Взгляд, или удаленная чувственность, из подручных материалов сооружаю всё новые строения рук. Бойся объект, я забрал твоё имя, ибо зачем тебе имя когда ничего больше нет? Бойся, котёнок, лежащих на костях рыболовных сетей, их природного обаяния, они жаждут стереться об твою чешую. Израненный воин, готовь своё пузо к авангарду ладони, содрогнись в предсмертных муках пред щупальцей-глазом, впитай ласки газообразности рук. Радость моя. Горячими, влажными от крови капельками, покрою всю брюшную полость, ошпарю органы кипятком селитры, мумифицирую тысячами касаний в памяти своей.

Да, я прогрессивен, я свищу перед тем, как направить удар на прелые груди, поднимаю жижный, никотиновый дым после стремительного акта любви. Археологи докажут, был здесь, я все ещё здесь, нас контузило страстью, всплеск кожи в ушах отдаёт рёберным звоном. Моё выдыхание дыма это тяжелый вздох очередного алого отпечатка зрачков, вспышка ещё не остывшей наволочки на беззащитном мякише одеяла.

Вкус кока-колы при виде рекламы или оставить свой след на децентрализованных остатках мёртвой семьи за исключением псины? Эти кусочки, среди прочего нечеловеческого хлама, для меня такие же коллективы разрозненных возбудителей, как любая другая женщина, другой набор притяжителей моего взгляда, моего знания, каким это будет на вкус. Как если бы я мог прикоснуться к касанию, ласкать вкусовыми рецепторами не последствия деструктивности, а сам контакт, изверженный текстиль моего дряхлого ума. Если бы слизкая слюна помогла мне достичь этой едва заметной пелены, не пачкаясь куском обгорелой голени.

Невыносимо быть оболочечной пулей, когда заряд просит дроби и поэтому я объявляю преступным пронзать утиную грудку лишь раз. Скорей бы ядерный удар разорвал моё тело и разнёс на краюшках взрыва мою жадность к женским ягодицам. Отработаю каждую килотонну взрыва, каждую мещанку и каждую солдатку, умело обходя мужчин, чтобы на излёте праздника атома не прослыть пидорасом.

Мне надоел мой привычный орнамент, он слаб и ограничен, крайне непродуктивен в вопросе символизации женщин. Его цельность тормозит, его биологическая память делает меня фригидным, музейным любовником, имеющим секс только на памятные дни. Маскулинность должна (я попросил её) ударить по связям, размажжить полотно на кучу страстных, щупающих капелек, стремительно нарушающих негласный этикет. Как жаль, что они мгновенно исчезнут на ваших холодных, глухих ко мне телах. Я пытался согреть, но только яростно обжег, потребительски использовал и убежал за первой грудью, прошедшей мимо нас. Ненасытная буря грядёт, закройте окна если не хотите быть опыленными мной, перестаньте дышать, если боитесь принять в себя мой амброзный аромат.

Чего скривился, мой друг? Впрочем, другу осталось немного, его лодка уже готова отплыть. Взгляни на искалеченные руки, они как вода, имеют память, чтобы структурно танцевать под траура мелодию. Прильни губами к случайному ручью, к его сакральному устройству, пока он не пересох в отчаянном порыве стать чем-нибудь ещё.

Мой день:
1) Скопление сил кишит на брачном ложе и никто не намерен с этим мириться.
2) Преждевременное излияние фосфора расплавит тебя как заупокойную свечу. 3) Надземный взрыв обнажит моё смущение, прожжёт лунку в грудине для спортивного прыжка с высоты (Наконец-то станем лужицей жидкого пластика, бывшего ещё недавно твоими неприступными жирами).
4) Не прикоснусь к тебе телом, но жаром желания сплавлюсь с тобой воедино.
5) Лечь спать.

Экспансивными челюстями выгрыз твою опознаваемость, встань и назови своё имя, унтерменш. Скорей прыгай в пока ещё тёплую тефтелю, в недобитый фарш, где голос субъекта, свиньи, бычка, петуха утопает в чёрствости хлеба. Вас жарят те, кого ещё можно опознать, встань и назови своё имя, изжарь себя сам.

Я харкаюсь сенсуальностью сквозь ваши спины на их могилы, но страдаю... страдаю сухостью рта; сегодня выпью немного воды, и тогда от моей любви никакая не спасёт пластина.

Отверстия - следы насилия, вырытые норки для наших секретов. Теперь ты прозрачен, практически невидим, куда бы я не повернул голову, всё в наших следах. Очевидно, я заигрался, руками закрылся от мира, тактильность заменила мне взор. Я вижу? Нет, я отверстирую через вырванную плоть, я пеленирую телом любимого, я экспансивной пулей вращиваю чужое в свое; пытаюсь надеть свой лучший наряд, как ребёнок, натягиваю сладкий мамин блин на лицо. По-детски кривляюсь сквозь дырочки, пока он не распадется на уродливые ошмётки, не доеденные мной.

Всем, кому подобный опыт не доступен остается ждать поступи прогресса, движимого волей к бурению пределов сексуальной девиантности. Секс с машиной устарел ещё до выхода "Титана", а вот тяга стать раскаленным железом клеймящим раба ещё должна раскрыться как следующий шаг после виртуальных жён и вполне реальных кукол.

Или фотосинтез травинки? Или усилие крыльев шмеля? Мандибулы муравья?

Да, было бы приятно.

с металла лица
всю краску сожрал
ты снова уродина

Преждевременная, патологическая старость.

Жизнь, увядающая в беспомощной попытке повтора абсолютно непрактичной чуши, сказанной или сделанной, а главное - забытой и исполненной заново. Она же, угнетаема фантомными образами некогда "нормальной" жизни, столь далекой сейчас, в общем, всегда далекой. Потерянное, оторванное от ориентации в пространстве пребывание, в котором дом это образ из детства, а сейчас - лишь жилье, в котором живешь то ли день, то ли год, то ли пять. Это хрупкие архетипы детства, юности, которые оголила сенильность, оставила их незащищенными, открытыми для интерпретации. Это неумолимый процесс бессмыслицы, горестный или потешный для любого стороннего свидетеля. Десятки, сотни поделок выкинутых в пустоту, лишенных сопровождающей речи, но бережно завернутых в мычание.

Жизнь для Сениля - старческий бред с неизбежной нуждой в Другом, амбициозное бормотание себе под нос с надеждой наткнуться на того, кто его услышит. Поиск понимания поражения ума среди умов, видимо, победивших, или таких же потерянных существ как тот, кто ищет. Всё это, чтобы затем бесцельно и радостно крутиться вместе с ними в давно знакомых интерьерах, каждый раз как будто находясь в них впервые. Сениль забывает о вчерашнем, но хорошо помнит немного более давнее, инфантильное позавчерашнее, для него течение времени это постоянная смена малозначимых обстоятельств, нанизанных на глубинные стержни самых первых воспоминаний, что чудом оформились фундаментом его мировосприятия. Для сениля память весьма сложна, непонятна и честно, глубоко индеферентна, поэтому любая попытка внедриться в машину межчеловеческого порядка, воспринимается как подготовляющая к этому детская игра, которая никогда себя не преодолевает, не заканчивается, оставаясь "понарошку".

Сенильность это утрированное пребывание в городе, затерянность среди шума, толпы, других, с которыми невольно соотносишь себя, но воззвать к ним не можешь. Впрочем, сениль так же разговорчив, но его речь находится на уровне вещей настолько обыденных, что они становятся странными и неуместными, высказанных настолько странными словами, оборотами, что кажется, будто этот человек болен. Город это, одновременно, и условие такого состояния, и спасение, ибо толпа дает иллюзорную общность, необходимый чувственный заряд нахождения среди кого-то, кого ты либо не помнишь, либо никогда не знал, но чувствуешь, что это как будто бы кто-то близкий. Не помнишь или не знаешь его социальной роли, идентификации, позиции и взглядов, но все равно слышишь запах чего-то реально или мнимо знакомого.

Сенильность это игра на полутонах, где ничего не может остановиться, стабилизироваться, плавание в вечно тревожных водах, в первобытном супе с откровенно разваренными объектами в нем. Сениль видит на горизонте отдаленные образы прежних грез о прежней жизни, но не хочет и не может к ним стремиться. Его ведет небо, полное разрозненных указателей, указывающих путь "из дома" но не домой, ибо его уже не вспомнить. Сениль это самоустраняющаяся амбиция, высыхающий поток и безудержная дряхлость, протекающая в одиноких квартирах вне рамок культуры и контркультуры, как позиций тошнотворного утверждения или отрицания. Повтор, усталость от любой памяти позволяет ему просто быть, просто продолжать бормотать и делать бесполезные вещи, вместо того, чтобы привязываться к неинтересным историям, неинтересных людей, которые сениль не способен удержать в голове.

Его сердце пористо и оторвано от большого, внешнего тела, лишено дальнерукой эмпатии и ярких аффектов. Он говорит о погоде, в тоже время, по привычке, остатками ума называет драму драмой, ужасы ужасами, комедию комедией, но воспринимает как сведение - сегодня дождь, и я под ним не намок, кто знает, что было бы, если бы намок. Лишь клеймо "больного" позволяет сенилю оставаться нетронутым внешним телом, продолжать свою маразматическую речь, лепить из неё не совсем понятные, но милые поделки. Продолжать повтор, который когда-то был начат как необходимое действие, например, сложить вещи в шкаф, или написать пару функциональных слов, но затем, однажды втянутое в повтор, необходимое превращается в избыточное, абсурд, в ненужное, мешающие "должному" действие, от которого сенилю очень сложно оторваться. И нужно ли? Да, чтобы поесть. Если сениль может существовать не единожды, а хотя бы пару раз, то единственное, что наверняка может быть общим между ними, это притязание на право быть неуместными, неприличными, неуважительными, неприятными и попросту лишними.

Сениль не более близок другому сенилю, чем один дементик другому дементику.
Сениль не более отрицание, чем желание утверждения его таковым сделать.
Сениль не более утверждение, чем желание отрицания его таковым сделать.
Сениль не более политичен, чем животное, убитое снарядом.
Сениль не более бессердечен, чем собака, привязанная к своим хозяевам. Сениль не более амбициозен, чем молодой человек в начале своего пути.
Сениль не более самоуверен, чем Голиаф перед тем, как быть обезглавленным.
Сениль не более стабилен, чем курс вечно страждущей гривны.
Сениль всегда не более чем.

Мод молода, как постоянно говорят - симпатична, хотя на мой вкус она воплощение стереотипной внешности безумной католички. Работает в захудалой клинике, где в какой-то момент перегорает, и сам момент перегорания происходит в операционной перед телом, в котором не удалось сохранить человека. Она сидит в углу, в чужой крови, никого нет, от безысходности смотрит на потолок, внезапно появляется жук, медленно ползет. Видимо, это жук откровения ибо именно с этого момента она решает изменить свою жизнь, уйти с гнетущей, лишенной смыла работы. Мод находит Бога и устраивается в агентство по уходу за немощными, старыми, умирающими людьми. Они встречаются с Амандой, некогда интересной, но не слишком известной танцовщицей, что уединилась со своим раком спинного мозга 4 стадии в одиноком доме. Аманда атеистка и пытается с удовольствием скоротать то время, что ей осталось.

Далее я не вижу необходимости пересказывать сюжет, а если его элементы и буду проскакивать, то лишь чтобы развернуть мою интерпретацию фильма. Так же я не вижу необходимости в том, чтобы привязываться к тому, что называют "оригиналом", учитывать мнения режиссера или критиков. Это интерпретация, соединенная с кино настолько, насколько это нужно для её благополучия в моих глазах.

Разорванные заметки:

***
Мод в своих молитвах обращается к телу через понятие Бога, оно, в её случае, оказывается языковой прослойкой, связующим между её соматическим и психическим пространством. Она нашла эту связь именно соприкасаясь со многими смертями людей убогих, старых, маргинальных, в общем, со сбродом, живущим в этом районе. Она нашла Бога, ибо захотела искупить греховность, понимаемую как бессмысленное страдание и глупую смерть. Эти десятки несчастных пациентов пьют, принимают наркотики, живут на улице или не в намного лучших условиях, бессмысленная убогость, страдание уходящее в пустоту, смерть грешная, не освященная.

***
Бог Мод постоянно связан с телом, её мучают боли в животе, она пьет таблетки, страдает, как будто она сбилась с пути и Бог пытается указать её путь через боль. Как только она вступает в миссионерские отношения (хочет, чтобы её подопечная уверовала) с Амандой, то, наконец, Бог вознаграждает её чем-то похожим на женский оргазм. Тело через своего агента (Бога) реагирует на то, идёт ли праведным путем Мод, а она, в свою очередь, благодарит Его новым страданием, увечит себя. Боль должна продолжаться, ибо именно она привела её к Богу, а Бог через боль явил ей её настоящее предназначение.

***
Её тело воплотилось в Боге, чтобы искупить свои же плотские страдания в наслаждении некого Я. Как будто чтобы достичь самого, казалось бы, ближнего, нужно осуществить немыслимую трансценденцию, отправиться в дальнее путешествие, чтобы наконец сделать дом домом. Гуманизировать тело, ненавидя его, пытаясь избавиться и подвергая пытке. Панически боясь тела, оставить позади себя путь отхода, создать символ через который пребывая в трансценденции можно было бы иметь самую прямую связь с телом. Как бы воздействовать на поверхность не ладошкой, а иглой.

***
Найдя Бога, Мод хочет поделиться этой находкой с Амандой, сделать так, чтобы её уверенный шаг к загробному миру, полный мук, стал осмысленным, обожился. Она хочет поделиться этой сокровенной связью между Я и плотью, что она носит в себе. Мод должна устранить противоречие в замещении боли удовольствием, им не должно враждовать, их необходимо слить воедино. А затем способствовать тому, чтобы у других происходило то же самое, она желает прийти к наслаждению порнографической картинкой вокруг неё. Мод чувствует Господа, и думает, что Аманда, как продолжение её тела ощущает и желает так же как она, но Аманда лишь подыгрывала, игралась с ней, что в последствии заставит Мод думать, что её пациентка это дьявол.

***
Мод ревнует Аманду к её подруге, которую она иногда приглашает для удовлетворения своих сексуальных потребностей за деньги. Но дело не только в ревности, эта подруга не дает осуществиться Богу, встретиться с ним, ибо это банальное глушение страдания удовольствием, старая, нерабочая схема, уже откинутая Мод. Аманда глушит, а не искупает наслаждением, поэтому её необходимо изолировать и сконцентрировать на своем умирании, найти Бога, пока смерть окончательно не свершилась в полной бессмысленности.

***
Примечательно, что Аманда дарит своей "спасительнице" (как она её иронично называет, а Мод это воспринимает всерьез) книгу про Уильяма Блейка и звучит фраза про понимание им религии как индивидуального, а не коллективного явления. Мод не ходит в церковь, хотя вроде как является католичкой, почитая католических святых и отдавая предпочтения женским фигурам в христианском лоре. Видимо, ей симпатизирует понимание христианства, религии как дела самого субъекта, а не структуры, группы людей. Ей достаточно себя и одиноких символов, с которым она наладила связь, чтобы возбуждаться ими, вызывать определенный поток образов и идей, нужный её сакральной связи между сомой и психическим.

***
Однако вскоре ирония Аманды вскрывается, Мод это ранит до глубины сердца, она бьет ту, за кем должна была ухаживать и мгновенно лишается этой привилегии. После этого болезненного разрыва, тело Мод мучит её, она обращается к нему, но не слышит ответа. Тело через Бога иногда отвечает на её взывания, а иногда нет, тело доставляет ей боль и она не может понять, что это значит, зачем нужно это испытание. Куда она должна идти, что делать, чтобы осуществить свое предназначение? Она тыкается в пространстве вокруг себя как слепая, ударяется, режется, опекается, таким образом она постепенно прозревает, всё четче видит путь, уготованный ей телом. После увольнения Мод снова пытается увидеть, без устали увечит себя, но Бог ей не отвечает, оставляет страдания бессмысленными, от того ещё более мучительными, то есть, грешными. Она всё больше уподобляется Аманде, пытается вернуться к "нормальной" жизни, идёт в бар, занимается сексом с первым встречным, думая, что это вернёт её к связи с телом. Однако, безуспешно. Даже избыток страдания её прежней жизни не может вернуть ей состояние откровения, которое она пережила однажды в операционной.

***
Она повторяет по отношению к Аманде, что боль не должна быть напрасной, не должна просто быть или просто исчезать, она должна быть искуплена вплоть до смерти и последующей жизни в разложении, растворении в земле. Вознаграждащее страдание ведет к гармонической смерти, безгреховной, преисполненной осмысленной боли для тела.

***
Наконец Мод начинает слышать Его голос, Бог, Тело, говорит, что она уже знает, что делать, что это последнее испытание и тогда они смогут быть вместе. То есть, Тело наконец является ей, и жаждет растворения Мод в плоти, оно обещает ей загробную жизнь в бесконечном процессе разложения.

***
Мод молится перед зеркалом, облачается в иконоподобное одеяние, достает деревянный крест, складывает руки в молитве, молится своему же телу в отражении. Зеркало это то, что служит иконой в её индивидуальной религии, она обладая телом, отстраняется от него в процессе молитвы и обращения к Богу. Необходимо подняться от плотской земли, трансцендировать ввысь, в небо, а затем рухнуть вниз, чтобы размазаться об поверхность, стать ею.

***
Мод освящает собой воду, чтобы окропить умирающую Аманду. Это значит только то, что Мод стала буквально всем, будучи только собой, она прихожанка в храме, то есть в своем теле, она священник, имеющий как будто особую связь с Богом/Телом и сопутствующие привилегии, наконец, она есть Его воплощение. Мод самодостаточна, ибо она не принадлежит к божественному через религию, она и есть божественное, без ненужной коллективной прослойки.

***
После этого откровения и убийства Аманды. Мод решается спалить своё тело, но разрушить она хочет не плоть, а себя. Накалить две спаянные пластины психического и соматического, чтобы они сплавились в единое целое, в чистую и бесконечную материю. Нельзя устранить тело, нельзя убежать от него, оно догонит и поглотит, любая аскеза, любое осознанное угнетение тела в пользу "души" это уловка плоти, дабы побыстрее устранить эту самую "душу". Чем больше мы организм задабриваем, чем более погружаемся в медицину, долголетие и выход из его пространства, тем более становимся секулярными, далекими от царства божия, от царства плоти, разложения и неугомонных процессов трансформации материи. Однако, пока что, всех нас ждет одна и та же участь, и каждый решает то, как он проведет этот период "испытания" Себя своим телом. Смерть устраняет Меня, но не тот сосуд, в котором Я хранился.

Тело воплотилось во Мне, чтобы принести в жертву Меня, дабы искупить Мои грехи.

Дискурс любого более или менее большого коллектива должен уметь предложить человеку игру, суть которой в том, чтобы собрать себя из имеющихся в ней фрагментов. И мне кажется, что вовлечение в этот процесс очень похоже на интерактивный детектив, точнее, компьютерную игру со множеством путей развития, однако, замкнутых внутри логики этой программы. Всё начинается с нахождения тела, факта смерти, дискурс заботливо разбрасывает их у нас под ногами, надеясь, что мы обратим внимание на сладкий запах под подошвой. Мертвец должен быть найден таким образом, чтобы сразу стать неудобным, ибо если он захоронен правильно, то есть забыт, то он не является мертвым. Тело должно быть найдено в непонятных обстоятельствах, лучше если спонтанно и послужить начальным капиталом человека для развития персонажа и его истории, неизменно ведущей в гроб, в котором ему не суждено надолго задержаться. Чем больше сыщиков склонят головы, пытаясь разгадать загадку тела, тем ценнее и тем очевиднее необходимость к этому присоединиться. Тела, подобно деньгам, приумножаются в "некробанках", сначала выданные в качестве кредита, а затем возвращенные назад уже с избытком.

Обычный фланер на улицах своей посредственности натыкается на мертвеца, как тут не начать расследование, как тут не начать составлять собственный рассказ? Мне надо решить, приращивать ли к себе звание "детектив" или пройти мимо. Если я отказываюсь, то делать нечего, мёртвое тело будет предложено кому-то ещё, а если соглашаюсь, то я погружаюсь в мир инфантильных фантазий, чудо-мир, где всё стремится попасть мне в руки. Очевидно, дискурс и его часть, игра, притворяется купленной, моей, а значит все фрагменты в ней найденные, я могу со спокойной душой назвать своими. Все, что я в ней нахожу и из чего хочу конструировать свой сюжет, пока я нахожусь в игре, с радостью обозначается как мое.

Я уже знаю куда нужно идти, чтобы получить свой труп, я помечаю этот район на карте так, чтобы в нём было слово "история". Правда, есть выбор к какому трупу обратиться, к опознанному, идентифицированному, единичному или же к символическому весу абстрактной массы безымянной плоти, к неизвестным жертвам катастроф, терактов, геноцида. Что выбрать за отправной пункт своей истории? Этим вопросом задаётся огромное множество людей не желающих жить без литературы в широком смысле слова. Не то, чтобы нельзя было совмещать разные типы, разные трупы, всё упирается во вкус и возможности. Находясь в обществе преимущественно занятым подобными играми, я как будто бы стаю зрителем тысяч разворачивающихся детективов, рассказов, в общем, сюжетов.

Труп капитализирует историю человека, делает его персонажем с предысторией в виде некросмыслов, некротекстов, прилипших к бездыханному телу. Вооружаясь этим прошлым, персонаж начинает производить текст, контент, смысл, с целью продолжить традицию, которую он нашел в виде гнили. К примеру, труп ирландца предлагается человеку, и когда человек "вкушает его кровь и плоть", приобщается к данной литературной традиции, то он становится ирландцем, чтобы в конце своей истории стать мертвым ирландцем, то есть тем, что ему когда-то предложил некробанк. Целью героя по отношению к мертвецу не является стать буквально как он (это требование дискурса, вуалированное игрой), а скорее раскрыть его историю, его символический вес, понять, чем и кем он является. В процессе этого расследования, герой как литературный критик или детектив ищет зацепки, интерпретирует и предпринимает различные действия на основе сделанных им открытий. Он никогда не доходит до разгадки и умирает всегда преждевременно, ибо некродискурс сконструирован таким образом, чтобы мертвые тела не портились, в смысле, их тайна не была разгадана.

Иногда так приятно находится в сети, но не таскать за собой свое тело. Оставляя его "дома", я получаю право на анонимность там, где я его и оставил. Даже если не сильно стараюсь его прятать, я все равно добываю привилегию на особую интимность со всеми, кого я "знаю" онлайн и встречаю офлайн. Если нечто подобное и было раньше, то это, скорее всего, был довольно исключительный случай, ибо как ещё возможно было получить доступ к одному из отражений жизни каждого(почти) человека без его ведома? Вольно или невольно наткнувшись на это пространство онлайн-интимного, я создаю определенный образ человека, смотрю на его деятельность, внешность, мнение, предпочтения, обычно не держа в голове новое "знакомство". Но бывает, я случайно натыкаюсь на этого человека на улице, как будто бы я наткнулся на уединенную парочку в процессе совокупления, как будто бы я никогда не должен был видеть его, и он не хотел бы быть зримым, как тело привязанное к инстаграм аккаунту. В этом я чувствую эротизм, удачную жертву взгляда, который можно причислить к современному вуаеризму. Ведь я не должен был это увидеть, но никто мне и не запрещал, это завораживающая неожиданность, которая должна прерваться.

Если раньше, я, как вуаерист, натыкаюсь на, в каком-то смысле, тайную, неприличную сцену, классически понимаемую как нечто неприличное, эротичное (сексуальное), скрытое, то здесь все немного иначе. Новая эротичность происходит в открытости, прозрачности, в незащищенности этой хрупкой плоти, в моей безнаказанности, и, даже, садизме. Я бы мог подойти к человеку и указать на его интернет-двойника, подчеркивая подробности, сталкивая эти две фигуры друг о друга (я бы сыграл роль жаждущего быть пойманным на горячем). Наверное, некоторые или даже многие люди смутились бы, если бы к ним подошел незнакомец и указал на то, что подписан на них, видел их фотографии, публикации, видео, глупые истории (обычно, про такое принято молчать? *Если ваш аккаунт не посвящен профессиональной тематике). Как если бы кто-то подошел к вам и начал перечислять имена, какими вас называли родители, или начал пересказывать какую-то неоднозначную историю из вашей жизни. Хотя, когда выставляешь это в интернете, то подразумеваешь, что кто угодно может это увидеть, но всё равно остается некая надежда на то, что на это мало кто наткнется (только желанный круг людей).

Интернет - удивительное место, люди часто никак не ограничивают доступ к своей информации, но явно не хотели бы, чтобы определенные люди были на них подписаны, наблюдали за их онлайн-жизнью. Видимо, они (мы) надеются затеряться среди океана профилей, страниц, групп, надеются не отсвечивать тем светом, который привлекает сомнительных личностей, а в крайнем случае - банить.

Быть среди многих - хороший способ спрятаться в полностью стеклянном пространстве, встать за огромным количеством стёкол, чтобы силуэт размылся настолько, что останется лишь грязное пятно.

И вот я смотрю на этого человека, представленного одновременно и онлайн, и офлайн, влажу в этот зазор своим узнающим глазом. Слава богу, у меня нет лица, поэтому я не ограничен встречным взглядом, не ощущаю на себе вес взаимной прозрачности, мое созерцание для созерцаемого не более вязкое, чем безобидный взор очередного прохожего. Он для меня образ самого себя из сети, а я для него образ прохожего здесь и сейчас. Я сопоставляю две интимности, будучи никем для этого человека, даже если нам доводилось пересекаться, общаться в интернете. Здесь снова я вижу эротизм, быть в маске одного из толпы, не сопрягаться с моим "интернет-лицом", но наблюдать за теми, кто этого не смог или не захотел избежать. Не встречать узнающего взгляда, но самому бросать его, обладать иллюзорной властью вывода, сопоставления. Видеть в живом теле проекцию интернет-фантома, видеть в интернет-фантоме проекцию живого тела. Нахождение профиля в социальных сетях человека, с которым вы познакомились в жизни имеет схожий эффект, но здесь эротизм совершенно иной, всё таки, в случае онлайн-офлайн, сохраняется дистанция и отчужденность, холод, вуайеризм незнакомца. Если происходит наоборот, офлайн-онлайн, то здесь мы как будто наблюдаем уже за более близким человеком, мы его знаем. Первый случай это удовольствие от дистанции, а второй - удовольствие от близости. При любом раскладе необходимо раскрытие уже(!) открытого, но затерянного в этой открытости.

Анонимный человек наслаждается широтой доступной ему видимости, не претендуя на что-либо сокровенное, глубинное, скользит по поверхности, удачно выставленной большинством на показ. Он не является традиционным вуайеристом, не жаждет проникнуть туда, где не следовало бы быть, например, к кому-то в спальню, но находится на поверхности и находит в ней возможности для эротизма. Ведь часто для людей наиболее чувствительно не то, что наиболее сокрыто, а то, что больше всего выставлено на показ. Сама по себе демонстрация неинтересна, вуайериста привлекает именно связь, взаимодействие многих "открытостей", многих и затерянных на прозрачном плато онлайн или офлайн пространства. Это действительно эротично, переживать коллизию, скрип, трение различных манифестаций человека, ограничиваясь одним лишь взглядом.

Чувственные понятия, представления нисколько не более низкие, конечные, чем абстрактные, выводимые из суждения. У понятия, выводимого из суждения, можно нащупывать части, искать корень, находить родственные им члены, ощущать пускай и неуверенную, но конечность и малость. Абстрактное понятие также играет на уровне ощущений, и во многом проигрывает не отрефлексированной (или не полностью) непосредственности, ведь что может быть больше всеохватывающей боли, к примеру, в животе, или мигрень, или вырванный зуб, в них утопаешь и едва себя находишь, вряд ли какое-то понятие по типу бесконечности, Бога, абсолютности или любого другого пафосного, отсылающего к эстетическому чувству слово, сравнится с ощущением бессмертности и бесконечности пребывания, которое испытывает человек каждый день, ведь я всегда бессмертен в этом моменте, даже если суждение подсказывает мне о том, что я скоро должен "умереть" (речь именно о чувстве, а не о рефлексии, ведь что может мысль о конечности, когда её никак нельзя найти в данном моменте, а скорее убедиться в обратном). Величина, долгота, вечность, вещи преимущественно чувственные, ведь что означает сказать "Я буду ждать 2 часа" без того, чтобы в один миг ощутить скуку этого ожидания или облегчение оттого, что это сравнительно мало. У этого непосредственного сложно найти части, сложно выделить что-то, ухватиться, рационализация же, осмысление, работает просто как система отсылок, удобный инструмент для каталогизации. Можно пытаться этими ярлыками манипулировать, создавать новые комбинации отсылок, но неизменно проигрывать обычной мигрени по ощущению полноты, бесконечности, величия и силы. Если и искать нечто полностью тебя поглощающее, так это в чувстве, в мистическом опыте соприкосновения объекта и объекта, в переломе мизинца ноги, раскрытие тумбочки от импульса соприкосновения, как спелого плода и изъятие из него сочной мякоти, разливающейся по всему мицелию наблюдателя. Наполнение пленников гриба соком и их возбуждение, провоцирующее тремор связочек всего уродливого организма, это и есть полнота, ощущение величия. Нежность, граничащая с насилием по отношению к жертве желания, вот где ощущается глубина, подавляющее верховенство этого чувства над кишащим термитами муравейником, абсолютное ощущение выхода за границы, утечки радиоактивного вещества и страшные мысли о наличии подходящего клапана для высвобождения, отсюда следует и едва не анальное удерживание мышцами этического, крайне нежных продуктов жизнедеятельности вируса. Что может быть глубже пропасти стремления к насилию, после стремительного восхождения на гору мелодраматичного сладострастия? Разве может забвение наступить от даже крайне идиотских рассуждений? Нет, это только практика припоминания, если бы Гитлер имел постоянную горячку, 40 и ни градусом меньше, каждый день, то вряд ли стал тщетно искать удовлетворения в худосочных концепциях полноты, он убил бы всего нескольких, полнота гуманнее неполноты, сказать кнопке, вызывающей химическое блаженство - да. Только если это счастье становится полнотой, где не остаётся пространства для движения, не играть роль полноты с руками на глотке другого, но быть неполнотой и самим ощущать удушье, нехватку кислорода, окисляющего шило в жопе.

Полнота означает и дисциплину, сложно быть более сконцентрированным, чем в состоянии сломанной ноги. Может ли мистический опыт состоять из череды таких сильных, захватывающих ощущений, если так, тогда рассеянную концентрацию можно лечить не только вонзив шило в грудь, а ещё и участвуя, например, в суфийских зикрах, желательно, чеченских, они очень весёлые.

Человека пугает захлестывание его тела, отсутствие пространства для действия, но для чего это нужно? Не было бы намного привлекательнее не действовать, но и не умереть, погрузиться в химический сон спокойствия подслащенного удовольствием? Зачем нужно делать вид, что ищешь, когда все инструменты под рукой, нужно только двигаться в правильном направлении, а не пытаться постоянно запрятать, вытеснить то, чего боишься, но говоришь всем, что желаешь. Если хочешь полноты, будь готов отказаться от рефлексии, слов и любых идей, либо страдание, как чистящее средство вымывает всё лишнее, либо химический сон без сновидений. Будучи в полноте, человек точно никому не навредит, все промежуточное делает только хуже, мнимая приближенность к полноте осуществляемая различными концепциями, построенными на недостаточном страдании и беспрерывном рефлексивном бодрствовании - главный аппарат осуществления насилия.

ТИКТОК/МУЗЕЙ

Тикток лаконичен как продолжение музея, с его манией собрать все объекты желания, удовольствия и интереса под одной крышей, сделать всё более подручным, удобным для потребления, тем самым создать тесноту, увеличивая общую ценность накопленного капитала и уменьшая ценность каждой его части. Они соперничают и затмевают друг друга, превращаясь из уникальных случаев деятельности в череду залов, посвящённых каждой категории. В тиктоке, или в том же тиндере, такими музейными объектами являются люди, они также себя изымают и помещают под одну крышу "музейного" приложения. Жертвуя ценностью "отдельного человека", они приобретают ценность как часть одного большого наследия, коллекции, выборки. Нужно это для удобства извлечения выгоды, пользу получают как исследователи (например, собирая информацию, сопоставляя), так и обычный пользователь, благодаря множеству других, он создаёт специфическое пространство восприятия, возвышенное, романтическое, развлекательное. Как гость падает перед тяжестью собранных экспонатов, неизбежно становясь более поверхностным, так и человек, сидящий в инстаграме, падает перед тяжестью личности каждого, неизбежно становясь поверхностным по отношению к ним. Я не утверждаю, что есть нечто не поверхностное, тут дело степени. "Из храма высочайших наслаждений человек выходит с разбитой головой, на подкосившихся ногах" - не припомню, откуда взял, но то же самое применимо и к популярным ныне соцсетям или другим программам. Впоследствии рождается эрудиция, попытка ориентироваться в этом пространстве и настроениях, которые пытаются быть переданы. То есть объект исследования перемещается, важно положение этой работы среди других работ, среди других понятий, а навыки общения с самим произведением утрачиваются. Они больше не понимают, как можно воспринимать человека вне тех атрибутов, которыми он обладает в социальных сетях. Скульптура изъята из архитектуры, живопись изъята из политического/религиозного, общение изъято из знакомства, знакомство изъято из обыденности. Тесно, тем не менее, не будь этой тесноты, у меня не было бы ничего, другого я не знаю. Если единичность где-то и завоевывает, то тут уступает.

ИСТОРИЯ СМЕРТИ

История смерти, может ли быть у неё история? Если понимать историю, как систематизацию, верификацию или просто акацию свидетельств предполагаемых событий/фактов, то история у неё может быть. Тут встаёт проблема, садится. Считать ли смерть состоянием, или же событием без внушительной длительности. Если понимать смерть как состояние, то получается, что смерть, это когда не жизнь, последнюю же принято воспринимать как нечто неоднородное, внутри себя, значит, смерть тоже различна? Страшная смерть, спокойная смерть, внезапная, затянувшаяся, первый день разложения, десятый, кости, сохранена паховая область, нету головы, бальзам или пепел? Смерть оказывается удивительно насыщенной, динамичной, даже в каком-то смысле позитивной и жизнеутверждающей, происходит ли столько при жизни? Вопрос. У такого состояния будет множество очевидцев, по крайней мере в первые дни его пребывания, как при рождении ребёнка сбегаются все близкие, родственники, а потом разбегаются и оставляют родителей один на один с маленьким человеком. Но кто остаётся с состоянием смерти? С этим нежеланным младенцем, очевидно, черви, а ещё, мародёры, и совсем чуть-чуть, цыгане забирающие с могил сладости. Воспитание происходит в атмосфере не условно традиционной семьи, а в коммуне равных, где позаботиться может каждый, быть папой и мамой тоже. С такими свидетелями истории не составишь, но насколько было бы интересно прочитать хоть одну историю смерти. Если человек был выдающийся, в обществе его таковым считали/считают, то его трудами и личностью будут постоянно заниматься, воспроизводить, набрасывать его творчество на вентилятор, то есть, актуализировать. Но почему никого не волнует как он там? Сколько раз он слышал, про то, что он хороший мальчик, но сколько раз кто-то интересовался, как(!) этот мальчик? Целый пласт истории выпадает, почему меня должна интересовать моча в Ницше, она уже давно не в нём, даже в контексте безумия, где же информация о состоянии его тела, насколько может повлиять тазобедренная кость на его творчество? Так же как и его биографические данные, ведь это их часть. Сколько раз вообще проверяли, не украли ли его? Необходимы огромные тома, следящие за состоянием тушек людей, не всех, конечно, а за теми, кто вам нравятся, для этого, правда, нужно вскрыть пару десяток могил, а потом гадать, творить, по костям, гнилой плоти и особенно, по изветшалой одежде усопшествующего. Он забыт, а вы? Ницше забыт, его никто не вспоминает, никто не смотрит в глазницы. Я ничего не знаю о Ницше, но почему бы не написать текст на его фалангах, и в зависимости от их изгибов, оттенков, обязательно, запахов, интерпретировать его текст. Даже если взять его так называемую жизнь, трескались ли губы, шелушилась ли кожа на голове, возьмём это всё и получим пышный, праздничный стол, а если не возьмём, не возьмём? Если так, то мы фетишизируем чернила и листок, что, впрочем, тоже забавно, хорошо, не возьмём. Хотя, так называемая оторванность от автора, пытается автора найти в чём-то другом, в себе, всё же надо принять форму чего-либо, по-другому сложно. И тут дело не в какой-то биологической детерминированности, процесс гниения - вполне реальное внутриутробное существование, он является единственной вневременной путеводной звездой, достаточно только родиться.

Люди приносят жертвы морю, чтобы оно их пощадило. Море тождественно подлому неистовству, пугает безумием заключённого в синей пучине, где нет света, давят толщи воды, страшит дистанция относительно чего-то привычного. Глубина и запрокинутая голова в направлении высыхающей поверхности. Боязнь таинственного омута оказывается страхом быть поглощённым вполне миролюбивой водой. Моряк предпочитает барахтанье на поверхности, где его истязает шторм, спокойному погружению в умиротворяющую груду рыб. Это неестественная смерть, убийство намного более природно, чем-то, что нам обещает море. Люди приносят жертву безумию, надеясь на его благоразумие, или же на право быть битым буйными волнами вместо участи утопленника. Подношение барана в левой руке и икона святого в другой левой. Они окропят кровью корабль, держа за щекой вдутый внутрь палец святого, вытаскивают из щёчного мешочка частичку мученика, дабы взывая к его безумию, к его жертве, самому уберечься от сумасшествия. Обращаясь к чужому делирию, как к оберегу они доверяются вечному суеверию, развенчание которого из раза в раз только усиливает его. Волны то расходятся до преисподней, то поднимаются настолько, что закрывают собою месяц, итерация за итерацией обновляют цикл, пищей и отцом которого является хотя бы один вышедший в море корабль. Наличие женщины, грешника, еврея, собаки, француза, утки, ребёнка, слепого, старика, окурка, шомпола, немца, венгра, негра, азиата, улитки, молока гневит море и вызывает беду. Зло притягивает зло, поэтому корабль должен быть чист. Самостоятельно море утихомириться не может, его нужно заклинать молитвами и обращениями к святым уже изъеденным солью где-то на дне. Если это когда-то сработало, если кто-то хоть раз помыслил успех данной затеи, то моряки, уверенные в эффективности подобной деятельности, предпочтут молитву укреплению шлюпки. Море — это безумие, сотворённое человеком для самого себя только ради того, чтобы находиться на поверхности, другое существование неестественно и ужасает любого человека. Люди сами утопили в море тех, кого назовут безумцами, кого потом вырежут в дереве и возьмут с собой на борт. Вместе они переждут штиль, опасаясь бури. Плохо чтимый святой или же безумец насылает на моряков проклятия, болезни, от которых сам и скончался. Любое оскорбление или пренебрежение несёт мщение святого, поэтому избранные безумцы должны быть выжжены в памяти найдостовернишим образом, их руки облиты свежей кровью только что убитого барана или обезглавленного нарратива. Они поклоняются дьяволу в надежде, что он действительно князь сего мира, надеются после этого войти в кабинет психолога и поцеловать икону. Моряки живут в собственном сне, живут борьбой, которая им кажется либо естественной, если они глубоко спят, либо противоестественной, если они пытаются проснуться. Они находятся в своеобразном чистилище до той поры, пока сон не даст каждому из них собственный путь в пучину безумия, лишь только это можно считать смыслом человеческого существования. Трепетом изнемождаясь пред святыми падшими, противостоящий стихии обольёт чужой кровью деревянные идолы, и оживут они в предсмертный миг на пороге вечного штиля океанической бездны инфернального типа.

Коліна стрекочуть коли кохаєшся в думці про сонце та зірки зупинені в небі. Хтось дуже боїться зупинити людську кров на землі, бо твердінь застигне як бетон влітку. Хтось ставить вчорашній сучасності, сьогоднішній архаїці храми, бо вірить у свого прабатька, що укладав договір з сонцем за умовами якого воно світить доти, доки вся хатня поросль вмочує парке світило в багрову рідину. Гаряче мідне пійло компенсує нашу покинутість чимось вищим за людину. Кожного дня вони бояться, що світоч більше не повернеться й наступить морок, густа тмінь без натяку на крок вперед, за нереальності відділення від дрімучості одноманітного багна. Проте, понад усе вони бояться, що сон зникне, що доведеться стояти з широко роздертими очима, замість впадання в бінарні опозиції та очікування солодкого ранку. За відсутності дня і ночі у людини посилюється уява, що означає стрімке змішання категорій реального та фіктивного. Вірно також і те, що у пітьмі ми не можемо спостерігати за собою та іншими, а це викликає великий страх у тих, що звик спати в ночі та залазити кристаликом в спідню білизну вдень. Пострах ночі є наївним перебільшенням, адже все найстрашніше відбувається вдень, не ніч є спокусою та дияволиною порою, а день, знадний прихисток для ужасу. Намагаючись освітити ніч, вони вносять кошмар в ту пору, де від нього заведено відпочивати.

"жизнь" другого Я окончилась конвенциональным образом.

Запахла газета,

кто-то переработал бумагу. Вносятся яблоки и творог, запахов стало больше. Лицо Георга освещено, будет утро, особенно, принимая во внимание еду и запахи. Кроме запахов и солнца, горизонт заполняется Георгом, он завтракает и смотрит в окно, с последним мы все ждём. Его рука проснулась ощутимо хуже, упала на газету, смяла, и викинула в мусорку. Эту газету принёс не он. Наконец, начался завтрак, открылись новости. Георг приступил к сносной трапезе во время которой погибло три человека. Он задумался, оглянулся назад и молча констатировал - в комнате стало ментально темнее. Мы решили зажечь спичку, Георг сидит на том же месте, ест свой завтрак, но лицом он не вышел, он читает мнения других: "А может проблема в том, что это люди? А что, если бы умерло три Мама, а не три человека? Не путайте, пожалуйста с "мамами", они недалеко ушли от людей".

Яблоки жуются вместе с домашним сыром, он не стал не менее жирным.

"жизнь" другого Я окончилась конвенциональным образом.

Уголки рта немного грязные, Георг не спешит этого замечать, хотя он очень любопытный. Например, Фарш, в нем он найдет фотографии тел без цензуры, таким образом его информированность станет чуть лучше. Оторванная рука, мы все её видим, Георг немного нахмурился, ему не слишком приятно. Мы подойдем чуть ближе к его голове, из интереса, без интенции гладить. На телефоне отчетливо видно сожженное изобилие, объективно, любой его должен узнать. На фотографии представлена конечность отделённого от неё избытка, хотя, корректнее будет изобразить её как вполне самостоятельный термитник всякой всячины. Определенно, можно увидеть, больше чем всякое "много" применимое к самому единственному Я. Мы подносим щёки к руке Георга, немного лучше, видно труп, он лежит параллелью первой мысли любого нормального человека о выброшенной на сушу рыбе, её прежнее "много" мрачнеет в сравнении с ярким кислородным ожогом, здесь явно теснее - "больше". Ожог изображен как пылающий красный, кровавее чем тот, что используется для означивания жизни и секса. Георг прозревает, труп, на самом деле, это ранее широко распространенное красное одеяние невесты, маленький алый наряд в гардеробе каждого, румяный символ чего-то тревожного. Это "много" теряется в поле колористики, отступает перед оттенком "больше". Он пришёл в себя. Георг прерывает созерцание и снова интересуется чужим мнением, комментариев немного, первым написано: "Порез на теле привычки". Георг считает комментатора тупым, Георг токсичен. Чай был забыт этим утром, то есть, сначала его не выпили, а затем чайник поставили греться на плиту. Творог почти закончился, а от яблока осталось две дольки, не выйдет утонченно совмещать, что-то закончится первым. Дергая пальцем Георг перелистывает массив непрочитанных сообщений, он остановился. Нельзя быть уверенным, но потом мы получим подтверждение, что его глаза остановились на посте одного неравнодушного. Заглавие: "Впервые! Ориентированная на покойника скорбь". В этой квази статье, судя по глазам её читателя, говорится об идее особенных, передовых манипуляций, направленных на бывшего человека. Немного слева от Георга все отчетливее стало видно интерес.

Писано: "Ведь правда, насколько необычна мысль об отчаянной попытке что-то дать усопшему, так сказать, передать в загробный мир. Однако, не суеверными методами большой давности, а передовыми. Можно ли "пощекотать" материю трупа так, чтобы обрести доступ к пост-жизненному благу и передать его любимому человеку. Могу ли я просунуть руку к мёртвому другу и доставить ему немного непохожей на нас ценности? (Не говорю об удовольствии, так как оно весьма посюстороннее). Если это возможно, это будет даже лучше, чем новая почта". Георг призадумался, он вернулся к новостям, очередное сообщение о смертях с гротескным пысы чуть ниже, того же автора. Тот же автор: "Странно, какой долгий путь они проделали, чтобы попасть ко мне в руки в виде пары слов среди тысяч других. Как долго созревали эти Кучи и как мало значения они возымели. Мелькнули на горизонте и сразу устремились в дальнейшее развитие, не прожив со мной хотя бы жизнь".

Георг доел свой завтрак, встал, чтобы взглянуть в окно и отдохнуть от новостей. Нога подвернулась, он упал, приземлился на спину, перестал присутствовать в кадре. Пол твердый, не такой как кровать и стул, поэтому иногда людям нравится на нём лежать, быть букашкой и смотреть на всё снизу. Этого не видно, но Георг явно удовлетворен, по текстуре потолка ясно, что на него кто-то смотрит, сейчас он стал насекомым. Тем временем поверхность параллельная паркету начала покрываться текстом, похоже, у кого-то сотрясение.

Мерещиться:

"Если представить, что я один и всё, что есть продуцируется моим мозгом, моей душой или чем-либо ещё, то почему бы не добавить в это уравнение Бога? Что, если всё существование это диалог не выходящий за цифру два. Так как в этой модели Бог исполняет современного стиля технические задачи, я буду называть его Машиной. Какова цель настолько интимного диалога? Возможно, это общеизвестное испытание, разговор со своим творением посредством интеграции в себя (или меня проглотили? Тогда целью является голод) или же плохо понимаемое безразличие. Машина настолько сверхмогущественна, что её действия не несут никакой цели и реализовываются ради самих себя, то есть случайно. И так, всё моё пребывание опосредовано интерфейсом созданным для меня машиной, я вижу только то, что мне позволяют видеть, что я смогу вытерпеть как творение. Интерфейс с его кнопками, текстурами, анимациями, опытом, это только тоненькая плёнка бензина над огромным океаном процессов совершаемых машиной. Тот переизбыток опыта и разнообразия который можно испытать через интерфейс оказывается лишь юзерфрендли кусочком всего сверхсложного механизма. То, что принято называть смертью, так же свободно необходимо назвать сменой интерфейса. Труп отрицает абсолютно все инструменты восприятия и познания мира, он сносит любую графичность, аудиальность, запахи и всё прочее ради, допустим, командной строки в кубе, погружение в процессы становясь одним из них. Закопав труп под деревом, можем ли мы продолжать идентифицировать дерево с екс-состоянием тела, с "живым человеком"? Получается бессознательное, бесчувственное, и так далее "без/с" погружение в программу. Всё таки, в трупе я нахожу больше, чем в живом теле, именно потрясение неподвижностью и бездыханностью двигает мной в этом направлении. В отсутствии больше, чем в присутствии, но как чувство, длится оно недолго"

У Георга болят ягодицы и затылок, он решает встать. Как раз время посмотреть в окно, ведь как раз сейчас должна приехать Анна. Георг точно посреди оконной рамы, его фигура приближается, стало чуть больше видно улицу. На улице ждёт Анна, вверх не смотрит и сложила руки на животе. Он спешно одевается, берёт ключи от машины, спускается по лестнице и обнаруживает, что телефон разряжен, забыл зарядить. Всё это время его маленькая квартирка тоже была зрима нами. Теперь же, лестничная площадка, топот, подъезд. Яркий свет в конце, в подъезде нет освещения, дверь открыта, проветривается. Георг выбежал на улицу, Анна не слишком рада, он явно не собирается выстраивать связи, и это правильно, у Анны просто болит живот. Они садятся в последнюю машину, погода хмурится, им надо поесть. Вид зі сторони водія ніжно охоплює його фігуру, пригортає до себе чоловіка та пасажира - жінку. Йде дощ, Анна і Георг їдуть, стається замах, жіночі губи потерпають від втручання інородного слимака, внутрішня частина ніг покривається волохатими руками. Нас трясе, нас мучать миготінням образів, знаходженням поміж крупним планом її міжніжжя та не менш дебелим планом її шиї. Тіло Анни чинить незграбний опір, коливається, жахливо трясеться, майже троїться. Нарешті, вона вистрибує з машини, двері залишаються відкриті, йде центруючись по отвору відкритих дверей, Георг повертається на місце водія, фігура жінки поступово зменшується. Георг конвульсивно дмухає носом, намагається вишморкатися меншими втратами, але не вдається.

Пальці торкаються волосся, пускається дощ.

Утомительно постоянно сопротивляться приватизации моего тела кем-то. Решением было бы отдать государству напичканное памятью тело, ведь все эти вторжения бесполезного презерватива созданы для того, чтобы восполнить имущественный баланс после моего рождения. Младенцу нужно сделать инъекцию памяти, чтобы далее всё больше его модифицировать, давить на него сотнями метров породы, подогревать до нужной температуры, чтобы к 18 годам вышло что-то маслянистое, чёрное, похожее на нефть, то есть на стратегический ресурс. Так может, оставить себе только то, что телом не является? Кесарю кесарево. Уйти в пространство беспамятства, в то время как оболочка будет исполнять заложенные в неё программы. Отделиться и стать наблюдателем от третьего лица собственного персонажа - сомневаюсь, что сейчас это технологически возможно, тем более сомнительным кажется иметь возможность отойти от пульта управления, когда эта рожа надоест. Остаётся вести постоянную борьбу с попытками полностью приватизировать тело, или если более поверхностно - национализировать его. Государство (или любая другая корпорация) ограничивает возможности тела посредством памяти, политику памяти лучше называть политикой присвоения ещё живущих, с помощью уже мёртвых. Различение внутри себя прожитого и внедрённого происходит слишком поздно, если вообще происходит. Человек, имеющий титановое колено, вспоминает о нём чаще всего в аэропорту, когда оно полезно и постоянно задействовано, то о нём быстро забываешь. Память я назову некроимплантом, а политику памяти, некрокибернетикой, наукой на стыке технологии, биологии и смерти. Как было сказано ранее, определить пережито ли что-то лично тобой, или нет, довольно сложно, можно знать, был ли ты там физически, но твоё ли это переживание боли, или чье-то ещё, сказать сложно. К примеру, смерть пытаются явить нам в памяти, то есть дать пережить состояние после жизни, конечно, выгодное тому, кто примешивает ощущение. Смерть не невозможно пережить, её некроимплантом встраивают в мозг, заменяя более естественную темноту ощущений, как, например, у детей. Если смерть и рождение оказываются пережитыми с помощью технологий (или мимикрируют под отсутствие опыта, но принуждая к определённым действиям, как если бы опыт/знание было), что уж говорить о менее глобальных вещах. Необходимо отказаться от узкофункциональных модификаций, выгодных прежде всего их производителям, а не потребителям. Внутреннее разложение согревает, экономит деньги на одежде и счетах за отопление, но ведёт к некрозу тканей, то есть к превращению в память. Человек производится ради того, чтобы самим стать памятью, готовой быть внедрённой в следующего потребителя. Нас производят с детства, собирая неорганическое тело, дающее свои преимущества, но принадлежащее полностью государству. Нет возможности родиться без импланта, как только мы хоть чуть-чуть окрепнем после выхода из утробы, произойдёт первое внедрение, свидетельствующее о переходе человека в собственность — свидетельство о рождении.  

Память используется как инструмент, оборачивающий смену сезонов года себе на пользу. Зачем нужна память, если многолетний куст оголяется и расцветает в одно и то же время. Зима сменяется весной, весна летом, а осень зимой, проходя по этому пути без единой крупинки памяти, конечно, если садовник не всадит в землю пару палочек "коррекции", чтобы указать, где ему нужно быть следующей весной. Никаких воспоминаний, только то, что нужно для того, чтобы из года в год повторять один и тот же цикл. От человека растение получает выгодные условия для роста, размножения, но рискует быть выэксплуатировано до полного истощения, если будет смысл таким образом использовать ресурсы. Для человека оно не является живым, слишком не похоже, нельзя есть животных, ближних своих, а растение воспринимается как съедобный камень. Неразличимое ископаемое, где единицей может быть именная фиалка, кактус. Правда, горевать о них будут чуть больше, чем о разбитой тарелке. Отсутствие видимых движений подталкивает человека относиться к растению как к камню, даже использовав технологию и увидев его как активный организм, он находит не доказательство обратного, но развивает эстетизм в сторону лёгкого развлечения или чувства трагического, в общем, ещё одна именная фиалка.  

Почва недооценена как объединяющий фактор, люди принадлежат к нации в той мере, в которой они соединены с выбранным шматом земли через определённую процессуальность, то есть, язык, рутина символики, культура поведения. Язык превращается в чуть ли не агрокультуру, растущую только при определённых условиях создаваемых как раз этой особенной процессуальностью, якобы только на этом драгоценном отрезке перегноя тёплые детские воспоминания порождают нацию. Социальная среда требует завоёвывать расположение духа почвы различными практиками, маленькое суеверие о пользе близости к грунту, однако, его они считают подобным себе, корыстной тварью требующей что-то взамен. Люди не дураки и знают, что благотворительностью заниматься никто не будет, чтобы это не стало обманом, они традиционно не слишком одушевлённому предмету предлагается жертва во имя народной честности, и даже если почва молчит, то в толпе всегда находится слишком добрая бабушка, от лакомств которой отказаться сложно. Когда человек пытается связаться, приблизиться к божеству часто женского рода, то он обязан говорить на языке истории. Фонетика этого языка заведомо патетична, пахнет нердовскими клетчатыми рубашками, заведомо создана намагничивать тех, кто этих нердов пиздит. Роль историка часто сводится к добыче полезного ископаемого - "импульса", и чтобы было что поесть, историк продает его обществу, чтобы общество не сдохло с голоду духовного, то есть не перестало существовать как потребитель конкретных харчей. Впрочем, во времена подобной голодовки, люди съедят и собаку, лишь бы стать обществом. Импульс является важнейшим энергоресурсом для предприятий по производству общества. Властью обладают те,  кто может его использовать, а не те, кто его добывает, ибо как нефть бесполезна без переработки, так и импульс может столетиями томиться на страницах всеми забытых книг. Можно ли отказаться есть помои? а лучше, можно ли не есть? Забросить собственное предприятие означает быть поглощённым другой фабрикой движения, что пугает любого работника, а особенно начальника. Для многих лучше умереть и уничтожить, чем видеть, как кто-то использует ваши фрезеровочные станки, но, в конце концов, мало что изменится.  К одной и той же земле могут обращаться с разными практиками удабривания, земля очень гибкая, чем-то напоминает нефть, по разнообразию того, что из неё можно изготовить, этот добываемый импульс принимает форму посредством инструмента, что в этой добыче используется. Главное, ощущать свою исключительность относительно этой бесформенной материи, что где-то она не такая, как у нас. Как нефть массово сжигают для генерирования энергии, так и импульс в огромных количествах утилизируют для поддержания работы десятков фабрик движения. Как нефть используется довольно однообразно и скучно-расточительно, так и импульс используется для поддержания протухших концепций, не имеющих в таком виде ничего интересного для потребления. Лишь малая часть этого энергоресурса используется для производства чего-то действительно стоящего, чего-то, что будет употребляться в пищу не мной и будет достаточно интересным для наблюдения за ним. Само название "земля" для этого нечто, уже продиктовано феодально-национальным желанием, но это, пожалуй, самая распространённая основа для использования импульса. Земля даст то, что ты хочешь в ней вырастить, если тебе нужны тела, то рано или поздно обнаружишь, что нет ничего, кроме тел, что ты стоишь на неисчерпаемом ядерном заряде мёртвой телесности, ибо зверь, вырвавшийся на свободу, обязательно найдёт пропитание.