это не я". в пятнадцать она перестала есть. не специально — просто еда перестала иметь вкус. мать заметила и устроила скандал: "ты худеешь, у тебя будут проблемы с фигурой, ты должна быть идеальной". вера снова начала есть, механически, без аппетита, чувствуя, как еда тяжелеет в желудке, как будто она глотает камни. как только вере исполнилось шестнадцать, мать приняла решение. она сказала, что ей нужно "стать самостоятельной" и что "лучшая школа — та, где учат дисциплине". на самом деле вера знала правду: мать устала от неё. вера перестала быть удобным проектом. она стала слишком тихой, слишком пустой, слишком напоминала матери о том, что она сама не стала той, кем мечтала быть. отправить дочь в интернат было проще, чем признать, что она сломала её. отец не возражал. он вообще не присутствовал при этом разговоре. он просто подписал документы, не глядя, и уехал по делам. вера стояла в коридоре, слушая, как мать говорит по телефону с директором. голос матери был деловым, уверенным, холодным — как будто она обсуждала не дочь, а вещь, которую нужно сдать в хорошие руки. девушка не плакала. она не стала просить остаться. она просто кивнула и пошла собирать чемодан. светлые волосы падали на лицо, скрывая глаза, под которыми уже давно поселились серые тени. она взяла книги, одежду, фотографию, где они были счастливы — она не помнила, когда это было. возможно, никогда.

Характер:

вера — тихая, почти беззвучная. она говорит мало, а если говорит, то слова её тягучие, словно она проверяет каждое на вкус, прежде чем выпустить наружу. её почти не замечают, и она привыкла к этому — она существует где-то на периферии, как предмет интерьера, который все видят, но никто не рассматривает. на самом деле внутри неё бушует океан, но она научилась держать его под стеклом. она всё чувствует слишком остро — каждое слово, каждый взгляд, каждую паузу, но её лицо остаётся неподвижным, как у куклы, которую никто не заводил. она не плачет при людях, не смеётся громко, не злится открыто. вся её боль спрятана глубоко — там, куда никто не заглядывает. она умна, но прячет это. знает больше, чем показывает. читает книги, чтобы не слышать тишину в доме. пишет стихи, но никому их не показывает — они слишком личные, как дневник, который она ведёт в голове, потому что боится, что мама найдёт бумажный.

вера не умеет просить о помощи. она привыкла, что её не слышат, и перестала пытаться. в ней есть что-то от старой души — она слишком серьёзна для своих лет, слишком устала, чтобы быть подростком. иногда ей хочется разбить что-нибудь — чашку, зеркало, себя, но она просто сидит и смотрит в окно размышляя о смысле своей жизни
она не злая. она просто устала быть идеальной.

Доп.факты:

— Она никогда не рассказывала никому о том, как мать заставляла её переписывать домашнее задание, если буквы были "недостаточно красивыми".

— Девушка хорошо говорит на французском — мать настояла, чтобы она учила его с шести лет.

— Знает наизусть все стихи Анны Ахматовой. особенно те, где про одиночество и холод. она считает их своими.

— Вера не умеет говорить "нет". Даже если её просят о чём-то, что её уничтожит, она просто кивает и улыбается.

Возраст: 24 года

Должность: Преподаватель английского языка

Стаж: 1 год

Внешность:

Телосложение Доминика — среднее, ближе к стройному, подтянутому, с гибкими линиями и округлыми бёдрами, словно выточенными из чего-то хрупкого. Заметно выделяющиеся ключицы тоже придают ему особый шарм. Движения кажутся точными, выверенными, но взгляд молодого человека порой приобретает слишком хищный блеск. Рост брюнета составляет около 178–179 сантиметров. Плоский живот с пирсингом пупка является одним из самых чувствительных мест Острожского. Смазливая, привлекательная внешность молодого человека часто притягивает других людей. Острожский в целом обладает довольно миловидной внешностью. Тёмные, почти чёрные волосы на ощупь схожи с дорогостоящим шёлком, который так приятно пропускать между пальцев. Правильные, миловидные черты лица с аккуратным носом и чуть пухлыми губами, высокие скулы. Лисий разрез глаз.

Почти юношеская нежность идёт вразрез с его скверным нравом и парой других деталей. Глаза Острожского заслуживают отдельного внимания — голубые, словно чистое небо или кристально-прозрачное озеро. Но Доминик почти на постоянной основе носит цветные контактные линзы, скрывая природный оттенок глаз. Взгляд молодого человека — словно осколки зеркала, порой слишком резкий, отстранённый или, наоборот, излишне внимательный, даже насмешливый. Его внешность сочетает долю юношеской мягкости и взрослой строгости. Впрочем, на лице преподавателя почти не бывает здорового румянца, а кожа почти фарфоровая. Длинные, аккуратные пальцы Острожского можно назвать “музыкальными”: создаётся обманчивое впечатление, что они способны держать лишь нечто излишне хрупкое, лёгкое. Будь то стаканчик от кофе, струны музыкального инструмента или собственная душа, лишь бы не развалиться на части. Однако хватка у одного из драгоценных детей Владимира довольно цепкая.

Но есть в нём что-то тёмное: порой излишне резкие движения или походка, подтянутое тело и хищный, порой до ужаса капризный блеск. На теле можно заметить пару шрамов, однако Острожский предпочитает скрывать все изъяны своего тела. Один едва заметный шрам расположен на животе брюнета и плече.

В его внешности странным образом сочетаются строгость преподавателя и юношеская нежность вместе с чем-то настораживающим, заставляющим задуматься. А действительно ли он тот, кого за себя выдаёт?

Помимо прокола пупка, имеются проколы ушей и одна довольно объёмная татуировка в форме веточки с цветками сакуры. Татуировка располагается вдоль ноги Острожского, в районе бедра, и почти до самого колена, занимая практически всё место на бледной коже.

Чаще всего в бижутерии Острожский выбирает именно серебро. Стиль парня можно назвать молодёжным, и ему нет совершенно никакого дела до каких-либо правил или уставов школы. В гардеробе Острожского можно найти множество модных рубашек с подвёрнутыми рукавами, тёмными водолазками и пиджаками. Без серебряных цепей на шее он и вовсе не выходит из дома, а на пальцах можно заметить пару-тройку колец. Джинсы с низкой посадкой, а в более холодную пору года всегда найдётся утончённое пальто свободного кроя и высокие ботинки на шнуровке.

Биография:

Острожский Доминик Владимирович — избалованный судьбой человек и обольститель чужих сердец. Его образ поразительно сильно не вяжется со школой-интернатом “Скверна” на окраине Урала.

Дата рождения — 21 мая 2002 года. Ребёнок появился на свет глубокой ночью, под светом полной луны. Новорождённый не плакал, почти не издавал ни звука, лишь озираясь по сторонам, почти стеклянными глазами осматривая пространство вокруг себя.

Один из младших детей Острожских, избалованный мажор, считающий себя выше других людей лишь из-за своего статуса. Таких, как он, обычно называют рождёнными с золотой ложкой во рту. Высокомерный, самовлюблённый человек, который привык к тому, что ему всё преподносят на золотом блюдечке. По крайней мере, именно такое впечатление часто складывается об одном из “драгоценных” детишек Владимира Острожского.

Заядлого, амбициозного предпринимателя, и, не дай бог вам тронуть или замарать одного из его любимых детей, к чистоте и непорочности которых он относится с особым трепетом. Владимира наверняка бы хватил инфаркт, если бы он узнал, что кто-то опорочил честь хотя бы одного из его наследников.

Дом Острожских и вовсе — произведение искусства с фонтаном, дорогой отделкой и своей территорией — всё здесь подчёркивает достаток семьи. Сам Доминик был подобен неприметной тени в столь величественном, завораживающем фасаде сооружения. И будьте готовы к тому, что младший Острожский, вероятно, закатит вам настоящую истерику, если получит отказ. О Доминике нередко говорят — он не знает слова “нет”, если парню вообще когда-либо в жизни отказывали. Вероятно, никто в этом доме даже не задумывался о том, как живут дети, которым не повезло попасть в неблагополучные семьи или в тот же интернат.

В дом Острожских наведывались и другие родственники, приехавшие из разных уголков страны. С некоторыми из них Доминик любил играть в прятки и другие детские забавы, но взгляды родни всегда оставались слишком безучастными, отчуждёнными. И даже в игре от родственников сквозило нечто холодное, колкое, навязчивое, любые совместные вечера часто заканчивались напряжённым молчанием. Стоит упомянуть, что семья владела сетью заведений по всему городу, и, чем старше становились дети, тем тише было в доме. Иногда за столом слышались редкие смешки о том, что Владимир заботится о чести, незамаранности своих детей и об отбросах общества больше, чем о собственной компании. Под “отбросами” высокомерное общество подразумевало детей из интернатов, тех, кому не повезло с родителями и чьи семьи считались неблагополучными. На таких людей они смотрели с презрением.

Вероятно, и сам Доминик редко считался с окружающими, независимо от их статуса, происхождения или достатка. Легко играя на чужих чувствах, словно на струнах арфы, не прилагая особых усилий, чтобы вывести человека из себя. Их дом вполне можно было назвать местным достоянием: высокий забор скрывал внутренний двор с красивым фасадом и величественным фонтаном в самом центре. Острожский посещал разные кружки, зачастую вместе с братом или сестрой, но при просьбе сыграть на любом музыкальном инструменте вы, вероятнее всего, получите отказ. Отношения со скрипкой у мальчика всё никак не складывались: музыкальный инструмент требовал контроля собственного тела и точности движений.

На одной из полок в их доме также хранится альбом с фотографиями детей, но фото совсем маленького Доминика там нет. Если говорить об обучении, баллы в частной школе детям из более обеспеченных семей тоже нередко завышали, но стоило отдать должное — в языках Острожскому действительно не было равных. Все остальные дисциплины оставались на среднем уровне, но несколько баллов просто за красивые глаза ему добавляли авансом. Младшая сестра Доминика (проживающая на данный момент в другой стране, ради учёбы) музыку, напротив, обожала всем сердцем.

Помнится, когда одна из струн порвалась, девочка поджала губы, а Острожский нашёл где-то короткую леску, пытаясь самостоятельно починить инструмент. Конечно, ничего хорошего из этой затеи не вышло, но главное — Аделия вновь осветила пространство своей улыбкой.

Стоит упомянуть ещё один момент из жизни Острожского. В их классе одна из немногих преподавательниц, которая ещё была полна энтузиазма, искренне старалась донести ученикам одну простую вещь — не всем так повезло в жизни. Острожский в тот момент сверлил взглядом стену, прекрасно улавливая разочарованный вздох преподавателя. Он никогда не был образцом прекрасного, доброго человека, на губах лишь заиграла холодная усмешка. Своеобразная защитная реакция младшего ребёнка дома Острожских. Если бы кто-то из интерната “Скверна” тогда столкнулся с этим молодым человеком, вероятно, Доминик вывел бы одного из его воспитанников всего за пару минут знакомства. Скверный, язвительный характер — казалось, он целенаправленно испытывает окружающих на прочность.

Но всё же их дом хранил в себе и более тёмные секреты, о которых не принято было говорить вне холодных стен. Некоторые разговоры слишком резко обрывались, стоило кому-то пересечь порог комнаты.

После окончания школы Доминик поступил в довольно престижный университет на факультет международных отношений и права. Один из знакомых семьи неожиданно стал брать Доминика к себе, знакомя его со своим местом работы — полицейским участком с хорошей репутацией. Мужчина появился в жизни Острожских словно из ниоткуда, заручившись поддержкой ещё одного человека — профессора, который, впрочем, особо не контактировал с Владимиром. Никифоров, а именно так звали следователя, предпочитал не распространяться о том, что столь высокий по статусу человек ранее находился у него в долгу, и всё это время они поддерживали общение.

Возвращаясь к младшему Острожскому. Никто тогда не догадывался: Доминик сбежал — сначала на другой факультет (получая сразу два высших образования), выбор пал на иностранные языки. А затем заявился в “родной” дом с довольно провокационным сообщением. Просто пришёл и с крайне равнодушным выражением лица сказал: “Меня взяли на должность преподавателя в местной школе”. Скандал был громкий. Вещи летели по всему дому, голоса повышались на несколько сотен тонов выше обычного, но парню удалось договориться с Владимиром.

Он проработал там около года. Пожалуй, Доминик хорошо запомнился не только ученикам, но и всему преподавательскому составу, знатно потрепав коллегам нервы. Учительница химии в последний год его стажировки искренне плакала от счастья, благодаря небеса за то, что Острожский нашёл себе более “интересное” место работы. Доминик, впрочем, отшучивается, если кто-то решает спросить, за что его так невзлюбила более опытная коллега. И парень точно никому не расскажет, что в последние дни перед зимними каникулами он совершенно случайно чуть не спалил кабинет химии вместе с детьми, устраивая своеобразное фаер-шоу. Ученики были в восторге, а другие преподаватели искренне молились, лишь бы Доминику наскучило работать в их школе.

Отдельной строкой можно назвать отношения с другим человеком, полные новых испытаний. Столь мрачный период своей жизни Доминик и вовсе предпочёл бы забыть. Но в памяти слишком свежи воспоминания о холодных, тёмных вечерах. Благо, Владимир Острожский до сих пор не осведомлён о похождениях одного из его ненаглядных “ангелочков”, иначе мужчине, вероятно, совсем поплохело бы. Действительно шокирующей новостью, которую не удалось скрыть от всех, стало то, что Доминик внезапно заявил о своём намерении стать преподавателем в закрытой школе “Скверна”. Причины юноша раскрывать не стал, но всё ли так просто в этом обольстителе, крадущем чужие сердца. Одном из детей Острожского, заботившегося о том, чтобы какое-то непотребье не тронуло его детей, или история всё же имеет двойное дно.

Вот только вопрос, каким образом в графе рядом с Домиником стоит ещё одна фамилия — “Никифоров” — и есть ли у этой истории двойное дно, остаётся открытым. Возможно, парень далеко не такой легкомысленный, каким хочет казаться.

Острожский любит кофе, тепло и дым сигарет. Иногда в тишине кабинета кажется, что этот человек просто мечется между своим прошлым и настоящим. Он по-прежнему остаётся далеко не положительным человеком: его присутствие невозможно долго терпеть, но за внешней отстранённостью и не всегда выносимым характером скрывается что-то более тёмное, тягучее.

“Я вовсе не хочу знать, что обо мне говорят. Я и без того о себе достаточно высокого мнения.”

Немногие из окружения знают — мальчик не является родным ребёнком семьи Острожских. Настоящий дом Доминика — один из захудалых, неблагополучных районов совершенно неприметного городка. Там, где такое явление, как пьяные соседи под окном и разборки наркоманов, было обычным делом. Всего несколько продуктовых на весь район и одна потрёпанная аптека.

Отец — агрессивный, вспыльчивый человек под сорок лет, без нормального образования. Мужчина изначально работал на заводе, а позже начал и вовсе подворовывать разные детали. В дальнейшем именно он станет одним из своеобразных “предводителей” преступной группировки, являясь нечистым на руку человеком. Мать Доминика всегда была слишком хрупкой на фоне своего мужа: совсем маленький рост, тонкая фигура и поистине упрямый характер. В свои двадцать три года она возложила на свои плечи домашние дела, работу в небольшом магазинчике и воспитание ребёнка, отказавшись от поступления в университет. Но то, с какой одержимой любовью она заглядывала в глаза мужчине, всегда раздражало Доминика. Любовь, как известно, — слепа.

К слову, из развлечений у детей была лишь старая детская площадка, которая особо не внушала доверия. Насилие в воспитании тоже не считалось чем-либо отвратительным. Чёрный ремень из кожи с железной пряжкой всегда лежал на спинке стула в ожидании своего часа. Девушка любила своего первенца, гладя его по пушистым волосам, но каждый раз приговаривала, что отец на самом деле любит сына, просто им всем по-своему тяжело. Столь лживые слова навечно отпечатались в памяти ребёнка, приобретая всё более извращённое значение. Если говорить об учебном заведении — у них была одна школа на весь район. Строгие учителя, казалось, тоже уставшие от такой жизни, монотонно преподносили материал, поглядывая на детей так, словно перед ними сидели будущие уголовники. Выбора здесь особо не было: либо старый колледж с никому не нужным образованием, либо комната милиции — одно из двух.

Друзей в школе он завести не смог. Немногие ребята хотели поддерживать общение с сыном местного бандита и отмороженного человека. Ещё маленький, светлый ребёнок в нём медленно умирал, не находя поддержки своих сверстников и опоры в виде родительских фигур. Впрочем, детям выживать в этом месте было крайне тяжело. Всё стало хуже после того, как отец начал приводить в их дом своих пьяных друзей, которые, как выяснилось позже, употребляли запрещённые вещества. Айра — мать Доминика — часто в такие моменты запиралась в комнате, не выдерживая происходящего. В один из таких дней девушка задержалась на работе, а ребёнок готов был закричать в голос, зажимая уши. Пьяные бредни и крики доводили его до внутренней истерики, но из горла вырывались лишь слабые хрипы: он не мог повлиять на взрослых. “Скуление щенка”, даже несмотря на крики и нецензурную брань, сразу услышали сквозь тонкие стены квартиры, но его быстро заставили молчать. Игла осталась лежать где-то за диваном, а наркотические вещества затуманили разум. Доминик не мог двигаться, говорить. Последнее, что он запомнил, — мать в слезах, звуки разбитой посуды и адскую боль, когда мужчина запустил в ребёнка тяжёлый табурет. На следующий день все вели себя так, как будто ничего не произошло. Возможно, именно этот момент сломал в нём что-то важное. Айра тогда тихо подошла к нему перед сном и поцеловала в лоб, пока мужчина, которого язык не поворачивался назвать отцом, отсыпался после очередной встречи. Девушка просила прощения, но сделать ничего не могла: тайна прошлого вечера не должна была выйти за пределы квартиры.

Своё тело он навсегда стал воспринимать как чужое, отвратительное, а опухшая после произошедшего нога приносила за собой не только физические муки, но и тяжёлые обрывки воспоминаний, навечно отпечатавшиеся в памяти ребёнка.

С того момента Доминик перестал надеяться на лучшее, наркотические вещества стали своеобразным выходом. Один раз он нашёл в альбоме старую, затёртую фотографию с подогнутыми краями. Помнится, мать когда-то рассказывала о человеке, изображённом на фото: мужчина в своё время служил и закончил медицинский вуз с красным дипломом. Парень тогда весь вечер просидел в своей комнате, гадая, могла ли его жизнь сложиться иначе. Альбом он спрятал под своей кроватью — лишь бы отец его не достал. Будущий член семьи Острожских также в довольно раннем возрасте стал курить, а зажигалка, которую ему подарил один из старшеклассников, стала одним из первых ценных для него подарков.

Он также навсегда запомнил то, как отец выбрасывал его рисунки на помойку, называя их чем-то бесполезным, а самого сына — настоящей бездарностью. Помимо таланта к языкам, Доминик красиво рисовал, но забросил любимое когда-то дело.

Мать старалась дать ему недостающую любовь, но тоже выбивалась из сил и старалась сохранить подобие семьи, как могла. Возможно, она просто боялась начать жизнь с чистого листа, а может, по-настоящему любила столь жестокого человека, который поднимал руку и на сына, и на любимую когда-то женщину. Айра угасала на глазах, а маленький ребёнок, так отчаянно прижимающийся к матери, не понимал, в чём его вина. Девушка впала в апатию после того, как на работе сотрудников без предупреждения сократили. Они остались почти без денег, в холодильнике с того момента можно было найти лишь алкоголь и пачку сигарет. Редко когда ему удавалось утащить закуски к пиву отца.

Спустя время в их дом нагрянули коллекторы и соцопека, которая долгое время обходила их дом. Никто до сих пор не знает, что именно изменилось в тот вечер и по какой причине вечно равнодушные соседи вызвали опеку. Самым больным ударом стало немое согласие матери — она немного колебалась, прежде чем подписать все бумаги, равнодушно поглядывая на своё дитя. Денег просто не хватало, и ей пришлось выбирать. Доминик почти намертво вцепился в подол длинной юбки, но девушка быстро убрала его руки, молча отдавая сына работникам. Однако в детский дом мальчика так и не отправили. Тем самым “спасителем” оказался мужчина, работающий следователем. Он взял опеку над ребёнком и повёз его к себе домой, рядом с ним сидел ещё один смутно знакомый Доминику человек. Примерно месяц мальчик жил у добродушного следователя, вернее, забивался в самый дальний угол, с недоверием поглядывая на всех взрослых. По этой же причине жена его опекуна часто уходила из дома, отказываясь принимать чужое дитя. Пара часто ссорилась между собой из-за опекунства над Домиником, второй человек, сидевший с ними в машине, тоже нередко присутствовал на семейных скандалах. Впрочем, он обращался к мальцу более грубо, часто тяжело поглядывая в его сторону.

Спустя время мальчику сообщили, что его отдают в семью обеспеченных, ответственных людей, и Доминику там будет намного лучше. Никто не подумал тогда о том, что всё внутри ребёнка снова рухнуло: его в очередной раз отдали чужим людям, словно наскучившую, бесполезную игрушку.

Характер:

Довольно юный и нестандартный учитель в обычном понимании.

Никто — буквально никто из его семьи — не ожидал увидеть Острожского в роли школьного преподавателя. Это казалось почти невозможным. Гораздо проще было представить его на обложке модного журнала в качестве модели с довольно неприятным, порой даже противным и капризным характером, чем в школьном кабинете с журналом и горой из тетрадей. Доминик никогда не стремился к преподавательской карьере, не мечтал с детства стать учителем, да и вряд ли когда-то ассоциировал себя с этим словом. Он не был ни образцом дисциплины, ни олицетворением педагога с слишком добрым сердцем.

Столь солидная фамилия пророчила ему другую судьбу, да и закатывание всевозможных истерик никак не складывалось в одну картину с столь ответственным званием учителя. В его характере скорее прослеживалась холодная харизма, уверенность с примесью сарказма и ужасно избалованный, по мнению окружающих, характер. Доминик не воспринимал отказы, и всё, казалось, должны были выполнять всё, что он захочет.

Первое впечатление о нём — наглый мажор с хорошими связями, выходец из семьи Острожских. Кажется, будто он здесь временно, мимоходом. Характер молодого человека кажется ветреным, непостоянным и порой слишком раздражающим для всех окружающих, включая коллег. Но всё, что скрывается внутри, так и остаётся под суровым замком.

Он способен прийти на урок с кофе в руках, уставившись в пустоту с отсутствующим взглядом, и исчезнуть на пару минут, уходя в себя. Его правило “15 минут без преподавателя — можно уходить” скорее для самого Острожского. Если учеников нет 15 минут и ему стало слишком скучно — Доминик может уйти. Да, вот так просто и без лишних мук совести. Но повиснуть на шее этого преподавателя, увы, не получится. Мужчина прекрасно осведомлён, что в такие места попадают те дети, от которых, вероятнее всего, отказались либо отправили на исправление, чтобы сбросить с себя эти обязанности. Проверка тетрадей и бюрократия вызывают у него раздражение, утомление, но если кто-то отстаёт, Острожский на удивление вполне может помочь своему ученику. Стоит отметить: самого Доминика часто путают с учеником из-за смазливой внешности.

Скверный характер парня немногие могут выдержать. Доминик также вполне может использовать при общении откровенный флирт — что в сторону девушек, что в сторону мужчин. Пару раз Острожский чуть не получил в глаза за свой длинный язык от самых яростных гетеросексуалов. Но Острожскому словно, наоборот, интересно проверить, насколько долго удача будет ему сопутствовать. Истерики, хныканье при отказе выполнить его очередную прихоть почти достойны Оскара, и лучше бы собеседнику, партнёру или коллеге иметь достаточно крепкие нервы, чтобы выдержать нрав младшего Острожского, который, впрочем, флиртует со всеми подряд. Всё также являясь выходцем из семьи, где за честь детей пекутся сильнее, чем за компанию.

Таким Доминик Владимирович Острожский, кажется, на поверхности. На самом деле, парень прекрасно знает, чего хочет, или питает себя иллюзиями. Он не боится провоцировать тех, кто превосходит его по силе или телосложению. Парень явно не глуп, но в первую очередь думает о личной выгоде, порой жертвуя своей совестью. Стоит заметить, что Острожский всё же более снисходительно относится к своим ученикам и может помочь, не требуя ничего взамен, ведь его предмет действительно важен. Да и черта сострадания в нём ещё не до конца угасла, Доминик также добивается своих целей, если ему действительно что-то нужно. И, пожалуй, он является не самым плохим учителем в мире.

Однако не стоит забывать, кто перед вами. Он вполне может скрыто использовать людей для своих целей, рядом с ним не стоит расслабляться. Острожский не является чистым злом, но, увы, и до героя ему слишком далеко.

Доп.факты:

— Почти всегда холодные руки вне зависимости от погоды или времени суток. Люди порой вздрагивают от него, как от призрака в фильме ужасов, чувствуя холодное касание даже через ткань.

— Доминик часто пьёт горячий кофе и другие подобные напитки. Сигареты — уже другая крайность. Тепло сквозь пальцы, дым, согревающий лёгкие, и возможность убежать в себя — хотя бы на три минуты. Бесспорно, плохая привычка. “Сигареты наносят вред, но намного страшнее яд, который находится внутри меня.”

— Он носит контактные цветные линзы на постоянной основе. Его природный цвет имеет более приятные оттенки, но Острожский предпочитает оставаться размытым силуэтом, чем вполне читаемой фигурой.

— Парня нередко путают с учеником школы, из-за чего периодически возникают разного рода проблемы. Острожский владеет сразу несколькими иностранными языками.

— Имеет привычку “одалживать” чужие вещи на время.

Возраст: 17 лет

Класс: 11

Сторона горизонта: СЕВЕР

Внешность:

Гордость человека унижает его, а смиренный духом приобретает честь. (Притчи, 29:23).

Порой смотришь на человека и видишь в нём кого-то другого. Те образы, что знакомы боле, чем случайный имярек…

А иной раз кажется, будто и вовсе неоднократно лицо чужое видывал.

Юрьевское вот, например, будто с икон сошло.

У того всё под иконописные каноны эти подходит — ну, скажем, лик его вытянут и худ. Нос длинен да тонок. Губы толщиною в несколько соломинок изогнуты в смиренной улыбке. Острый подбородок и высокий лоб — тот обрамляют кудрявые рыжеватые волосы. Глаза его с грузными веками, часто прикрытые, немного прищуренные — а из-под ресниц, таких же светлых, как и волосы, бьёт тяжелый взгляд серых глаз. Медные брови-нитки сведены к переносице, но вовсе не в хмуром выражении.

С абсолютным и благодарным принятием смотрит он на мир.
На всякого, кто пред ним встанет, так посмотрит.

На прелести природы — тоже.
Хотя, на деле, тяжёл этот взор. Много кому даже мрачен.

Весь мир ему — блажь.

А на лопатках шрамы кроются.

На Юрия поглядеть — бросается во внимание тут же, что весь болезненный да изломанный. Так оно и есть, чего греха таить.

Тело его худое и угловатое.
Правда, нескладное — не так уж высок Крылов, однако конечности, всё же, кажутся длинноватыми для туловища.

Кожа растянута меж костей, тонка, алебастрова. Весь написан белилами, но сквозь мертвецкую живая часть бьётся — просвечивают упрямо зеленоватые сплетения вен. Паутина эта видна на шее, на грудине ребристой, на пояснице да на руках его тонких. Исколоты они от капельниц постоянных — первые недели таскали по палатам больниц, пытаясь наверстать упущенные годы лечения; синяки чернушные сойти не успели ещё со сгибов острых локтей.

Держится Крылов особо.
Суетливость ему не присуща вовсе. Движения отработаны — плавные, размеренные, резкости в нём будто бы отродясь не бывало.

Спина его, кажется, вовсе никогда кривой не становилась. Однако плечи хилые норовят поддаться вперёд, сутулости тому придавая. Руки же по обычаю уводит за спину, сцепившись пальцами в замок и тем самым горестно-комично напоминая старца.
Есть в нём отличительная манерность, придающая любому движению некоторую неестественность. Оторванность от мира сего, отстранённость — влияет и мимика, конечно.

Лицо Юрьевское парафиновой маской застыло в самом привычном выражении, которое некоторые люди справедливо прозвали «улыбкою Христа».

А всё потому, что губы постоянную полуулыбку и держат, однако ж не явную, не слишком радостную — вежливую, смиренную, учтивую ко всякому, кто обратится.

Впрочем, повода для выражения подобного ему не требуется — даже если не трогать вовсе, оставить в покое и наедине, вряд-ли оттает воск.

Одежда из общего образа не выбивается. Светлый верх, тёмный низ.

Длинные, безразмерные рубахи из льна да хлопка; качественные, но изрядно поношенные — серость, временем навеянная, заметна.

Изредка находятся футболки али кофты, но те не менее однотипны и редко когда бывают темны.

Что же до ног?

Шорт Крылов не носит вовсе, а штанины всегда до щиколоток всё закрывают. Правда, его даже ремни не сползают — еле-еле держатся порою вещи. То норовят скользнуть с плеча, то соскользнуть с тазовых костей.

Аксессуаров у Юрия нет — зато на шее, свой пост никогда не покидая, висит шнурок с оловянным православным крестом. Обычно он под рубахой покоится, но нередко и поверх выбивается.

Биография:

"И сказал им Ангел: не бойтесь; я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям." (Евангелие от Луки, 2:10).

Горе от ума, безумие от духовной пропасти. Неверие приводит ко греху, грех — к великою беде, творящейся с рассудком.

Коли позволишь ереси войти в своё сердце, то пошатнёшь Святаго Духа в собственной душе.

Старый священник Георгий, конечно, знал об этом. Но чёрным полосам по жизни не было предела — собственных детей Бог не посылает с десяток лет, родные чахнут от болезней, иные же друзья предаются лжеучениям, одного его оставляя…

Собственный чин немалый, знакомства высокие, всё пылью кажется — считал тогда, что попросту укротилась гордыня.

На деле иначе.

Жаль, что с годами так уязвим стал Георгий. И когда родился сын его, Юрий, помешался.

Ведомый кривоверием; тщеславием; гордыней; грехами прочими да желанием наживиться, стал делать он из ребёнка "Ангела".

Разъезжал мальчик по старообрядческим деревням, недуги с болезнями исцеляя и боль на себя забирая; выслушивал посланник Божий судьбы чужие, грехи им отпуская; последние часы жизни с угасающими проводил, за руку держа; проводил панихиды, родственников благословляя; утешал безутешных; крестил безбожных; проповедовал…

Для таких дел, конечно, требовалась особая наука.

Ею же и занято было его воспитание: многие стихи Послания, Евангелия и Псалома назубок милый Ангел знает. Всегда найдёт, что ответит. Любую мерзость выслушает и не осудит. Каждого поймёт, простит и обнадёжит. Злобы не почувствует. Презрения не ощутит.

Цена юной бесстрастности высока.
Лишь полностью сломавшись возможно отказаться от мирского. Вышло ли? Почти. Поскольку цена зрелой, страшной лжи — того дороже.

Вечно продолжаться это не могло. Любому кошмару приходит конец. Имеет он разные формы, но коли говорить про упомянутое — люди в форме, наконец, прикрыли лавку.
А клетку Ангела, наконец, открыли.

Но тот не взлетел.

Крылья от извечных постов проредили; истончились и без того полые кости после кнута; перестали держать даже ноги, будто навечно скованные цепью вериг.

Юрий не знает, что было дальше с Отцом. Не ведает о судьбе Матушки. Неведомо ему, что стало с церковью и прихожанами. И, признаться стыдно — не хочет вникать. Бывало, что пытался разузнать робко, пока отвечал на вопросы хмурых дознавателей да прочих следопытов; но, не получив ответа, не пытался копать дальше.

Его, конечно, поначалу забрали в больницу. Затем распределили в приют, откуда уже и направили в «Скверну».

Он не был особо проблемным ребёнком — нет, вовсе нет. Но выученная ведомость играла злую шутку: обезумевшие люди [то ли из адептов, то ли нанятые семьёй] не раз пытались вывести мальчика за пределы госпиталя. Это даже не было похоже на похищение: тот просто шёл, не выказывая сопротивления или страха.

По решению опеки Крылова направили в отдалённый интернат для безопасности и восстановления, разрешив тому лишь периодически выезжать за пределы. Например, когда наступает время какой-нибудь очередной медицинской процедуры или по срочному делу.

Характер:

"Ничего не делайте по любопрению или по тщеславию, но по смиренномудрию почитайте один другого высшим себя." (Послание к Филиппийцам, 2:3.)

Во всём естестве его преобладает лишь одно — смирение.

Оносуществует в нём всецело.

Оно проявляется в том, как Юрий себя держит. В осанке, в степени сутулости плеча, в изломе рук, в ширине шага его.

Всё в нём говоряще, воистину так.

Оно ведь кроется и в одежде, скромной и совсем заношенной.
Оно выражается и в лице восковом — брови вечно сведены к переносице, но не в хмурости. Скорее, больше «домиком», хоть и не слишком жалостливо — в этом нет нужды. На губах, зато, всегда улыбка. Слабая, несильно выраженная, однако улыбка.

Будто сошла с иконы, с лица блаженного, принявшего всё бремя человека.

Быть может, такой он и есть?

Человек, который никогда не был против своего креста.

Впрочем, как знать.

Воля в нём есть, несомненно.
Крылов не тот, кто совсем уж плывёт по течению; напротив, понимает и свою свободу, и свою ответственность.

Юрий способен принимать решения, действовать, даже если окажется у кого-то в немилости; коли посчитает, конечно, что оно того стоит. Однако слаб пред старшими. Слаб пред теми, кто, на его взгляд, власти над ним имеет больше. Перечить едва ли посмеет.

Всё же, работать Ангелом непросто — а ноша, на плечи возложенная, оказалась слишком тяжела.
Как и последствия.

К примеру, изоляция от сверстников пустила злые корни. Телефоном-то Крылов начал пользоваться свободно совсем недавно, а соцсетей никогда вовсе не имел.

По крайней мере тех, какие бы вёл в действительности сам. Посему и понять многие шутки али самому что-то сказать бывает сложно — не понимают его люди; он их в ответ, хоть искренне пытается.

Своей неестественностью пугать может окружающих али смешить. В любом случае, издёвки принимает с привычною улыбкой. Иногда молчаливо, иногда кивая, в ином же случае с вежливо-нейтральными фразами.

Речь его тоже странна и непривычна уху. Обороты речи выбирает объёмные; слова вспоминает устаревшие; вечно по памяти Писания цитирует, да так, что нахождение стихов тех помнит… Манера же не менее причудлива: коли читает что, так кажется, что проповедь на службе. Особым образом ударения ставит; интонация будто только и заточена на церковный манер.

Доп.факты:

— Вероятно, имеет самую объёмную аптечку из всех воспитанников. Которая, к тому же, абсолютно легальна и предписана врачами…
Вдобавок, самый частый посетитель медпункта и имеет перманентное освобождение от физических нагрузок.

— Готов добровольно дежурить и выполнять какие-то обязанности, которые обычно дают провинившимся.

— Периодически ему могут доходить передачки от других родственников, которые достаточно его любят для подарков; но недостаточно для того, чтобы взять опеку и защитить от собственных родителей.

— В личных вещах есть иконы, другая религиозная атрибутика. Не выставляет её напоказ и очень бережно относится.

— Довольно любознателен, поскольку из-за своего образа жизни не имел доступа к постоянному образованию. На бумагах до этого учился в частном православном лицее, где ему оформили «домашнее обучение». На деле же многое из школьной программы пришло мимо Крылова.

— Хорошо поёт и имеет неплохой слух. Правда, ему пока не доводилось слышать большую часть современной музыки…

Возраст: 16 лет

Класс: 9

Сторона горизонта: ЮГ

Внешность:

Длинные синие волосы, серые глаза, спортивная фигура, рост около 5 футов 41 дюйма.

Девушка была со светлой кожей, которая благополучно досталась ей от матери, ранее волосы девушки завивались в кудри, но чуть позже из-за краски кудряшки исчезли.

Девушка предпочитает много цепочек, глубокий чёрный цвет волос и кривляние на камеру.

Биография:

Надя родилась в семье, где всё было хорошо до поры до времени. Родители любили её больше жизни, холили и лелеяли, она была настоящей принцессой в семье. Однако в первом классе она столкнулась с травлей из-за своего пышного телосложения. Она терпела долго, но затем рассказала об этом родителям, но те были заняты подготовкой к рождению ребёнка.

Когда у Нади должен был появиться братик или сестрёнка, родители стали меньше уделять ей внимания. До средней школы она терпела унижения и старалась давать отпор, но ситуация только ухудшалась. В 8 классе она встретила компанию, о которой ходили плохие слухи: у кого-то отец был алкоголиком, у кого-то мать — «девушкой лёгкого поведения», а кто-то стоял на учёте в ПДН.

В тот день она бежала от одноклассников, которые грозились облить её ледяной водой в холодную осень. Она забежала в запретный переулок и там встретила тех, кто полностью изменил её жизнь — небольшую компашку из трёх человек: двух мальчиков и одной девочки. Они защищали её, а она стала похожа на них — перекрасила волосы в школьном туалете и проколола себе пирсинг подъезде у одного из мальчиков.

Родители заметили, как изменилась их дочь, только тогда, когда их впервые вызвали в школу из-за драки Надежды с одноклассником. Она стала перечить им, говоря, что никому ничего не должна и не надо её воспитывать. Родители опустили руки и отправили её на перевоспитание сначала к бабушке в деревню. Однако синеволосая устроила там погром и чуть не сожгла старый сарай. Бабушка с дедушкой поспешно отправили её обратно в город, где родители были полностью заняты подготовкой к родам матери. У Надежды родилась сестричка, и тогда на неё вообще перестали обращать внимание.

Девушка прогуливала уроки и пропадала до утра на различных вписках и на хате друзей. Терпение родителей лопнуло, когда Надю привезла полиция и сделала выговор, чтобы они следили за ней. В ту ночь отец девушки наткнулся на рекламу интерната в интернете, когда выбирал коляску для малышки, и оставил заявку. Он бесцеремонно собрал её вещи, а мать лишь делала вид, что ничего не видит. В тот день вся жизнь девушки должна была измениться.

Характер:

Надюша всегда готова помочь друзьям, любит приключения, она умная, трагичная, весёлая ик общительная, с заразительным смехом.

Она за любой кипиш, кроме голодовки. Обожает ночные прогулки, ужастики.

На вид может оказаться стервой, но если с ней познакомиться, она будет самой ласковой.

Тактильная, любит обниматься и т. д., т. п.

Доп.факты:

— В конце 8 класса она подралась с девочкой, которая всадила ей ножницы в плечо. У девушки остался шрам в виде расплывчатого ужа. Хорошо видит в темноте, так как привыкла больше к ночному образу жизни

Возраст: 16 лет

Класс: 10

Сторона горизонта: ВОСТОК

Внешность:

Она невысокая – около 167 сантиметров, худощавая, с той естественной подростковой худобой, которую не создают диеты. Лицо у Алексы мягкое по форме, но резкое по выражению. Высокий лоб, прямой нос с едва заметной горбинкой, четко очерченные скулы и подбородок, который упрямо выдается вперед всякий раз, когда она злится. Губы не слишком полные, с естественно бледным оттенком, и почти всегда искривлены в полуулыбке – не теплой, а насмешливой, словно она заранее знает, чем закончится любой разговор. Глаза у нее светло-серые, с холодным голубоватым отливом, они постоянно меняются в зависимости от света: утром кажутся почти прозрачными, днем становятся стальными, а вечером уходят в темный графит. Они редко выражают страх или смущение. Чаще – ленивый интерес или раздражение. Алекса почти никогда не отводит взгляд первой. Если кто-то решает проверить ее на прочность, она будет смотреть в ответ столько, сколько потребуется, пока человеку напротив самому не станет неловко.

Есть у нее одна странная привычка: когда она долго думает, то едва заметно прикусывает внутреннюю сторону щеки. Со стороны кажется, будто ей скучно, хотя на самом деле именно в такие моменты она внимательно наблюдает за людьми.
Волосы темно-русые, густые и слегка волнистые. Они никогда не лежат идеально. Чаще всего Алекса собирает их в небрежный низкий хвост или пучок, из которого неизменно выбиваются пряди у висков. Если распускает волосы, они почти закрывают лицо, создавая ощущение, будто она намеренно прячется за ними. В солнечном свете отдельные пряди отливают золотом, но сама она этого терпеть не может и однажды даже пыталась покрасить волосы дешевой черной краской. Цвет быстро смылся, оставив только темные концы.

Кожа у нее очень светлая, почти фарфоровая, с россыпью едва заметных веснушек на переносице, которые проявляются только летом. Из-за постоянного недосыпа под глазами залегли легкие серо-синие тени. На левой брови остался тонкий белый шрам – в двенадцать лет она неудачно перелезала через старый забор. Родителям сказала, что упала с велосипеда. Они не поверили, но больше ничего не спросили. На правом колене – старый шрам в форме полумесяца. Его она получила во время первого побега, когда ночью перелезала через металлическое ограждение и сорвалась вниз. Этот след давно побледнел, но каждый раз, глядя на него, Алекса вспоминает не боль, а чувство свободы, которое испытала той ночью.

Пальцы длинные, тонкие, с коротко обрезанными ногтями. Она постоянно грызет заусенцы, крутит кольца или щелкает зажигалкой, даже если не собирается курить. На большом пальце правой руки виднеется маленький ожог – однажды сигарета догорела почти до фильтра, пока она задумалась, сидя на крыше автобусной остановки.

В одежде Алекса никогда не гонится за модой. Она выбирает вещи так, чтобы в них можно было быстро уйти. Потертые джинсы, широкие темные худи, растянутые футболки, старые кеды. Если на запястье появляются часы, она носит их не как украшение, а потому что неннавидит спрашивать у кого-то время.

Украшений почти нет. Только тонкое серебристое кольцо на указательном пальце – дешевое, с облезшим покрытием. Когда-то его носила Марина. Перед смертью сестра сняла кольцо и, смеясь, сказала:

– Все равно оно мне велико. Забирай.

Алекса никогда не снимает его. Даже ночью.

Биография:

Александра Левандовская родилась в небольшом поселке на юге Урала. Она была шестым ребенком в многодетной семье, где детей было столько, что за столом всегда не хватало места, а одежда переходила от старших к младшим, пока не превращалась в ветошь. Дом никогда не пустовал: кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то бегал по коридору, кто-то качал младенца. Со стороны семья казалась образцовой – верующей, дружной, трудолюбивой. По праздникам они все вместе ходили в церковь, по воскресеньям собирались за длинным деревянным столом, а соседи уважительно говорили, что Левандовские воспитывают детей «по совести».

Но за закрытой дверью этого дома любовь выглядела совсем иначе.

Здесь не было объятий после тяжелого дня. Не было разговоров по душам. Не было привычных слов поддержки. Родители искренне считали, что настоящий родитель обязан не жалеть ребенка, а воспитывать его. Любое непослушание воспринималось как грех, любой спор – как проявление гордыни, любое желание жить по-своему – как опасное влияние внешнего мира.

– Смирение делает человека сильнее, – часто говорил отец.

И никто не смел спорить. Александру дома всегда называли полным именем. Только однажды в ее жизни появилось имя, которое она действительно полюбила.

— Шура, иди сюда.

Так называла ее старшая на год сестра Марина. Она была единственным человеком, рядом с которым Александра чувствовала себя нужной. Пока остальные дети спорили за внимание родителей, Марина будто всегда замечала именно ее. Она делилась последней конфетой, тайком приносила книги из библиотеки, придумывала истории перед сном и защищала Шуру, если та случайно что-нибудь разбивала. Когда родители ругали младшую сестру, Марина часто брала часть вины на себя. Именно Марина впервые сказала ей:

– Когда-нибудь ты сама решишь, какой будет твоя жизнь.

Шура запомнила эти слова навсегда. Когда Марине исполнилось двенадцать, она заболела. Сначала все думали, что это обычная простуда. Потом были больницы, анализы, бесконечные поездки в областной центр. Врачи поставили тяжелый диагноз. Болезнь развивалась быстро.

Через несколько месяцев Марина умерла.

В день похорон Александра не плакала. Она просто стояла рядом с матерью и ждала, что кто-нибудь скажет, что произошла ошибка. Никто не сказал. Вечером отец собрал детей.

— Господь забирает лучших к себе. Мы должны принять Его волю.

Шура тогда впервые почувствовала не горе. Злость.

Она не понимала, почему никто не кричит, не злится, не задает вопросов. Будто Марина никогда и не жила здесь. С того дня имя «Шура» исчезло вместе с ней. Для родителей она снова стала Александрой. Сначала изменились мелочи. Она перестала молиться искренне. Стала задавать неудобные вопросы.

Почему Бог забрал Марину? Почему нельзя слушать музыку? Почему нельзя дружить с теми, кто не ходит в церковь? Почему любое желание считается грехом?

На каждый вопрос был один ответ:

— Потому что так правильно.

Чем старше становилась Александра, тем меньше ее устраивали эти объяснения. Она специально приходила домой позже. Тихо слушала музыку в наушниках. Красила ногти черным маркером. Материлась, когда знала, что родители услышат. Однажды принесла домой энергетик просто потому, что отец называл их «отравой».

Ей было важно одно – увидеть хоть какие-нибудь настоящие эмоции. Пусть даже гнев. Потому что равнодушие было страшнее. Наказывали ее редко криком. Еще реже – ремнем. Левандовские считали, что физическая сила унижает человека. Они предпочитали другое. После каждого проступка Александре запрещали выходить из дома неделями. Лишали встреч с друзьями. Отказывали в совместной трапезе и оставляли еду на полу. Приказывали самой сжигать в печи и выбрасывать собственные любимые вещи. Иногда отец заставлял ее переписывать целые главы из религиозных книг или часами вслух читать псалмы покаяния, говоря, что это поможет «очистить мысли и язык». Несколько месяцев дверь в ее комнату нельзя было закрывать – родители были уверены, что у ребенка не должно быть секретов. Но самым тяжелым наказанием было молчание. После серьезных конфликтов родители могли несколько дней разговаривать с ней так, словно она была не дочерью, а посторонним человеком. Спокойно. Холодно. Без единой эмоции.

В тринадцать лет Александра впервые убежала. Она заранее сложила в старый рюкзак сменную одежду, зарядку для телефона и немного денег, которые откладывала несколько месяцев. Она знала, куда идти. К тете Ольге. Младшая сестра матери никогда не была похожа на остальных родственников. Она смеялась громко, разрешала пить чай ночью, не ругала за растрепанные волосы и никогда не начинала разговор с нравоучений.

Тетя встретила ее без вопросов.

– Останешься столько, сколько нужно.

Почти три недели Шура жила так, как всегда мечтала. Они вместе готовили ужин, смотрели старые фильмы. Ольга не пыталась перевоспитать племянницу. Просто относилась к ней как к обычному подростку. Впервые за много лет Александра почувствовала себя дома. А потом вечером раздался звонок в дверь. На пороге стояли родители. Именно тетя сообщила им, где находится Саша.

Когда родители вышли на улицу, Ольга тихо сказала:

— Прости. Я обещала тебя не выдавать... но я не могу жить с мыслью, что помогаю ребенку скрываться.

Саша ничего не ответила. Она только посмотрела на женщину, которой доверяла больше всех после Марины. И поняла, что доверять больше некому. После этого побеги стали повторяться. Иногда она исчезала на одну ночь. Иногда – на неделю. Ночевала у случайных знакомых, сидела до утра на вокзале, пряталась в круглосуточных кафе, летом могла уснуть на лавке в парке. Каждый раз родители обращались в полицию с заявлением о пропаже несовершеннолетней. Девушку объявляли в розыск, ориентировки передавали патрулям, и почти всегда через несколько дней ее находили. Иногда сотрудники полиции останавливали ее для проверки документов. Иногда узнавали прохожие. Несколько раз Александру привозили домой прямо на патрульной машине. После каждого возвращения с ней проводили профилактические беседы инспекторы по делам несовершеннолетних. В школе росло количество пропусков, классный руководитель писал докладные, а семья постепенно оказалась под наблюдением комиссии по делам несовершеннолетних и органов опеки.

Специалисты разговаривали с Александрой отдельно, с родителями отдельно. Пытались найти компромисс. Предлагали семейные консультации, меняли планы профилактической работы, убеждали обе стороны сделать шаг навстречу друг другу.

Ничего не помогало.

Родители продолжали считать, что проблема в непослушании дочери. Александра была уверена, что ее никогда не пытались услышать. К четырнадцати годам она начала курить. Иногда выпивала с компанией постарше. Не потому что ей нравился алкоголь – ей нравилось чувство, что хотя бы несколько часов никто не пытается решить, как она должна жить. Училась она посредственно. Учителя знали, что Александра схватывает материал быстрее многих одноклассников, но домашние задания почти не делала, на уроках спорила с преподавателями и редко видела смысл стараться. В характеристиках постоянно повторялась одна и та же фраза: «Обладает хорошими способностями, однако не проявляет интереса к учебе и склонна к нарушению дисциплины.»

После очередного побега, когда Александру нашли спустя почти две недели в соседнем городе, комиссия вновь собрала родителей. Им объяснили, что ситуация перестала быть единичной: неоднократные розыски, постоянные побеги, отсутствие взаимопонимания в семье и риск того, что однажды девочка действительно исчезнет бесследно. Родителям предложили оформить Александру в интернат, где она будет жить под постоянным наблюдением и сможет продолжить учебу. Отец долго молчал. Мать плакала. Но в конце концов документы были подписаны. Не потому, что они перестали считать Александру своей дочерью. Они действительно верили, что спасают ее. А Александра, увидев подписи родителей под официальным отказом от совместного проживания, поняла только одно: Ее выбрали не защищать. Ее выбрали отпустить.

Так шестнадцать лет Александра Левандовская оказалась в интернате «Скверна», в Восточном корпусе – там, где жили подростки, от которых семьи официально отказались.

В первый же день кто-то спросил ее:

– Как тебя зовут?

Она ненадолго задумалась. Имя «Шура» осталось рядом с могилой сестры. Имя «Саша» принадлежало дому, в который она больше не собиралась возвращаться.

– Алекса, – спокойно ответила она.

Характер:

Если спросить людей, которые знают Алексу поверхностно, почти все скажут одно и то же. Язвительная.

И будут правы. Алекса вообще не фильтрует речь. Если мысль пришла ей в голову – скорее всего, через секунду она уже прозвучит вслух. Иногда это смешно. Иногда настолько неуместно, что хочется провалиться под землю. А иногда она только через пару часов понимает, что случайно задела человека. И это не специально. Просто она никогда не думает, как прозвучат ее слова. У нее очень странное чувство юмора. Может смеяться над откровенно глупыми вещами, придумывать прозвища людям, цитировать видео из интернета или напевать песню из-за одного слова, что прозвучало в диалоге. Ее шутки часто колкие, с черным юмором, и не каждый понимает, где она шутит, а где говорит серьезно. При этом она не любит издеваться над теми, кто слабее. Если кто-то реально не может за себя постоять, ей становится скучно. Ей интереснее спорить с теми, кто способен ответить тем же.
Она очень упрямая. До смешного. Если поставит перед собой цель, то будет идти к ней до последнего, даже если придется делать это в одиночку. Если поспорит с кем-то, может до ночи искать доказательства своей правоты, даже если спор вообще ни о чем. При этом проигрывать умеет. Просто обязательно скажет что-нибудь вроде:

– Ладно, сегодня твоя взяла. Не привыкай.

Алекса производит впечатление человека, которому все равно. Но это не так. Она замечает гораздо больше, чем показывает. Помнит, кто любит сладкий чай. Кто не переносит громкие звуки. Кто делает вид, что все нормально. Только никогда не станет спрашивать: «Ты как?» Максимум бросит:

– Выглядишь как дерьмо. Пошли покурим.

И это, пожалуй, ее способ заботиться. Она совершенно не умеет говорить о чувствах. Если ей больно – она злится. Если страшно – начинает язвить. Если скучает по человеку – никогда не напишет первой. Если благодарна – скорее купит шоколадку или прикроет перед педагогом, чем скажет «спасибо». Просить помощи для нее почти невозможно. Даже если понимает, что одна не справится, будет тянуть до последнего. Она не любит, когда ее жалеют. И редко плачет. Настолько редко, что сама уже не помнит, когда это было в последний раз.

Доп.факты:

— Если ей скучно, начинает придумывать людям биографии. Может молча смотреть на незнакомца в автобусе и потом полчаса рассказывать другу, кем тот «сто процентов работает» и почему «сто процентов недавно развелся». Иногда даже случайно угадывает.

— Ест очень быстро. В большой семье тот, кто ел медленно, часто оставался без добавки. Хотя сейчас в этом нет необходимости, привычка так и не исчезла.

— Курит только обычные сигареты и не любит вейпы. Считает их «слишком сладкими и игрушечными». Говорит, что вкус жвачки с клубникой или манго совсем не вяжется с ощущением сигареты. Еще ей не нравится, что вейп можно тянуть бесконечно и не замечать, сколько куришь. С сигаретой все проще: закурил, докурил, затушил. Есть начало и конец.

— У нее отличная память на цитаты. Она может спустя полгода повторить чью-то фразу слово в слово, особенно если она показалась ей смешной или абсурдной.

— Никогда не слушает музыку без наушников. Для нее это слишком личная вещь.

Возраст: 16 лет

Класс: 9

Сторона горизонта: ЮГ

Внешность:

Зигфрид носитель так называемого "вечно недовольного" выражения лица, которое по всей видимости, укрепилось в ДНК его родословной.
Темно карие глаза имеют миндалевидную форму, а верхнее веко слегка приопущено, создавая сонливый, грустящий эффект. Зиг часто смотрит исподлобья, что создаёт ощущение будто парень сканирует собеседника глазами.
Ему также свойственно отводить взгляд во время общения с людьми, пряча свое лицо за волосами.
Темные брови часто хмурятся, а Зигфрид в свою очередь, нередко того не замечает.

Губы парня вечно обветрены и обкусаны — он часто грызет их когда становится скучно.
По выражению его лица не часто сможешь понять о чем он думает, не говоря уже о попытках отгадать его настроение.

Из-за этого, люди часто вводят себя в заблуждение, начиная думать будто Зигфрида что-то в них не устраивает, что в свою очередь выводит парня из себя: ну не может он контролировать выражение своего лица, и что с того!? Это ведь не автоматически означает что у него настроения нет!

Волосы Зига густые, каштанового оттенка, и имеют длинну достигающую основания его шеи.
Свои драгоценные патлы он стрижет самостоятельно, так что неудивительно что пряди вечно торчат во все стороны, и даже расческа не в состоянии справиться с этим гнездом у него на голове.

Телосложение парня достаточно неплохое, ведь
до попадания в интернат он занимался калистеникой, из-за чего мышцы оставались подтянутыми и имели хоть какой то рельеф. Хотя за стройное телосложение Зиг также должен благодарить и свою прекрасную генетику.

Вот только одним из его главных комплексов остаётся рост — парень 170см ростом, и казалось бы что это не так уж и плохо, но Зиг всегда мечтал быть хотя бы на 5 сантиметров выше.

Биография:

Родители Зигфрида познакомились в России; его мать была немкой, приехавшей из Германии по работе, а русский отец был бизнесменом работавшим в Москве.

Так и закрутился роман Герты Зоммер и Владимира Воронцова, которые через два года отношений сыграли свадьбу.

Оба были занятыми людьми, изначально не планировавшими заводить детей, но в какой то момент что-то в них перекосилось, и два года спустя у Герты родился сын.

Родительские обязанности оказались куда сложнее чем представляли себе молодые люди, так ещё и высокие должности заставляли родителей Зигфрида с головой погружаться в работу, забывая уделять растущему сыну должное внимание.

Пара не понимала, что ребенку, которому они уделяли минимальное количество своего времени, явно не будут устраивать вечные завывания и напоминания о том, каким он должен быть дабы "не позорить" своих родителей.

Так и получилось, что постоянно находясь в такой обстановке, Зигфрид рос замкнутым и "хамливым" ребенком.

Да, его родители обеспечили ему хорошее образование, отправив сына в частную школу и обучив мальчика трем языкам — Зиг и Гера общались между собой на немецком, с отцом парень разговаривал на русском, а сами родители использовали английский для коммуникации.. Но эти "инвестиции в будущее сына" не отменяли факта:

Мальчик рос в напряженной обстановке; постоянные ожидания от родителей, ежедневные напоминания о том, что Зигфрид постоянно кому то что-то "должен".

И ко всему этому добавлялось напряжение, нараставшее между супругами; Герта тосковала по Германии, тем временем как Владимир почему то не хотел, по его словам, "бросать все и уезжать заграницу!"

Такие разговоры начали перерастать в ссоры на повышенных тонах, которые происходили все чаще и чаще, возникая даже за обеденным столом, пока их сын должен был это все слушать.

Каждый раз когда мальчик пытался встрять в очередную перепалку родителей; поддержать какую либо сторону, или попытаться прекратить нарастающую ссору, Герта и Влад немедленно затыкали его грубым "Зигфрид, тебя не просили вмешиваться! Мы сами разберемся! Иди займись чем то полезным!"

Парню стало тошно находиться у себя дома, поэтому он начал подолгу проводить время на улице с друзьями, или, если так получалось, в одиночку шататься по улицам допоздна.

Когда родители начали замечать длительное отсутствие сына, (что естественно произошло не сразу), Герта и Владимир стали придираться и скандалить; "почему их сын страдает всякой чушью, и не занимается чем то полезным!? Как там его оценки?"

И каждый раз когда Зиг показывал свою неплохую школьную успеваемость, родители рассеянно кивали, переключая свое внимание на компьютер, и бормоча что-то вроде "ты мог бы и лучше".

Озлобленный на жизнь Зигфрид начал отращивать клыки для ответных укусов.

На каждое брошенное замечание, парень начинал язвительно отвечать,а порой, когда в венах начинала закипать злоба и обида, Зиг начинал хамить и провоцировать семейные скандалы.

Родители называли его неблагодарным, якобы Зигфрид просто избалованный подросток, проходящий через "подростковый кризис".

Тем временем отношения между Гретой и Владимиром накалялись, и в один день терпение немки лопнуло.
Суд, бумаги, и наконец — долгожданный развод.
Уезжая в Германию, Зоммер оставила своего сына с его отцом, который явно отнёсся к этому без особого энтузиазма.

Зигфрид же, не стал винить свою мать, вдруг осознав что на самом деле очень хорошо ее понимает.
«Она поступила правильно,» — думал парень, — «мама выбрала себя, не обременяя свое будущее тупым мужем и ненужным ей подростком.»
К своему собственному удивлению Зифгрид и Герта время от времени даже созванивались, интересуясь жизнью друг друга, и юноша понял — ему так намного легче общаться с матерью чем тогда когда она жила с ними под одной крышей.

А вот его отношения с отцом изрядно портились; все чаще затевались словесные перепалки, все чаще они начинали переходить на личности.
Зиг старался избегать своего отца, но нежеланные стычки все равно продолжали происходить.

Что насчёт Владимира, так больше всего на свете он боялся увидеть себя со стороны, а его собственный сын ежедневно заставлял его делать это.
Вороновский видел себя в Зигфриде, и его раздражала схожесть их характеров, схожесть в их поведении.
Его бесило что Зигфрид не боялся теперь наорать в ответ, он больше не боялся злобно бросить правду ему в глаза.

Влад долго обдумывал это решение, а тут ещё и его знакомый порекомендовал "отличное" по его словам место для перевоспитания.

Скверна.

Строгий интернат, так ещё и расположен в какой то глуши.
Идеальное место.

Владимира, на самом то деле, не волновало перевоспитание своего сына — мужчина просто желал отослать его куда подальше, чтоб тот перестал мешаться под ногами.

Характер:

По биографии юноши не трудно догадаться что Зигфрид любитель поязвить и похамить.

Да, с родителями парень прямолинеен и несговорчив, но на посторонних такое поведение, как правило, не распространялось.
Парень очень вежлив с незнакомыми людьми, будь то они старше или младше; учителям в школе он нравился, что делало его любимчиком не одного преподавателя.

С одноклассниками Зигфрид так же поддерживал хорошие отношения, имея неплохую репутацию среди сверстников. Не сказать чтобы у него было большое количество друзей, но знакомых у Зига было предостаточно.
Близкие же друзья, отзываются о нем как о приятном и надёжном человеке, который не жалея сил и времени, всегда постарается помочь.

С близкими и любимыми людьми, Зигфрид тут же раскрывается — в такие моменты его раздражительность и язвительность спадают, выставляя на всеобщее обозрение его сентиментальную, тактильную натуру, которая всего-навсего жаждет человеческого тепла и внимания.

А ещё, Зигфрид оказывается достаточно стеснительным человеком. Ему трудно держать длительные зрительные контакты, поэтому парень предпочитает отводить взгляд, пряча его в пол и скрываясь за челкой.

Доп.факты:

— Зигфрид трипанофоб. Страх перед шприцами и кровью у Зига скорее всего наследственный, ведь фигурировал он с самого детства, да и при походах в поликлинику Зиг не раз наблюдал как его отец бледнеет при виде иглы.

Кто бы что не говорил, но Зигфрид буквально ненавидит шприцы. Его бросает в холодный пот пока тело начинает сотрясать мелкая дрожь при виде этих медицинских инструментов, а во время сдачи крови, Зигфрид дико стрессует, в итоге неизбежно падая в обморок.

— Его просто вымораживает из себя когда люди пытаются подшутить над его страхом и чувствительности к боли, называя его поведение детским и глупым.

— Зигфрид очень брезглив и привередлив когда дело касается еды. Он на дух не переносит абсолютно любой вид каши, не станет есть вчерашнее блюдо которое побывало в холодильнике, даже если оно будет разогрето в микроволновке.
К горлу подкатывают рвотные спазмы если парень не дай бог заметит "разводы", оставшиеся на тарелке после еды.

Он также не в состоянии облизать ложку/вилку во время еды, хватая пищу зубам, и стараясь не соприкасаться губами до металла.
Его отталкивает когда люди сошкрябывают еду с тарелок, или чего хуже — начнут их облизывать.

— Парень очень легко краснеет. Его кожа сама по себе чувствительна, и если поставить Зигфрида в смущающую или нервирующую ситуацию, его щеки зальёт яркая краска, которая может распространиться не только на кончики ушей, но и пятнами сползти вниз по его шее.

Зигфрида это безумно бесит, ведь краснеет он буквально от любой эмоции, будь то смущение или гнев, а его друзья никогда не пускают возможности подшутить над ним.

— Не умеет плавать.

— Он агностик и антитеист, (в тайне от родителей конечно). Зигфрид начал задавать неудобные вопросы ещё с лет так 10.

— Обожает животных. Просто души не чает в собаках, котах, кроликах и в прочей живности. Мечтает завести немецкого дога.

— Зифгрид ненавидит алкоголь. Он видел что он творят с людьми и в жизни бы не опустился до его употребления.

— Также он на дух не переносит сигареты, да и вообще любой вид курения, будь то вейп или ещё какая дрянь.

— Боится наркотиков. Зигфрид сам не может этого объяснить; наркотические вещества и их потребители пугают его.

— Удивительно, но одним из самых нелюбимых школьных предметов для него является физкультура. Несмотря на то что Зиг занимается калистеникой, он каким то образом умудряется получать самые низкие оценки именно по физре.

— Обожает свои волосы и переживает что в интернате его заставят их подстричь.