...Древний хребет был сломан, его скалы отныне не страшат своей зеркальной и мёрзлой остротой, тая в себе силу, что издревле вознамерилась сокрушить их мир…

Его призывало завывание ветра. Листья, нашёптывающие тайные слова о былом и будущем, что пролетали мимо. Иссиня-чёрный обсидиан, грубыми колоннами выбивавшийся из-под некогда огненной земли, обросший, но всё ещё гладкий, манил в своё тёмное зазеркалье. Полноводные реки, мерно текущие по равнинам Дорк-Гелендена, светлыми кристаллами вод искрились на бортах лодчонки, что была найдена заброшенной у одного из разрушенных мостов.

Юные потомки давно сгинувших древесных великанов, корни которых некогда посягнули на величие Тёмного хребта и вступили в противостояние с его подножием, путали тропы и цепляли пальцами ветвей. Солнце ревниво отслеживало каждый шаг, что вёл странника всё ближе к нему, но одновременно уводил всё дальше. Оно страдало…

…многие лиги, что оказались непроходимы для конной армии его сгинувшего короля, были позади. Он стоял на руинах одной из тех башен, где в ужасающих муках гибли предки его народа. Но ныне чёрный камень был светел и перламутром переливался каждый его излом. Обнажённый башенный фундамент уже успел обвить невиданными формами плющ, который медленно будет годами расширять щели между камней.

Огромный отрог почти отвесно взлетающего в небеса хребта возвышался над горной долиной, теперь пропуская ласковые лучи вновь потеплевшего солнца. Светило теперь мягко играло с той сияющей белизной из-за каменной завесы, что была ярче его самого. Тут и рождались переливы красок, огонь цветов и танцующие блики.

Этот отрог, ещё недавно пропитанный кровью невинных, сейчас был последней преградой к его цели. И лишь дневной светильник угас за багровым горизонтом, восстали священные звёзды, блекло озаряя путь тонкими лучами-стрелами. Он был всё ближе…

…ещё немного… прямо вот за тем изгибом горной речки… вот за той отвесной скалой… за тем поворотом тропы… тем причудливым камнем…

Здесь не стоял дворец, не возвышался высший чертог и не вздымался достойный императора трон, обуянный круговертью ветров. Щебетание южных птиц, жужжание цикад, плескание рыб в зеркальных озёрах и трепетная песня лесов торжественно встречали его замедляющуюся поступь. Как ни один из певцов высших народов не смог бы воспеть от начала времён, таким стало всё — ибо уже нельзя было различить границы между ним самим и алмазной блистательностью, что окружала ту небольшую, ставшую навеки священной у его потомков, горную лужайку.

Там он узрел сияние ярче звёзд, солнца и луны.

Этатизм — это убеждение в том и факт того, что протекание большинства социальных процессов невозможно без активного и постоянного вмешательства государства. Этатизм — это когда государство стремится глубоко внедриться в как можно большее количество сфер жизнедеятельности общества, когда государственные деятели и политики призывают к распространению государственной юрисдикции.

Консерватизм я операционализирую через веру в естественный порядок (рассматривая лишь греко-христианской цивилизацию). Естественный порядок может нарушаться, однако факторы нарушений — лишь шум и аномалия, и нужно стремится вернуться к первоначальному состоянию. Основами общества консерваторы, которых я имею ввиду, признают сильную семью как центральный механизм социализации и образования, духовный и интеллектуальный авторитет, основанный на родственных узах, и социальную иерархию.

Ниже раскрываются противоречия между этатизмом и консерватизмом минимум в двух, сильно взаимосвязанных сферах: культура и экономика.

Итак, сильное государство — это вовсе не обязательно про жёсткие тоталитарные или авторитарные режимы, вроде всем известных примеров коммунистических стран. Другим характерным примером сильного государства, ещё более коварным, чем даже иные авторитарные режимы, является так называемое государство всеобщего благосостояния (более широко — социальное государство). Оно характеризуется реализацией постулата о ключевой роли государства в социальной и экономической сферах, в акценте на правозащитной функции государства. Также, для него характерно абсорбировать образование, регулировать моральное воспитание и социализировать здравоохранения. В двух словах, при сильном государстве происходит институализация большинства существующих социальных отношений.

Но самое главное, что с исторической победой этатизма был запущен централизованный механизм перераспределения благ: налогообложение. Налогообложение — это форма насильственной передачи средств, заработанных одними людьми, в руки иных, которым эти деньги не должны принадлежать. И этот процесс протекает в самых разных областях: сюда относятся, например, различные субсидии для больных, бедных, безработных, бездетных, мигрантов и прочее. Можно бесконечно возмущаться "как это так, не помогать бедным?" Ответом на этот вопрос может быть контрвопрос: является ли понуждение отстёгивать свои доходы крайне неэффективной государственной машине по перераспределению благ лучшим, чем добровольная децентрализованная благотворительность, таргетированная конкретным нуждающимся классам?

Централизованное распределение благ и институализация социальных отношений со стороны социального государства, а затем государства всеобщего благосостояния, в исторической перспективе серьёзно урезало возможности местного самоуправления и экономической свободы. В контексте разговора о традиционных, консервативных ценностях, оно также умалило роль традиционной семьи и её значимость, начиная от экономической деавтономизации, кончая культурным вмешательством.

Где семья, а где экономика, спросите вы? Дело в том, что ранее семья была не просто поколенческой линией любовных союзов людей с целью заботы друг о друге и/или ради воспитания детей, но также более самостоятельной ячейкой в иных областях жизнедеятельности. С приходом же социального государства и включением машины по перераспределению благ, право частной собственности и самоуправление стали размываться, и это затронуло в том числе семью.

Не нужно долго искать примеров. В социальном государстве пожилые люди спонсируются за счёт доходов ныне работающих молодых людей (это называется пенсия), хотя по логике должно быть наоборот (молодёжь просто не успевает столько скопить, сколько это было бы доступно старшему поколению), студенты получают стипендии и образование за счёт иных налогоплательщиков, матери — материнские капиталы. Этот список можно продолжать ещё долго, однако все его пункты объединены одним критерием — спонсирование неработающих людей за счёт налогоплательщиков, никак не связанных с ними личными связями. Это систематически разрушает межпоколенческие и иные семейные связи. Родители хотят меньше детей, т.к. их старость может быть обеспечена за счёт анонимных работающих людей. Дети же меньше уважают своих родителей и менее к ним привязаны, т.к. всегда можно найти внешнее спонсирование, при этом не будучи обременённым переходом родительского хозяйства по наследству. По этой же причине намного более вероятен развод, т.к. супруги могут позволить себе быть более автономными. Сюда же можно причислить увеличение случаем жестокого обращения с детьми/родителями/супругами, т.к. нет экономической необходимости как ещё одного фактора сплочения отношений. Люди в целом меньше нужны друг другу, т.к. всегда есть дотации и помощь «благого» государства всеобщего благосостояния.

Здесь, на перепутье, я хочу напомнить, что говорю лишь об историческом видении, никак не раскрывая собственную моральную оценку по отношению к традиционной семье. Несомненно, некоторые атрибуты традиционной автономной семьи являлись скорее отрицательными: люди были менее индивидуально свободны относительно друг друга, а их поведение было чаще экономически и политически мотивировано (сюда я отношу значимость приданого, малую свободу выбора партнёра в обход мнения семьи и прочие вопросы материальной выгоды). Однако в мои цели при написании данного текста не входила презентация собственного отношения к различным процессам касательно морали и этики.

Скажу лишь то, что в рамках сильного государства мы, атомарные единицы, все более-менее равны в несвободе, однако лучше ли это, чем неравенство внутри малой сплочённой группы (касательно семьи, я скажу лишь, что искренне считаю семейное моральное воспитание в целом лучше любого иного)? Важным мне кажется не оценка «праведности» консервативных ценностей, а принципиальное преимущество их обрамления в иные эпохи — экономическая и политическая автономия. Если в прошлом это был пример традиционной семьи, то сейчас это могут быть иные сообщества, но в том числе семьи.

Корнем описанных мною исторических изменений я считаю вопросы экономики. Экономические законы неумолимы, и недальновидным я считаю отмежеваться от них, занимаясь лишь вопросами культурных изменений. Именно из-за игнорирования экономики зачастую нелепыми кажутся многие современные консерваторы и традиционалисты. Ареал их политической представленности широк и встретить их можно как среди американских республиканцев, так и среди условных русских националистов и традиционалистов. Самым забавным примером и аналогом западных консерваторов является консервативная риторика ныне существующего в России государства вместе с его путинизмом и псевдо-консерватизмом: парадокс в том, что нынешнее российское государство лишь продолжает разрушать и извращать те самые «ценности», которое оно манифестирует, самоопределение людей на низовом уровне (впрочем, как разрушают это самоопределение даже самые благие европейские демократические государства).

Все вышеперечисленные «консерваторы» полагают, что проблема в государственном устройстве, но не видят, что проблема в самом государстве. Практически все современные консерваторы и неоконсерваторы являются культурно-консервативными этатистами. Их завиральные идеи о восстановлении традиционных ценностей тесно контактируют с мотивом преобразования сильного государства. Того самого, что является основным разрушителем этих ценностей.

Подводя итог. Выше я постарался сжато описать один из важных, по моему скромному мнению, факторов упадка консервативных, традиционных ценностей, при этом постаравшись не давать им оценки, распространяя своё личное мнение только на этатизм. Во многом оно сформировалось благодаря таким мыслителям, как Фридрих фон Хайек, Людвиг фон Мизес, Мюррей Ротбард, Ханс-Херман Хоппе и другие.

Основные выводы:

1. Сильное государство (будь то государство всеобщего благосостояния, социальное государство и т.д.) разрушает основы традиционного общества, но никак не созидает.
2. Консерватизм не сочетается с сильным государством. Консерваторы-этатисты — это абсурд.
3. Эгалитаризм, присущий государству всеобщего благосостояния, попирает право частной собственности.

Прежде всего, я сочувствую ей, её коллегам и близким. Осуждаю методы воздействия со стороны представителей власти с целью ограничения её оппозиционной деятельности. Но разнообразие факторов и акцентирования на некоторых из них в медиа-среде побудило меня выбазить своим мысли более более подробно.

Итак, после произошедшего участники интернет-дискуссии по поводу подобного деяния Ирины Славиной разделились на два условных лагеря: сторонников политизации или психологизации самоубийства.

С одной стороны, звучат доводы о непринятии политической реальности. Суицид описывается как своеобразный отказ Славиной от признания адекватности происходящего в стране. Так, Кирилл Мартынов, философ из ВШЭ, утверждает о радикализации альтернатив выбора: либо неучастие, принятие "фашистских правил", уход от политики, либо самое что ни на есть ужасающее самоубийство по политическим мотивам. Сторонники политизации на упрощенном уровне признают ключевую роль государства в доведении до суицида, до отчаяния, до невозможности принимать иные решения. Кто-то наоборот сокрушается об ограниченности подобного акта со стороны Славиной, говоря об иных, более эффективных формах протеста (видел такое от Михаила Светова и других либертарианцев).

С другой стороны, поднимают голос люди, описывающие данный суицид как явление прежде всего психологическое, осуждая его политизацию и использование как метода политической борьбы. Иван Брушлинский, психолог из МГППУ, критикует политизацию, обозначая недопустимость исключения психологического компонента. Он отрицает адекватность героизирования и романтизации суицида, а также предлагает к рассмотрению такой фактор деяния Ирины Славиной как хроническое депрессивное состояние, депрессивные переживания. Более того, Брушлинский подчёркивает, что политические шаги основаны на картине мира человека, т.е. во многом на его психических процессах. Продолжая линию Брушлинского, можно добавить про демонстративный характер деяния Славиной, предположить, какова ее экзистенциальная картина мира, обсудить лабильность её психики и пр..

Выше я постарался выразить кратко два различных подхода к описанию самоубийства по политическим мотивам на примере Славиной. В попытке разобраться какой правдивей или в том, насколько позиции сочетаемы, я хочу обозначить два пункта, обсуждаемых ниже:

- факторы суицида (кратко);

- отношение между психологическим и политическим.

Несомненно, суицид отражает психологическое состояние индивида. Как и любой акт аутоагрессии, суицид опосредован влияниями не одного фактора, а чаще всего целого комплекса. Попытки обобщить их до внешних факторов (социально-политическая обстановка, культурные особенности и т.д.) или до внутренних факторов (личностные расстройства, демонстративность как черта личности, неадекватная оценка ситуации и т.д.) обречены на неточность выводов и бесконечность обсуждения. Даже с учётом первостепенности одного из факторов, иные могут служить триггерами для аутоагрессии (вплоть до суицида). Так, человек, характеризующийся лабильностью личностных черт, может совершить суицид под влиянием кризисной психотравмирующей ситуации вроде катастрофы, неурядиц в личной жизни и т.д. и т.п. Это лишь частный пример, придуманный мною при написании текста. Обратившись к профессиональным источникам по психологии суицида, суицидологии, можно подчерпнуть намного более чёткие и точные описания (и даже объяснения). С другой стороны, не нужно впадать в крайности и пытаться уверенно обсуждать психологическую подоплёку без наличествующего подробного анамнеза. Этим абзацем я хотел сразу отмести взгляды на ситуацию как опосредованную лишь внешней стимуляцией суицида Славиной в виде гонений со стороны власть имущих.

Гораздо более интересным для меня является рассмотрение довольно забавных попыток преодолеть несостыковки политического и психологического, провозгласить главенство одного над другим. Для данного относительно нечастого события в политической истории современной России не могут не возникнуть вопросы как политологического характера (о значении деяния Славиной для протестного движения, о его эффективности, необходимости и т.д.), так и психологического. Причиной этого является сугубо индивидуальный характер деяния. Поэтому психологам приходится задумываться о политическом контексте произошедшего, а политологам отмахиваться от психологических причин. Славина — не протестное движение, не толпа и не медийный процесс.

Чем же тогда было её самосожжение для людей? Прежде всего политическим актом свободного человека или преломлением через уникальную индивидуальную личность политической обстановки? Что могут предложить различные подходы и возможно ли их сочетание?

Предметом политологического подхода являются политические акты, отношение субъектов к вопросам политической власти, их взаимоотношения друг с другом по данным вопросам. Политология исключает психологию человека из рассмотрения (и этим она отличается от политической психологии, предметом которой являются психические процессы, связанные с политическими взаимоотношениями). Психологический же подход, наоборот, ключевым образом концентрируется на личностных причинах происходящих событий в человеческой жизни. Внешние социальные факторы являются лишь стимуляцией для происходящего внутри. Психолога не интересует реальное устройство политических отношений, ему важно понимать каким образом они отражаются в феноменологии отдельного человека.

Если использовать метафоры, то социолога/политолога интересует сетевая структура между компьютерами, способы передачи информации и её распределения между участниками сети, тогда как психолог исследует, как поступившая информация обрабатывается внутри компьютера (вне зависимости от точности отображения реальной структуры сети внутри одного компьютера). Но здесь я опускаю эпистемологические проблемы.

Таким образом, политология и психология изучают различные стороны реальности, где-то соприкасаясь, а где-то не взаимодействуя. Важно отметить, что в отношения психического и политического можно встроить идею каузальности (и наслаждаться игрой в чехарду причин), но более продуктивным было бы понимание, что политологическое объяснение не сводится к психологическому, и наоборот.

Можно было бы остановиться на обосновании различных подходов к суицидам по политическим мотивам, исключив почву для пререкания, однако здесь вступает в дискуссию этическая сторона вопроса.

Во-первых, изучаемые политологической наукой политические движения и взгляды подразумевают определённое этическое отношение к произошедшему. Действительно ли произведённый Славиной выбор был продиктован отсутствием иных вариантов протеста? Каково значение её самосожжения как идентификатора политической обстановки? В конце концов, насколько эффективной является данная форма протеста?

Во-вторых, психологическое обоснование может оставаться безоценочным ровно до тех пор, покуда не встаёт необходимость анализа социальных факторов самоубийства, где нужно либо крайне сухо их описывать, либо вдаваться в разъяснения адекватности отображения Славиной политико-социальной обстановки. Также нужно отбиваться от всевозможных нападок на критику героизации (с опорой на представления о нормах психического здоровья) данного деяния. Не менее важным является отношение к феноменологии самоубийцы и недопущение попыток её обесценивания.

Именно из-за этической неопределённости можно встретить политологов, вставших на сторону психологизации произошедшего, и психологов, её критикующих. Причина подобной неопределённости заключается в неполной отрефлексированности как политологией, так и психологией экзистенциального характера акта самоубийства, а также его этической стороны.

С одной стороны, суицид является экзистенциальным актом свободного выбора, который в своём абсолюте неподвластен контролю иных индивидов, кроме самого субъекта. Это подразумевает отсутствие возможности какого-либо вмешательства в акт самоубийства и его моральной оценки. Высшая ценность свободного выбора собственной судьбы неопровержима, а его следствия не являются причиной для вмешательства в акт выбора. С другой стороны, насколько бы свободным выбором не был продиктован акт суицида, по его завершении навсегда теряется нечто важное и невозвратное. Кто-то скажет, что человеческая жизнь может служить жертвой для достижения великих идей. А другой никогда не согласится с существованием каких-либо идей, сущностей, более фундаментальных чем человеческая жизнь. Ведь вне зависимости от цели поступка, от его героизма и последствий, возникает проблема сравнения жизней жертвы и выживших (ради блага которых жертва была принесена).

Таким образом, отношение каждого к суициду зависит от принимаемой человеком аксиоматической системы морали и её репрезентации по отношению к миру, к другим.

Заключая, на примере деяния Славиной важно обозначить возможность не только рассмотрения самоубийства по политическим мотивам с точки зрения различных дисциплин, но также необходимость чёткого обособления научного объяснения и политической агитации/реакции и этической оценки (чего, к сожалению, я не увидел у обоих коллег из ВШЭ и МГГПУ, упомянутых выше).

Эддическая песнь не столь искусна стилистически, как скальдическая поэзия (скальд — древнескандинавский поэт), но есть основания полагать, что некоторые из них написаны скальдами. Сближает их и то, что эддические песни содержат многие художественные приёмы, свойственные и для произведений скальдов, например, рефрены (в «Прорицании Вёльвы» таких три — «Тогда сели боги / на троны могущества…», «Гарм лает громко / у Гнипахеллира» и «…довольно ли вам этого?»), чередующиеся и неравномерно разбросанные по тексту. Таким же примером может послужить и обращение в начале текста, подобное таковым в хвалебных песнях скальдов («Внимайте мне…»).

В начале песнь повествует о временах, в которые когда существовали лишь предки богов-асов, далее она простирается до золотого века Асгарда (др.скан. Ásgarðr — «ограждённый участок асов») и его кончины, когда асы были вынуждены вступить в конфликт с высшими существами другого рода (с ванами). Когда угас пламень битв и было высечена искра надежды на примирение, стало понятно, что зло, посеянное в конфликте (воплощённое в великанше Гулльвейг: др.скан. Gullveig — «жажда золота»), не было искоренено до конца, и его семена, проросшие в сердцах богов и людей, стали предвестниками конца времён — Рагнарёк (др.скан. — Ragnarøkkr — «рок богов»). Мир, рождённый в крови и ненасытности, возглавляется богами, что не смогут до конца сдерживать те разрушительные силы, которые были порождены вместе с конфликтом; он обречён на жестокий финал.

Вёльва (др.-сканд. Völva) — провидица, что поведала тайны этой истории и мироздания верховному богу Одину, далее говорит о событиях, которым лишь суждено произойти, но которые нельзя предотвратить. Настанет час, когда людские сердца станут преисполнены ненависти и злобы, «братья начнут / биться друг с другом, / родичи близкие / в распрях погибнут», станет «тягостно в мире, / век мечей и секир, / треснут щиты, / век бурь и волков / до гибели мира; / щадить человек / человека не станет».

И тогда ослабнут цепи Фенрира, величайшего из волков, сына Локи; тогда вспенятся волны от воспрянувшего Ёрмунганда, мирового змея. Луна и солнце будут поглощены племенем волков, а из мрачного царства Хель поднимутся её мёртвые слуги на корабле из ногтей мертвецов. С юга придёт главный враг и гибель Асгарда — огненный великан Сурт вместе с войском сынов Муспелля, возглавляемых Локи. Тогда обрушиться радужный мост Бёврест, Асгард сгинет в огне, но прежде падут остальные восемь миров.

…Но Вёльва не останавливает свою речь перед Всеотцом. Она говорит о том, что будет далее и куда простирается лишь её взгляд. После конца этого мира над бескрайним полем битвы возрождается новая земля, зелёная и прекрасная как прежде. Выжившие из асов вновь встречаются на Идавёлль-поле, где вспоминают о славных деяниях сгинувшего мира и его богов. Им предстоит найти вновь золотые тавлеи, в которые играли боги на заре прежнего мира, основать новый дворец «солнца чудесней» на земле Гимле и править вновь над людьми. «Зло станет благом», и новая твердь уже не будет осквернена кровью.

После этих слов, Вёльва замечает что «прилетает / чёрный дракон, / сверкающий змей / с Тёмных вершин», которому имя — Нидхёгг, поэтому она скрывается в своей могиле, после чего Одину предстоит лишь одно — ждать Рагнарёк.

В отличии от большинства других песен «Прорицание Вёльвы» обладает цельным морально-философским взглядом на сущее вообще и на то, что творится в сердцах людей и богов. В ней чётко обозначена причина зла, его определение. неминуемая победа и тяжёлое искупление. Спецификой героических эддических песней (как и для большинства исландских саг) является ярко выраженный трагизм в судьбе эпического героя, на которого обрушивается такой мрак, которые он никогда не в силах преодолеть. Но надо понимать, что это что-то иное, чем средиземноморский Фатум или христианское Провидение. Нет никого и ничего, что правит судьбами, есть лишь те, кто их ведает. Есть доблестные мужи, что приносят себе и всем неудачу, а также есть недостойные, под знаменем которого победителями станет любое войско. Но всё переменчиво. Судьбу (опять же, не в фаталистическом смысле) необходимо проживать, испытывать, выяснять самим ходом времени, но изменить течение событий — это лишь воплощать уже предвиденные изменения.

sorg

Мировоззрению современников с трудом поддаётся понимание такого странного взгляда древнего скандинава (или, может, это наша неумелая трактовка?), но мы не прекращаем восхищаться их творениями спустя столькие века, нам кажется, что мы становимся частями этой легенды, стоит лишь погрузиться немногим больше, чем в вычитывание по верхам.

…Некоторые находят в произведении сильное влияние христианства, объясняя этим наличие мотивов искупления зла, дуалистичности и отдельных фраз («Нисходит тогда / мира владыка, / правящий всем / властелин могучий»). Другие же, напротив, обозначают песнь как одно из ярчайших творений уходящей языческой эпохи. Но, если песнь всё же датировать VII-VIII веком (как делают большинство), то говорить о распространённости в Скандинавии христианства в те времена не приходится. Не берусь сейчас разбираться во всех тонкостях двух (далеко не столь однородных даже внутри себя) мировоззрений, тем не менее могу заключить о том, что вне зависимости от любого привнесения или его отсутствия, это произведение достойно куда большей известности и славы, нежели ему принёс классицизм эпохи Возрождения с его неимоверным почитанием романо-греческой мифологии.

В конце я хочу обобщить свой опыт взаимодействия с германо-скандинавским мифом — мне нравится задействовать не только лишь аналитический взгляд на эпос, но и наслаждаться прочтением каждой строчки настолько, что после таких интенсивных погружений я чувствую будто бы опустошение. И нет сил более читать, размышлять или что-то разбирать — хочется лишь закрыть глаза и воображать-воображать-воображать…

Литература

1. Edda Sæmundar hins fróða. Hrsg. von Theodor Möbius. Leipzig, 1860. — http://norroen.info/src/edda/voluspa/onmob.html
2. Гуревич А. Я. Индивид и социум на средневековом западе. / Серия: «Становление Европы» / СПб.: Александрия, 2009. — 492 с.
3. Гуревич А.Я. Избранные труды. Норвежское общество. М.: Традиция, 2009. — 470 с.
4. Старшая Эдда. Древнеисландские песни о богах и героях. / Серия «Литературные памятники» / СПб.: Наука, 2006. — 264 с.