Открываю новости: объявили иноагентом литкритика Галину Юзефович. Черт возьми, я ж так и не знаю, кто это!

Сколько-то ее рецензий я, конечно, видела, только совершенно не поняла, из-за чего сыр-бор. Приблизительный пересказ книги + туманная манерная фраза «этот мир невидим, или, скорее, совершенно очевиден» + в конце ряд прилагательных: «эта история горькая и пронзительная». Даже негатива не возникало – забывалось все моментально.

Захожу в Википедию. Известнейший литературный критик стала писать о книгах только 12 лет назад. Ей сейчас почти 51. Хм, обычно к 40 люди успевают три работы сменить, журналисты – 33.

Зашла на ее ютуб-канал. Редкие видео «10 ожидаемых книг весны», при этом в этом же году нет видео про ожидаемые книги зимы или осени. Видео-интервью с любимыми писателями она не делает, эссе о любимых книгах не записывает. Всё в режиме полуспущенных штанов. Все сайты делают «лучшие книги ярмарки нон-фикшн», ну и она сделает видео об этом – и посоветует то же, что и все.

Я прямо напрягла память, но так и не вспомнила, а какие за 10 лет успешной карьеры Юзефович высказала интересные мысли, написала скандальные заметки, сколько ноунейм-писателей сделала звездами? Что в ее среде хвалят, то и она похвалит. Нравится всем книжка забитого инженера-гидротравлика о том, что в России нужно запретить литературу и оставить шахматы, – ну, и она сказала, что это книга года.

В ее тг-канале тоже ничего интересного о книгах нет.

Зато есть интересное интервью про анорексию!

Там Юзефович рассказала, как в юности, когда она после детства в Тбилиси приехала учиться в московском вузе, почувствовала себя провинциалкой с «тбилисским говором» и сильно растолстела от стресса, а потом похудела до 46 кг. И у нее навсегда потерян контакт и с телом, и с едой. Она больше не чувствует ни настоящего голода, ни насыщения. Она потрясающе готовит, но не ест. Или ест, но по будильнику. И всегда думает только о еде. Каждое утро готовит мужу и двум сыновьям три (!) разных (!!) завтрака и не устает (!!!) от этого. Обожает готовить огромные сложные свадебные торты, которые тоже не ест.

И ещё сказала, что 80% ее инстаграма – это фотографии великолепной еды.

Пришлось смотреть.

Там не только фото приготовленной ей еды, сделанные будто на профессиональный фотоаппарат. Под фотками ещё и рецепты – и они намного длиннее книжных рецензий Юзефович!

Некоторые рецепты она пишет даже с продолжениями в комментариях!

Готовит она, как любят люди с пищевыми нарушениями, жёстко калорийные штуки – ведро сахара, чан масла, корыто жирных сливок. В ее рецептах – и страсть, и детализация – какую ваниль куда класть и какой стружкой что посыпать.

Ни одной фотографии книги в инстаграме у Юзефович за последние три года нет.

В интервью она ещё рассказала, что как-то к ней пришла подруга со знакомым психиатром. Тот внимательно посмотрел на стол с изощрённо приготовленной едой и сказал: «Видно, что вы бывшая анорексичка». То есть там настолько очевидная клиническая картина.

Психиатр есть и у нас дома, потому что я читала великую книгу Нэнси Мак-Вильямс «Психоаналитическая диагностика». Это золотой фонд психиатрии, учебник для вузов. В книжке – про разные типы  организации личности: как определить шизоида, параноика, нарцисса и как с ними разговаривать.

Люди с расстройствами пищевого поведения чаще всего – это обсессивно-компульсивный тип.

В интервью Юзефович пересказывает то, что написано в учебнике про окр-щиков: чувство грязи после еды, навязчивые мысли, постоянный контроль, самонаказания (что, если чтение книг – это самонаказание за съеденный сладкий пирожок?).

В учебнике написано, что «обсессивные личности используют слова, чтобы отделаться от чувств, а не чтобы выразить их» – то есть с окр-щиками сложно вести терапию и вообще беседы. Они, как нейронка, как бы знают, что от них хотят услышать и говорят это, но не придают никакого веса своим словам.

Ещё окр-щики не могут словами выражать гнев и критику – и терапевт должен это говорит за них, потому что у окр-щика нет контакта со своими чувствами. Ну, и главное – в учебнике написано, что эти люди не могут выражать свои эмоции о произведениях искусства.

Это ж и есть рецензии Юзефович: общие слова, которые «все» говорят и которые «надо сказать».

Для Юзефович настоящих, глубоких, сильных чувств заслуживают не книги, а булки.

В наших структурах личности уже заложены наши профессии. Писатели и режиссеры – шизоиды, популярные комики часто – с пограничной акцентуацией, красивые актрисы почти на 99% – истероиды.

Обсессивно-компульсивный тип очевидно хорош для диетологов или фитнес-тренеров, но не для тех, кто пишет об искусстве. Когда Юзефович пишет о книгах, вся структура ее личности орет: «Галя, у нас отмена!»

Чем занималась Юзефович до 35-40 лет, когда вдруг стала литературным критиком?

Я открыла жж Юзефович того периода, где ей лет 35, и нажала пять случайных постов. Все – короткие. Делает ремонт на кухне, вот у ребенка выпал зуб, вот она сходила за подгузниками, вот она опять делает ремонт. Я открыла ее жж-подписки: половина – это «готовим дома», «китайская кухня», «изи кук», «гастрономические заметки на Снобе», «фрекен бок – поиск няни», «девки в диете».

То есть почти до 40 лет у Юзефович была нормальная мещанская жизнь жены айтишника (без негатива, у нее муж реально айтишник). Может, слушала какие-то аудиокниги, пока готовила завитушки с маком.

Какая-то невидимая рука из невидимой нам иерархии поставила ее на место главного литкритика России. Кто-то сказал ей: «Галь, ну ты ж Гарри Поттера любишь?» – «Люблю!» – «Ну вот про книжки и пиши!» А что, работа непыльная.

Зачем ей понадобились эти книги, эта литкритика? Ударила бы рукой по столу, крикнула «Папа, я хочу печь булки, фоткать их, есть и потом блевать! Сам думай, где мне кулинарную рубрику заводить!» Может, и не наговорила бы себе на иноагентство.

И вот ради идиотской литературной карьеры мы имеем загубленного кулинарного блогера и, чем черт не шутит, нутрициолога.

Что тут скажешь: мир наш насколько очевиден, настолько же нам самим и невидим. А история Юзефович в нем – горькая и пронзительная.

Сколько-то ее рецензий я, конечно, видела, только совершенно не поняла, из-за чего сыр-бор. Приблизительный пересказ книги + туманная манерная фраза «этот мир невидим, или, скорее, совершенно очевиден» + в конце ряд прилагательных: «эта история горькая и пронзительная». Даже негатива не возникало – забывалось все моментально.

Захожу в Википедию. Известнейший литературный критик стала писать о книгах только 12 лет назад. Ей сейчас почти 51. Хм, обычно к 40 люди успевают три работы сменить, журналисты – 33.

Зашла на ее ютуб-канал. Редкие видео «10 ожидаемых книг весны», при этом в этом же году нет видео про ожидаемые книги зимы или осени. Видео-интервью с любимыми писателями она не делает, эссе о любимых книгах не записывает. Всё в режиме полуспущенных штанов. Все сайты делают «лучшие книги ярмарки нон-фикшн», ну и она сделает видео об этом – и посоветует то же, что и все.

Я прямо напрягла память, но так и не вспомнила, а какие за 10 лет успешной карьеры Юзефович высказала интересные мысли, написала скандальные заметки, сколько ноунейм-писателей сделала звездами? Что в ее среде хвалят, то и она похвалит. Нравится всем книжка забитого инженера-гидротравлика о том, что в России нужно запретить литературу и оставить шахматы, – ну, и она сказала, что это книга года.

В ее тг-канале тоже ничего интересного о книгах нет.

Зато есть интересное интервью про анорексию!

Там Юзефович рассказала, как в юности, когда она после детства в Тбилиси приехала учиться в московском вузе, почувствовала себя провинциалкой с «тбилисским говором» и сильно растолстела от стресса, а потом похудела до 46 кг. И у нее навсегда потерян контакт и с телом, и с едой. Она больше не чувствует ни настоящего голода, ни насыщения. Она потрясающе готовит, но не ест. Или ест, но по будильнику. И всегда думает только о еде. Каждое утро готовит мужу и двум сыновьям три (!) разных (!!) завтрака и не устает (!!!) от этого. Обожает готовить огромные сложные свадебные торты, которые тоже не ест.

И ещё сказала, что 80% ее инстаграма – это фотографии великолепной еды.

Пришлось смотреть.

Там не только фото приготовленной ей еды, сделанные будто на профессиональный фотоаппарат. Под фотками ещё и рецепты – и они намного длиннее книжных рецензий Юзефович!

Некоторые рецепты она пишет даже с продолжениями в комментариях!

Готовит она, как любят люди с пищевыми нарушениями, жёстко калорийные штуки – ведро сахара, чан масла, корыто жирных сливок. В ее рецептах – и страсть, и детализация – какую ваниль куда класть и какой стружкой что посыпать.

Ни одной фотографии книги в инстаграме у Юзефович за последние три года нет.

В интервью она ещё рассказала, что как-то к ней пришла подруга со знакомым психиатром. Тот внимательно посмотрел на стол с изощрённо приготовленной едой и сказал: «Видно, что вы бывшая анорексичка». То есть там настолько очевидная клиническая картина.

Психиатр есть и у нас дома, потому что я читала великую книгу Нэнси Мак-Вильямс «Психоаналитическая диагностика». Это золотой фонд психиатрии, учебник для вузов. В книжке – про разные типы  организации личности: как определить шизоида, параноика, нарцисса и как с ними разговаривать.

Люди с расстройствами пищевого поведения чаще всего – это обсессивно-компульсивный тип.

В интервью Юзефович пересказывает то, что написано в учебнике про окр-щиков: чувство грязи после еды, навязчивые мысли, постоянный контроль, самонаказания (что, если чтение книг – это самонаказание за съеденный сладкий пирожок?).

В учебнике написано, что «обсессивные личности используют слова, чтобы отделаться от чувств, а не чтобы выразить их» – то есть с окр-щиками сложно вести терапию и вообще беседы. Они, как нейронка, как бы знают, что от них хотят услышать и говорят это, но не придают никакого веса своим словам.

Ещё окр-щики не могут словами выражать гнев и критику – и терапевт должен это говорит за них, потому что у окр-щика нет контакта со своими чувствами. Ну, и главное – в учебнике написано, что эти люди не могут выражать свои эмоции по поводу произведений искусства.

Это ж и есть рецензии Юзефович: общие слова, которые «все» говорят и которые «надо сказать».

Для Юзефович настоящих, глубоких, сильных чувств заслуживают не книги, а булки.

В наших структурах личности уже заложены наши профессии. Писатели и режиссеры часто – шизоиды, популярные комики часто – с пограничной акцентуацией, красивые актрисы почти на 99% – истероиды.

Обсессивно-компульсивный тип очевидно хорош для диетологов или фитнес-тренеров, но не для тех, кто пишет об искусстве. Когда Юзефович пишет о книгах, вся структура ее личности орет: «Галя, у нас отмена!»

Чем занималась Юзефович до 35-40 лет, когда вдруг стала литературным критиком?

Я открыла жж Юзефович того периода, где ей лет 35, и нажала пять случайных постов. Все – короткие. Делает ремонт на кухне, вот у ребенка выпал зуб, вот она сходила за подгузниками, вот она опять делает ремонт. Я открыла ее жж-подписки: половина – это «готовим дома», «китайская кухня», «изи кук», «гастрономические заметки на Снобе», «фрекен бок – поиск няни», «девки в диете».

То есть почти до 40 лет у Юзефович была нормальная мещанская жизнь жены айтишника (без негатива, у нее муж реально айтишник). Может, слушала какие-то аудиокниги, пока готовила завитушки с маком.

Какая-то невидимая рука из невидимой нам иерархии поставила ее на место главного литкритика России. Кто-то сказал ей: «Галь, ну ты ж Гарри Поттера любишь?» – «Люблю!» – «Ну вот про книжки и пиши!» А что, работа непыльная.

Зачем ей понадобились эти книги, эта литкритика? Ударила бы рукой по столу, крикнула: «Папа, я хочу печь булки, фоткать их, есть и потом блевать! Сам думай, где мне кулинарную рубрику заводить!» Может, и не наговорила бы себе на иноагентство.

И вот ради идиотской литературной карьеры мы имеем загубленного кулинарного блогера и, чем черт не шутит, нутрициолога.

Что тут скажешь: мир наш насколько очевиден, настолько же нам самим и невидим. А история Юзефович в нем – горькая и пронзительная.

Я прочитала все книги французской писательницы Анни Эрно, Нобелевской лауреатки-2022, которые перевели на русский, и еще пару книг, которые на русский не перевели. Вот мой абсолютно объективный и исчерпывающий рейтинг этих книг. Мотайте на ус, пересылайте друзьям, ставьте в пример недругам!

12-е место: «Стыд»

56-летняя Эрно вспоминает, как впервые испытала жуткий стыд за свою семью. Ей 12, лето, родители поругались, и маленькая Аня увидела, как отец одной рукой схватил мать то ли за шею, то ли за плечи, а в другой рукой держал секатор. И наша Аня расплакалась и решила, что сейчас рехнется.

Потом семья спокойно пообедала и все поехали кататься на великах.

Но будущая Нобелевская лауреатка такая: это поделило мою жизнь на до и после! Когда я потом рассказывала об этом случае всем своим любовникам, они только хмыкали и отстранялись! И вот я села писать про тот ужас! Но сейчас смотрю на текст и думаю: ну что уж тут такого...

Ну, можно было и остановиться.

Но Аня продолжила себя накручивать – так книга и получилась. Эрно попыталась подробно описать весь контекст своей бедной жизни в 1952-м. Она всегда жестко флексит своим «низким социальным» происхождением, что она чуть ли не из корыта со свиньями к нам вылезла.

Но ее флекс в этой книге выглядит, как в анекдоте про бедных белорусов:

1) Нет денег;

2) Денег вообще нет;

3) Купили трешку в новостройке без кредита.

Так и у Эрно в этой книге:

1) я из самого низкого социального слоя;

2) из самого-самого низкого;

3) я была единственной девочкой во всем квартале, которая училась в частном пансионе. Все остальные дети ходили в обычную школу.

Алло, частный пансион!

Больше всего выбесило, что Эрно подробно рассказывает, какие она тупые песни слушала в 12, в какие магазины ходила, как писала в ведро, как хотела посмотреть на чужие прокладки, во сколько лет была первая мастурбация (в 14; и в коротком тексте она повторяет это два раза, чтобы мы точно запомнили), но почему-то ни разу не пишет, каким образом ее родители с «самого социального дна» могли платить за частный пансион и сколько это стоило.

И этому человеку дали миллион долларов за «храбрость и хирургическую точность».

Писать точные цены – вот это я понимаю храбрость.

Да, у Эрно родители – из деревни, жили в маленьком городке, но у них был свой магазин с небольшим баром. Ну да, не профессура, но и не социальное дно, как нам пытается жаловаться в этой книжке Эрно.

Жаловаться, что тебе в детстве чего-то недодали – сладкое, священное дело, но и прибедняться надо уметь.

Вспомним легендарные строчки рэпера Брутто: «Я любил крабовый салат, как его делала мама, но в нем никогда не было краба» – вот это мастер детали и мастер жалобы.

В предыдущих книгах «Свое место» про отца и «Женщина» про мать Эрно подробно рассказала, что ее родители считали себя исключением из правил, свою дочь – потрясающе умной и одаренной. Почему она об этом не написала в более позднем «Стыде», зачем показала родителей более лоховатыми и жалкими, чем в предыдущих книгах, непонятно.

Было и по-настоящему крутое место в книге – как 12-летняя Эрно ездила с отцом на недельку в путешествие по местным церквям, как они жили в отелях и ели в кафе. Такой «Афтерсан» здорового кринжового подростка, которому за батю постоянно стыдно.

Ну, а так-то я как читатель этой книги чувствую себя тем ее любовником, которому Аня нажаловалась на детство, а он хмыкает и отстраняется.

Цитата:

«Я чуть не сгибла», – так выражали сожаление о недоеденном пирожном и печаль по умершему жениху».

11-е место: «Внешняя жизнь»

60-летняя учительница французского живёт в скучном пригороде, ездит на электричке, ходит в гипермаркет, смотрит телевизор и умничает.

Вообще, вся внешняя жизнь Эрно – очень скучная. Вышла замуж на последнем курсе универа за студента юрфака из семьи среднего класса. Переехала с ним в новый унылый пригород Парижа. Родила двоих детей. После развода в 40 осталась жить в их доме в пригороде, где из достопримечательностей – вокзал и торговый центр. Сейчас в этом городке Сержи живет 200 тысяч человек – ну, французские Барановичи.

Чтобы тряска в электричке и очереди в магазинных кассах были не совсем бессмысленной тратой времени, Эрно делает короткие, отрывочные записи-наблюдения.

Об этом ее тексты «Внешняя жизнь» и «Дневник улиц».

Но «Внешняя жизнь» получилась скучнее более раннего «Дневника улиц», потому что Эрно стала меньше ходить в гипермаркет, главный храм современности, и больше сидеть у телевизора.

Когда Эрно рассматривает витрины или куртки на прохожих, у нее появляются забавные мысли, а когда смотрит телик, она насупленно, с поджатыми губами пересказывает новости про войны или как Клинтон изменял с Левински.

Пересказ думскролла – почти как пересказ чужих снов, так же скучно.

Зато про одежду есть занятное.

Марка одежды – штука, благодаря которой люди заявляют, к какому классу они хотят принадлежать. Но нас постоянно преследуют осечки.

Например, однажды ее советский любовник переодевался перед ней и гордо перечислял со своим жутким славянским акцентом: рубашка от Черутти, галстук от Диор, брюки от Сэн-Лорана... Он как будто торжественно надевал доспехи средневекового рыцаря. И, как ехидно подмечает Эрно, под ослепительными доспехами он носил белую алкоголичку и смешные семейные трусы, как заведено в странах Восточной Европы.

Цитата:

«В магазине Леклерк, в овощном отделе сильный запах туалетной воды Жавель, опьяняющий, словно запах спермы».

10-е место: «Другая»

70-летняя Эрно пишет большое, на 60 тысяч знаков письмо своей старшей сестре, которое та никогда не прочитает. Сестра Эрно умерла в шесть лет от дифтерии, писательница никогда ее не видела и ничего о ней не знала – мать Эрно однажды как будто случайно обмолвилась, что у нее был ещё один ребенок.

Весь текст – мучительное размышление писательницы, что смерть ее сестры нужна была только для рождения второго ребенка – исключительной, уникальной Анни.

Зацикленный, проговаривающий по три раза одну и ту же мысль текст. Это раздражает.

Но всё-таки в «Другой» Эрно пытается разгадать мистику жизни, мистику судьбы. Мы с ней тоже всматриваемся в этот туман и ничего не можем разобрать.

Цитата:

«На стене моей комнаты в родительском доме вывешена фраза из Клоделя; выписана она на большом листе бумаги с обожженными краями, и потому похожа на некий, заключённый с дьяволом договор: «Да, мне известно, что появление моё на свет неслучайно — во мне есть нечто, без чего миру не обойтись».

И в этом — я пишу, потому что ты умерла, и ты умерла для того, чтобы я писала — две большие разницы».

9-е место: «Дневник улиц»

Сто тысяч знаков, как Эрно в возрасте от 45 до 52 лет ходила в магазин за котлетами, ездила в электричке с пересадками и что-нибудь подмечала.

Никакого сюжета, никакой арки персонажа, никто никуда не развивается. Просто короткие наблюдения за людьми в супермаркете, быстрые снимки духа эпохи: «Мы стоим в очереди к банкомату в торговом центре, друг за другом. Исповедальня без занавесок».

По Эрно, «гипермаркет несет в себе столько же смысла и человеческой правды, сколько и концертный зал».

Ну или вот, жизненное, как говорится:

«Начались зимние распродажи. Хотя я пришла только за кофе, через несколько минут уже хотелось купить пальто, блузку, сумку — я видела себя поочередно то в одной блузке, то в другой, в разных пальто. Например в черных, хотя у меня уже есть одно (но это не то, всегда не то: между тем, что у тебя есть, и тем, что приглянулось, море отличий — ворот, длина, материал и т. д.). Странное состояние, когда хочешь всё без разбора, когда самое важное и срочное — купить пальто или сумку. На улице это желание пропадает».

И это она ещё наш ВБ не видела.

Умнейшая, образованнейшая женщина своего поколения, профессор литературы. А модно одеться на зиму все равно не могла.

Что уж про нас говорить.

Ещё «Внешняя жизнь» и «Дневник улиц» неожиданно похожи на «Опавшие листья» Розанова: сладкое мещанство + эротизм + пометки «у кассы» или «у булочника».

Но Розанов – влажный писатель, он похож на кексик с мягким, тянучим нутром, а Эрно – сухарик с изюмом.

Цитата:

«В гипермаркете «Леклер», пока хожу по рядам, вдруг слышу песню «Вояж, вояж». (...) Книга дает больше избавления, освобождает, утоляет желание. В песне желание никуда не девается (слова там почти не важны, только мелодия — так, к примеру, я понятия не имела, о чем поют The Platters и The Beatles). Нет ни мест, ни событий, ни людей — ты наедине с этим желанием. Но, быть может, именно благодаря этой прямолинейности и примитивности я могу, едва заслышав песню I’m Just Another Dancing Partner, разом вспомнить целый период своей жизни и ту девушку, которой я была тридцать лет назад. Тогда как всё богатство и красота «Прекрасного лета» или «В поисках утраченного времени», перечитанных по два-три раза, не в силах вернуть мне мою жизнь».

8-е место: «Возвращение в Ивто»

Совершенно необязательная, но всё-таки обаятельная книжка. К тому же там есть пересказ всего Бурдьё за один абзац.

Сделана она из лоскутков: небольшое выступление в родном маленьком городке Ивто о том, почему Эрно ездила с лекциями по всем городам, кроме родного (стыдно было), и объяснение, как она наконец нашла свой язык – сначала написала три книжки «под Селина», а когда села писать про батю после 40 лет, поняла, что надо писать суше, сдержаннее, проще.

В книжке максимально обнажен главный метод Эрно: пристальное разглядывание старых фото, чтение старых писем и то попытка посмотреть на себя как персонажа, то полное слияние себя и героини текста. Кажется, будь Эрно молодой в наше время, она бы и свой профиль ВКонтакте никогда не удалила бы, и ваши, которые вы бросили и забыли, изучила бы досконально.

Самое смешное – как Эрно рассказывает жителям Ивто про их общий родной город:

«Любопытно, что Флобер в письмах часто упоминает Ивто и глумится над его уродством. Он называет его «самым уродливым городом в мире», добавляя, впрочем, утешительное «после Константинополя». В «Лексиконе прописных прописных истин» он откровенно издевается: «Увидеть Ивто и умереть». Но в одном его письме к любовнице, Луизе Коле, есть и такая фраза, в свое время меня поразившая: «Для литературы нет каких-то особо прекрасных сюжетов, и тем самым Ивто стоит Константинополя».

Или, как писал Чехов: «Рим, в общем, похож на Харьков». Великие умы мыслят одинаково.

Цитата:

«Пьера Бурдьё я открыла для себя в 1971–1972 годах, когда прочла «Наследников» и «Воспроизводство». Эти труды стали для меня откровением, всё вдруг прояснилось: я была студенткой-стипендиаткой филфака, не из буржуазной семьи, в отличие от большинства девушек и парней, учившихся в Руанском университете, — «наследников» культуры и капитала. Я иначе, чем они, относилась к учебе, не была, как они, с культурой на «ты» и потому чувствовала себя крайне неустойчиво. Успех, которого я добилась, предполагал разрыв с моей родной культурой и приобщение к культуре доминирующей. На самом деле, благодаря Бурдьё я узнала, кто я: «деклассированная наверх», «классовая перебежчица», как я уже говорила. И именно тексты Бурдьё подтолкнули меня к письму, практически приказали мне писать».

7-е место: «Память девушки»

70-летняя писательница вспоминает, как в 18 лет поехала в летний лагерь вожатой. У нее там были две «уан найт стенд», от которых она не может прийти в себя больше 50 лет. И вот только сейчас решилась нам рассказать про своего тупого первого любовника, потому что раньше было очень стыдно.

Ну как любовника. «Прелюдий – неведомое понятие – не было, у него ничего не получается». Вот и верь мифам про французских ухажеров после этого.

Потом этот увалень растрепал на весь лагерь, что она «почти шлюха», над ней все смеялись.

Уже после лагеря, в колледже Эрно решает, что за год станет «лучшей версией себя», составляет список, как она за год похудеет, прочитает всю философию и научится танцевать, чтобы тот дурак ее снова увидел в лагере через год и ослеп от ее великолепия. Все это приведет к нервному срыву и булимии.

Я видела пару рецензий, где люди жалуются, что тексты Эрно – это большие треды в твиттере или посты в фейсбуке с жалобами на бывших.

По степени лёгкости чтения книжки Эрно и правда читаются быстро, как треды.

Но где вы видели, чтобы какой-нибудь очередной тбилисский тред про арбузера начинался так:

«Есть существа, которых подавляет реальность других: их манера говорить, закидывать ногу на ногу или прикуривать сигарету. Которые погрязают в присутствии других».

Так Эрно объясняет, почему сразу пошла в комнату к первому же потному вожатому, который подошёл к ней на дискотеке.

Ну, или как Эрно описывает себя в 18:

«Ее пробелам в социальных навыках нет числа. Она не умеет звонить по телефону, никогда не принимала ни душа, ни ванны. У нее нет опыта общения в какой-либо другой среде, кроме ее собственной – сельской, католической. С этой временной дистанции она кажется мне неуклюжей, скованной, даже грубой, крайне неуверенной в речи и манерах».

Или снова про себя в юности: «Она вся – вожделение и гордыня».

Абсолютно точное определение провинциальных умниц, ну разве нет?

Когда девчонки пишут треды про арбузеров, ну условных тбилисских наркоманов, они никогда не анализируют свои чувства, почему же их так манил именно этот шалопай, почему же им так нужна была эта сладкая мука.

А Эрно садится и разбирает себя по косточкам, почти без жалости, но и без самобичевания. Образцовый самоанализ на максималках.

Кажется, что мировое правительство в 2022-м выдало Нобелевскую премию именно Эрно, чтобы модные девчонки прочитали ее крохотные книжки и поняли, как писать свои треды про неудачные свидания, чтобы скучным людям вроде меня было интереснее их читать.

Но, судя по каналам типа «прошмандовцы эмиграции» или «жизнь насикомых», модные девчонки уроки французской бабушки Ани пока не усвоили. Как и все мы, как и все мы.

Цитата:

«Ее смущает смешанный состав вожатых. Она не привыкла к простому дружескому общению между парнями и девушками, объединенными одним делом. Это новый для нее контекст. Единственная известная ей форма разговора с противоположным полом – взаимные колкости, когда мальчишки преследуют девчонок на улице, а те кокетничают и насмешничают, одновременно отбиваясь от приставаний и поощряя их».

6-е место: «Обыкновенная страсть»

49-летняя Эрно встречается с советским чиновником на 10 лет ее моложе. Он работает во французском посольстве и женат, естественно, на «дурнушке».

Иногда он приезжает к Эрно тупо для секса, часто – пьяный. Любит смотреть по телеку «Санта Барбару» и никогда не дарит цветы (зато «он одаривал меня своим желанием»).

Как Эрно с ним познакомилась, какими смешными словами он ее называл, куда они ходили – ничего этого в повести нет.

На 60 тысяч знаков (чтения – ну, на час-полтора) – обрывочная история полугодового наваждения.

Всю короткую повесть Эрно сидит и ждёт, что вот-вот он позвонит. Или покупает блузку в магазине – и думает, что же он скажет о блузке (конечно, ничего). Или записывает в тетрадку все интересные истории и мысли, чтобы при встрече пересказать любовнику. Или орет на директора школы, что не будет брать дополнительные часы, потому что у нее есть личная жизнь. Или идет по улице и представляет, что в машине сидит он, только уже с другой, – и Эрно, потея, идёт с очень гордым и независимым видом.

Еще у Эрно есть замечание по делу, что когда она была одержима страстью, то ей было совершенно наплевать на новости. Ну, пала Берлинская стена, ну, убили Чаушеску, ну, бомбят Ирак, а ей что с того? Если в новостях не говорят, приедет ли к ней ее Сережа на часок, то зачем ей это смотреть?

Об этом же любовнике-дипломате она выпустила ещё одну книжку – дневниковые записи, которые она вела во время романа. Из записок Эрно кажется, что он был жуткий гомофоб, сталинист и вообще недалекий парень.

Перевода на русский той второй книжки нет. Популярнейший комментарий на Goodreads – «Как она могла встречаться с настолько тупым мужиком?» А у Эрно в записках есть ответ: чтобы лучше понять советский социализм.

Цитата:

«Как только он уезжал, на меня наваливалась тяжелая усталость. Я не спешила приводить все в порядок. Я разглядывала стаканы, тарелки с остатками еды, пепельницу с окурками, одежду и белье, разбросанные в коридоре и спальне, свисающие до пола простыни. Мне хотелось сохранить этот беспорядок, потому что каждый предмет хранил память о каком-либо жесте или миге, и они сливались для меня в единую картину такой силы и драматизма, которые мне уже не найти ни в одном музейном полотне. Естественно, я не мылась до следующего утра, чтобы подольше удержать в себе его сперму».

5-е место: «Во власти»

Сюжет: 60-летняя преподавательница литературы вспоминает, как она полгода была одержима новой любовницей ее бывшего.

Эрно соперницу никогда не видела, поэтому весь текст – это страстные фантазии о том, как Эрно находит эту женщину, смеётся над ее научными работами, обзывает шлюхой и убивает.

При этом живущая в пригороде Эрно узнала, что ее соперница живёт в центре Парижа, и стала бояться даже ногой там ступить. Ведь там живут настоящие женщины, элегантные, с непринуждёнными манерами. А на нас, замарашек из Анси, будут сразу показывать пальцем и смеяться.

Это самый ироничный по отношению к себе текст Эрно. Обычно она настроена к себе зверски серьезно.

Но здесь она простодушно удивляется, что ее бывший стал жить с 47-летней женщиной, которая почти на 20 лет его старше. Когда он встречался с самой Эрно, которой было за 50, она объясняла это своей уникальностью и потрясающим магнетизмом. А оказалось, у парня просто кинк на взрослых женщин.

Вот так и получился один из лучших текстов о зависти женщин к другим женщинам.

Нам пытаются продать личную жизнь Эрно, как скандальную, потом что чем старше она становилась, тем все с более молодыми мужчинами она встречалась.

Но эта разница в возрасте может удивить читателей из любых стран, кроме Франции. Во Франции-то просто так принято.

Знаю я это от настоящего эксперта – писательницы Тэффи. В 20-е она после революции эмигрировала во Францию. И оттуда докладывала нам про французские нравы.

У нее есть рассказ про французские театры: так уж заведено, что чем старше актриса, тем больше у нее молодых любовников-режиссеров, и тем более юных персонажей актриса играет. Про 60-летнюю актрису Тэффи писала, что та содрогалась, рассматривая в зеркало свои девственные линии.

У Эрно в книге «Годы» есть буквально такая же сцена – она задумчиво рассматривает себя голую в зеркале, постаревшую, но невозможно притягательную.

Ну, и забавно, что у Эрно в ее романах с молодыми мужчинами на самом деле не так уж много страсти и влечения.

Кажется, по-настоящему заводило ее доминирование над мужчинами – интеллектуальное, социальное или финансовое.

В автофикшн-рассказе «Молодой человек» (вышел в 2022-м, не переведен на русский) Эрно подробнее рассказывает о том, как в 50 мутила с вот этим же студентом, про чью бывшую рассказывается в «Во власти», на 30 лет ее моложе. Приказала парню приходить к ней только раз в неделю, по субботам. Больше всего ей нравилось ходить с ним в музеи (чтобы демонстрировать, что она много знает о культуре, а он нет), и в рестораны, чтобы там платить за него, потому что у нее-то зарплата и надбавки, а у него ничего нет. Ну, и чтобы все видели, что у них роман.

То есть эта икона феминизма (про нее часто так пишут) вела себя, как стереотипный патриархальный мужик, который хвастается молодой любовницей.

Надеюсь, через 20 лет выйдет ее рассказ о том, как в 80 она встречалась с 18-летним курьером доставки и писала ему: «В душ – один? И без меня?»

Цитата:

«Мне всегда хотелось писать так, словно, когда выйдет книга, меня не будет. Словно я умру, и некого будет судить. Хотя думать, что истина проявляется лишь в смерти, – возможно, заблуждение.

Проснувшись, я первым делом сжимала в руке его член, напряженный со сна, и лежала так, словно цеплялась за ветку».

4-е место: «Событие»

Почти 60-летняя Эрно вспоминает, как делала нелегальный аборт в 24 года. Нелегальный, потому что в 1964-м во Франции и аборты были запрещены, и была даже статья за пропаганду контрацепции.

Это самая популярная книжка Эрно – на Goodreads у нее 75 тысяч оценок. Возможно, из-за экранизации в 2021-м (я не смотрела).

Но книжка и без экранизации – нормальный женский боди-хоррор, короткий и интенсивный (там чтения – на пару часов).

Кажется, что вся жизнь женщин и так – вялотекущий боди-хоррор, но Эрно и тут смогла удивить.

Главную сцену, где Эрно после посещения подпольной акушерки бежит в туалет в общаге, и там в ней как будто взрывается граната и заливает водно-кровавым фонтаном стены, и у Эрно в руках оказывается трёхмесячный эмбрион, и она зажимает его ногами и так идет в комнату к рандомной знакомой, чтобы та обрезала обычными ножницами пуповину – эту сцену я вам пересказывать не буду, даже не просите.

Ну вот сейчас говорят «темные двадцатые», да. Зато у нас есть интернет, записаться можно к любому врачу, в аптеках без рецепта продают почти все, что захочешь. После книжки про жизнь европейской женщины в 60-х наши 20-е – очень даже светленькие.

Что меня всегда завораживает в Эрно – ее предельно уважительный тон к себе, даже горделивый; ее патетичное, восторженное внимание к любым деталям своей жизни.

Даже если она просто едет в электричке или идет в магазин за помидорками, это всегда Акт, это всегда Событие. Она не просто стоит в очереди к кассе – она ощущает «жизнь, смерть, время и мораль». Что уж говорить о книге про аборт, где Эрно рожает жизнь и смерть одновременно.

Даже жалко, что Эрно и после Нобелевской премии, и после экранизаций не стала влиятельной фигурой для молодых русских писательниц. У нее есть чему поучиться: она умеет выбирать детали, она видит сцены, и при кажущейся фрагментарности письма все равно выстраивает классическую композицию и умеет держать в напряжении.

Цитата:

«Вся моя жизнь – где-то между менструальным календарем и презервативом из автомата за один франк».

3-е место: «Годы»

Долгий рассказ о жизни женщины с 1940 по 2005-й – как менялась в эти годы Франция, эта женщина (ну, сама Эрно) и ее поколение. Самая объемная книга Эрно – где-то тысяч триста знаков.

Все сделано в мерцающем духе – список мелких воспоминаний-блёсток: что считалось модным, куда все ходили и как какая-то женщина громко пукнула в автобусе.

Вот фрагменты разговоров за столом, вот воспоминания о детстве и юности, вот описания личных фотографий, а вот куски таких французских «Намедней», где Эрно вместо Парфенова пересказывает новости, без которых французов не понять.

Видела в отзывах, что люди в растерянности: что это вообще за книга и какой там сюжет? Сюжет этой книги – это жизнь целого поколения, остроумно показанная через вещи. «Годы» – более поэтичная и одновременно более политизированная, чем все предыдущие книги Эрно.

По Эрно, вся наша жизнь умещается между застольями, где мы детьми слушаем рассказы бабушек о голодных временах и войнах, и застольями, где мы сами уже бабушками замечаем, что наши непутёвые дети смотрят только американские сериалы и обсуждают новости из телеграм-каналов.

По ее книжке хорошо видно, когда мировое правительство решило навязать политику обывателю, который до этого жил и не тужил. Это конец 60-x-начало 70-х, когда люди стали резко хорошо жить.

Появилась нормальная контрацепция, все купили себе телевизоры и машины и стали ходить в торговые центры – ну, казалось бы, живи и радуйся.

Но вместе с изобилием вещей и развлечений людям стали дурить голову через телик, что мы, простые работяги, должны переживать за все войны по всему земному шару и не спать из-за этого ночами. Причем не просто переживать, а озвучивать именно ту позицию, что с утра до ночи пишут в тг-каналах, ну или телевизоре.

До абсолютной власти телевизора Эрно писала:

«В течении индивидуальной жизни значимость большой Истории отсутствует. Просто когда-то мы чувствовали себя счастливыми, а когда-то — нет».

Всё так, но после повсеместных телевизоров гоев стали жёстко прогревать.

Эрно сама – продукт своего времени, и книга где-то с середины становится скучной в тех местах, где Эрно пишет про политику. Я даже пролистывала эти абзацы, ну не хочу я переживать за Алжир, Верхний Ларс и выборы президентов. Мировое правительство и без меня разберётся.

Но первая половина книги – абсолютно блестящая.

Цитата:

«И мы, придирчивые хулители общества потребления, тоже уступали соблазну иметь еще одну пару сапог, и, как когда-то первая пара черных очков, потом мини-юбка, брюки клеш, — они давали нам мимолетную иллюзию новой жизни. Скорее не обладания, а именно этого ощущения искали люди в магазинах Zara и H&M, именно оно давалось им сразу и без труда за счет приобретения вещей: купить довесок жизни.

И как-то исчезло старение. Никакие из окружавших нас вещей не жили так долго, чтобы состариться, все заменялось и восстанавливалось на полном скаку. Память не успевала связать вещи с моментами жизни».

2-е место: «Свое место»

Маленький аккуратный автофикшн 42-летней Эрно о своем отце, умершем за 15 лет до того.

Где он родился, как работал в хлеву, как первым в семье брал кредит на дом и какие пирожки любил.

Главный трюк Анни Эрно, до которого она додумалась после 40 лет, к своей четвертой книге: воспоминания нельзя делать «трогательными» или «на разрыв», потому что тогда в тексте будет слишком много ее и не будет самого отца.

Она создает максимальную дистанцию: описывает отца через его социальный класс, через его переход из крестьянина во владельца маленького магазина, у которого дочь стала учительницей, а не продавщицей или работницей завода.

Весь текст – сухопарый, по делу, без украшательств. Эрно выбрасывает почти все сентиментальные штучки – «как пахла перезрелая дыня» или «как звенел колокольчик в доме». Но специально указывает нам на это, чтобы мы всё-таки оценили ее мастерство (и чтобы не думали, что она дурик или неумеха).

Все вещи в мире Эрно маниакально сортирует по коробкам классов: крестьяне дома всегда разговаривают сердито; лавочники не верят, что английский можно выучить по книгам; мелкая буржуазия дома слушает Баха.

Эрно писала с 20 лет. Ее первая литературная премия – именно за «Свое место», в 42 года. Первая экранизация книги – в 68 лет за книгу, написанную в 63. Свою главную книгу «Годы», после которой и началась настоящая слава, она написала в 70. Нобелевскую премию ей выдали, когда ей было уже за 80.

Всю жизнь она так и работала учительницей в средней школе, проверяла тетрадки до самой пенсии. Ее книги написаны ясно, аккуратно, доходчиво – так, чтобы дошло даже до троечников с последней парты.

Цитата:

«Недавно я поняла, что с романом ничего не выйдет. Если я хочу описать жизнь, подчиненную необходимости, то не имею права вставать на сторону искусства, пытаться создать что-то «захватывающее» или «трогательное». Я просто соберу вместе слова, жесты, привычки моего отца, значительные события и внешние проявления его жизни, частью которой была и я. Никакой лирики воспоминаний, никаких торжествующих насмешек. Писать сухо для меня естественно – именно в таком стиле я когда-то сообщала родителям важные новости».

1-е место: «Женщина»

Автофикшн о жизни и смерти матери Эрно. Эту повесть Эрно написала в 46 и применила все приемы, опробованные в «Своем месте», но сделала это более свободно и легко.

Главное – не какой матерью была эта женщина, какие она там травмы тебе нанесла, а как она из социального слоя деревенских девчонок, обречённых на пьянство и погибель, сама себя за волосы втащила в слой мелких лавочников и сделала так, чтобы ее дочь – единственная из знакомых – получила хорошее образование.

В «Женщине» сходятся все пунктирные линии творчества Эрно, магистрали, не видные читателю, который мельком пробегает глазами ее страницу в википедии. В «Женщине», как и в «Своем месте», нет истеричных интонаций и прогрева гоев, которые могут раздражать в других, намного более популярных текстах Эрно.

У этой книги нет ни одной значимой премии, у нее смехотворно ничтожное количество оценок на Goodreads.

Но этот выбор очевиден любому, кто прожил с книгами Эрно хоть сколько-нибудь продолжительное время, кто вчитывался в то, что она пишет и как она пишет.

Маленькая, глубокая, печальная «Женщина» рассказывает о единственной теме, которую Эрно считала интересной и достойной внимания — о женщине, ее гордости, ее победах и неминуемом разрушении. Рассказывает так же честно и умно, как Эрно прожила жизнь и как она писала. «Женщина» ей на этой умозрительной позиции — то есть как лучшей ее книги — наверняка понравилась бы.

«Женщина» похожа на старинный роман воспитания, только подсушенный на современный лад. И на список покупок, сделанных за 70 лет долгой, сложной, не самой блестящей жизни. И на длинное стихотворение в прозе. Эта книга похожа на Анни Эрно.

Цитата:

«Я стараюсь не воспринимать насилие, приступы нежности и упреки моей матери исключительно как ее личные черты, а рассматривать их в контексте ее жизни и социального положения. Кажется, когда я пишу так, у меня лучше получается приблизиться к правде: я выхожу из мрака и неопределенности личных воспоминаний в поисках более объективного подхода. И всё же что-то во мне сопротивляется, желая сохранить маму в одних лишь эмоциях – любви, слезах – и не искать им никакого рационального объяснения».

🙂‍↔️ https://t.me/chezaknizhka - мой тг-канал «Чё за книжка»

Я прочитала все книги французской писательницы Анни Эрно, Нобелевской лауреатки-2022, которые перевели на русский, и еще пару книг, которые на русский не перевели. Вот мой абсолютно объективный и исчерпывающий рейтинг этих книг. Мотайте на ус, пересылайте друзьям, ставьте в пример недругам!

12-е место: «Стыд»

56-летняя Эрно вспоминает, как впервые испытала жуткий стыд за свою семью. Ей 12, лето, родители поругались, и маленькая Аня увидела, как отец одной рукой схватил мать то ли за шею, то ли за плечи, а в другой рукой держал секатор. И наша Аня расплакалась и решила, что сейчас рехнется.

Потом семья спокойно пообедала и все поехали кататься на великах.

Но будущая Нобелевская лауреатка такая: это поделило мою жизнь на до и после! Когда я потом рассказывала об этом случае всем своим любовникам, они только хмыкали и отстранялись! И вот я села писать про тот ужас! Но сейчас смотрю на текст и думаю: ну что уж тут такого...

Ну, можно было и остановиться.

Но Аня продолжила себя накручивать – так книга и получилась. Эрно попыталась подробно описать весь контекст своей бедной жизни в 1952-м. Она всегда жестко флексит своим «низким социальным» происхождением, что она чуть ли не из корыта со свиньями к нам вылезла.

Но ее флекс в этой книге выглядит, как в анекдоте про бедных белорусов:

1) Нет денег;

2) Денег вообще нет;

3) Купили трешку в новостройке без кредита.

Так и у Эрно в этой книге:

1) я из самого низкого социального слоя;

2) из самого-самого низкого;

3) я была единственной девочкой во всем квартале, которая училась в частном пансионе. Все остальные дети ходили в обычную школу.

Алло, частный пансион!

Больше всего выбесило, что Эрно подробно рассказывает, какие она тупые песни слушала в 12, в какие магазины ходила, как писала в ведро, как хотела посмотреть на чужие прокладки, во сколько лет была первая мастурбация (в 14; и в коротком тексте она повторяет это два раза, чтобы мы точно запомнили), но почему-то ни разу не пишет, каким образом ее родители с «самого социального дна» могли платить за частный пансион и сколько это стоило.

И этому человеку дали миллион долларов за «храбрость и хирургическую точность».

Писать точные цены – вот это я понимаю храбрость.

Да, у Эрно родители – из деревни, жили в маленьком городке, но у них был свой магазин с небольшим баром. Ну да, не профессура, но и не социальное дно, как нам пытается жаловаться в этой книжке Эрно.

Жаловаться, что тебе в детстве чего-то недодали – сладкое, священное дело, но и прибедняться надо уметь.

Вспомним легендарные строчки рэпера Брутто: «Я любил крабовый салат, как его делала мама, но в нем никогда не было краба» – вот это мастер детали и мастер жалобы.

В предыдущих книгах «Свое место» про отца и «Женщина» про мать Эрно подробно рассказала, что ее родители считали себя исключением из правил, свою дочь – потрясающе умной и одаренной. Почему она об этом не написала в более позднем «Стыде», зачем показала родителей более лоховатыми и жалкими, чем в предыдущих книгах, непонятно.

Было и по-настоящему крутое место в книге – как 12-летняя Эрно ездила с отцом на недельку в путешествие по местным церквям, как они жили в отелях и ели в кафе. Такой «Афтерсан» здорового кринжового подростка, которому за батю постоянно стыдно.

Ну, а так-то я как читатель этой книги чувствую себя тем ее любовником, которому Аня нажаловалась на детство, а он хмыкает и отстраняется.

Цитата:

«Я чуть не сгибла», – так выражали сожаление о недоеденном пирожном и печаль по умершему жениху».

11-е место: «Внешняя жизнь»

60-летняя учительница французского живёт в скучном пригороде, ездит на электричке, ходит в гипермаркет, смотрит телевизор и умничает.

Вообще, вся внешняя жизнь Эрно – очень скучная. Вышла замуж на последнем курсе универа за студента юрфака из семьи среднего класса. Переехала с ним в новый унылый пригород Парижа. Родила двоих детей. После развода в 40 осталась жить в их доме в пригороде, где из достопримечательностей – вокзал и торговый центр. Сейчас в этом городке Сержи живет 200 тысяч человек – ну, французские Барановичи.

Чтобы тряска в электричке и очереди в магазинных кассах были не совсем бессмысленной тратой времени, Эрно делает короткие, отрывочные записи-наблюдения.

Об этом ее тексты «Внешняя жизнь» и «Дневник улиц».

Но «Внешняя жизнь» получилась скучнее более раннего «Дневника улиц», потому что Эрно стала меньше ходить в гипермаркет, главный храм современности, и больше сидеть у телевизора.

Когда Эрно рассматривает витрины или куртки на прохожих, у нее появляются забавные мысли, а когда смотрит телик, она насупленно, с поджатыми губами пересказывает новости про войны или как Клинтон изменял с Левински.

Пересказ думскролла – почти как пересказ чужих снов, так же скучно.

Зато про одежду есть занятное.

Марка одежды – штука, благодаря которой люди заявляют, к какому классу они хотят принадлежать. Но нас постоянно преследуют осечки.

Например, однажды ее советский любовник переодевался перед ней и гордо перечислял со своим жутким славянским акцентом: рубашка от Черутти, галстук от Диор, брюки от Сэн-Лорана... Он как будто торжественно надевал доспехи средневекового рыцаря. И, как ехидно подмечает Эрно, под ослепительными доспехами он носил белую алкоголичку и смешные семейные трусы, как заведено в странах Восточной Европы.

Цитата:

«В магазине Леклерк, в овощном отделе сильный запах туалетной воды Жавель, опьяняющий, словно запах спермы».

10-е место: «Другая»

70-летняя Эрно пишет большое, на 60 тысяч знаков письмо своей старшей сестре, которое та никогда не прочитает. Сестра Эрно умерла в шесть лет от дифтерии, писательница никогда ее не видела и ничего о ней не знала – мать Эрно однажды как будто случайно обмолвилась, что у нее был ещё один ребенок.

Весь текст – мучительное размышление писательницы, что смерть ее сестры нужна была только для рождения второго ребенка – исключительной, уникальной Анни.

Зацикленный, проговаривающий по три раза одну и ту же мысль текст. Это раздражает.

Но всё-таки в «Другой» Эрно пытается разгадать мистику жизни, мистику судьбы. Мы с ней тоже всматриваемся в этот туман и ничего не можем разобрать.

Цитата:

«На стене моей комнаты в родительском доме вывешена фраза из Клоделя; выписана она на большом листе бумаги с обожженными краями, и потому похожа на некий, заключённый с дьяволом договор: «Да, мне известно, что появление моё на свет неслучайно — во мне есть нечто, без чего миру не обойтись».

И в этом — я пишу, потому что ты умерла, и ты умерла для того, чтобы я писала — две большие разницы».

9-е место: «Дневник улиц»

Сто тысяч знаков, как Эрно в возрасте от 45 до 52 лет ходила в магазин за котлетами, ездила в электричке с пересадками и что-нибудь подмечала.

Никакого сюжета, никакой арки персонажа, никто никуда не развивается. Просто короткие наблюдения за людьми в супермаркете, быстрые снимки духа эпохи: «Мы стоим в очереди к банкомату в торговом центре, друг за другом. Исповедальня без занавесок».

По Эрно, «гипермаркет несет в себе столько же смысла и человеческой правды, сколько и концертный зал».

Ну или вот, жизненное, как говорится:

«Начались зимние распродажи. Хотя я пришла только за кофе, через несколько минут уже хотелось купить пальто, блузку, сумку — я видела себя поочередно то в одной блузке, то в другой, в разных пальто. Например в черных, хотя у меня уже есть одно (но это не то, всегда не то: между тем, что у тебя есть, и тем, что приглянулось, море отличий — ворот, длина, материал и т. д.). Странное состояние, когда хочешь всё без разбора, когда самое важное и срочное — купить пальто или сумку. На улице это желание пропадает».

И это она ещё наш ВБ не видела.

Умнейшая, образованнейшая женщина своего поколения, профессор литературы. А модно одеться на зиму все равно не могла.

Что уж про нас говорить.

Ещё «Внешняя жизнь» и «Дневник улиц» неожиданно похожи на «Опавшие листья» Розанова: сладкое мещанство + эротизм + пометки «у кассы» или «у булочника».

Но Розанов – влажный писатель, он похож на кексик с мягким, тянучим нутром, а Эрно – сухарик с изюмом.

Цитата:

«В гипермаркете «Леклер», пока хожу по рядам, вдруг слышу песню «Вояж, вояж». (...) Книга дает больше избавления, освобождает, утоляет желание. В песне желание никуда не девается (слова там почти не важны, только мелодия — так, к примеру, я понятия не имела, о чем поют The Platters и The Beatles). Нет ни мест, ни событий, ни людей — ты наедине с этим желанием. Но, быть может, именно благодаря этой прямолинейности и примитивности я могу, едва заслышав песню I’m Just Another Dancing Partner, разом вспомнить целый период своей жизни и ту девушку, которой я была тридцать лет назад. Тогда как всё богатство и красота «Прекрасного лета» или «В поисках утраченного времени», перечитанных по два-три раза, не в силах вернуть мне мою жизнь».

8-е место: «Возвращение в Ивто»

Совершенно необязательная, но всё-таки обаятельная книжка. К тому же там есть пересказ всего Бурдьё за один абзац.

Сделана она из лоскутков: небольшое выступление в родном маленьком городке Ивто о том, почему Эрно ездила с лекциями по всем городам, кроме родного (стыдно было), и объяснение, как она наконец нашла свой язык – сначала написала три книжки «под Селина», а когда села писать про батю после 40 лет, поняла, что надо писать суше, сдержаннее, проще.

В книжке максимально обнажен главный метод Эрно: пристальное разглядывание старых фото, чтение старых писем и то попытка посмотреть на себя как персонажа, то полное слияние себя и героини текста. Кажется, будь Эрно молодой в наше время, она бы и свой профиль ВКонтакте никогда не удалила бы, и ваши, которые вы бросили и забыли, изучила бы досконально.

Самое смешное – как Эрно рассказывает жителям Ивто про их общий родной город:

«Любопытно, что Флобер в письмах часто упоминает Ивто и глумится над его уродством. Он называет его «самым уродливым городом в мире», добавляя, впрочем, утешительное «после Константинополя». В «Лексиконе прописных прописных истин» он откровенно издевается: «Увидеть Ивто и умереть». Но в одном его письме к любовнице, Луизе Коле, есть и такая фраза, в свое время меня поразившая: «Для литературы нет каких-то особо прекрасных сюжетов, и тем самым Ивто стоит Константинополя».

Или, как писал Чехов: «Рим, в общем, похож на Харьков». Великие умы мыслят одинаково.

Цитата:

«Пьера Бурдьё я открыла для себя в 1971–1972 годах, когда прочла «Наследников» и «Воспроизводство». Эти труды стали для меня откровением, всё вдруг прояснилось: я была студенткой-стипендиаткой филфака, не из буржуазной семьи, в отличие от большинства девушек и парней, учившихся в Руанском университете, — «наследников» культуры и капитала. Я иначе, чем они, относилась к учебе, не была, как они, с культурой на «ты» и потому чувствовала себя крайне неустойчиво. Успех, которого я добилась, предполагал разрыв с моей родной культурой и приобщение к культуре доминирующей. На самом деле, благодаря Бурдьё я узнала, кто я: «деклассированная наверх», «классовая перебежчица», как я уже говорила. И именно тексты Бурдьё подтолкнули меня к письму, практически приказали мне писать».

7-е место: «Память девушки»

70-летняя писательница вспоминает, как в 18 лет поехала в летний лагерь вожатой. У нее там были две «уан найт стенд», от которых она не может прийти в себя больше 50 лет. И вот только сейчас решилась нам рассказать про своего тупого первого любовника, потому что раньше было очень стыдно.

Ну как любовника. «Прелюдий – неведомое понятие – не было, у него ничего не получается». Вот и верь мифам про французских ухажеров после этого.

Потом этот увалень растрепал на весь лагерь, что она «почти шлюха», над ней все смеялись.

Уже после лагеря, в колледже Эрно решает, что за год станет «лучшей версией себя», составляет список, как она за год похудеет, прочитает всю философию и научится танцевать, чтобы тот дурак ее снова увидел в лагере через год и ослеп от ее великолепия. Все это приведет к нервному срыву и булимии.

Я видела пару рецензий, где люди жалуются, что тексты Эрно – это большие треды в твиттере или посты в фейсбуке с жалобами на бывших.

По степени лёгкости чтения книжки Эрно и правда читаются быстро, как треды.

Но где вы видели, чтобы какой-нибудь очередной тбилисский тред про арбузера начинался так:

«Есть существа, которых подавляет реальность других: их манера говорить, закидывать ногу на ногу или прикуривать сигарету. Которые погрязают в присутствии других».

Так Эрно объясняет, почему сразу пошла в комнату к первому же потному вожатому, который подошёл к ней на дискотеке.

Ну, или как Эрно описывает себя в 18:

«Ее пробелам в социальных навыках нет числа. Она не умеет звонить по телефону, никогда не принимала ни душа, ни ванны. У нее нет опыта общения в какой-либо другой среде, кроме ее собственной – сельской, католической. С этой временной дистанции она кажется мне неуклюжей, скованной, даже грубой, крайне неуверенной в речи и манерах».

Или снова про себя в юности: «Она вся – вожделение и гордыня».

Абсолютно точное определение провинциальных умниц, ну разве нет?

Когда девчонки пишут треды про арбузеров, ну условных тбилисских наркоманов, они никогда не анализируют свои чувства, почему же их так манил именно этот шалопай, почему же им так нужна была эта сладкая мука.

А Эрно садится и разбирает себя по косточкам, почти без жалости, но и без самобичевания. Образцовый самоанализ на максималках.

Кажется, что мировое правительство в 2022-м выдало Нобелевскую премию именно Эрно, чтобы модные девчонки прочитали ее крохотные книжки и поняли, как писать свои треды про неудачные свидания, чтобы скучным людям вроде меня было интереснее их читать.

Но, судя по каналам типа «прошмандовцы эмиграции» или «жизнь насикомых», модные девчонки уроки французской бабушки Ани пока не усвоили. Как и все мы, как и все мы.

Цитата:

«Ее смущает смешанный состав вожатых. Она не привыкла к простому дружескому общению между парнями и девушками, объединенными одним делом. Это новый для нее контекст. Единственная известная ей форма разговора с противоположным полом – взаимные колкости, когда мальчишки преследуют девчонок на улице, а те кокетничают и насмешничают, одновременно отбиваясь от приставаний и поощряя их».

6-е место: «Обыкновенная страсть»

49-летняя Эрно встречается с советским чиновником на 10 лет ее моложе. Он работает во французском посольстве и женат, естественно, на «дурнушке».

Иногда он приезжает к Эрно тупо для секса, часто – пьяный. Любит смотреть по телеку «Санта Барбару» и никогда не дарит цветы (зато «он одаривал меня своим желанием»).

Как Эрно с ним познакомилась, какими смешными словами он ее называл, куда они ходили – ничего этого в повести нет.

На 60 тысяч знаков (чтения – ну, на час-полтора) – обрывочная история полугодового наваждения.

Всю короткую повесть Эрно сидит и ждёт, что вот-вот он позвонит. Или покупает блузку в магазине – и думает, что же он скажет о блузке (конечно, ничего). Или записывает в тетрадку все интересные истории и мысли, чтобы при встрече пересказать любовнику. Или орет на директора школы, что не будет брать дополнительные часы, потому что у нее есть личная жизнь. Или идет по улице и представляет, что в машине сидит он, только уже с другой, – и Эрно, потея, идёт с очень гордым и независимым видом.

Еще у Эрно есть замечание по делу, что когда она была одержима страстью, то ей было совершенно наплевать на новости. Ну, пала Берлинская стена, ну, убили Чаушеску, ну, бомбят Ирак, а ей что с того? Если в новостях не говорят, приедет ли к ней ее Сережа на часок, то зачем ей это смотреть?

Об этом же любовнике-дипломате она выпустила ещё одну книжку – дневниковые записи, которые она вела во время романа. Из записок Эрно кажется, что он был жуткий гомофоб, сталинист и вообще недалекий парень.

Перевода на русский той второй книжки нет. Популярнейший комментарий на Goodreads – «Как она могла встречаться с настолько тупым мужиком?» А у Эрно в записках есть ответ: чтобы лучше понять советский социализм.

Цитата:

«Как только он уезжал, на меня наваливалась тяжелая усталость. Я не спешила приводить все в порядок. Я разглядывала стаканы, тарелки с остатками еды, пепельницу с окурками, одежду и белье, разбросанные в коридоре и спальне, свисающие до пола простыни. Мне хотелось сохранить этот беспорядок, потому что каждый предмет хранил память о каком-либо жесте или миге, и они сливались для меня в единую картину такой силы и драматизма, которые мне уже не найти ни в одном музейном полотне. Естественно, я не мылась до следующего утра, чтобы подольше удержать в себе его сперму».

5-е место: «Во власти»

Сюжет: 60-летняя преподавательница литературы вспоминает, как она полгода была одержима новой любовницей ее бывшего.

Эрно соперницу никогда не видела, поэтому весь текст – это страстные фантазии о том, как Эрно находит эту женщину, смеётся над ее научными работами, обзывает шлюхой и убивает.

При этом живущая в пригороде Эрно узнала, что ее соперница живёт в центре Парижа, и стала бояться даже ногой там ступить. Ведь там живут настоящие женщины, элегантные, с непринуждёнными манерами. А на нас, замарашек из Анси, будут сразу показывать пальцем и смеяться.

Это самый ироничный по отношению к себе текст Эрно. Обычно она настроена к себе зверски серьезно.

Но здесь она простодушно удивляется, что ее бывший стал жить с 47-летней женщиной, которая почти на 20 лет его старше. Когда он встречался с самой Эрно, которой было за 50, она объясняла это своей уникальностью и потрясающим магнетизмом. А оказалось, у парня просто кинк на взрослых женщин.

Вот так и получился один из лучших текстов о зависти женщин к другим женщинам.

Нам пытаются продать личную жизнь Эрно, как скандальную, потом что чем старше она становилась, тем все с более молодыми мужчинами она встречалась.

Но эта разница в возрасте может удивить читателей из любых стран, кроме Франции. Во Франции-то просто так принято.

Знаю я это от настоящего эксперта – писательницы Тэффи. В 20-е она после революции эмигрировала во Францию. И оттуда докладывала нам про французские нравы.

У нее есть рассказ про французские театры: так уж заведено, что чем старше актриса, тем больше у нее молодых любовников-режиссеров, и тем более юных персонажей актриса играет. Про 60-летнюю актрису Тэффи писала, что та содрогалась, рассматривая в зеркало свои девственные линии.

У Эрно в книге «Годы» есть буквально такая же сцена – она задумчиво рассматривает себя голую в зеркале, постаревшую, но невозможно притягательную.

Ну, и забавно, что у Эрно в ее романах с молодыми мужчинами на самом деле не так уж много страсти и влечения.

Кажется, по-настоящему заводило ее доминирование над мужчинами – интеллектуальное, социальное или финансовое.

В автофикшн-рассказе «Молодой человек» (вышел в 2022-м, не переведен на русский) Эрно подробнее рассказывает о том, как в 50 мутила с вот этим же студентом, про чью бывшую рассказывается в «Во власти», на 30 лет ее моложе. Приказала парню приходить к ней только раз в неделю, по субботам. Больше всего ей нравилось ходить с ним в музеи (чтобы демонстрировать, что она много знает о культуре, а он нет), и в рестораны, чтобы там платить за него, потому что у нее-то зарплата и надбавки, а у него ничего нет. Ну, и чтобы все видели, что у них роман.

То есть эта икона феминизма (про нее часто так пишут) вела себя, как стереотипный патриархальный мужик, который хвастается молодой любовницей.

Надеюсь, через 20 лет выйдет ее рассказ о том, как в 80 она встречалась с 18-летним курьером доставки и писала ему: «В душ – один? И без меня?»

Цитата:

«Мне всегда хотелось писать так, словно, когда выйдет книга, меня не будет. Словно я умру, и некого будет судить. Хотя думать, что истина проявляется лишь в смерти, – возможно, заблуждение.

Проснувшись, я первым делом сжимала в руке его член, напряженный со сна, и лежала так, словно цеплялась за ветку».

4-е место: «Событие»

Почти 60-летняя Эрно вспоминает, как делала нелегальный аборт в 24 года. Нелегальный, потому что в 1964-м во Франции и аборты были запрещены, и была даже статья за пропаганду контрацепции.

Это самая популярная книжка Эрно – на Goodreads у нее 75 тысяч оценок. Возможно, из-за экранизации в 2021-м (я не смотрела).

Но книжка и без экранизации – нормальный женский боди-хоррор, короткий и интенсивный (там чтения – на пару часов).

Кажется, что вся жизнь женщин и так – вялотекущий боди-хоррор, но Эрно и тут смогла удивить.

Главную сцену, где Эрно после посещения подпольной акушерки бежит в туалет в общаге, и там в ней как будто взрывается граната и заливает водно-кровавым фонтаном стены, и у Эрно в руках оказывается трёхмесячный эмбрион, и она зажимает его ногами и так идет в комнату к рандомной знакомой, чтобы та обрезала обычными ножницами пуповину – эту сцену я вам пересказывать не буду, даже не просите.

Ну вот сейчас говорят «темные двадцатые», да. Зато у нас есть интернет, записаться можно к любому врачу, в аптеках без рецепта продают почти все, что захочешь. После книжки про жизнь европейской женщины в 60-х наши 20-е – очень даже светленькие.

Что меня всегда завораживает в Эрно – ее предельно уважительный тон к себе, даже горделивый; ее патетичное, восторженное внимание к любым деталям своей жизни.

Даже если она просто едет в электричке или идет в магазин за помидорками, это всегда Акт, это всегда Событие. Она не просто стоит в очереди к кассе – она ощущает «жизнь, смерть, время и мораль». Что уж говорить о книге про аборт, где Эрно рожает жизнь и смерть одновременно.

Даже жалко, что Эрно и после Нобелевской премии, и после экранизаций не стала влиятельной фигурой для молодых русских писательниц. У нее есть чему поучиться: она умеет выбирать детали, она видит сцены, и при кажущейся фрагментарности письма все равно выстраивает классическую композицию и умеет держать в напряжении.

Цитата:

«Вся моя жизнь – где-то между менструальным календарем и презервативом из автомата за один франк».

3-е место: «Годы»

Долгий рассказ о жизни женщины с 1940 по 2005-й – как менялась в эти годы Франция, эта женщина (ну, сама Эрно) и ее поколение. Самая объемная книга Эрно – где-то тысяч триста знаков.

Все сделано в мерцающем духе – список мелких воспоминаний-блёсток: что считалось модным, куда все ходили и как какая-то женщина громко пукнула в автобусе.

Вот фрагменты разговоров за столом, вот воспоминания о детстве и юности, вот описания личных фотографий, а вот куски таких французских «Намедней», где Эрно вместо Парфенова пересказывает новости, без которых французов не понять.

Видела в отзывах, что люди в растерянности: что это вообще за книга и какой там сюжет? Сюжет этой книги – это жизнь целого поколения, остроумно показанная через вещи. «Годы» – более поэтичная и одновременно более политизированная, чем все предыдущие книги Эрно.

По Эрно, вся наша жизнь умещается между застольями, где мы детьми слушаем рассказы бабушек о голодных временах и войнах, и застольями, где мы сами уже бабушками замечаем, что наши непутёвые дети смотрят только американские сериалы и обсуждают новости из телеграм-каналов.

По ее книжке хорошо видно, когда мировое правительство решило навязать политику обывателю, который до этого жил и не тужил. Это конец 60-x-начало 70-х, когда люди стали резко хорошо жить.

Появилась нормальная контрацепция, все купили себе телевизоры и машины и стали ходить в торговые центры – ну, казалось бы, живи и радуйся.

Но вместе с изобилием вещей и развлечений людям стали дурить голову через телик, что мы, простые работяги, должны переживать за все войны по всему земному шару и не спать из-за этого ночами. Причем не просто переживать, а озвучивать именно ту позицию, что с утра до ночи пишут в тг-каналах, ну или телевизоре.

До абсолютной власти телевизора Эрно писала:

«В течении индивидуальной жизни значимость большой Истории отсутствует. Просто когда-то мы чувствовали себя счастливыми, а когда-то — нет».

Всё так, но после повсеместных телевизоров гоев стали жёстко прогревать.

Эрно сама – продукт своего времени, и книга где-то с середины становится скучной в тех местах, где Эрно пишет про политику. Я даже пролистывала эти абзацы, ну не хочу я переживать за Алжир, Верхний Ларс и выборы президентов. Мировое правительство и без меня разберётся.

Но первая половина книги – абсолютно блестящая.

Цитата:

«И мы, придирчивые хулители общества потребления, тоже уступали соблазну иметь еще одну пару сапог, и, как когда-то первая пара черных очков, потом мини-юбка, брюки клеш, — они давали нам мимолетную иллюзию новой жизни. Скорее не обладания, а именно этого ощущения искали люди в магазинах Zara и H&M, именно оно давалось им сразу и без труда за счет приобретения вещей: купить довесок жизни.

И как-то исчезло старение. Никакие из окружавших нас вещей не жили так долго, чтобы состариться, все заменялось и восстанавливалось на полном скаку. Память не успевала связать вещи с моментами жизни».

2-е место: «Свое место»

Маленький аккуратный автофикшн 42-летней Эрно о своем отце, умершем за 15 лет до того.

Где он родился, как работал в хлеву, как первым в семье брал кредит на дом и какие пирожки любил.

Главный трюк Анни Эрно, до которого она додумалась после 40 лет, к своей четвертой книге: воспоминания нельзя делать «трогательными» или «на разрыв», потому что тогда в тексте будет слишком много ее и не будет самого отца.

Она создает максимальную дистанцию: описывает отца через его социальный класс, через его переход из крестьянина во владельца маленького магазина, у которого дочь стала учительницей, а не продавщицей или работницей завода.

Весь текст – сухопарый, по делу, без украшательств. Эрно выбрасывает почти все сентиментальные штучки – «как пахла перезрелая дыня» или «как звенел колокольчик в доме». Но специально указывает нам на это, чтобы мы всё-таки оценили ее мастерство (и чтобы не думали, что она дурик или неумеха).

Все вещи в мире Эрно маниакально сортирует по коробкам классов: крестьяне дома всегда разговаривают сердито; лавочники не верят, что английский можно выучить по книгам; мелкая буржуазия дома слушает Баха.

Эрно писала с 20 лет. Ее первая литературная премия – именно за «Свое место», в 42 года. Первая экранизация книги – в 68 лет за книгу, написанную в 63. Свою главную книгу «Годы», после которой и началась настоящая слава, она написала в 70. Нобелевскую премию ей выдали, когда ей было уже за 80.

Всю жизнь она так и работала учительницей в средней школе, проверяла тетрадки до самой пенсии. Ее книги написаны ясно, аккуратно, доходчиво – так, чтобы дошло даже до троечников с последней парты.

Цитата:

«Недавно я поняла, что с романом ничего не выйдет. Если я хочу описать жизнь, подчиненную необходимости, то не имею права вставать на сторону искусства, пытаться создать что-то «захватывающее» или «трогательное». Я просто соберу вместе слова, жесты, привычки моего отца, значительные события и внешние проявления его жизни, частью которой была и я. Никакой лирики воспоминаний, никаких торжествующих насмешек. Писать сухо для меня естественно – именно в таком стиле я когда-то сообщала родителям важные новости».

1-е место: «Женщина»

Автофикшн о жизни и смерти матери Эрно. Эту повесть Эрно написала в 46 и применила все приемы, опробованные в «Своем месте», но сделала это более свободно и легко.

Главное – не какой матерью была эта женщина, какие она там травмы тебе нанесла, а как она из социального слоя деревенских девчонок, обречённых на пьянство и погибель, сама себя за волосы втащила в слой мелких лавочников и сделала так, чтобы ее дочь – единственная из знакомых – получила хорошее образование.

В «Женщине» сходятся все пунктирные линии творчества Эрно, магистрали, не видные читателю, который мельком пробегает глазами ее страницу в википедии. В «Женщине», как и в «Своем месте», нет истеричных интонаций и прогрева гоев, которые могут раздражать в других, намного более популярных текстах Эрно.

У этой книги нет ни одной значимой премии, у нее смехотворно ничтожное количество оценок на Goodreads.

Но этот выбор очевиден любому, кто прожил с книгами Эрно хоть сколько-нибудь продолжительное время, кто вчитывался в то, что она пишет и как она пишет.

Маленькая, глубокая, печальная «Женщина» рассказывает о единственной теме, которую Эрно считала интересной и достойной внимания — о женщине, ее гордости, ее победах и неминуемом разрушении. Рассказывает так же честно и умно, как Эрно прожила жизнь и как она писала. «Женщина» ей на этой умозрительной позиции — то есть как лучшей ее книги — наверняка понравилась бы.

«Женщина» похожа на старинный роман воспитания, только подсушенный на современный лад. И на список покупок, сделанных за 70 лет долгой, сложной, не самой блестящей жизни. И на длинное стихотворение в прозе. Эта книга похожа на Анни Эрно.

Цитата:

«Я стараюсь не воспринимать насилие, приступы нежности и упреки моей матери исключительно как ее личные черты, а рассматривать их в контексте ее жизни и социального положения. Кажется, когда я пишу так, у меня лучше получается приблизиться к правде: я выхожу из мрака и неопределенности личных воспоминаний в поисках более объективного подхода. И всё же что-то во мне сопротивляется, желая сохранить маму в одних лишь эмоциях – любви, слезах – и не искать им никакого рационального объяснения».

🙂‍↔️ https://t.me/chezaknizhka - мой ТГ-канал «Чё за книжка»

1) «Господа Головлевы» Салтыкова-Щедрина

Семья – самая страшная вещь в мире. Роднульки обслужат так, что не разогнешься.

Читала на третьем курсе универа, до сих пор боюсь перечитывать. Помню, как читала всю ночь и к рассвету от ужаса у меня дрожали руки.

2) «Спать хочется» Чехова

Нет, всё-таки самые страшные вещи в мире – недосып и ненужный, заброшенный ребенок. Тоже боюсь перечитывать.

Помню, после этого рассказа смотрела в стену несколько минут, совершенно оглушенная. Ты смотришь в черную бездну, черная бездна смотрит на тебя и усмехается, типа «ну да, а чё такого?»

3) «Мелкий бес» Сологуба

Самый больной, изломанный, декадентский текст русской литературы написал провинциальный учитель, сын портного.

Инцест, некрофилия, бесконечное ультранасилие, ужас тупой провинциальной жизни – всё на месте.

4) «Письма сестры» Галковского

Письма сестры лучшего публициста современности, которые он аккуратно сложил и издал.

Это письма «мартина алексеевича», только реальные: сначала – усыпляющий мирный бубнеж родной сестры о том, о сем, а потом вдруг капслок, мат, зашкаливающий бред и безумие, и так по кругу.

И хотя это вроде как настоящие письма, абсолютно всё, что окружает Галковского, мне кажется его собственной придумкой. Часто – слишком жуткой.

5) «В сумерках / Автофикшн» Серенкова

Ребят, понимаю ваши ухмылки. Как будто какая-то книжка здесь оказалась по блату, да? Поверьте, к моей пенсии этот список будет считаться классическим, скриньте. А пока это секретная, эксклюзивная инфа для моих 8 читателей.

Ну так вот.

Сюжет такой. Одной 40-летней безработной женщине, которая целыми днями сидит в тиктоке и телеграме и мечтает об эмиграции, вдруг звонят и говорят, что ей досталась огромная сталинка в наследство от давно умершего деда. Ну что может пойти не так? Правда, у женщины именно сегодня пропала собака. Да и дочь ведёт себя как-то странно.

Ну, потом – все, как положено в хоррорах: рассказы о сталинских лагерях, гэбисты и масоны, человеческие жертвоприношения, кошмарные родительские сценарии и ужасы молодой жизни в эмиграции, о которой так мечталось.

И всю эту жуть муж придумал, пока мыл посуду!

Может, вы спросите: Света, а почему в этом списке нет текстов про демонов, привидений, чудовищ? Во-первых, потому что я такое не читаю. У историй про «жуткие дома с привидениями» есть странный, но всё-таки сладкий уют. Они дарят глупую надежду, что ты кому-то интересен, ну вот хотя бы этому чудовищу или привидению. Во-вторых, настоящий кошмар – это обычная повседневность, где никто никому не нужен, все смертны, и с этой мыслью надо невозмутимо жить, покупать подарки на Новый год и чистить зубы.

«Люди обедают, пьют чай, а в это время рушатся их судьбы», – как написал мастер бытового хоррора, один из участников этого списка. «Жизнь так никогда и не выполнила обещаний, которые давала всем своим камуфляжем (ветерок, солнышко, взгляд случайного кудрявого парня на остановке) в юности», – как списал у него другой.

Пока писала пост, у меня картошка пригорела. Но вкусно. Что ни говори, вкусно.

Фильм жёстко провалился в прокате, люди на леттербоксе написали «хватит жаловаться на мать» и «это кино про типичную еврейскую маму».

Кинокритики поумнее написали, что это фрейдистская нудятина. Ну, Фрейд там есть – Эдипов комплекс + мать, которая назначает сына мужем, да. Но это в фильме не главное.

Станислав Зельвенский – очень хороший, умный кинокритик, и то написал, что «без томика Лакана тут не обойтись». Думаю, он понял, что в фильме имеется в виду какая-то серьезная философская концепция, но какая именно – черт знает, и решил обозначить это таким условным «Лаканом».

Ну, я прочитала только что про Лакана в википедии, это ахинея, никакого Лакана в фильме нет.

Это экранизация мой любимой книги по психологии «Люди, которые играют в игры» Эрика Берна.

У книги везде довольно много оценок, в мою юность она продавалась во всех двух книжных Минска. Если вы в нулевые хотя бы раз тёрлись возле стеллажа «Психология» в любом книжном, вы точно видели ту дурацкую обложку.

Оказалось, что ни один кинокритик ее не читал. И, кажется, ни один зритель Ари Астера тоже. Ну, кроме меня, провинциальной журналистки с манией величия.

Быстро и упрощённо перескажу книжку. Наши родители – авторы наших жизненных сценариев. Всего сценариев – где-то десяток: «Не живи!», «Не высовывайся!», ну в таком духе. Дети – заложники своих родителей и родительских сценариев. Вся наша жизнь программируется где-то до шести лет родителями, буквально маминым словами «тебе всегда не везет», «зато ты умная», «ты должен уехать за границу, даже если тебе это невыгодно».

Большинство людей живут без собственных мыслей и реплик, они следуют родительскому сценарию. Родители же и назначают твою роль на всю жизнь – победитель, неудачник или непобедитель.

Выпутаться из сценария можно, если ты его осознал, но есть два условия: 1) это не должен быть антисценарий – потому что это то же самое, что сценарий, типа «назло маме отморожу уши», ты все равно в зависимости от матери останешься; 2) важно поменять свой сценарий до смерти родителя, иначе его заклятие останется вечным.

Иногда кажется, что вам рассказывают не про матерей, а злых колдуний, но если вы хоть немножко пожили, то в любой матери хотя бы немножко ведьмы, но видели.

Книжка – очень остроумная, а не как современные зевотные психологические статьи про «личные границы», написанные как будто нейросетями.

Ну так вот.

Фильм «Все страхи Бо» снят как почти постраничная, буквальная иллюстрация этой книжки.

Как Астер вообще работает с образами? Ну в интернете орали из-за одной сцены в конце, где зашуганный герой умоляет мать рассказать, кто же его отец. Она в бешенстве отправляет его на чердак, а там – огромный уродливый член с глазами сидит на цепи. И мать такая: «Ну, вот твой батя, познакомься».

И все в интернете такие: блин, что же значит эта сцена? Это герой под таблетками? Это сон собаки? Ну, в таком духе.

Но мне кажется, что Астер любит буквально изображать метафоры.

Вот как одинокая мать в истерике может ответить на вопрос ребенка, кто его отец или как они познакомились? «Один там *** с горы прицепился». И Астер это показал буквально, когда весь человек сведён к функции: гигантский член на цепи.

Если Астеру показать мем «хурма вяжет», где хурма с глазами держит в руках спицы и вяжет шарфик, он посмеётся и решит, что это сделал какой-то важный русский художник-сюрреалист.

Точно так, в лоб, он и остальное показывает.

Всемогущая мать пишет сценарий для сына: «Не занимайся сексом, иначе умрёшь. Ты неудачник». Даёт самый страшный сценарий: «Не живи», то есть не оставляй следа, потомства.

Астер доводит это до предела: в фильме у матери есть своя гигантская продакшн-студия, которая снимает рекламные ролики. В середине фильма ее сын попадает в чужой дом, к чужим людям. И там, в чужом доме, с помощью пульта к телевизору он может промотать всю свою жизнь до конца, как будто это уже снятый фильм.

Потом в фильме есть такая мультяшная вставка, где Бо как будто нарушает наказ матери, и нам показывают другой вариант его жизни: у него семья и дети (и «был секс», как нам орут за кадром), но он все равно остаётся неудачником – потому что так сказала мама. Это иллюстрация главы «Антисценарий» Берна.

В конце фильма Бо ещё раз пытается нарушить материнское проклятие и по-настоящему занимается сексом. Он не умирает (значит, мама врала!), но сразу прямо на нём умирает голая женщина (а значит, мама все равно оказалась сильнее – «ты неудачник и у тебя не будет сына, ты все равно не живёшь»).

Ну, и в конце «Всех страхов Бо» есть кадр с огромным портретом матери, составленным из мелких фотографий всех людей, которых как будто бы случайно в своей жизни встречал ее сын.

После этого фото становится понятно, что ну мать не просто сценарист его жизни – она режиссер того фильма, что он видел в чужом доме. Она и продюсер, и гримёр, и директор по кастингу. Твоего в твоей жизни ничего нет, все придумала мама, ты навсегда в этой клетке.

Может, у Астера книга Берна – настольная, с цветными закладочками на любимых местах. А может, он однажды на паре по психологии в универе послушал про Берна, потом вышел на курилку и просто смеялся: «Так если родители – сценаристы нашей жизни, может, они и режиссеры? Может, у них и киностудии прям есть? А они мне высокобюджетный сценарий написали или так, инди-фильм за три копейки, ха-ха?»

Я от книги была в таком восторге, что пять лет назад, когда все более сознательные соотечественники скролили телеграм и ходили на митинги, каждый день пересказывала ее мужу ПО ГЛАВАМ.

То есть мы выходили летним вечером на улицу, и он такой: «Ну, давай». И я такая: «Ну, короче, родители нам в наследство оставляют не хаты, а сценарии, такие как...»

Дошло до того, что у мужа в романе «Да» есть ужасно завистливая девчонка с польской фамилией, которую в жизни интересуют две вещи: 1) кому достается лучшая недвижимость в городе; 2) какие у этих людей родительские сценарии.

Это всё про меня, конечно. Муж наивно решил, что ну у всех на свиданиях такие разговоры – девчонки пересказывают книжки по психологии.

Астер очевидно подумал так же и решил снять мемный фильм, чтобы люди на свиданиях говорили: «У меня мать, как в том фильме про член на чердаке, написала такой-то сценарий моей жизни, а я его переписал вот так-то».

Астер думал, что снимает «Головоломку» для взрослых.

Он же видел, что «все» ходят к психологам, уже у любой собаки есть справка о трёхмесячных курсах гештальт-терапии – и он, наверное, подумал, что «все» знают про концепцию «родительского сценария» или людям будет хотя бы интересно про нее послушать. Милый, добрый, наивный человек.

Ещё я погуглила по-английски «ари астер эрик берн» и тоже ничего не нашла. Я по-басурмански не маракую, если что. Но, кажется, и заграничные интеллектуалы не читали эту книжку 50-летней давности.

Вот вы задаетесь вопросом – к чему это все было? Ребят, нигде таких объяснений больше нет. Это эксклюзивный, высокоинтеллектуальный контент для моих подписчиков на 8 лайков.

А книжка и правда просто пушка.

Фильм жёстко провалился в прокате, люди на леттербоксе написали «хватит жаловаться на мать» и «это кино про типичную еврейскую маму». Кинокритики поумнее написали, что это фрейдистская нудятина. Ну, Фрейд там есть – Эдипов комплекс + мать, которая назначает сына мужем, ну да.

Станислав Зельвенский – очень хороший, умный кинокритик, и то написал, что «без томика Лакана тут не обойтись». Думаю, он понял, что в фильме имеется в виду какая-то серьезная философская концепция, но какая именно – черт знает, и решил обозначить это таким условным «Лаканом».

Ну, я прочитала только что про Лакана в википедии, это ахинея, никакого Лакана в фильме нет.

Это экранизация мой любимой книги по психологии «Люди, которые играют в игры» Эрика Берна.

У книги везде довольно много оценок, в мою юность она продавалась во всех двух книжных Минска. Если вы в нулевые хотя бы раз тёрлись возле стеллажа «Психология» в любом книжном, вы точно видели эту дурацкую обложку.

Оказалось, что ни один кинокритик ее не читал. И, кажется, ни один зритель Ари Астера тоже. Ну, кроме меня, провинциальной журналистки с манией величия.

Быстро и упрощённо перескажу книжку. Наши родители – авторы наших жизненных сценариев. Всего сценариев – где-то десяток: «Не живи!», «Не высовывайся!», ну в таком духе. Дети – заложники своих родителей и родительских сценариев. Вся наша жизнь программируется где-то до шести лет родителями, буквально маминым словами «тебе всегда не везет», «зато ты умная», «ты должен уехать за границу, даже если тебе это невыгодно».

Большинство людей живут без собственных мыслей и реплик, они следуют родительскому сценарию. Родители же и назначают твою роль на всю жизнь – победитель, неудачник или непобедитель.

Выпутаться из сценария можно, если ты его осознал, но есть два условия: 1) это не должен быть антисценарий – потому что это то же самое, что сценарий, типа «назло маме отморожу уши», ты все равно в зависимости от матери останешься; 2) важно поменять свой сценарий до смерти родителя, иначе его заклятие останется вечным.

Иногда кажется, что вам рассказывают не про матерей, а злых колдуний, но если вы хоть немножко пожили, то в любой матери хотя бы немножко ведьмы, но видели.

Книжка – очень остроумная, а не как современные зевотные психологические статьи про «личные границы», написанные как будто нейросетями.

Ну так вот.

Фильм «Все страхи Бо» снят как почти постраничная, буквальная иллюстрация этой книжки.

Как Астер вообще работает с образами? Ну в интернете орали из-за одной сцены в конце, где зашуганный герой умоляет мать рассказать, кто же его отец. Она в бешенстве отправляет его на чердак, а там – огромный уродливый член с глазами сидит на цепи. И мать такая: «Ну, вот твой батя, познакомься».

И все в интернете такие: блин, что же значит эта сцена? Это герой под таблетками? Это сон собаки? Ну, в таком духе.

Но мне кажется, что Астер любит буквально изображать метафоры.

Вот как одинокая мать в истерике может ответить на вопрос ребенка, кто его отец или как они познакомились? «Один там *** с горы прицепился». И Астер это показал буквально, когда весь человек сведён к функции: гигантский член на цепи и на чердаке (то есть на горе, лол).

Если Астеру показать мем «хурма вяжет», где хурма с глазами держит в руках спицы и вяжет шарфик, он посмеётся и решит, что это сделал какой-то важный русский художник-сюрреалист.

Точно так, в лоб, он и остальное показывает.

Всемогущая мать пишет сценарий для сына: «Не занимайся сексом, иначе умрёшь. Ты неудачник». Даёт самый страшный сценарий: «Не живи», то есть не оставляй следа, потомства.

Астер доводит это до предела: в фильме у матери есть своя гигантская продакшн-студия, которая снимает рекламные ролики. В середине фильма ее сын попадает в чужой дом, к чужим людям. И там, в чужом доме, с помощью пульта к телевизору он может промотать всю свою жизнь до конца, как будто это уже снятый фильм.

Потом в фильме есть такая мультяшная вставка, где Бо как будто нарушает наказ матери, и нам показывают другой вариант его жизни: у него семья и дети (и «был секс», как нам орут за кадром), но он все равно остаётся неудачником – потому что так сказала мама. Это красочная иллюстрация главы «Антисценарий» Берна.

В конце фильма Бо ещё раз пытается нарушить материнское проклятие и по-настоящему занимается сексом. Он не умирает (значит, мама врала!), но сразу прямо на нём умирает голая женщина (а значит, мама все равно оказалась сильнее – «ты неудачник и у тебя не будет сына, ты все равно не живёшь»).

Ну, и в конце «Всех страхов Бо» есть кадр с огромным портретом матери, составленным из мелких фотографий всех людей, которых как будто бы случайно в своей жизни встречал ее сын.

После этого фото становится понятно, что ну мать не просто сценарист его жизни – она режиссер того фильма, что он видел в чужом доме. Она и продюсер, и гримёр, и директор по кастингу. Твоего в твоей жизни ничего нет, все придумала мама, ты навсегда в этой клетке.

Может, у Астера книга Берна – настольная, с цветными закладочками на любимых местах. А может, он однажды на паре по психологии в универе послушал про Берна, потом вышел на курилку и просто смеялся: «Так если родители – сценаристы нашей жизни, может, они и режиссеры? Может, у них и киностудии прям есть? А они мне высокобюджетный сценарий написали или так, инди-фильм за три копейки, ха-ха?»

Я от книги была в таком восторге, что пять лет назад, когда все более сознательные соотечественники скролили телеграм и ходили на митинги, каждый день пересказывала ее мужу ПО ГЛАВАМ. То есть мы выходили летним вечером на улицу, и он такой: «Ну, давай». И я такая: «Ну, короче, родители нам в наследство оставляют не хаты, а сценарии, такие как...»

Дошло до того, что у мужа в романе «Да» есть ужасно завистливая девчонка с польской фамилией, которую в жизни интересуют две вещи: 1) кому достается лучшая недвижимость в городе; 2) какие у этих людей родительские сценарии. Это всё про меня, конечно. Муж наивно решил, что ну у всех на свиданиях такие разговоры – девчонки пересказывают книжки по психологии.

Астер очевидно подумал так же и решил снять мемный фильм, чтобы люди на свиданиях говорили: «У меня мать, как в том фильме про член на чердаке, написала такой-то сценарий моей жизни, а я его переписал вот так-то». Астер думал, что снимает «Головоломку» для взрослых.

Ещё он же видел, что «все» ходят к психологам, уже у любой собаки есть справка о трёхмесячных курсах гештальт-терапии – и он, наверное, подумал, что «все» знают про концепцию «родительского сценария» или людям будет хотя бы интересно про нее послушать. Милый, добрый, наивный человек.

Ещё я погуглила по-английски «ари астер эрик берн» и тоже ничего не нашла. Я по-басурмански не маракую, если что. Но, кажется, и заграничные интеллектуалы не читали эту книжку 50-летней давности.

Вот вы задаетесь вопросом – к чему это все было? Ребят, нигде таких объяснений больше нет. Это эксклюзивный, высокоинтеллектуальный контент для моих подписчиков на 8 лайков.

А книжка и правда просто пушка.

Из всей книжки запомнила только, что каждая активная сцена (а это большинство сцен) должна заканчиваться поражением героя.

Или, в исключительных случаях – маленькой победой, которая ведёт к ещё одному поражению.

Не дай бог хотя бы две сцены подряд герой счастлив – читатель порадуемся за него, но не от всего сердца, и захлопнет книгу или закроет вкладку с фильмом.

Автор не халтурит, то есть не пересказывает мне в десятый раз, какой же великий фильм «Касабланка».

Он берет три книжки – «Голодные игры», «Крестный отец» и ещё одну, анализ которой я пролистывала – там замужняя женщина попадает в прошлое и мутит с ещё одним мужиком, ну и как бы разрывается между любовниками.

Ну и читала я, конечно, со скепсисом – ой, ну прям каждая сцена должна быть с поражением, ну это слишком депрессивно и надуманно.

А потом мы включили фильм Ари Астера «Эддинбург» про 2020-й год: там на Хоакина Феникса наваливается ковид, вакцины, конспирология, активисты, грета тунберг, биткоины, выдуманные изнасилования, «жизни черных важны», весь остальной оглушающий ор из соцсетей. Еще жена никак не может забеременеть. Вдобавок ещё и теща приехала погостить, и непонятно, когда свалит.

И прямо в каждой сцене – поражение Феникса, как по учебнику!

И знаете, про 2020-й всё это выглядит ни капли не надуманно.

Фильм Астера одновременно и сделан вот по таким пособиям, по их общих местам, и одновременно смешно, злорадно с ними спорит.

Я пролистала уже книжки 3-4 по сценариям (у меня острая нехватка фильмов в крови, но смотреть их пока нет времени, поэтому читаю вот такое).

Во всех твердят одно и то же: герой должен действовать в каждой сцене, он не должен, как в некоторых художественных книгах, сидеть у окна и думать или вести длинные диалоги.

У Астера в «Эддингтоне» герой постоянно и решительно действует. Если он куда-то не бежит, то думскроллит, и после листания соцсетей он становится ещё более решительным и безумным.

Ну, и Астер ближе к концу встаёт и орет: «Чел, да лучше б ты тихо посидел! Куда ты все бегаешь! Да сдались тебе эти выборы, эти, блин, митинги и изнасилования, успокойся! Добегался, придурок, сейчас инвалидом стал! Надо было просто СЪЕХАТЬ ОТ ТЕЩИ! ВОТ ТВОЯ ПОСИЛЬНАЯ ЗАДАЧА, ЧЕЛ!»

То есть Астер, получается, уже третий фильм снимает о том, что в мире нет ничего страшнее, чем мать.

Даже смертельные эпидемии и мировые пожары не обслужат тебя так, как родная мать.

«Реинкарнация» была про мать и бабку (ну, бабка – это мать вдвойне), «Все страхи Бо» – тоже про мать и бабку.

В «Эддингтоне» он решил не палиться и такой «ой, ну тут же теща, а не мать, это другое». И снова, как и во «Всех страхах Бо», самая дикая сцена в «Эддингтоне» – это мать и сын (или зять и теща, что почти одно и то же) в одной кровати + кто-то третий (санитар для тещи или мертвая девчонка для сына, неважно).

Всё-таки интересно, как мать Ари Астера смотрит его фильмы. Радуется за сына, наверное, родственникам хвастается.

Ну а книжка неплохая, получается, но вообще не обязательная.

Вдруг вспомнила про свой дурацкий диплом – «Гастро- и энофилические мотивы в Темных аллеях Бунина». Я тупо выписала, что ели и пили герои в каждом рассказе.

А что делать – тема такая, что ни у Лотмана, ни у Бахтина не спишешь.

Преподавательница (эффектная женщина, спец по первой волне эмиграции) сказала, что мой диплом «гениальный», на 10 из 10.

Но на кафедре случился какой-то скандал, и мне поменяли руководителя диплома за три дня до сдачи.

Поставили кучерявого деда, фаната крестьянской поэзии. Он диплом прочитал и наорал, что это полный бред (ну, так и было) и что он меня отправит доучиваться ещё год.

Я, конечно, всплакнула в этом вечно тусклом коридорчике филфака. И дед вдруг сказал: «Ладно, заедь ко мне ДОМОЙ».

Ну, приехала я к нему в тихую пыльную сталинку. Сели мы, так сказать, в гостиной.

Профессор литературы, сидя в халате, сказал: «Ну вот ты пишешь, что они там в Темных аллеях ели, пили и любили... А если я сейчас съем бутерброд, выпью чай и поцелую тебя, разве это будет что-то значить?»

И зачем-то махнул рукой над головой. Мол, гуляем.

Я молча посмотрела в сервант напротив и вздохнула.

Вдруг за стеной кто-то кашлянул. Щелк, п-ш-ш, запах кипяченого хлопка. В другой комнате, как оказалось, тихонько стояла женщина – наверное, жена этого деда – и гладила белье. И слышала, как профессор спрашивает у меня про колбасу.

Понятно, что это не был харассмент. Да я тогда слов таких и не знала. Поэтому подумала: «Чё за прикол? Реально чай будем пить?»

Дело было не во мне или этом любителе крестьянской поэзии. Просто жизнь всего лишь подражает искусству. И тексты настоящих писателей иногда, если мы их внимательно читали, хотя бы на минуточку врываются в наши жизни. И мы начинаем – хотя бы на минуточку – жить по законам вселенной этого давно мертвого человека.

Мы с дедом в сталинке у метро «Тракторный завод» оказались во вселенной Бунина. У нас случился классический бунинский момент: старый профессор, дурочка-студентка и жена-терпила.

Причем такое могут проворачивать и молодые, живые писатели.

Вот недавно я сидела, никого не трогала, читала на одном сайте нигилистические колонки Любжина о том, что бессмысленно отдавать ребенка в школу, если там не преподают латынь.

И тут вижу – на сайте новая колонка-рецензия на книгу «Маркетолог от Бога» очень интересной молодой писательницы Екатерины Какуриной, на которую почему-то не пишут рецензий.

Напомню, это маленькая изящная книга о том, как модная девчонка по приколу устраивается в православный офис маркетологом, чтобы настраивать таргет для крестиков и иконок. У нее – нежно-токсичные, запутанные отношения с подружкой. Вдруг появляется хороший парень с губами молодого Пастернака. Ну и православный офис, в который девчонка цинично устроилась из-за денег, легонько, как бы мимоходом помогает ей закончить токсичные отношения с подругой и найти настоящую любовь (я тут чуть подробнее писала, с цитатами).

Книжка, ну, безобидная. Героиня не становится резко православной или воцерковленной. Она просто видит, что в офисе при церкви работают интересные люди, которые много шутят. Еще у них столовка хорошая.

Рецензия же – очень насупленная. О том, что в книге неправильно показано православие. Будто это современный зож или оздоровительная прогулка. Еще больше меня удивило, что в рецензии ни слова не было ни про линию с токсичной подружкой, ни про любовную линию. Хотя рецензентка – сама молодая писательница, ей даже на «Большой книге» дали какую-то премию.

Закончилась рецензия очень пафосно, чем-то в духе «можно ли писать стихи после Холокоста?!». Хотя книга Какуриной – лёгкая, добродушная, без поучений и пафоса.

Смутила меня эта рецензия настолько, что я нашла тг-канал рецензентки.
И что вы думаете: настоящая рецензия нашлась в комментариях под расшаром этой рецензии!

Там рецензентка написала, цитирую: «да, меня книга выбесила, причем немного не той штукой, в смысле, не православием: БЫЛИ ПОДРУЖКИ НЕ РАЗЛЕЙ ВОДА, А ПРИШЕЛ МУЖИК И ВСЁ, ПРОЩАЙ ДРУЖБА».

И добавила, что да, в жизни так и бывает: первый «серьезный» мужик – и конец женской дружбе, но именно потому, что так бывает в жизни, в книгах это читать еще грустнее.

То есть она накатала 10 тысяч знаков рецензии НЕ о том, чем книга ее и взволновала.

У нее в коментах даже спросили, ну а чего ты про это в тексте не написала. Она ответила: «потому что есть правило: один текст – одна тема». Чего?!

Ну, и началась нормальная женская драка.

В комменты пришла редакторша книги и написала: а почему ты тогда подходила на встрече к Какуриной и благодарила ее за книгу? А рецензентка такая: а потому что я тогда книгу только наполовину прочитала!

Классический вумен токсик момент: не сказать прямо другому человеку, что тебя в нем бесит, а сесть и с умным лицом доказывать, что он неправильно понимает, ну, допустим, геополитику.

Рецензентка хотела всех перехитрить и сама же попала в поле Какуриной.

В книжке есть отличные сцены токсичной женской дружбы. Вот героини говорят о свободе воли и Достоевском, хвастаются начитанностью. Но перед кем они это делают? Перед парнем, за которого прямо сейчас идёт борьба – которая из подруг покажется ему красивее и смелее. Героини ни разу не говорят друг другу о своих настоящих чувствах, и это делает их связь невыносимой.

То есть рецензентка, сопротивляясь написанию нормальной рецензии, пытаясь поучать писательницу, стала героиней ее книги.

Я не пишу ни имени рецензентки, ни ее блог (это легко гуглится, потому что на Какурину не пишут рецензий).

Дело не в этом.

Мы не можем перехитрить текст. Даже собственный.

Если бы рецензентка написала простыми, ясными словами, как в комментариях у себя в тг, до чего же надоела эта бесконечная женская конкуренция, она бы выпрыгнула из поля какуринского текста и не жила бы по навязанным законам этой книги.

А так она стала жертвой злорадной оборачиваемости русского языка – в своей колонке она именно что «скучная училка» именно что «в белом пальто» (в этом она Какурину и обвиняла в комментариях), которая конкурирует с писательницей за невидимую нам медаль – «кто смелее, кто свежее, кто решительнее».

За диплом, мне, кстати, оценку тогда поставили. Самую низкую на курсе, само собой. Дед чаем так и не угостил. И слава богу!