Пейринг: Гедеон/Скэриэл
Рейтинг: R
Основные метки: Курение, асфиксия, ненависть и никакого love.

22:31. Выгребная яма оказывается достаточно глубокой, чтобы туда поместился труп среднестатистического мужчины ростом в 185 сантиметров и весом около 100 килограмм. Труп, и огромная собака.

Собаки, к счастью, не было, но был Скэриэл Лоу, — хотя, чем он от псины отличался, это ещё предстояло узнать… И только здравый смысл останавливал Гедеона Хитклифа от второго за день убийства.

Чего ему стоило закончить всё, заживо закопав этого нерадивого полукровку? Ответ всплывал мгновенно: нового пальто, рубашки, туфель, костюма, потому что эти бы оказались в грязи и следах совершенного преступления. Только вот, уверенность в том, что этот дружок Готье выберется из собственной могилы, даже если самолично затолкать ему в глотку горстки кишащей паразитами земли, заставив задыхаться, не покидала Гедеона с тех пор, как он сбросил этого таракана с лестницы, а тот оказался живее всех живых.

Нужно было из окна, так надежнее.

И всё-таки, было бы весьма опрометчиво лишать жизни того, кому ты по чистой случайности умудрился её спасти, да ещё и собственные руки в крови замарать.

Это был первый раз, когда Гедеон почувствовал металлический запах крови пропитавший воздух, осознавая, что стал причиной её распространения. Стал убийцей. И несмотря на то, что убийство полукровки или низшего чистокровными в Октавии не рассматривалось как непростительный грех, он испытывал весьма смешанные чувства по этому поводу.

Осознавать собственное величие только за счёт владения материей, позволяющей устранять неугодных, было довольно странно, ведь во всём этом промежутке, от момента, когда этот мужчина прижимал дуло к подбородку Лоу, и до момента, когда его череп издал хруст, столкнувшись со стенкой с бешеной скоростью и соответствующим давлением, прошла всего секунда.

Секунда — именно столько понадобилось Гедеону, чтобы убить человека. Секунда, и неплохие навыки владения тёмной материей.

«Неплохими» их считал сам Гедеон, хотя на деле их вполне естественным образом можно было назвать «безупречными».

И в этой секунде заключена жизнь живого создания, смерть которого теперь на его руках.

Пока Скэриэл Лоу обливался градом пота, очередной раз надавливая подошвой обувки на лопату, чтобы сделать подкоп и отбросить в сторону часть взрыхленного грунта, безучастно глядящему на его потуги Гедеону ничего не оставалось как курить.

Курить и думать.

Мыслей было очень много, сначала они выливались в возмущения и негодования, высказанные этому полукровке. Так было первые полчаса, потом они превратились во внутренние размышления, не столько философского характера экзистенциальной важности, как и не то, чтобы собственных угрызений совести после содеянного преступления, но чего-то более приземленного и практичного.

Был ли у него другой выход? Нет. Ведь помедли он ещё секунду и трупом оказался уже Лоу. Может быть, он бы выкрутился, но молниеносная реакция Гедеона на устранения проблем не позволяла ему в тот момент думать обо всяких «Может быть» и «Если». И несмотря на то, что он не последний из людей хотел бы видеть Скэриэла в могиле (или думал о том, что хотел бы) на деле он чувствовал некую ответственность за жизнь полукровки с тех пор, как подал своё заявление в Академию и самолично согласился стать его наставником.

Так и чего в итоге стоит стать убийцей? Прокуренных тяжелыми сигаретами легких, запахом грунта и привкусом приближающегося к ночи дождя на пустыре Запретных земель. Ну ещё испачканных в пыли некогда начищенных до блеска лакированных туфель.

Гедеон стряхнул пепел очередной сигареты, он потерял им счёт после пятой, и поднёс фильтр к губам, делая очередную затяжку, с полуприкрытыми глазами. Настолько глубокую, чтобы задохнуться, настолько долгую, чтобы вогнать в лёгкие столько дыма, сколько вообще возможно в его случае. Он никогда так не курил да этого момента, просто баловался. Но со Скэриэлом Лоу, видимо, случаются вещи, которые не ожидаешь даже от самого себя.

Гедеон надеялся, что это последняя вещь, ведь удивляться от собственных поступков ему нисколько не симпатизировало. В его жизни каждое действие должно быть спланировано, оправданно и согласованно с его внутренним кодексом. И несмотря на эту догму, уже столько лет жизни он из раза в раз нарушал это правило приступами неконтролируемого гнева или безбашенными поступками, которым позже не искал оправдания, но использовал как дополнительное оружие в сторону саморазрушения.

Когда последние горстки вырытой ранее земли наполнили яму, и Скэриэл стал утрамбовывать почву, затаптывая грунт ногами, Гедеон почувствовал, что они близки к кульминации. Трепетное неясное чувство, похожее на тревогу и облегчение коснулось его груди и тут же развеялось вслед за дымом сигареты. Вместе с этим последовали первые за столь долгий промежуток времени слова, сказанные таким резким ледяным тоном, словно стремились клинком изо льда пронзить Скэриэлу затылок. Это не то же самое, что «забей себе на носу», это было гораздо серьезнее и требовало абсолютно беспрекословного повиновения:

— Ты никому и никогда не расскажешь о том, что я к этому причастен.

Скэриэл усмехнулся и покончив с могилой повернулся к нему, забирая с собой лопату и подходя поближе, чтобы положить её в багажник чёрной БМВ Гедеона. От лопаты придется избавиться, машину придется хорошенько прочистить от грязи и следов почвы, но с этим проблем не должно быть.

Гедеон, опиравшийся задом на боковую часть своего немца слегка отодвинулся, когда Лоу открывал багажник, и внимательно проследил за каждым его телодвижением, намереваясь контролировать всё от самого начала и до самого конца.

— У нас с тобой теперь есть секретик, как это мило, не находишь? — приторно залепетал полукровка, закрывая крышку, и, отряхнув руки от пыли, подошёл ближе к Гедеону. Запах пота и земли ударил в нос ещё острее, но к этому примешивался травянистый аромат самого Скэриэла, что казалось Хитклифу ещё более отвратительным, но отчего-то абсолютно не резало нос. И тем не менее Гедеон готов был скривиться, только не от запаха Лоу, а от его мерзкого тона, из-за которого безумно хотелось вмазать по этой чеширской морде.

— Я бы предпочёл не иметь с тобой ничего общего, тем более таких «секретиков», — отрезал Гедеон затягиваясь.

Скэриэл, кажется, был не в том настроении, чтобы разводить цирк «Шапито» и испытывать его терпение теперь, — как минимум так казалось Гедеону первые две секунды, потому что дальше полукровка молчать не стал, а с вопиющей дерзостью заявил:

— Дай сигару работящему человеку. Хоть какая-то оплата труда у меня должна же быть за твои злодеяния.

Гедеон вздернул бровь, смотря на него словно врач на умалишенного: со слабо выраженным удивлением, и большой уверенностью, что лоботомия тут — единственное, что может помочь.

— Мои «злодеяния» сегодня спасли тебе жизнь. А твой длинный язык её, наоборот, укорачивает.

— У меня всё было под контролем. И мой длинный язык творит такие вещи, что-

— Можешь не продолжать, — обрывает его Хитклиф на полуслове, не желая слушать этот бред, — Удивительно, как его тебе ещё не отрезали.

— Можешь быть первым, кто попробует, наставничек, — Лоу сделал шаг ещё ближе, но Гедеон не сдвинулся ни на миллиметр. Слух противно резало от этого «наставничек», но он лишь опустил взгляд, глядя на Скэриэла сверху вниз с их разницей в несколько сантиметров, и выдохнул дым ему прямо в лицо, отводя кисть с зажатым окурком в сторону.

Сигарету для полукровки он всё же достал. Последняя из пачки, пока все остальные спрятаны в коробке омертвлёнными бычками. Скэриэл тут же победоносно улыбнулся, и забрал себе свою «оплату труда», зажимая между губ и неразборчиво прося подкурить.

Гедеону ничего не стоило удручённо выдохнуть и закатить глаза, перехватывая собственную сигарету зубами, а после этого он всё же потянулся за зажигалкой, открывая металлическую крышку с тонким звоном, пару раз надавливая на колёсико, пытаясь выудить искру. Ветер не давал огоньку загореться как надо, поэтому он подставил ладонь, укрывая огонёк от дуновения, и с третьей попытки подпалил кончик, глядя за тем, как задымляется никотиновая палочка.

Когда они оказались так близко друг к другу, Гедеон поднял взгляд с зажигалки, пытаясь в этом полумраке под пылающим огоньком рассмотреть чужое лицо поближе.

Такие разные…но такие похожие. От этого становилось ещё противнее и омерзительнее на душе. Скэриэла хотелось окунуть лицом в эту грязь, только бы он стал чуть менее похожим на Хитклифа… Размазать его морду об асфальт, лишь бы не замечать этих маленьких схожих черт. Выдрать с корнями эти взъерошенные от ветра, запутанные кудрявые волосы лишь потому, что своими завитками они так сильно напоминали Хитклифу то, что он неоднократно видел в зеркале.

Миндалевидная форма глаз полукровки, слегка вздернутые внешние уголки, длинные ресницы, тонкий нос с небольшой горбинкой, узкая челюсть, и пусть и не такие как у него самого, но острые скулы —Гедеону не нравилась каждая новая деталь, которую он подмечал в Скэриэле, потому что она всё больше и больше напоминала ему о том, чего он никогда в своей жизни не хотел бы знать.

Были в нём и отличия… Эти практически черные в полумраке глаза, более пухлые, чем у него самого, подбитые сейчас губы. Губы, принадлежащие той мерзкой шлюхе, которая спала с его отцом, и из-за которой ему приходилось наблюдать эту ошибку природы сейчас перед собой.

Какое гадство. В эти губы внезапно захотелось вцепиться ногтями, разодрать засохшую с уголка рта ранку, и содрать этот изъян с чужого лица. Гедеон, даже не задумываясь потянул большой палец, растирая кровь, только бы увидеть, как из избавленной от корочки раны вновь будет вытекать алая жидкость.

А может губы не единственное, что нужно было уничтожить? Может наоборот… если бы он только мог избавить этого грязного полукровку от всех черт, унаследованных им от отца, стереть каждое напоминание с этого самодовольного лица, уничтожить и оградить свою семью и род Хитклифов от этой грязи…Может быть тогда, он был бы удовлетворён?

Уничтожить. Разрушить. Стереть.

Вот чего так сильно хотел Гедеон. Ревностно оберегая Готье от этого монстра, он стискивал зубы жаждая раздробить и испепелить в Лоу всё, что было не чуждо ему самому.

Самое ненавистное в нём было то, что Гедеон Хитклиф не столько видел внешние сходства с отцом, сколько замечал для самого себя то, как они со Скэриэлом похожи внутренне. Он это чувствовал. Он ощущал это, стоило лишь углубиться в эти чёрные беспросветные омуты. В Скэриэле было всё то, что он так ненавидел в себе. Скэриэл был монстром, как и он сам.

И сколько бы он не хотел утверждать ему и самому себе, что они абсолютно разные… в действительности сейчас он смотрел на своё тёмное, искаженное отражение.

Отражение, которое заметило его долгий, изучающий, наполненный ненавистью, но отчего-то не конкретно к нему взгляд. Это было завораживающе. Видеть, как пылает синий огонь гнева в чужих светлых глазах, и знать, что стоит ему хоть немного сильнее надавить, как пламя тут же разгорится и поглотит всё на своём пути. Скэриэлу не было страшно, ему было интересно. Ведь он обожал играть с огнём.

Они оба состояли из него. Пламени и льда. И пока пламя Гедеона скрывалось за слоями годовалого льда, Скэриэл, обжигая других своим собственным огнём, предпочитал укрывать за ним промозглый холод своей души. Именно поэтому его бездонные, вечно горящие диким пламенем глаза сейчас не отражали даже толики пылающего между ними огонька зажигалки. А холодная практически незаметная усмешка казалась издевательской, когда он, пользуясь замешательством и задумчивостью Гедеона, начал свою собственную игру, коснувшись языком подушечки пальца, прижатого к его губам.

Мягко, совсем невзначай, в этом не было нарочитой игривости, но был интерес, эксперимент. Губы приоткрылись шире, сигарета выпала изо рта, а он прикусил чужой палец зубами вместо неё.

Гедеон не одёрнул руку. В его глазах не было испуга, а лицо оставалось таким же безучастно холодным. И всё, что он сказал ему на этот жест, было леденящее, прошедшее прямо по спине похлеще холодного ветерка:

— Больше не получишь.

Палец надавил на тот самый язык, который хотелось отрезать, сильнее, заставляя Лоу открыть рот ещё шире. Скользко, мерзко. Отвратительно.

Запах дождя стал ещё резче. А может так пахло подкрадывающееся безумие?

Скэриэл оплёл палец языком, словно ядовитая змея, и сжал зубы прикусывая и всасывая глубже, втягивая щёки так, словно использовал пальцы Гедеона вместо сигареты, затягиваясь. Сначала один, потом два. Это выглядело извращенно. Похабно, грязно, но отчего-то весьма цепляюще. К горлу подкрался ком тошноты. Гедеону казалось, что он вот-вот опустошит весь свой желудок. А может, так взыграло в нём тревожное волнение, пока сердце по неизведанным причинам ускоряло свой ритм.

— Какой ты отвратительный.

В глазах блеснули последние искры света, а дальше огонёк потух. Он убрал зажигалку в карман. Испачканную полукровкой руку хотелось отрезать, но Гедеон лишь одёрнул обслюнявленные пальцы вытирая их о чужую футболку, никогда так сильно не жалея о том, что не надел кожаные перчатки, дабы отгородить себя от этой мерзости, и, ладонь вместо того, чтобы надавить на грудь Лоу, увеличивая дистанцию между ними до приемлемой обществом, обхватила чужую шею.

— Не помню, чтоб разрешал тебе своевольничать, Лоу.

Пальцы впились в кожу почти до синяков, резко, быстро, не давая полукровке опомниться, и в моменте ему подумалось, что вот тот идеальный момент… Момент, когда можно избавить себя и весь мир от проблемы по имени Скэриэл Лоу. Ему ничего не стоило…сломать ему шею или придушить его.

Однако дело было не в этом. Не в самой жажде убийства, а в том, чтобы почувствовать власть над ним. Ощутить триумф победы над своей жалкой копией. Увидеть, как самодовольство сменяется страхом за собственную жизнь, последними искрами борьбы и приходит к окончательной и беспросветной пустоте.

Зрачки Скэриэла стали шире, он захрипел, цепляясь руками за облаченную дорогущими часами кисть чужой руки, но Гедеон даже не ощутил, как ногтевые пластины, под которыми скопилась грязь от грунта вдавливаются в его кожу. Не почувствовал свежие царапины на собственных запястьях, он лишь упивался тем, как закатываются чернильные глаза, а эти пухлые побитые губы безучастно пытаются вдохнуть воздух в лёгкие, пока Лоу пытался выдавить из себя что-то неразборчивое.

Гедеон так близок…так близок к этой триумфальной победе… Он практически чувствовал её на кончике языка металлическим привкусом крови. Но в чужих глазах в ответ плясали черти.

Скэриэл не раскаивался, не боялся, не сдавался… В нём не было страха, он словно был уверен в том, что Гедеон не убьет его. По крайней мере не сейчас. Не сегодня. Ведь сегодня он стал тем, кто приехал в Запретные земли только из-за него, и тем, кто спас ему жизнь. И дело точно не в жалости, как и не в «прочных братских узах» — они друг другу никто, и одинаковая кровь никак не должна была поспособствовать переменам в их отношениях. Но Скэриэл знал, что он нужен ему. Он тоже часть его плана. Они стали друг для друга новыми переменными, и пока Гедеон не сможет разгадать Скэриэла, а Скэриэл не сможет разгадать Гедеона, пока они оба не вскроют все карты в этой игре, и не выставят козыри на стол — уравнение не сойдётся.

После того как хватка разжалась, а Лоу закашлялся, пытаясь отдышаться, все последующие действия, в которых Гедеон и без этого не отдавал себе отчёт, покажутся одним большущим поражением, в котором он не признается даже самому себе на смертном одре.

— Понравилось? —сипло спросил Лоу, едко подмечая, как загорелись чужие глаза от этой власти. Его собственные блестели невыплаканными слезами, а дыхание было таким громким и сбивчивым, казалось, что всего воздуха этого мира не хватит, чтобы насытиться им сейчас. Голова кружилась, это было так близко к тому, чтобы увидеть свет в конце туннеля…и так рискованно, но несмотря на это всё, он ощутил, как по телу проходится дрожь, а тело наливается тяжестью болезненного, но острого возбуждения.

И неизвестно на каком именно моменте он ощутил, как жар заполнил организм, приливая к паху. Было ли это, когда Гедеон так пристально и увлеченно рассматривал его лицо, а все его эмоции читались по глазам… Или когда касался его губ так завороженно, пытаясь прикрываться омерзением, а может когда перед глазами начал мелькать этот властный силуэт, а хватка на шее сжалась настолько сильно, что Лоу простонал от этой сладкой боли, забываясь на пару секунд, невольно отдавая контроль над своей жизнью другому человеку. Скорее всего, дело было во всём и сразу.

— Заткнись, пока я не закончил то, что начал, — прорычал в ответ Гедеон, даже не осознавая что только что чуть ли не довёл своего подопечного до оргазма.

— Тогда почему же ты ещё не закончил? — с ухмылкой спросил Лоу, склоняя голову чуть на бок.

Гедеон проигнорировал его вопрос и отвёл взгляд, наконец-то поднимая свою практически дотлевшую до фильтра сигарету, делая глубокую затяжку, в попытках успокоить бешено колотящееся сердце. Ему понравилось это настолько же, насколько сам Скэриэл Лоу был ему омерзителен. Настолько, что захотелось ещё…Больше. Раздавить этого полукровку как букашку, испачкать его в грязи. Увидеть этот момент чужой близости к создателю ещё раз, и снова ощутить в собственных руках власть над чужой жизнью.

Всего один раз. И не хотеть этого никогда снова.

Наглости и бесстрашия Скэриэлу было не занимать даже после пережитого, а может, он просто напрашивался на большее, но потянувшись, он отобрал сигарету у Гедеона и поднёс фильтр к собственным губам, затягиваясь и беспардонно выдыхая дым в чужое лицо.

Гедеон попытался отмахнуться от клубов дыма, а Лоу сжал ворот его рубашки, пачкая белоснежную ткань в грязи и пыли, и заставил нагнуться, хрипло продолжая в самые губы:

— В следующий раз, если захочешь это повторить, тебе не обязательно убивать кого-нибудь и везти меня копать могилу.

— Я так понимаю, тебе хочется, чтобы я просто тебя избил?

— Если у меня встанет во время занятия из-за твоих избиений, наставник сможет мне это простить?

— Руки убрал, иначе тренировка начнется прямо сейчас, и я оставлю тебя побитого прямо тут.

Долгий обмен взглядами, Скэриэл недовольно нахмурился, но не отстранился. Перехватил ворот рубашки поудобнее, соприкасаясь бедрами с Хитклифом, и оставил поцелуй на чужих губах, отсчитывая секунды, пока его оттолкнут.

Раз…два..три…четыре…

Удар.

Ладонь оставила след на щеке, звонкий звук пощечины потерялся в завываниях ветра.

— Мерзкий, — слышалось шипение Хитклифа, пока в ушах стоял звон, а половина лица начала пылать. И вновь рот наполнился кровью, алая жидкость потекла по щеке, но это меньшее, чего заслуживал Скэриэл, и то, что позволило ему позорно спустить прямо в штаны с хриплым стоном.

Он действительно мерзкий, может и так. И тем не менее, когда захлопнулась дверь машины, и Скэриэл остался единственный с дотлевшей сигаретой в руках на холоде и со своими мыслями — Гедеон не уехал без него.

А для Скэриэла Лоу это была ещё одна маленькая победа и удавшийся эксперимент.

Created by @huskyinwine

Пейринг: Клив/Винсент
Рейтинг: NC-17
Основные метки: Ультра горячий бешенный жесткий анальный секс, асфиксия, друзья (бфф).

— Я сказал чувствовать себя как в гостях, а не как дома, Романо.

Чердак Клива был похож на гнёздышко маленького бунтарского подростка, что разительно отличалось от его комнаты. Там всё было так, как принято у чистокровных: убрано, красиво, даже чуточку минималистично, хотя Винсент был уверен, что это всё из-за того, что половину своих вещей Клив забрал с собой в Академию.

Здесь же, ощущалась его истинная натура... Виниловые пластинки на стенах, и полках, плакаты разных олдскульных рок-групп, вырезки из комиксов, даже афишу с выступления Леона Винсенту удалось найти в этой куче. Старая пыльная электрогитара, на которой уже давно не играли, древние кассеты, комиксы и детские фотографии с Леоном и друзьями на стеллаже. Винсент подумал, что этой комнатушке не хватало только американского флага и дорожного знака чтобы это была точь в точь комната типичного американского подростка 80-х годов. А, ну и плаката со звёздными воинами.

Он знал, что Клив их терпеть не может. Но он любит супергероев, и в этом они сходятся. В чём они не сошлись, так это во франшизах. Пока он предпочитает Марвел, Клив, прости твою душу грешную, сохнет по комиксам ДС.

Это место хранит в себе историю его жизни. И пусть Винсент познакомился с ним только в Академии, он ощущал тут привкус ностальгии. Тут, несмотря на весь хлам и коробки по углам, было комфортно, даже очень. Казалось, что, пригласив Романо домой, Клив решил открыть ему частичку своей души… Что, безусловно не соответствовало бы нраву Кливленда Маккинзи.

Так что довольно таких глупостей.

— Твои родители..

— Придут вечером. У нас есть целый день...

— ..чтобы напиться.

— И даже протрезветь.

Винсент вздымает брови, с лёгкой улыбкой на губах, и откидывается на локти, ставя одну ногу на деревянный бортик кровати.

Протрезветь, а как же…

— Давай пиво, — говорит он с такой вопиющей наглостью, что Клив вздымает брови в негодовании, словно он тут хозяин, а не гость.

— Сам встань и возьми, я именинник, или кто вообще? — возмущается, да так, что Винсенту очень хочется продолжить, и он закатывает ту самую шарманку, которую они начали ещё непосредственно в день его рождения вместе с Дарси:

— По нашим традициям в Тритикуме, в свой день рождения именинник должен угощать гостей, — говорит он с заумным видом, поправляя оправу.

— По моим собственным традициям, я никому ничего не «должен», — грубо отрезает Маккинзи, и всё же кидает ему банку пива, целясь прямо в его треклятые тёмные очки. Винсент, к счастью, или сожалению, вовремя её ловит. Так что беда и разбитый нос обходит их стороной. Не хватало ещё в такой замечательный день сидеть на ужине у семьи Маккинзи с разбитым носом, — а зная их, дело малым бы не закончилось.

Какими бы они ни были друзьями, они оба всё ещё оставались вспыльчивыми марсеновцами. И если один начнёт драку, их остановит только Бог. И то не факт.

Романо открывает банку с этим противным сухим хрустом металла и шипением газов, и делает жадный глоток так, словно намеревается опустошить всю жестянку за раз. Нормальные чистокровные пьют только дорогое вино и коньяк, но кто сказал, что их вообще можно назвать нормальными… Два придурка, не считая Дарсериана, — и только потому, что он отсутствует.

Клив тем временем стаскивает с себя толстовку, в которой тут уж очень жарко, и кидает её на кресло-мешок, оставаясь в футболке. Довольно скучной футболке, как думает Винс. Обычная чёрная, оверсайз, она открывает вид на, — ого Клив ты оказывается в качалку ходишь, —подкаченные мышцы рук…и, чего греха таить, успела слегка задраться, пока он стаскивал этот мешок картошки с себя, оголяя мизерную часть его бока Винсенту на обозрение. Он смотрел на всё это искоса, продолжая хлестать алкоголь. И носить очки ещё никогда не казалось таким верным решением, как сейчас. Он вполне себе мог глазеть на тело Клива оставаясь не замеченным. Ну, как он думал.

В любом случае, дело было в футболке. Лучше бы он и её снял, ибо в атмосферу она не вписывается… как и Винс, одетый слишком культурно и сдержанно для бунтарской жилы.

Этому месту нужны глупые принты с AC/DC и Металликой, рваные джинсы, грязные изрисованные кеды, как у полукровок, растрепанные волосы, и Нирвана на старом проигрывателе…Какой-нибудь вайбящий Запретными землями «Smells like teen spirit», а не это всё.

— Играешь? — Винс кивает в сторону красной электрогитары, за которую его взгляд цеплялся с самого начала.

— Это Калеба. Учил меня когда-то, но я не то чтобы хороший музыкант, — отмахивается Маккинзи и тоже плюхается с банкой в руках на кровать рядом с ним, почти плечом к плечу, вытягивая ноги на полу.

— Мммм, а я подумал, ты сыграешь мне. Очень интересно посмотреть, как ты будешь лажать, — с долей ехидства и издёвки говорит Винс, подкалывая Клива, и тот толкает его кулаком в плечо.

— Пошёл ты, Романо, — он недовольно хмурит брови, не любит, когда кто-то принижает его способности, даже когда он сам только что сказал о том, что этих способностей недостаточно. Делает глоток, а потом всё же добавляет: — Сыграю так, чтоб у тебя уши завяли.

— Это угроза?

— Это обещание.

— Договорились.

Несколько минут они сидят в совершенно не давящей, а какой-то на удивление очень комфортной тишине, и Винсент, за несколько глотков заканчивая банку, принимается стягивать с себя рубашку. Тут слишком жарко и душно, несмотря на приоткрытое окно в середине Октавианского марта. Отопление работает на заебись, а рядом с вечно горячим Кливом с его нормой температуры под сто градусов, — иначе Винс не мог объяснить, почему он такой горячий (только в буквальном смысле, конечно же!) —становится так жарко, что хочется раздеться.

Теперь он тоже в обычной, только белой, футболке, которой явно не хватало какого-то панк-рок принта.

Они ещё трезвые. Они всё ещё братаны. Друзья. Очень хорошие друзья.. может, если бы познакомились раньше, то стали бы лучшими.

Единственное отличие от обычных посиделок в том, что сейчас они без Дарси, только вдвоём, и это… что-то да меняет.

Винсент не спрашивает, почему Котийяр отказался, и звал ли его в принципе Клив. Он не будет спрашивать так же, был ли тут, в этом маленьком убежище от всего мира когда-либо Леон Кагер, раз они в детстве были очень близки.

Сейчас всё не об этом. Он не хочет думать ни о чём другом, как и Кливленд не хочет думать о том, что в принципе происходит между ними последние несколько месяцев.

Иногда Клив такой дурак… Хотя, кажется, что не иногда, и, вероятно, дураки они оба, — что Винсент редко, но принимает со скрипом сердца.

Они не собираются ничего обсуждать и ни к чему приходить, потому что так хочет Клив. И он давно дал ему это понять. Не то, чтобы Винсент хотел чего-то определённого, или большего, он и сам не до конца принимал и отдавал себе отчёт во всех своих действиях. Но иногда ему казалось, что их дружба имеет очень странные границы.

Границы, которые размываются и забываются, когда они перестают пить и начинают трахаться.

Они всегда делают это не думая, пьяные. Просто потому что хотят, просто потому что не могу терпеть, просто потому что так надо.

Но сейчас…

Он хватает Клива за руку, когда тот встаёт за новой партией алкоголя, и тянет к себе не целуя, а кусая его губы требовательно и настойчиво, так, будто ждал этого и только этого всё время. Так, будто нуждался в сексе. А может, нуждается он именно в Кливе… Это рискованно, он и сам не до конца понимает, что творит, и зачем именно сейчас. И, может, это ошибка, и нужно было подождать ещё пару банок пива...

Но Клив не отталкивает, только мычит, возмущённо, и кусает его в ответ. Целует ещё глубже, ненасытнее, пытаясь сломать, раздавить все его мысли своими действиями, и раскусить его самого.

И у них срывает крышу.

Винсент задирает его футболку, касаясь пальцами пресса, а Клив отстраняется, чтобы стянуть её с себя и вернутся к этому безумному нечто, касаясь губами чужих, и проникая глубже настолько, насколько вообще можно, чтобы они оба насытились этими поцелуями.

И всё же им мало... Им очень мало.

Винсент пытается избавиться от штанов, приподнимая зад, и спихива их ногами, пока Клив скользит языком по его собственному, переплетая, заставляя простонать, и тут же разрывает поцелуй. Он даже не стремится помочь, лишь опускается ниже, нагло кусая шею. Жаждет пометить, оставить свой след, как делал это всегда, когда они были пьяными. Кусает, отпускает, всасывает, облизывает… Доводит до безумия и сам становится сумасшедшим и диким зверем на глазах.

Винс зарывается в копну мягких светлых волос Клива, никогда не давая себе волю подумать и не признав, как ему нравится это делать, как нравится дёргать за волосы, притягивая ближе, как нравится подставлять чувствительную шею, как нравится ощущать боль от гематом оставленных Кливом, из-за которых на утро он обычно очень громко чертыхается и проклинает и его и себя за несдержанность. Тихий стоны и мычания удовольствия срываются с губ, разрывая наполненный вздохами и чмоками воздух.

— Кто-то есть дома?

— Боишься, что все услышат, как ты стонешь, как последняя шлюха?

Винсент бьет его в плечо, но тут же завывает снова, почти шипит, когда зубы сдавливают кожу сильнее, и Клив оставляет на изгибе плеча болючий укус. Он пытается оттянуть его от себя за волосы, толкается бёдрами навстречу, а Маккинзи лишь сильнее прижимается пахом к нему, надавливая весом своего тела, прижимая к кровати. И боги, какие же противоречивые чувства это вызывает… Одна совершенно безумная часть Винса хочет, чтобы Маккинзи вдавил его в матрас полностью, заставляя чуть ли не задыхаться, другая требует освобождения и жаждет доминирования. Но обе сходятся на том, что Романо шумно выдыхает:

— Иди в жопу.

— А ты уже готов, как я вижу.

Ещё один удар локтем в ребро, и, — нет, ну этот Маккинзи определённо охуел, — Винсент скидывает его с себя, меняя их местами и забираясь сверху. Он перекидывает ногу через него и садится на чужие колени, судорожно пытаясь расстегнуть его джинсы, пока сам пребывает в одной футболке и трусах.

Клив приподнимается на локтях, и смотрит на него сверху вниз, изучающим взглядом, замечая, как Винс прикусывает нижнюю губу, а потом нервно облизывает их. Толкается бёдрами вверх, заставляя Романо подпрыгнуть, а самодовольная лыба так и растекается на его лице так, что хочется её содрать, или сцарапать. Винс не против сделать всё вместе.

— Реально что ли готовился? — ему не верится... Каждый раз они обходились только взаимной дрочкой или отсосом, потому что никто из них не планировал эти встречи, или что-то серьезное.

Сейчас, то, что сделал Романо, казалось чем-то сверхъестественным.

— Это потому, что у меня день рождения, или потому что я пригласил тебя туда, где нет картонных стен и никто нас не услышит?

Какой же он идиот.

— Твой день рождения уже прошёл, сейчас только празднование с семьёй.

— А анальная девственность твой символический подарок?

Реально идиот.

— Закройся.

Винсент действительно сомневается, насколько хорошей идеей это всё было. Гордость борется с желанием узнать и понять, каково это… Сейчас он бы с радостью сам выебал Маккинзи в его бесящий зад, и стёр бы ухмылку с его лица, вернув её себе.

Но вместо этого он снимает съехавшие очки с головы оставляя их как можно дальше, и приспускает боксёры Кливленда, освобождая его член из оков одежды. Приподнимается на коленях стягивая с себя трусы, отбрасывает их куда подальше, но не успевает сделать ничего больше, как Клив, который за это время избавился от своих собственных штанов и белья, хватает его за загривок, вынуждая упасть на себя, и приоткрывает его губы своими, жадно и горячо целуя, так, будто уже успел соскучится по этим губам за короткий промежуток времени. А может быть так, словно говорил этим нечто большее…

Винсенту пришлось выставить ладони подле его лица, чтобы хоть чуть-чуть приподняться. Его член тёрся о живот и стояк самого Клива, пачкая кожу смазкой, пока они, не в силах оторваться друг от друга пожирали весь воздух в легких, чуть ли не задыхаясь в этом. Так дико и пошло, так несдержанно никто из них не целовался даже с Леоном. А они оба с ним иногда спали.

Чужая рука скользит вдоль позвоночника, вынуждая чуть прогнуть поясницу, и Маккинзи по-свойски кладёт ладони на задницу, обхватывая и сжимая половинки, слегка шлёпая перед этим по ним ладонями.

Винс чертыхается в поцелуй, неодобрительно мычит, пытается дёрнутся, но тут Клив разводит их в стороны, касаясь пальцами входа, наталкиваясь вместо сжатой кожи на что-то металлическое, и Романо кусает его за губу отстраняясь.

— Вытащи, — опережает он ненужные комментарии Маккинзи из разряда «Ого, это что, пробка? Откуда у тебя такие игрушки, Винсент?» , «Не знал, что ты таким увлекаешься, Винсент!».

Его это ебать не должно. Буквально..

И пусть Клив не произносит вслух, но его прищуренный взгляд говорит лучше любых слов, поэтому Винсент не находит ничего лучше, чем снова сказать:

— Заткись, Маккинзи. Иначе я сам тебя трахну.

Чужие пальцы обхватывают пробку и без проблем вытаскивают её изнутри. Клив бросает её на кровать, и нетерпеливо касается пальцами ануса, толкаясь внутрь.

Винсент хрипит от неожиданности, чувствуя, как влажные от обильного количества смазки стенки сжимают чужие пальцы... Мягкие и шершавые, совсем другое ощущение чем от пробки, или даже от своих собственных пальцев. Сердце выпрыгивает из груди в бешенном стуке, а он шумно выдыхает, нахмуривая брови.

Клив послушно молчит, только улыбается как дурак, приподнимается, касаясь зубами его ключицы, разводит пальцы ножницами, будто всё никак не может наиграться с его дыркой, или пытается в принципе осознать и поверить, что это реальность…

Винсенту в секунду кажется, что он становится похожим на какого-то маленького щеночка, даже самую малость ласкового, но непоседливого, но потом Клив нагло толкается глубже, задевая простату, и резкий разряд тока проходится по телу вместе с неконтролируемым вскриком.

Кажется, начиная с этого момента, Кливу рвёт голову окончательно, он вытаскивает пальцы, сталкивает Романо с себя, меня их местами, и оказавшись сверху, устраивается между его разведённых ног. Притягивает к себе ближе его задницу, подставляет член под сжимающуюся дырочку, и входит. Резко, грубо и до самого основания.

Кажется, в этот раз вскрикивают они оба.

Винсента ведёт, он выгибается, сильнее вдавливая макушку в кровать, зажмуривая глаза.

А когда открывает их вновь, то видит скошенных потолок крыши, и в моменте забывается в том, где находится, когда Клив, почти выходит из него полностью и снова толкается, шлепаясь яйцами о его зад.

— Ебанный Маккинзи, какого хуя ты такой большой! — он и сам не до конца понимает, недовольство это или всё же одобрение, но Клив не опускает попытки задеть:

— Моего хуя, конечно же.

Ха-ха, очень смешно и остроумно.

Кливленд почти не даёт времени на то, чтобы привыкнуть, его пальцы сильнее сжимаются на бердах Винса, — позже там останутся синяки, — и он словно собрав всю свою силу, пытается вогнать член как можно глубже. Жестко и не очень быстро, но так, чтобы до звёзд в глазах.

Винсент задыхается от этих ощущений, каждый мат тонет в очередном шлепке кожи о кожу, превращаясь в стон и вскрик.

Да уж, он бы точно отказался от такого в стенах общежития, — не очень бы хотелось, чтобы каждый из первокурсников услышал сквозь картонные стены этого карточного домика то, как его сейчас ебёт его друг.

Клив наконец-то отпускает его бёдра, закидывая одну ногу себе на плечо, и придвигается ближе, нависая над ним, а Винс обхватывает его шею руками и целует, пытаясь заглушить свои стоны и почувствовать Маккинзи полностью.

— Быстрее… — хрипит он в поцелуй, жадно прикусывая чужие губы, и толкается бёдрами навстречу. И Клив послушно ускоряется.

Чердак наполняется пошлыми хлюпающими звуками, Винсенту даже начинает казаться, что помещение слегка дрожит от их действий, а может быть это только кровать, которая скрипит и стонет вместе с ними.

Они оба ненасытные и дикие звери, оба цепляются и хватаются друг за друга, будто сейчас это последнее, что у них осталось. Оба желают поглотить и растворится на этот промежуток времени забывая о том, кем они должны друг другу приходиться.

И всё же на затворках сознания Винсент думает… Что может значить для Клива то, что он трахает кого-то именно в этом месте? Водил ли он сюда кого-нибудь до него? Или ебался со всеми своими пассиями в комнате на втором этаже. И если он поинтересуется, если спросит об этом после, какова вероятность того, что Клив позорно сбежит и скажет, что всё это ничего не значит, несмотря на то, как дорого ему это убежище.

Винсент хватается взглядом за пластинки позади Клива, за плакаты, за приоткрытое окно и кактус на подоконнике, а Клив хватает его за шею, и рычит в губы так требовательно и с такой обидой, словно думает, что Винсенту внезапно стало скучно:

— Не отвлекайся от меня, Романо.

Их взгляды встречаются, голодные и наполненные безумием до самых краёв. Руки Винсента опускаются ниже на чужие плечи, сжимают сильнее, царапают лопатки и спину, оставляя многочисленные алые борозды. Он перестаёт контролировать себя полностью, так же как Клив перестаёт контролировать себя, когда хватка на шее крепнет, и он сдавливает горло Романо, лишая кислорода.

Винсент задыхается, царапясь ещё больше, хрипит и мычит ему в лицо, пытаясь как рыба на суше безрезультатно вдохнуть воздух в лёгкие. Голова начинает кружится от недостатка кислорода и вот кажется, словно он сейчас потеряет сознание, глаза закатываются и…

Он кончает, пачкая спермой свою мокрую от пота футболку и торс Маккинзи.

Клив же продолжает вдалбливаться в него со всей силой, каждый раз попадая по простате, вызывая гиперстимуляцию. Заставляет кончить снова и снова, не позволяет дышать, как и не позволяет задохнуться и лишиться сознания полностью. Винсенту кажется, что он оставляет пару очень глубоких отметин на чужой спине, которые будут жутко болеть и саднить после. Он каждый раз почти давится воздухом, как только Маккинзи чуть ослабляет хватку на время.

Сжимает – разжимает, держит его в каком-то астрале, не давая при этом провалится в бездну, пока сам не кончает в него, вталкивая сперму ещё глубже, а затем наконец-то полностью разжимает хватку и смотрит обезумившем взглядом на шею Романо, где остался след от его ладони.

Это безумно, это дико, и это красиво — то, как засосы и укусы сочетаются с следами асфиксии. Они оба ещё не знают, как будут разбираться с этим позже, чтобы родители Клива не подумали о том, что над Винсентом надругался какой-то псих.

И всё равно, что этот псих их дитё.

Винсент хрипит, пытаясь наконец-то восстановить дыхание. Спихивает Клива с себя, и они оба закрывают глаза, замолкая на минут пять или десять, пытаясь отдышаться и окончательно прийти в себя после этого безумия.

Романо, — мог бы сделать это сначала, — снимает с себя грязную футболку, скидывая её на пол, и откидывается на подушки.

Он первый прерывает эту громкую тишину, и не глядя говорит:

— Пиздец ты ебанутый, я думал, что сдохну.

— Я… — Клив тут же стушевывается, пытаясь выбрать оправдываться ему, возмущаться или извиняться, — не контролирую себя во время..

— Да похуй, Клив, мне всё понравилось, — прерывает его Романо, чувствуя, что ещё немного и этот придурок начнёт загоняться, испортив всю атмосферу, — Это был пиздец… в хорошем смысле.

Клив хмыкает, и успокаивается, придвигаясь ближе.

— Но это не значит, что в следующий раз ты будешь сверху, даже не мечтай!

Маккинзи пихает его в бок, и таким бархатным хриплым голосом, от которого может встать второй, третий, десятый раз, произносит куда-то рядом с его ухом:

— Но тебе же понравилось.

Романо закатывает глаза, и оставляет это без комментариев.

Может когда-нибудь он всё же обнаглеет достаточно, для того чтобы спросить: насколько он особенный, и что они всё же значат друг для друга, раз Клив пригласил его сюда…Но точно не сегодня. Сегодня он позволит этим недосказанностям раствориться в сладкой неге и приятной усталости после безумного секса, и насладится этим днём вместе с Кливлендом Маккинзи до самого конца.

Created by @huskyinwine

Люди живут, играя в игры изо дня в день. Некоторые — добровольно, некоторые — по принуждению, а некоторые — потому что становятся зависимы от них настолько, что не в силах отказаться.

Раньше в список игр Рико Мориямы входило лишь экси, — так громогласно заявил бы он даже с осознанием того, что речь отнюдь не имеет никакого отношения к спорту, а касается межличностных отношений. Но рассказывать о собственных скрытых трансакциях он бы не стал, в особенности если бы сам о них догадывался. А их на самом деле было очень много. Перманентно и со всеми он из раза в раз проигрывал разные сценарии и разные роли. С Тецудзи — ребёнок и послушный щенок, с Кевином — никудышный брат и партнёр не умело, но обучаемо манипулировавший собственным другом, с Жаном картина явно не стоила огласки, потому что иначе чем насильник, абьюзер, изверг и всё в матно-не-ласкательном духе тут приписать было сложно. Рико был разным для всех, но из всех этих игр он смог создать свою собственную, где надеялся быть королём со своей свитой.

Но сейчас король без короны, без королевства, без подданных, он мёртв и вынужден играть в чужую игру и по чужим правилам.

Игра Эндрю Миньярда давала ему новую ранее неизведанную роль в никогда не отыгранном сценарии. Это была роль послушного мальчика, которым он никогда не был, которым он никогда бы не стал, но к которой он всё равно приближался из раза в раз, поддаваясь правилам и изменяя своему внутреннему протестующему королю.

Когда он выходил из этой роли, Рико всё ещё был монстром, скалил клыки, бился, вырывался, ни о какой покладистости и послушании не могло быть и речи. И тем не менее это не исключало того факта, что его накрепко пришитая маска сползала, пусть пока лишь перед ним одним, но всё же очень явственно даже при попытках это утаить.

Рико поддавался правилам этой игры, и она пленила его настолько, что имела все шансы стать очередной зависимостью, а не чёртовым принуждением или добровольным выбором.

Конечно же он, как любой наркоман или алкоголик, отрицал эту зависимость. Но ломка накатила уже спустя две недели сакрального любования своими синяками в любом из зеркал, старательного втирания мази, — лишь по приказу, — в собственные израненные своими же руками бёдра, чередуемое с проклинанием блядского Миньярда, который вообще посмел так с ним обращаться и ещё какого-то хера оставил этот словно насмешливый поцелуй в висок.

Эта самая ломка заставляла его выжимать множественные полумесяцы от ногтей на бёдрах в надежде увидеть там те же самые следы, или довольствоваться мимолётными попытками асфиксии, которые то и дело заканчивались тем, что он одёргивал руки, кусал губы до крови, психовал и разбивал очередной предмет мебели, пытаясь избавить себя от безумия, но утопая в нём с лихвой.

Руки то и дело тянулись написать злосчастному Миньярду пару добрых слов с очень позитивным посылом в духе: послать нахуй, прислать обратно, повертеть там же, пригрозить самой беспочвенной ересью.

Но в итоге все его негативные и вполне готовые убивать, рвать и метать мысли превращались в текстовое «Когда мы встретимся в следующий раз?». Он писал и стирал это чёртово сообщение на протяжении нескольких недель в разных вариациях. Пару раз даже отправил, а потом поспешно удалил, считая, что данный абонент не заслуживает и толики его внимания и вообще, почему бы ему не написать первым, поинтересоваться, зажили ли все раны… Или это уж слишком «любезно»?

Может быть, Морияме и хотелось, чтобы к нему проявил заинтересованность Отец, но… он нисколько не мог хотеть и ожидать такого же от Эндрю, поэтому прятал свои желания за очередной злостью и скоплённой обидой.

И всё же… в один из таких моментов излишней уязвимости и очень странного, никак неописуемого состояния, когда отыгрываемая роль внезапно смешалась с настоящей личностью, Рико написал вполне в своём духе:

Вы: Ты конченный ублюдок даже не спросил в порядке ли я!

Вы: Почему ты не узнал, снятся ли мне дальше кошмары?

Вы: Ты должен был узнать, зажили ли мои раны, гондон.

Претензия, претензия и ещё раз претензия. Рико не мог по-другому. Более того, он не хотел и не собирался. И тем не менее даже не подозревал, насколько жалко выглядели его сообщения. Глупые и беспочвенные попытки надавить на жалость, показать, что его на самом деле колышет то, что о нём, пупе земли, никто не спросил. Нет, не никто, а виновник происшествия и торжества. Этот глупый Миньярд относился слишком равнодушно к его королевской персоне, и это дико нервировало.

И тем не менее, монстр, изверг, игнорщик ответил ему спустя пару дней, выжидая явного момента тотального отчаяния. Похоже на то, что он опять тренировал выдержку Рико.

Миньярд: ты в порядке.

Когда Морияма это увидел, у него ёкнуло сердце. То ли от длительного ожидания хоть какой-либо реакции, то ли от мысли о том, что он действительно поинтересовался его самочувствием, то ли от того, что, как он считал, смог уделать Миньярда и заставить его плясать под свою дудку, отвечая на собственные обвиняющие сообщения наиболее выгодной ему реакцией… но потом Эндрю отправил «иначе бы не страдал этой хуйней», и Рико понял, что это никогда не было вопросом, а скорее утверждением. Эндрю не спрашивал, как он себя чувствует, нет… Он говорил так, будто приказывал, словно сам прописывал ему новые строчки в их спектакле. И на это Морияма среагировал, как и подобает королям-истеричкам:

Вы: Ох, значит ты теперь будешь решать, как я себя чувствую?

Миньярд: уже решил, на остальное посмотрим.

Рико хотелось протестовать, но он проглотил воздух с последней фразы. Руки пробила мелкая дрожь, когда они нажимали кнопки, выводя нетерпеливое «Когда?» и получая заветный ответ «Этот четверг».

Четверг, значит…

Время в ожидании тянулось мучительно медленно, что заставляло его вскипать от ненависти к этому самому ожиданию и томиться в почти волнительном предвкушении, от которого всё тело из жара бросало в холод и обратно, прямиком в недра преисподней.

Не думать, не ждать и занять себя другими делами казалось чем-то из ряда невозможного. Сколько бы он ни пытался себя отвлекать, его мысли из раза в раз возвращались к предвкушаемой встрече.

Что же в них было такого цепляющего и почему Рико сам просил о большем, подчиняясь правилам игры, — было не ясно даже ему самому.

Не ясно было и в злополучный вечер четверга. Тучи сгущались над Колумбией, мобильник показывал 6:03 P.M. А мистер-пунктуальность Миньярд уже сидел в номере со своей привычной компаньоншей — сигаретой.

Рико увидел его через мотельное окно и застопорился. Штора приоткрыта, Миньярд сидел на столь полюбившемся месте, — подоконнике, — и делал очередную затяжку, выдыхая дым вверх в надежде, что его подхватит открытая настежь форточка.

Сквозь мутное стекло его черты лица были необычайно резкими, а взгляд ещё более пустым и равнодушным. Рико смотрел на него непроизвольно стискивая зубы и думал о том, как разрушилась бы эта картина, если бы это окно треснуло от его пальцев, разлетаясь картинно красивой пылью.

Осколки бы впились в бледное лицо этого монстра, искристой крошкой упали бы в светлые волосы, и весь этот отрешённый образ треснул бы вместе с ним, являя миру то, что Рико очень хотелось бы увидеть в Миньярде больше всего на свете — страх, испуг и падение.

Он в красках представил себе этот момент, как трескается маска спокойствия, как его лицо искривляется от боли, окрашиваясь в багровой крови, и раненный монстр воет, наконец-то выпускает из рук его корону, а король подбирает её, вновь восходя на престол. Тогда он берёт последний осколок этого стекла, вонзает его в самое слабое место под чешуёй и смотрит, как израненный зверь медленно испускает дух, поражённый и сломленный, каким когда-то мог быть он сам.

Весь этот мимолётный образ разбивается о суровую реальность и осознание того, что разбей Морияма окно, пострадали бы его руки, он сам, но никак не Миньярд.

У этого дракона была слишком крепкая шкура и прочная стальная чешуя, а все некогда добытые ещё во время Эвермора сведенья о нём ни на йоту не указывали на то самое слабое место под чешуйками, в которое можно было бы тыкнуть осколком драгоценного камня. Их разделял плотный барьер, который Миньярд никогда в жизни не сломает, и за который Рико пока что не осмелится забраться, как бы ни хотелось. Потому что вопреки сильной ненависти и желанию обладать и подчинять, глядя в эти холодные янтарные глаза, он понимал, что опять падёт в бою и окажется в клетке.

Морияма нахмурился и отвёл взгляд, понимая, что проиграл эту игру в гляделки. На периферии он увидел секундную вспышку белого оскала зубов, но поворачиваться, чтобы в полной мере разглядеть надменное самодовольство в глазах Миньярда не стал.

А способен ли этот монстр в принципе улыбаться или это лишь игра его воображения? Рико оставил этот вопрос без ответа и наконец-то подошёл к двери, с недюжинной силой сжимая ручку.

Мыслей о побеге больше не было. Он ждал этого. Он хотел в эту клетку. Но теперь, увидев своего пленителя, возжелал сохранить хотя бы остатки хладнокровия и сдержанности, прежде чем врываться в логово за новой дозой, как изголодавшийся дрянной щенок за миской дешевого корма или наркоман за несчастным граммом мета.

Дверь открылась с противным скрипом, — торжественная какофония его появления. Захлопнулась, что правда, она очень резко, и этот хлопок был сродни переключателю его мыслительных процессов.

Ненависть и злость резко перестали иметь всякое значение, особенно после того, как Миньярд посмотрел на него исподлобья тем самым прибивающим к полу гвоздями взглядом.

— Опоздал, — констатировал факт Эндрю, даже не глядя на часы. Рико стиснул зубы, отвечая, как он надеялся, грубо:

— Твои часы ошибаются на целых 4 минуты.

О да, на целых 4 с половиной минуты, полторы из которых были посвящены их негласной игре в гляделки, а остальные — это элементарный человеческий фактор, ну или его дрянной таксист, который отчего-то решил повести окольными путями, а в итоге всё равно попал в пробку на добрых полчаса времени, за которые Морияма не знал, куда себя деть, и был готов психануть и пройти пешком оставшийся километраж.

Эндрю хрипло промычал, поднося сигарету ко рту, и вновь обхватил её губами, всасывая никотин. В его глазах блеснул опасный огонёк, который вызвал у Мориямы леденящее душу ощущение, что этот монстр накинется на него в ту же секунду и разорвёт в клочья.

Однако огонь быстро потух, сменяясь привычным равнодушием. Тогда стало понятно, — быстро и импульсивно, без раздумий поступил бы сам Морияма, если бы кто-то позволил себе такую вопиющую дерзость по отношению к нему. Но Миньярд был тем, кто выжидает момента, томит свою добычу, а потом уже наносит сокрушительный удар.

— Раздевайся, — скомандовал он, и после этого режущего, словно ножи, тона стало понятно, что ни на что хорошее надеяться не стоит.

Рико нахмурил брови, цокнул языком и опустил взгляд в пол, касаясь воротника своего чёрного поло. Уже через секунду он оказался на пыльном бесцветном ковре в том же месте, что и в прошлый раз, а его причёсанные волосы теперь утратили аккуратность, утопая в беспорядке, подобно птичьему гнезду. Следующим делом Рико вытянул ремень, опуская его себе под ноги изворотливой змеей, а после стянул шорты.

Эндрю наконец-то потушил сигарету о подоконник, оставляя след недалеко от предыдущего, и, закинув бычок в ведро, — тот самый трёхочковый, — встал на ноги, делая шаг навстречу. Тёплый свет торшера осветил его подкаченные сильные руки, и Рико сглотнул, невольно сравнивая их со своими, не настолько массивными и абсолютно не внушающими сокрушительную силу и величие.

— Снимай всё, — внезапно заявил Миньярд, отчего у Рико глаза на лоб полезли. У него никогда не было смущения по поводу собственной наготы, в Гнезде быстро утратился всякий стыд. Но сейчас это было не Гнездо. Это была Клетка. И снять последний элемент одежды означало бы стать полностью уязвимым.

— Что, блять? — возмутился он.

— Проблемы со слухом, Морияма? Или с пониманием? — Эндрю словно насмехался. Рико почти видел в его глазах смешинки, даже если голос был сухим и ровным.

—С хуя ли я должен?.. — зашипел брюнет, но это скорее походило на сдавленное тихое недовольство. Звучало весьма ущербно. Выглядело примерно так же, с учётом того, как он вцепился в край собственных боксеров, словно Миньярд самолично собирался раздеть его и оприходовать.

От подобных мыслей стало ещё отвратительнее, как ему вообще пришло такое в голову? Чтобы он, и позволил кому-либо себя трахнуть?! Такому никогда не бывать по нескольким причинам, одна из которых это то, что он не гей, а другая, что он король, и гордость скорее удушит его самого, нежели позволит ему такое унижение.

Только вот, где была эта гордость предыдущие несколько встреч с Миньярдом?.. Может быть, она и появлялась, но быстро исчезала под моральным, а порой и физическим давлением.

Внезапная пощёчина выдернула Рико из раздумий. Щека налилась жаром от чужой ладони. Острая искрящая боль прошлась по лицу, и он замер, ошарашенно касаясь пальцами ушибленного места. Удар голкипера поставлен как надо, он разбил ему губу.

Было чертовски больно, и Рико готов был зашипеть, как раненный монстр, но стиснул зубы, не позволяя себе такой слабости. Когда шок прошёл, Морияма нахмурил брови. В его тёмных с рубиновым отливом глазах блеснула злость и уязвлённость. Чертовски хотелось завопить «Ты охуел, Миньярд?!», а после толкнуть и ударить в ответ.

Но он не мог. Руки не слушались. Тело стало ватным. Он бы не посмел, не сейчас и не тут, он же не хочет разочаровать Отца ещё больше. Глотку сдавило так, будто бы его самолично душило чудище. Только ощущения отличались от того, что происходило в прошлую встречу. Что-то внутри Рико вопило о неправильности всего происходящего, пока остальная часть, наоборот, твердила о том, что так надо. А потом в голову закрались слова Тецудзи: «За любую оплошность, непослушание и своеволие вы будете платить сполна», и Морияма дёрнулся.

Это… наказание за неповиновение?

Вторая пощёчина привела в чувство. Эндрю повторил свой приказ, и на этот раз Рико прошибло током от металла в его голосе. Игра уже началась, ему не стоило нарушать правила, но он опять из-за собственной строптивости и дерзости заслуживал лишь наказания. Руки мелко задрожали, брюнет крепче ухватился за резинку трусов и стиснул зубы, стягивая с себя последний элемент одежды под пристальным взглядом этого монстра.

— На колени, Морияма.

Он сел, уставившись на чёрные ботинки перед собой в надежде избежать этого разочарованного и опасного взгляда. Не хотелось увидеть там то, что всегда принадлежало его тренеру или его отцу.

— Ремень, — Эндрю протянул руку, и Рико нехотя подал ему эту ползучую змею. Спасение и гибель в одном флаконе, то, что всегда очерчивало грань, но при этом позволяло её переступить. Это была просто вещь, но в Его руках она становилась и оковами, и освобождением. Она или связывала его, или давала испить этот сладкий яд, обволакивая шею. Яд, который позволял ему почувствовать, что он больше не принадлежит своему телу, он принадлежит своему Отцу.

— Руки на колени, — и Рико послушно положил их на собственные бёдра. С прошлого раза на них не осталось ни царапинки, но перед собой Морияма всё так же отчетливо видел те раны, покрытые сукровицей. Он жалел о том, что их больше не увидит Отец.

Может быть, это стало бы очередным поводом наказать Рико за то, что он не пользовался заживляющей мазью, или наоборот, тот проявил бы заботу, пусть и холодно, отрешённо, но вполне в его духе. И тем не менее сейчас колени были девственно чисты и бледны, отчего пальцы на них непроизвольно сжались сильнее, чтобы уже через пару секунд Морияма мог довольствоваться маленькими полумесяцами от своих ногтей. Это слабо походило на страх перед неизвестным, но не исключало того, насколько волнительным было ощущение, что вот-вот он получит наказание.

Миньярд сжал пальцами его нижнюю челюсть и заставил посмотреть на себя. Рико невольно затаил дыхание. Отчего-то хотелось зажмуриться, сбежать, спрятаться. Перед ним больше не было того маленького голкипера команды лисов, которого из раза в раз хотелось уничтожить и раздавить, теперь перед Рико во всей красе предстал монстр, за которым он готов был последовать.

Только сейчас.

Монстр провёл пальцем по разбитой губе, размазывая кровь, и практически выплюнул в лицо:

— Ты жалок, — Рико скривился, словно от удара. Эндрю одёрнул руку, отчего его голова по инерции дернулась в сторону, а потом резко схватил за вороньи волосы, заставляя запрокинуть голову, — падшему королю так нравится нарываться и получать наказание?

У Рико дернулся кадык, он зашипел, когда Миньярд дёрнул резче, точно в намерении вырвать клочок волос. Хотелось отрицать, протестовать, зарычать и дать понять, что никакой он не падший король. Но Рико лишь сильнее сжал колени, не осмеливаясь произнести что-либо вслух.

— Ты его получишь.

Он отпустил его волосы, и Рико облегченно выдохнул, склоняя голову вниз.

Через пару секунд он почувствовал недобрый холодок на своей спине. Вдоль позвоночника прошлись мурашки, а потом… удар.

Его лопатки невольно сжались, но оттого стало лишь больнее. Полоска кожи прошлась прямо по ним, кожа от ремня горела. Миньярд явно не жалел силы, но Морияма подозревал, что это только начало.

— Считай, — приказал Эндрю, и Рико сжал бёдра сильнее.

— Один, — начал он громко, пытаясь звучать твёрдо и уверенно сносить это наказание. Молча, без криков, так, как всегда приходилось делать с Тецудзи.

Эндрю ударил снова почти в том же месте. Потом опять, по плечам, чуть ниже на задней стороне рёбер. С каждым разом сила увеличивалась, терпеть это молча становилось сложнее. Вся его кожа словно горела, казалось, что тело покроется волдырями, а потом огонь разъест слой за слоем, превращая его в чёрный сгоревший дотла уголёк.

На 15-м ударе он впервые сбился со счёта и вскрикнул, на 20-м Рико почувствовал солёный вкус выплаканных слёз во рту, на 23-м его бёдра вновь оказались покрытыми свежими кровавыми царапинами. Что ещё хуже, этот жар вместе с болью передался по позвоночнику к крестцу. Вся его спина превратилась в красное исполосованное месиво. Собственный голос казался чужим, всё тело словно перестало ему принадлежать.

Но при этом он ни на секунду не задумался о том, чтобы сказать стоп-слово. И это было отнюдь не воронья горделивость и выносливость, а желание довести всё до конца.

Рико заслуживал наказания своим поведением, он хотел этой боли так же, как и ненавидел её. Он хотел этой кары и хотел прощения. Поэтому он терпел. Стонал, рычал, но терпел, выдавая хриплым голосом числа, словно заветную мантру.

— Тридцать.

И удары прекратились. Чужая рука коснулась его спины, и это было не столько ласковое, сколько изучающее прикосновение, словно Миньярд рассматривал свою работу. От этого Рико задрожал пуще прежнего. Мир перед его глазами расплылся, сознание туманилось, боль перестала отрезвлять, наоборот, она словно вводила в какой-то транс, полупьяное состояние.

Разжав глаза, он увидел свои испачканные в крови и слезах колени и не сразу заметил, что помимо этого его член предательски стоял.

Рико скривился от осознания того, что его возбудила эта блядская боль. А может, дело было не только в ней. Но теперь стало очень стыдно и мерзко от самого себя. Раньше он никогда не обращал на это никакого внимания, потому что был в боксёрах, теперь же собственная нагота смутила его самого как никогда прежде. Хотелось прикрыться от самого себя.

Эндрю обошёл его, закрывая единственный источник света своей спиной, погружая Морияму в полумрак. Рико поднял голову, пытаясь разглядеть лицо своего Отца, но сейчас он не видел почти ничего, кроме этого дьявольского силуэта, и не столько из-за отсутствия света, сколько из-за того, что его затуманенный взор намеренно лишал Миньярда всех тех черт, которые можно было разглядеть при свете дня.

Монстр перед ним с почти демонически жёлтыми глазами смотрел без жалости и сожаления. Его глаза прошлись по лицу, подмечая кровавое свечение радужек Мориямы наряду с искусанными алыми губами и пунцовыми плечами, где красовались толстые полосы от ремня. Взгляд скользнул ниже, Рико ощутил его, почувствовав, словно металлическое лезвие вспарывает кожу от груди вдоль живота к самому паху. От этого метафорического надреза внутренние органы так и норовили вырваться наружу. Чудище разрезало его, словно Чесапикский потрошитель, хуже всего было то, что ему даже не потребовался для этого скальпель или специальное приспособление —психологического давления было достаточно.

— Как же тебе всё это нравится, — наконец-то заговорил он, разрушая устоявшуюся тишину. Рико почувствовал холод от его тона и лёгкую насмешку.

— Нет, не нравится, — тихо выдал японец, словно пристыженный щенок, и Миньярд тут же поставил ботинок на его пах, отрезая:

— Лжец.

Грязная подошва коснулась головки члена, истекающего смазкой, и явно запачкалась. Рико простонал от неожиданности, а когда нога надавила сильнее, то зажмурился от фейерверков, вызванных болью, смешанной с удовольствием. Невольно он дёрнул бёдрами навстречу в намерении столкнуть чужую ногу, абсолютно не принимая очевидного факта того, что это больше походило на стимуляцию.

Но даже если это и было так, Эндрю быстро отрезал его попытки, вдавив ботинок ещё сильнее, вызывая тихий скулёж.

— Попытаешься дёрнуться снова — останешься без члена.

И Рико замер. Замер, постыдно проглатывая всхлипы и стискивая зубы. Замер, смотря на него с толикой ненависти и злобы в мутных, застеленных дымкой слёз глазах. Он походил на озлобленное дикое животное, избитое, ущемлённое, и теперь вынужденное страдать даже от того, что не может избавиться от почти зудящего ощущения в паху. Миньярд поистине был садистом. А может… это Рико просто нравилось такое издевательство?

Он ждал, что же последует дальше. Очередной удар? Пощёчина?

Морияма почти дрожал, то ли от холода, то ли от ожидания, а так же ноющей боли в паху. Время для него тянулось в это мгновение часами, а то и днями, и он всё больше покрывался потом. Его морозило, словно внезапно подскочила температура. Может, так и было, потому что мир перед глазами плыл. В данном случае его миром был только этот монстр, так что туманность зрения мешала ему быть начеку перед опасностью.

Тем не менее Миньярд убрал ногу с члена и отступил на шаг. Рико судорожно выдохнул и обмяк. У него закружилась голова, и сознание наконец-то покинуло его.

Забвение было недолгим, но когда он очнулся, то обнаружил себя на кровати. Боль пронзила позвоночник и растеклась вдоль спины. Рико казалось, что горит он весь и полностью, пусть этот монстр поджог своими хлесткими ударами лишь его спину.

Эндрю вышел из ванной и бросил на него мимолётный взгляд, от которого стало ещё жарче. Это был уже не Отец, не то существо, которое имело право командовать им, но в нём оставалось что-то дьявольское и звериное, от чего Морияма страшился не то что отвести взгляд, а просто элементарно моргнуть. Наваждение длилось всего ничего, а дальше Эндрю сделал несколько шагов к нему и кинул на тумбочку нечто чёрное, похожее на змею с серебристыми вставками. Рико нахмурился и перевернулся с живота на бок, стискивая зубы от боли, потом развернулся и сел на кровать окончательно, всё ещё полностью обнажённый.

Теперь его бедра были чистыми, насколько может быть чистой израненная царапинами разной глубины кожа, без следа крови. Как бы глупо это ни было, но Рико так и не смог понять: кончил ли он или нет, но это последнее, что его волновало, а спрашивать Морияма ни в коем случае не решился бы. Ещё чего, унижаться так перед голкипером.

— Что это? — спросил он с недоумением, подхватывая с тумбочки кожаное нечто. Брови нахмурились, лицо скривилось почти в отвращении, когда он понял, что держит в руках блядское украшение для тупых псин. Это бы подошло Кевину Дэю, но… Ему? Королю, чёрт возьми? За кого этот уёбок Эндрю Миньярд его принимал? За псину? А Кевину он тоже такой выдал, когда они сделку заключали? Это потому тот такой послушный рядом с мелким гномом?

Череда внутренних возмущений, подпитываемая самыми сладостными оскорблениями, отлично читаемая на лице, могла продлиться вечность, но Эндрю оборвал всё резким:

— Ошейник.

Да ладно, а без этого непонятно было!

— Я это не надену! — начал он почти истерически в каком-то резком эмоциональном припадке. Но Миньярд на это лишь пожал плечами и ответил:

— Тогда выкинешь.

И резкий эмоциональный всплеск тут же оборвался. Поскандалить не вышло.

Он ушёл, оставляя Морияму одного в этом задрипанном мотельном номере.

Рико отшвырнул от себя ошейник, словно он действительно был змеей, способной его укусить и пожалел о том, что демонстративно не выкинул эту мерзость в мусорное ведро перед Миньярдом.

Это же нужно было додуматься купить ему такое? Рико пытался уснуть ещё несколько часов, но в итоге мучался от боли и жара, перекатываясь с бока на бок безрезультатно. Стены давили не хуже его собственных мыслей. Воздух был тяжелым, пребывание в этой клетке казалось невыносимым, пусть тут и было намного уютнее, чем в его собственном жилище. Запах тяжёлых сигарет Эндрю успокаивал его внутреннего монстра и выбешивал его самого. Всё тут полностью пропахло этим драконом. Это — его золотая клетка. А Король — птичка в заточении. Был ли он игрушкой, добычей или просто пленником? Теперь ответить на этот вопрос было весьма затруднительно.

Игра Эндрю Миньярда была тем, на что он добровольно согласился, но он совершенно не знал, чего от неё ожидать. Рико мог только додумывать, догадываться, но даже тут он считал и надеялся, что сможет самолично изменить сценарий и поменять ход игры, оставшись победителем. Только вот, казалось, что король с каждым разом отдалялся от победы всё дальше и дальше, как и от собственной короны, принимая эти глупые драконьи дары.

Дар… Этот ошейник. Был ли он подарком? А может, ещё одним способом унизить его? Рико не мог понять, почему и чем он это заслужил. Но когда после бессонных страданий всё же подобрал ядовитую змею с пола, то ли от скуки, то ли от навязчивой мысли… Когда встал напротив зеркала в ванной, примеряя на себя это недоразумение — он ощутил чувство какой-то особой правильности и завершенности, глядя на своё измученное отражение.

Да. Это было оно. Ошейник… То, чего ему так не хватало, чтобы ощутить свою принадлежность кому-то…

Не кому-то, а конкретно Ему.

Ранее довольствовавшись лишь красными следами от ремня на шее, сегодня он мог ощутить это давление физически. И дискомфорт от лёгкого удушья, — стоило ему затянуть ошейник потуже, — заставил отринуть всё оставшееся негодование и недобрые мысли. Морияма не столько залюбовался этим видом, рассматривая украшение на своей коже, сколько почувствовал необъяснимое, почти фантастическое чувство внезапного успокоения и умиротворения. Безопасности и власти… Не своей, чужой. Но власти, которая в итоге делала его своим и позволяла быть таким, каким он казался сейчас. Жалким, маленьким и уязвимым.

Этой ночью Морияма заснул в том, что поклялся никогда не надевать, и в очередной раз подтвердил, что он лжец.

Created by @huskyinwine

Пейринг: фем!Эндрю/фем!Жан
Рейтинг: NC-17
Основные метки: Гендерсвап, Секс в публичных местах, Куннилингус.

Глубокая ночь. Вдали горели огни большого города, под окнами общежития горланили пьяные студенты, а она курила уже третью по очерёдности, но не по значимости, сигарету за ночь, сидя на металлических проржавелых после годов службы перилах балкона.

Исписанная маркером пластиковая дверь отворилась с тихим скрипом, и кудрявая брюнетка в шелковом тонком халатике переступила через порог, нарушая момент не столько романтичного, сколько привычного уединения. Андреа бросила взгляд в её сторону, обвела глазами очень длинные оголённые ноги, тонкую, обтянутую поясом талию и лебединую шею. Халат явно был завязан халтурно, потому что вырез был настолько большим, что не составляло труда разглядеть свежие засосы на острых ключицах и груди.

Усмешка мелькнула на лице блондинки, и она затянулась, теряя к незваной гостье всякий интерес, — или делала вид, что потеряла, но внимательно слушала, как та, тяжело вздохнув, закрыла за собой дверь на балкон и подошла ближе, обхватывая прутья руками.

— Ну и каково тебе трахаться с моим братом? — с ехидством поинтересовалась Миньярд, расплываясь в хищной улыбке, — «Ах, Аарон, да-да, глубже, божее, как хорошо» — звонко крикнула она, кривляя голос Жаннет с французским акцентом, даже не заботясь о том, что её слова чуть ли не эхом разнеслись по улице, вызывая смех у некоторых обдолбанных студентов.

Моро нахмурилась, глядя на явно насмехающуюся девушку, и закатила глаза, складывая руки на груди в попытке то ли эмоционально закрыться, то ли согреться от прохладного ночного ветерка.

— Я смотрю, тебе понравилось нас подслушивать, — съязвила она в ответ, на что Андреа выдала резкий смешок.

— Очень понравилось, когда же ещё услышу, как ты стонешь, будто сучка.

— Если бы хотела, давно бы услышала, — стиснув зубы, ответила Жаннет, выхватывая из рук девушки сигарету. Ей уже не нравился этот разговор. Не нравилось, что Андреа опять пытается задеть её за живое. Её бесило в ней абсолютно всё: то, что каждый диалог с ней пропитан едким сарказмом, издёвками и ядом; то, как часто она показывает свою неприязнь; то, как уходит от ответов и играет в дальше-ближе, давая намёки на личную заинтересованность, а потом глупо обламывая всё грубым «знакомы?». Андреа из раза в раз становилась причиной её головной боли. И пусть Жаннет знала, что они с ней безумно схожи, она всё равно не могла понять, в какую игру они играют на этот раз, и почему всё не может быть хоть чуточку проще.

Моро пыталась не придавать этому никакого значения, отпустить ситуацию и больше не ввязываться в этот порочный круг мозгоёбства. Ей казалось, что всё постепенно налаживается. Она закрутила роман с братом Андреа — Аароном Миньярдом, потому что с ним всё было намного проще. Может быть, уж очень просто, но об этом думать не хотелось. Она перестала лишний раз контактировать с Андреа и даже думать о ней. Но вот теперь, умышленно избегая встреч тет-а-тет, она всё равно какого-то чёрта пришла на этот балкон, прекрасно зная, кого тут встретит. Жаннет опять чувствовала себя отвратительно и мерзко, и приятный секс с другим Миньярдом совершенно не избавлял от каких-либо тревог.

Затушив сигарету, брюнетка разломала её и резко кинула за балкон, не шибко заботясь о том, кому на голову она упадёт. Её бесило то, что Андреа так часто курит. Её в принципе раздражало, как похабно та следит за своим здоровьем, погрязая в отвратительных привычках. А их у Андреа было много. От самых ужасных, про которые не хотелось даже вспоминать, до тех, которые были ужасными для самой Жаннет, потому что заставляли её невольно заглядываться и затаивать дыхание.

Одной из таких было то, как часто она заправляет короткую выбившуюся прядь своего каре обратно за ухо. Или то, как она облизывает свои пересохшие губы, когда забывает гигиеничку дома. Или то, как из раза в раз она скалит зубы в ехидной, почти дьявольской, ухмылке, пока в её тёмных глазах пляшут черти. Она вся — это вылитое из раскалённого метала создание Сатаны, — то горела и плавилась, обжигая своим огнём, то оставляла глубокие порезы леденящим душу металлом.

— У-уу, какие мы злые, — проследив за своей сигаретой протянула блондинка, — что же дальше полетит на асфальт? Банка с окурками? Твой халатик? Или я?

Она явно забавлялась. Или пыталась перетянуть внимание на что-то незначительное, игнорируя очередной намёк Жаннет.

— Сейчас я думаю только о последнем.

— Обо мне? Неужели. Какая честь.

Сжав руки в кулаки, Жаннет прикусила губу и через секунду сорвалась, хватая Миньярд за ворот футболки. Сейчас блондинка была выше Моро за счёт своего положения, — ну что же, пусть вернётся с небес на землю, —подумалось француженке, когда она заставила её пригнуться на свой уровень, рыча в самые губы:

— Чего ты добиваешься? Тебе нравится издеваться надо мной? Ты заебала меня. Флиртуешь, а потом уходишь. Упрекаешь меня в том, что я трахаюсь с твоим братом, а сама, делая шаг вперёд, отступаешь на десять назад. Пытаешься водить меня за нос, катать на этих тупых качелях, и ради чего это всё? Ты же прекрасно знаешь, что я хочу тебя, несмотря на то, какая ты, блять, сука.

И вот опять, — как это часто бывало, — игривый огонь в её глазах сменился сталью. Озорство сменилось на равнодушие, улыбка померкла, и Андреа больше не была живой и яркой, она стала чёртовым камнем, лезвием, которое способно резать душу грубостью своих слов.

— Руку убери, — твёрдо сказала она, стискивая кисть.

— Ответь.

— Убери руку, Моро.

— Поцелуй меня, и я уберу. Или я сейчас уйду, и больше мы об этом не заговорим.

Андреа молчала, и это напрягало. Жаннет пыталась ухватить в её взгляде хоть какую-то эмоцию, будь то злость, ненависть, презрение или, может быть, даже интерес, но в этой бездне она натыкалась только на маску равнодушия, за которой никогда нельзя было разглядеть истинных чувств. Андреа рассматривала её лицо, словно в этот самый момент решала для себя что-то.

Уйти и закончить всё или прекратить эти глупые игры?

Миньярд рассматривала её, переводя взгляд с серых наполненных праведным гневом глаз к прикушенной от нервов губе, а затем обратно. Пауза затянулась настолько, что Жаннет начала сомневаться в том, что её слова вообще стоили даже выеденного яйца для этой девушки. Она видела перед собой почти реальную картину того, как дальше разворачиваются, вернее, сворачиваются, события. Как та выдаёт нечто насмешливое, грубое и отрезающее всё на корню и уходит, в этот раз навсегда, заявляя напоследок, что это были просто издёвки и Жаннет сама накрутила себе невесть что и непонятно зачем, когда Андреа, пусть и не заявляла прямо, но каждый раз давала понять, что не заинтересована в продолжении.

Когда Жаннет собиралась отпустить Андреа и уйти, покончив с этим насовсем, в самый последний момент та потянулась навстречу и, о чёрт, накрыла её губы своими в очень грубом поцелуе.

Это был её исчерпывающий и такой долгожданный ответ.

Дёрнув Моро за волосы на себя, она заставила её открыть рот и столкнулась зубами, а затем до боли прикусила нижнюю губу, заставляя Жаннет зашипеть. Это был не просто поцелуй, — Андреа словно переступала через все свои мысленные барьеры, срываясь с цепи. Она брала то, что так давно хотела получить и то, из-за чего каждый раз строила новый барьер. Это казалось безумием.

Моро почувствовала абсолютно всё, что скрывалось за стеной равнодушия, и в этот самый момент в её душе взорвались фейерверки, а тело бросило в жар.

Зарывшись рукой в волосы, Андреа потянула её на себя и провела языком по зубам, углубляя поцелуй. Она не давала Жаннет сделать ни вдоха, из раза в раз наполняя её легкие собой.

Отпустив ворот футболки, француженка провела ладонью вниз к груди, но Миньярд сжала её кисть и оттянула руку от себя.

— Не трогать, — рыкнула она и поцеловала вновь, переплетая их языки. Моро вымученно простонала, и чтобы не сжать ненароком чужие бёдра, к которым уж очень хотелось прикоснуться, провести по внутренней стороне, забраться под шорты, и… схватилась за перила по обе стороны от Андреа. Блондинка на вкус была как табак и шоколад, это дурманило, и это хотелось испить до самого дна. Ещё никогда и ни с кем ей настолько сильно не срывало голову от одного поцелуя. Но столько месяцев ожидания, — чёрт, почти год этих глупых игр, — и она чувствовала, что наконец-то падает в бездну к демонам, наслаждаясь этим моментом.

Андреа довольно хмыкнула, разрывая поцелуй, и облизала губы. Сжав волосы у корней, она заставила Моро запрокинуть голову и заглянула в потемневшие от похоти глаза, замечая там своё смазанное отражение.

— Мне нравится смотреть на тебя свысока. Очень жаль, что ты такая высокая, — с насмешкой выдала она, проводя большим пальцем по влажной губе, на что Жаннет прищурилась и слизала слюну с подбородка, нарочно задевая кончиком её палец.

— Разве это не повод чаще ставить меня на колени?

— Не знала, что тебе так это нравится. Перед моим братом тоже становилась? — её глаза опасно блеснули, и она толкнула языком щеку, намекая на совершенно очевидное.

— Заткнись и хватит думать о своём брате. У нас был просто секс, мы не планируем встречаться.

Андреа задумчиво промычала, проводя пальцами вдоль подбородка по открытой шее. Коснулась темнеющих засосов на ключицах, игриво провела вдоль груди, залезая под ворот халата, поддела острыми коготками затвердевший то ли от холода, то ли от жара похоти, сосок, заставляя невольно всхлипнуть, и, довольствуясь реакцией, сжала грудь в руке, наклоняясь, чтобы выдохнуть на ухо:

— Я не люблю делить с Аароном свои игрушки, Жаннет, — она сжала сосок меж пальцами и слегка прокрутила, — ты думала, что сможешь ухватить сразу двух близнецов?

— Нет, — тяжело выдохнула Моро, пытаясь не вестись на очередную провокацию. Хватка в волосах усилилась, шея начала затекать, но дискомфорт быстро перекрывался извращенным удовольствием от действий Андреа. Её горячее дыхание с запахом табака, её холодная рука на слишком разгоряченном теле Жаннет… всё это пьянило и дурманило рассудок, но слова оставались твёрдыми, — мне нужна ты.

Она не любила такие явные откровения. Но сейчас, казалось, что по-другому никак. И всё же, как могла она хотеть так сильно кого-то другого, если уже на протяжении года Андреа была единственной, кто вызывал в ней столько противоречивых чувств сразу? Как она могла хотеть кого-то другого, если все её влажные фантазии были именно о ней? Жаннет проклинала её на своём родном французском и ненавидела то, что Андреа в её жизни стала первой вредной привычкой, от которой никак не получалось избавиться. От которой втайне даже от самой себя она не хотела избавляться, а желала поддаться и раствориться полностью. Андреа Миньярд была её наркотиком.

— Только ты.

Миньярд переместила ладонь на солнечное сплетение и надавила, отталкивая Жаннет от себя. Моро округлила глаза от шока. Андреа оттолкнула её так резко, и это ошпарило словно прикосновение к раскалённому металлу. Она могла поклясться, что на груди останется ожог, который ещё долго будет болеть, — даже если мысленно, даже если дело было в том, что её опять так грубо оттолкнули. Но Андреа не дала надумать лишнего, она спрыгнула с ограждения и вжала Моро в пластиковую дверь, отчего та ударилась лопатками о стекло.

А дальше… дальше картина стала ещё безумнее. Андреа вцепилась пальцами в её бедра и начала кусать шею, покрывая бледную кожу яркими метками. Сначала под ухом, — для этого ей пришлось встать на носочки, — потом ниже на точке пульса, затем недалеко от ключицы. Провела языком по яремной впадинке, прикусила кожу у ключицы там, где раньше был засос другого Миньярда. Она ревностно оставляла на ней собственнические метки, пытаясь перекрыть всё, до чего раньше добрался её непутёвый близнец, а Жаннет тихо хрипела, кусала собственные губы и старалась сдерживать стоны. Это было очень трудно, особенно когда чужая рука коснулась её промежности сквозь тонкий халатик и начала тереть паховую зону. Моро сжала колени вместе и была готова взвыть лишь от осознания того, что же, блять, сейчас делает с ней эта девушка.

— Андреа… — выдохнула, призрачно касаясь пальцами её спины. Миньярд была против прикосновений, но ей так хотелось куда-то деть свои руки… Хотелось почувствовать девушку ещё ближе, дотронуться. Это казалось невыносимой пыткой. Но стоило Жаннет об этом подумать, как та словно прочла её мысли и, схватив за кисть, положила руку на свою макушку, отрываясь от вылизывания её груди, чтобы сказать:

— Здесь можешь касаться.

Жаннет моментально положила поверх вторую руку и зарылась пальцами в волосы, притягивая девушку ближе и ниже. Андреа хмыкнула и улыбнулась сквозь поцелуй. Прикусив кожу под грудью, она оттянула ворот, проводя языком дорожку прямо к соску, и, облизав ореол затвердевшей бусинки, начала посасывать его, играясь языком.

Её рука сильнее сжалась на паху девушки, и Моро непроизвольно начала поддаваться навстречу бёдрами. Тогда Андреа пробралась под халат и надавила пальцами на складку кружевных, уже давно промокших трусиков, заставляя брюнетку вымученно простонать, сильнее стискивая волосы.

— Какая же ты мокрая, — хрипло выдохнула Андреа и игриво посмотрела на неё снизу вверх, спрашивая: — язык или пальцы?

— Что?.. — Жаннет повело настолько, что все её органы чувств, кроме осязания, отключились, поэтому разобрать чужие слова было трудно.

Андреа хихикнула на эту заторможенность и, довольно облизавшись, переспросила:

— Язык, — она провела языком вдоль живота, вызывая дикие мурашки по всему телу, а потом отстранилась, — или пальцы? — Жаннет почувствовала, как те самые злополучные пальцы провели по шву трусов, намереваясь забраться внутрь, и расстроенно промычала, когда Андреа переместила их выше, на лобок.

— Почему я должна выбрать что-то одно? — возмутилась она, — я хочу всё. Я хочу тебя.

— Не много ли хочешь? — с озорством спросила Андреа, заглядывая ей в глаза. В её собственных опять плясали черти на смертном одре, и это было так красиво, что Жаннет готова была утонуть в этом котле или вскипеть, свариться и стать едой для адского создания. Она потянулась к её губам и прошептала в ответ «Хочу тебя всю», целуя томно и развязно, медленно и очень чувственно, настойчиво, играясь с её языком, касаясь нёба или мягкого местечка под языком. Руки сжали светлые волосы, не давая отстраниться, и впервые ей удалось перехватить инициативу, пусть и ненадолго.

Андреа позволила ей ровно один поцелуй, до тех пор, пока воздух не кончился и Жаннет не пришлось отстраниться. В следующий раз, потянувшись к её губам, Моро мазнула по щеке отвернувшейся коварной блондинки, и та, забавляясь, лизнула её скулу. А дальше она опустилась на колени. И хоть Моро заявляла, что была бы не против самой оказаться на её месте, такой вид тоже был необычайно привлекательным.

Стоило Андреа провести вверх по бёдрам, забираясь под подол шёлкового халата и стягивая трусики вниз, нарочито медленно, к щиколоткам, как до Жаннет наконец-то дошёл весь смысл ранее сказанных слов.

Чёрт… Эта девушка серьезно собиралась делать ей куни на балконе общежития, куда мог бы зайти любой студент. Что ж, успокаивало лишь то, что никто не зайдёт, потому что Моро подпирала собой дверь. А напрягало, что кто-то любопытный может попытаться, и если посмотрит через окошко, то увидит очень интересную картину стоявшей на коленях Миньярд, которая на полу явно не сигареты подбирает.

Посмотрев вниз, Жаннет чуть не взвыла, увидев воочию, как Андреа заправляет волосы за ухо. До чего же красивый жест… и до чего же соблазнительный теперь, когда хищная улыбка не сходила с лица этой девушки.

Схватившись за край ткани, Андреа приподняла подол и нырнула вниз под халат, целуя внутреннюю сторону бедра. Моро почувствовала, как чужие пальцы принялись размазывать скопившуюся смазку вдоль половых губ, а потом их сместил влажный, скользкий язык. Кончиком она провела вдоль промежности и надавила на клитор вызывая яркий не сдержанный стон.

Это происходило на самом деле…

Жаннет закинула голову, ударяясь о дверное стекло, и зарылась пальцами в волосы, чтобы хоть чуть-чуть удержаться в реальности. Но под действиями Андреа это казалось чем-то немыслимым. Не теперь.

Миньярд начала водить языком то медленно, надавливая плашмя, то наоборот безумно быстро. Это был хаос из ощущений, её язык проходился вверх-вниз, стимулируя клитор, пока указательный и средний палец, надавив на вход, быстро проник внутрь, трахая Моро изнутри. Они то и дело сжимались, мяли стенки, а когда она добавила третий палец и слегка зажала чувствительное место зубами, Жаннет дернула бёдрами навстречу, выстанывая её имя с прекраснейшей картавой «р».

Её тяжелое дыхание и всхлипы сопровождались руганью на своём родном языке, и пусть блондинка её не понимала, — не трудно было догадаться о смысле слов, вернее, об их бессмысленности в данной ситуации.

Свободная рука сжалась на бедре и придавила Моро к двери, не давая лишний раз дёрнуться навстречу. Такой контроль бесил девушку, которая сама любила держать всё под контролем, но Андреа… Ради Андреа она готова была сделать всё. Как минимум сейчас. И тем не менее, сейчас наоборот для неё всё делала Миньярд.

Её язык, её пальцы доводили до безумия, это было невозможно долго терпеть. Моро бросило в дрожь от очередного грубого толчка, и когда острый кончик языка слишком сильно надавил на головку клитора, она неконтролируемо дёрнула Андреа за волосы, заставляя уткнуться носом в лобок. В следующую секунду её накрыло волной цунами, разум затуманился, электрический ток прошёлся вдоль позвоночника по всему телу, и она поймала такой бешенный оргазм, которого ещё никогда не было в её жизни. Тело буквально затряслось, ноги стали ватными, хотелось осесть на грязный кафель, но Андреа слишком сильно держала её бедра, не давая упасть.

Высунувшись из-под халата, она самодовольно облизала губы, а потом встала и коснулась пальцами губ Моро.

— Попробуй себя на вкус, ты такая сладкая, — впервые в её голосе не было издёвки, лишь какое-то пьяное восхищение. И Жаннет, конечно же поддалась, покорно открывая рот и слизывая свою смазку с пальцев под пристальным взглядом. Андреа надавила на её язык, провела по губам и после убрала руку, увлекая в поцелуй.

— Можно коснуться тебя? — голос был хриплым и тихим, Жаннет всё ещё находилась в послеоргазменной дымке, но как же ей хотелось также сделать приятно Андреа.

Та уткнулась носом в её шею, обхватывая талию, и крепко обняла, выдыхая:

— Не всё и не сразу.

А потом тихо добавила обнадёживающее:

— В другой раз, Жаннет.

Created by @huskyinwine

Пейринг: Жан/Аарон

Рейтинг: NC-17

Основные метки: Минет, Свидание вслепую, Стёб

Внимание: AU:без экси, ООС!

Работа написана в рамках челленджа «Love Week»

Аарону всучили этот грёбаный билет на выставку современного искусства, которое он и так терпеть не мог, и это было только началом проблемы. Это должно было быть свидание вслепую. И всё, что он знал об этом человеке — его зовут Жан Моро.

Хуже всего становилось от осознания того, что Жан, это, вроде как, мужское имя и он гетеросексуальных кровей человек, надеялся, что за этот проёб Ники ещё получит.

Но вот проёбом ли это было на самом деле? Для него — да. Для Хэммика — едва ли.

Аарон проиграл спор, и отнюдь не на деньги, а на грёбанное свидание вслепую, которое решил организовать его кузен и постарался настолько, что сама идея стала Миньярду ненавистной и удручающей.

И так. Свидание. Вслепую. В музее искусств, которое он так ненавидел и презирал. Ну охуеть, приехали.

Всё, что оставалось, надеяться, что его “оппонент” не придёт. Да бог знает, что с ним там случится по дороге, какая чёрная кошка перейдёт путь и накинется в приступе бешенства, чтобы разодрать одежду этого самого Жана. Может быть его похитят инопланетяне, ну мало ли, для своих зондированных штучек-дрючек. Или этот парень всё-таки просто передумает и решит, что ему нахер не сдалось свидание с каким-то ноунеймом, вернётся к своему бывшему и будет целовать ноги, руки, лицо, да всё, что угодно…только бы не Аарона.

Не думайте, Аарон не глупый, но он честный и отвечает за свои слова и обещания, что делает его довольно глупым в случае, когда можно было схитрить и просто сказать этому Жану при встрече “Привет, я проиграл спор, поэтому меня заставили с тобой встретиться, но я на самом деле не гей, ты мне не нравишься и давай на этом закончим” .  Он чувствовал этот третий глаз ментально следящего за ним Ники, и понимал, что выхода у него не было в принципе. Поэтому всё, что оставалось, это бродить по выставочным залам и плеваться на приклеенные к стене бананы, грязные кроссовки на подставке для экспонатов и безвкусные на его взгляд детские картины с мазнёй похуже Пикассо.

Аарон встал возле одной из таких картин, пытаясь…честно, из всех сил пытаясь найти в ней хоть какой-то смысл, но это было так же глупо, как и искать смысл в том, почему в шахматах белые всегда ходят первыми и не является ли это расизмом.

— Ну и хуйня, — проворчал он себе под нос, да не учёл того, что рядом найдется слушатель, который ответит на его высокие и очень культурные комментарии творчества.

— Мне тоже не нравится.

— Нет, я просто не понимаю, как такое может называться искусством? — начал возмущаться он, — какой-то чел на приколе взял вылил банку краски на холст, потоптался по нему, размазал грязь, а потом назвал это…«Дивный сон»? Я тоже так могу сделать, но заебусь пиздеть людям в уши о том, что в этой мазне есть хоть какой-то смысл.

Незнакомец усмехнулся, и Аарон наконец-то перевёл взгляд с картины на него, рассматривая, на секундочку, чертовски высокого парня. Ему пришлось чуть ли не задрать голову к потолку, чтобы найти лицо у этого жирафа! Чёрные кудри спадали на лоб, нос с горбинкой, высокие скулы, острый подбородок, и деловой костюм, который моментально добавлял образу строгости и статности. Лакированные туфли были начищены до блеска, галстук немного приспущен, рубашка расстегнута на пару пуговиц… этот незнакомец умудрился совместить в себе небрежность и вычурность, и на фоне этого чёрного коккер спаниеля Аарон выглядел гребанной чихуахуа. Маленький, злой, с зализанными с помощью лака волосами в тёмно-сером костюме, который последний раз надевал на похороны своей матери. Ну сейчас ситуация казалась не менее траурной... Он или похоронит своё самолюбие или свою гетеросексуальность. “Но точно не второе”, подумал Аарон с особой уверенностью протягивая незнакомцу руку.

— Аарон Миньярд.

— Жан Моро.

Когда имя выскочило из чужих уст с сильным французским акцентом, Миньярд чуть воздухом не подавился от осознания того, что перед ним находился тот, с кем свидание ему и предназначалось.

— Признать, я думал ты ниже, — сказал он невпопад. Голос был ровный, но это не отменяло факта, что ему захотелось сбежать и закончить это подобие на свидание на этапе знакомства.

— Не переживай, если я встану на колени, мы будем одного роста, — усмехнулся, как теперь уже был уверен Аарон исходя из акцента и картавой “р”, француз, и Миньярд в миг ахуел. Фраза была явной издёвкой, но при этом умудрялась включать в себя чёртов флирт. Он ещё никогда не видел, чтобы кто-то пытался с ним флиртовать и оскорблять одновременно, но по-другому это обозвать не мог. Впрочем, не важно, было ли это “флиртобление” или “оскорблирт” это должно было быть неприятным и Аарон не нашёл ничего лучше, как ответить:

— Колени стирать будешь в церкви во время молитвы.

— Я предпочитаю куда более скромные места, но если тебе так хочется, это можно устроить.

Аарон вздёрнул бровь и посмотрел в серые глаза француза, пытаясь понять сколько ещё продолжится этот двусмысленный диалог. Всё, что он увидел в чужих зрачках ему определенно не понравилось…или понравилось, самую малость. Потому что там был однозначный интерес к его персоне. От другого парня это казалось таким странным и необычным, но впервые не вызывало сильный дискомфорт, желание плюнуть в лицо и обозвать блядксим пидором. Наоборот, Аарону хотелось узнать, как ещё этот француз сможет на него посмотреть, и сможет ли он разочароваться в нём под конец этой встречи.

— Я не гей, — сказал Миньярд.

— Я тоже, — пожал плечами Жан, заставляя Аарона фыркнуть. Он был почти уверен, что слова Моро имели совершенно другой посыл, но спорить и уточнять не стал.

Они прошлись по залам, обсудили, а вернее, обосрали каждую инсталляцию, картину или арт-объект, за которые цеплялись их взоры, и очень хорошо сошлись исходя из показателей уровня “токсичности” в крови. Оба были ворчливыми диванными критиками и оба не видели смысла в том, что видели перед глазами, а, как известно, ничто так не объединяет, как общий враг.

Этот враг позволил им узнать немного больше друг о друге, в пределах разумного, и после полуторачасового забега по выставочным залам Жан Моро казался Аарону не самым худшим человеком, с которым можно было провести вечер.

Он узнал, что Жан младше него на два года, не живёт на своей родине с 15-ти лет, учится на третьем курсе и он также недоволен их системой образования, как и сам Аарон. А ещё он играет в сборной по футболу при том, что футбол терпеть не может всей душой и телом, особенно американский. На вопрос, почему же тогда он заключил контракт, Аарон получил лишь гневный взгляд и понял, что ответа явно не получит, потому докапываться не стал.

Когда они вышли из выставочного зала, было всё ещё светло, и Миньярд понял, что на этом их свидание не закончится. Не то, чтобы он был против продолжения. Они нашли поблизости ресторанчик, ухватили место у окна, заказали что-то не особо дорогое но особо сытное, и, как не прискорбно это говорить, наслаждались обществом друг друга периодически превращая разговор в жаркие дебаты и заканчивая вполне себе ловким флиртом Моро и неловкими попытками Аарона его устранить.

— Так что насчёт моего предложения? В трёх кварталах от нас есть один католической собор, — опять завёл свою шарманку брюнет, вызывая у Аарона смешок.

— Французские корни стремятся восполнить недостаток истинного искусства готическим стилем?

— После обколотого невидимками яблока под названием “Ёжик в тумане” у меня сильная жажда вернуться в эпоху Ренессанса и показать предкам этот позор. Но я считаю, что тут помогут только молитвы. Коленопреклонённо.

— Никогда не видел настолько отчаянно верующего, — покачал головой блондин доставая кошелёк для оплаты ужина. Он думал о том, стоит ли ему платить за них двоих или только за себя, не покажется ли это грубым, если он не заплатит за Жана, и не будет ли намёком на нечто большее, если всё же заплатит. Но Жан Моро отобрал у него книжечку со счётом и вложил туда крупную купюру, отодвигая на край стола. Теперь вопросы отпали сами собой.

— А ты и не смотрел, Аарон, но я покажу тебе, пойдём.

У него всегда была возможность отказаться, сказать: ”Нет, не надо, мы и так хорошо провели время, а теперь можно и по домам.” Но в итоге он с едким предвкушением схватил предложенную руку этого француза и они покинули заведение, отправляясь, как было бы правильно сказать “на встречу приключениям”, но в данном случае скорее на встречу с богом.

Наручные часы показывали пять часов вечера, закатное солнце заливало витражи тёплым светом разбавляя полумрак оттенками алого, изумрудного, золотого и синих цветов. Стремящиеся ввысь своды поддерживались массивными колоннами и это завораживало как никогда. Только зайдя внутрь Аарон почувствовал это величие, он невольно затаил дыхание разглядывая украшенные резными узорами стены, всматриваясь в статуи святых, ангелов, рассматривая жутких горгулий у потолка.

— Вот это моя вера, — опалил горячим дыханием его ухо Моро и Аарона внезапно пробрало до самих костей.

Храм был пуст. Воздух насыщался ароматом воска, ладана и старого камня. Лёгкий холодок окутал его тело, но Аарону не хотелось сжаться и найти тепло, ему нравилось наслаждаться этим ощущением. Ему наконец-то нравилось то, что он видел перед собой, потому что это...именно это было настоящим искусством. Именно это дарило ощущение прекрасного. Не какие-то бананы приклеенные к стене изолентой, нет. Очередной квадрат Малевича в разных вариациях и рядом не стоял с тем, что могло его восхищать.

Жан отпустил его руку и направился вперёд к алтарю. Аарон последовал за ним.

Какое-то время они молчали, рассматривая и наслаждаясь величием этого места, а потом Аарон не выдержал:

— Люди или совершенно обленились, или начали рождаться с руками из задницы. В какой момент человечество свернуло не туда и перестало творить?

— В современном мире ценность обуславливается тем, сколько денег на этом можно заработать. Людям не выгодно тратить усилия на искусство, если оно не окупается. Такие масштабные проекты просто не имеют смысла.

Аарон цокнул языком.

— Отчаяние чистой воды.

— На самом деле более отчаянным будет, если я сейчас тебя поцелую и ты уйдёшь, решив, что выставка современного искусства намного лучше, потому что там тебя вряд ли прижмут к колонне.

А вот после этого резкого комментария у Миньярда закончился воздух в лёгких. Причём так внезапно, что создалось ощущение, что он сейчас задохнётся и сам упадёт на колени. К его счастью, ноги всё ещё плотно держали его на выложенном мозаикой полу. К несчастью, это единственное, что не давало ему упасть. И к ещё большему несчастью морально он готов был пасть в бездну именно в этот момент, потому что скривился от отвращения, но отнюдь не из-за предложения поцеловаться.

— Какой вздор, моё мнение не настолько переменчиво!

Жан улыбнулся и уже через секунду Аарон действительно почувствовал спиной резную поверхность колонны, а затем и чужие губы на своих собственных. Он даже не попытался вырваться, возможно, потому что вовсе этого и не хотел. Вместо всего, что подсказывал его разум, блондин приоткрыл рот, отвечая на поцелуй, и схватил Жана за плечи, надавливая, чтобы тот нагнулся ещё ниже. Жан отстранился и хмыкнул в самые губы:

— В отличие от твоей ориентации?

Аарон нахмурил брови и приказал Жану заткнуться, сам сминая его губы вполне смело и настойчиво. Он прошёлся по зубам языком, и переместил руку на затылок, сжимая шёлковые наощупь кудри, которые хотелось потрогать практически весь день. Из праздного любопытства, конечно же.

Их лёгкие поцелуи постепенно стали более глубокими, томными и влажными. Дыхание участилось, ноги стали ватными, и впервые Аарон в трезвом уме почувствовал себя так, словно весь день занимался не культурным просветлением, а попойкой в ночном клубе. Потому что вело его так, как никогда не вело после бутылки коньяка. И ироничнее всего было то, что его пьянил не старый добрый Джекки, а какой-то чёртов Жан Моро. Привлекательный высокий француз с картавой “р” и двусмысленными, нет, даже трёхсмысленными выражениями.

Когда Жан вторгся в его рот, поддевая его язык своим собственным, Аарон не удержался от протяжного стона. Как бы забавно это не звучало, но с французом французский поцелуй ощущался как никогда правильно и хорошо, и Миньярд бы посмеялся над этим если бы мог. Но сейчас он лишь постанывал, и сам не заметил того, в какой момент начал тереться пахом о чужое колено, любезно поставленное между его ног.

Когда Моро сжал его пах через ткань, Аарон разорвал поцелуй и запрокинул голову, поддаваясь бедрами навстречу и прогибая поясницу. Сладкий стон сорвался с его уст и больше не заглушаемый чужими губами, разнесся благозвучным эхом по храму.

— Господи, какая тут акустика.

Жан облизал губы.

— Не удивлюсь, если ты в детстве пел в церковном хоре. Твой голос создан для того, чтобы звучать в этих стенах.

И Аарон опять не мог понять, издевается он или флиртует. Поэтому закатил глаза, и, стоило Жану коснуться языком его шеи и провести вдоль по кадыку к яремной впадинке, застонал ещё громче предыдущего.

— Не знал, что твоя религия подразумевает осквернение храмов.

— Я занимаюсь только святой деятельностью, и сейчас я покажу тебе, как правильно молиться.

Жан потянул его за алтарь и толкнул на скамью, усаживаясь перед ним колени. Аарон невольно затаил дыхание, стоило брюнету коснуться ремня его брюк. Предвкушение чего-то греховного закрадывалось под кожу, и пусть он не был верующим, но вполне ощущал этот трепет, так словно собирался то ли слушать чужую исповедь, то ли совершать самый безумный грех. Когда Моро расстегнул его брюки, Миньярд остановил его, обхватывая кисти:

— А если кто-то увидит как ты “молишься”?

— Сюда мало кто заходит, особенно в такое время.

Он стянул с Аарона белье и Миньярд резко выдохнул, когда чужой язык задел уздечку, а затем прошёлся вдоль, слизывая выступающую смазку с его полувставшего органа. Обычно в таких местах играли на совершенно другом, не о́ргане, но орга́не. Миньярд видел его в боковом нефе, и даже успел подумать о том, что был бы не против сходить на концерт органной музыки. Но сегодня, по всей видимости музыкальным инструментом стал он сам. Жан смотрел на блондина снизу вверх из-под ресниц, заставляя невольно облизываться. Почему-то такой вид особенно с этого ракурса казался Аарону чертовски возбуждающим, хоть он мог поклясться всей душой, что никогда в жизни бы не сказал такого о каком-либо мужчине.

Француз обхватил пальцами его яйца, и начал массировать теребя уретру языком. Он издевался, раздразнивал, это было видно по налитому свинцом взгляду его серых глаз. Аарону пришлось прикусить собственную губу, чтобы не застонать ещё громче, и когда он смог совладать с собственным участившимся дыханием, то попытался выудить из себя хоть толику насмешки:

— И всё же на коленях ты не настолько высокий, француз.

Жан в отместку слегка оттянул зубами крайнюю плоть, легонько прикусывая, и ответил:

— Ты из раза в раз умудряешься опускать меня на свой уровень. — Он провёл языком вдоль выступающих венок, продолжая: — Знаешь, после этого свидания мне точно потребуется очень хороший и расслабляющий массаж, чтобы быть уверенным, что сколиоз обойдёт меня стороной.

— Я думал, твоя молитва ограничена лишь действиями, а тут вон какие текста, мне записывать?

— Просто смотри и запоминай.

Жан обхватил кольцом из пальцев основание члена и наклонился вбирая Аарона наполовину. Его язык плашмя касался ствола, там было настолько тепло и узко, что блондина прошибло током. Он прикусил собственную руку и зажмурил глаза, всецело отдаваясь ощущениям, когда Жан начал сосать. Он делал это со вкусом, постепенно наращивания темп и заглатывая всё больше и больше. Его руки опустились на чужие бедра и стали поглаживать их сквозь ткань брюк, но стоило Аарону невольно дёрнуться навстречу, как Жан сильно надавил на него, пытаясь пригвоздить к скамье. Когда Миньярд перестал дёргаться, он расслабил горло настолько, чтобы взять Аарона полностью. Миньярд почувствовал, как Жан коснулся носом его светлых лобковых волос и замычал, создавая для Аарона дополнительную вибрацию горлом. Это заставило его всхлипнуть от слишком ярких ощущений, и, пытаясь ухватиться хоть за что-то, он запустил свободную руку в чернильного цвета волосы сжимая их и притягивая Жана к себе настолько близко, насколько возможно.

— Боже…о боже…как хорошо.

Жан улыбнулся делая несколько поступательных движений, а затем выпустил головку из рта, сипло выдыхая:

— Уже и бога зовёшь? Быстро учишься.

Аарон расцепил налившиеся тяжестью веки и посмотрел вниз на самодовольного француза:

— Твои молитвы заставляют взывать к божественному. Но я всё никак не пойму бог ты или дьявол.

Жан оттянул его мошонку вызывая у Аарона стон, и ответил:

— Некоторые признают сатану своим богом, как и признают бога своей сатаной. Не столь важно, как будешь называть это ты, важно лишь то, какой смысл ты вкладываешь в свои слова.

— Тогда я не буду останавливаться на одном понятии.

Жан рассмеялся.

— Тогда я не буду останавливаться.

Он провёл языком по шву и всосал яйца в рот поочередно, надрачивая член рукой. Аарон смотрел на него теперь безотрывно, перебирая пальцами локоны и слегка царапая кожу головы. Когда Жан выпустил мошонку и провёл языком к анусу, Миньярд сжал его волосы пуще прежнего и потянул выше заставляя Моро уткнуться носом в его пах. Ему не терпелось кончить, и он хотел опять почувствовать теплоту и узость чужого рта. Жан на это лишь хмыкнул и облизал сочащийся кончик, беря член за щеку. Аарон вмиг почувствовал как ствола касаются чужие зубы, а потом увидел, как на щеке Жана из раза в раз появляется бугорок от давления головки на внутреннюю часть его щеки, и чертыхнулся от того, как развратно и соблазнительно это было.

— Чёрт, я скоро…

Ему не нужно было продолжать, Жан высунул член из-за щеки и опять заглотил полностью, поглаживая тыльную сторону его ладони в своих волосах. Это было немое разрешение задать нужный темп. Это было чёртово разрешение Моро трахнуть его рот. И Аарон конечно же им воспользовался. Он дёрнул брюнета за волосы, ускоряясь и задрал голову к потолку, зажмурив глаза и подмахивая бёдрами навстречу. Жан расстегнул собственные брюки и достал давно колом стоящий член, быстро и резко надрачивая себе под темп Миньярда.

Когда Аарон Миньярд достиг пика наслаждения перед его глазами были лишь вычурные горгульи и лики святых, переливающихся в красных и лиловых цветах витражей. Когда Жан Моро достиг оргазма, перед его глазами предстоял лик собственного божества, которым сегодня стал для него этот маленький блондин.

Жан проглотил всё до последней капли, а затем слизал собственно семя с руки под томный взгляд почерневших глаз парня.

Аарон схватил его за галстук и потянул на себя, целуя глубоко, норовя попробовать их двоих на вкус.

— Ну и гадость, — скривился он, не понимая, как вообще можно было сосать чужой член, если он такой солоновато-горький и ни капельки не вкусный.

— Мне тоже не нравится, — пожал плечами Жан, — но мне нравишься ты, поэтому я бы сделал это ещё раз.

Аарон нахмурился смотря в его серые глаза, а Моро поцеловал его снова, переплетая языки вместе.

Этот день был полон безумия и новых открытий. Аарон понял, что с момента знакомства с этим французом он всё-таки утратил свою гетеросексуальность, как и утратил веру в современное искусство окончательно. Но то, что Миньярд сегодня нашёл, было гораздо большим приобретением, поэтому он без раздумий ответил:

— Тогда нам точно нужно это повторить.

Created by @huskyinwine

Пейринг: Ичиро/Натаниэль, фоном!Кевин/Эндрю

Рейтинг: NC-17

Основные метки: Преступный мир, Анальный секс, Признания в любви, Экшн

Внимание: AU:без экси, ООС, Драки, Упоминания убийств, Насилие

Работа написана в рамках челленджа «Лисья валентинка»

— Давай немного побудем свободными, — говорит он и жмёт на спусковой крючок. Два выстрела, две пули, обе в лоб. Тела безвольными тушками падают на бетонный пол, освобождаясь от оков службы навеки. Теперь они уж точно свободны, несмотря на то, что фраза им определённо не предназначалась.

Место проведения операции: Куинс, Флашинг, 39-я авеню, Заброшенный отель, территория «Змеиной головы».

Всего три исполнителя и вполне ясная задача: очистить «Змеиное гнездо».

Они всегда работали втроём, и этого было достаточно для того, чтобы перерезать целое гнездо.

Они были лучшими головорезами клана Морияма. Профессионалами своего дела. И им всегда доставалась самая тяжёлая, кровавая и весёлая работёнка. Поэтому скучать было некогда.

Натаниэль перекатывается через стол и бежит к проходу, когда на него сзади наваливается громила с битой. Он под два метра ростом, и на его фоне 162 см Натаниэля кажутся просто издевательством судьбы, но именно такая миниатюрность позволяет Веснински быть необычайно изворотливым, прытким и очень быстрым. Он всегда берёт противников своей ловкостью, и грядущий момент – не исключение. Нат вырывается из крепкого захвата, пиная громилу локтем в пах, хватает широкий конец его биты с гвоздями и тянет, придавливая к шее врага.

— Может, устроим друг другу свидание? — спрашивает он, но отнюдь не этого бугая. Лишь репетирует и подбирает слова для совершенно другого человека. Находясь вне поле зрения громилы, Нат успевает выхватить из ножен на бедре кинжал и вонзает оружие прямиком в сонную артерию. Кровь брызгает ему в лицо, хлещет сумасшедшим потоком, и парень на секунду жмурит глаза, отталкивая змея подальше от себя.

Вытирая кровь с кинжала о собственную штанину, он мигом запихивает его обратно в ножны и наклоняется к поражённому китайцу, выхватывая себе это забавное смертоносное оружие как трофей. Кевин бы не одобрил подобные методы, но его никто не спрашивал. Нат любил веселиться даже на работе.

За поворотом поджидают двое. Натаниэль решает убрать первым делом парня с автоматом. Он проскальзывает к стене пулей и наносит неожиданный удар из-за угла, – этой самой битой, обколотой гвоздями, – проламывая черепную коробку первому бандиту. Оружие застревает в макушке, и Нату приходится отпустить ручку в тот самый момент, когда второй змей накидывается на него сзади, прижимая нож к шее. Рыжик обхватывает лезвие руками в перчатках прежде, чем ему успевают перерезать глотку, и использует всю силу своих рук, пытаясь отодвинуть от себя оружие. Он подгибает ногу и пинает противника в коленную чашечку до хруста, заставляя его пасть, а потом разворачивается и бьет в повороте ногой по лицу, прямо в челюсть.

Мужчина падает на пол взывая от боли, и рыжий выхватывает нож из его рук, перерезая глотку так, как этот змей собирался прирезать его самого.

— Похуй на место, главное – вместе, — говорит он трупу, и вытирает окровавленное лезвие о чужую рубашку, после чего осматривает оружие с выгравированной змеиной головой на рукояти и забирает его себе в качестве сувенира. Не бита, так нож.

На линии связи издаёт смешок Эндрю.

—Так ему и скажешь, — хрипит его голос в наушнике, и Натаниэль закатывает глаза.

— А потом получу пулю в лоб.

— Ну или член в рот, — говорит его товарищ, и их резко обрывает Кевин на другой линии:

— Вы покончили с этим цирком? — Дэй как всегда недоволен, но это уже никого не удивляет. Во время работы он становится ещё тем занудой. Да и после неё тоже. Словно с вечным недотрахом.

— А что, хочешь присоединиться? — усмехается Эндрю, и почти за миллисекунды его насмешливый тон становится холодным, твердым — словом, рабочим. — В западном крыле всё чисто. Рыжик?

Нат выглядывает в общую комнату, осматривает груду трупов, оставленных после себя, подсчитывает количество и заявляет:

— Один сбежал, поймаешь его, Дэй? Восточная лестница.

— Уже на подходе, — говорит Кев, и через полминуты Натаниэль слышит выстрел из чужого микрофона.

— Кейс нашли? — спрашивает Нат.

— Нашли. Поверить не могу, что несколько месяцев подготовки, – и всё ради этого, — ворчит Кевин, словно это не его глаза загораются ярче звезд от каждого нового задания, требующего хорошо разработанного плана, отличного арсенала оружия и подразумевающего собой самые экстремальные вылазки на чужую территорию, кишащую паразитами. А Змеи были теми ещё паразитами, что недавно объявили им войну, решив, что Флашинг должен быть полностью в их власти. Морияма так не думали. Этот район, также известен как Маленький Токио, имел особое значение для клана. Несколько точек контрабанды, подпольное казино, и всё это было разделено поровну с китайцами. Но теперь они начали переходить черту, поэтому не оставалось ничего, кроме как приструнить их. И Кевин был рад наконец-то дать им по заслугам, даже не меньше Ната. Он кайфовал от этой работы сильнее их всех вместе взятых. Натаниэль же по большей части получал максимальное удовольствие от экстрима и рисков, которым каждый раз подвергался в перестрелках… А ещё он сходил с ума по господину Морияме. Эндрю же особо ничего не волновало: он был беспристрастен почти ко всему и всем. Кроме Кевина Дэя, разве что.

— «Это» – то, на что ты согласился с самого начала, Кевин, а Змеи давно границы переходили. Теперь уж точно не перейдут, — ответил Эндрю.

— Не последний притон, — недовольно фыркнул Нат, у которого эта группировка уже давно в печёнках сидела. — Но похуй на них. С чемоданом порядок?

— Следов взлома не обнаружено.

— Отлично, успели, значит... Надеюсь, господину понравится.

— Ещё больше ему понравится твой романтичный бред, который ты заливал нам всё это время, — усмехнулся Эндрю, упоминая те жалкие попытки Ната сформулировать предложение сходить со своим боссом на свидание, которые им с Кевином довелось выслушивать во время операции. Веснински был весьма искусен в выражениях, но только не тогда, когда дело касалось его собственных чувств, – в такие моменты это превращалось в совершенно натуральное выступление одного даже не актёра, а комика.

— Сомнения присутствуют, — ответил Натаниэль, выглядывая в окно на пустую трассу. — Всё чисто.

— Отлично, убирайся оттуда, — отдал команду Кевин, и Нат поспешил покинуть старое полупустое помещение, которое теперь было усеяно лишь трупами и мешками наркоты.

— Похуй на место, главное вместе, —повторил, подражая тону рыжего, Эндрю, и Веснински навострил уши. — Дэй, что думаешь?

— В любовные дела Ната, – особенно с боссом – я лезть не намерен, разбирайтесь сами, — фыркнул он, а Веснински засмеялся.

— А если я скажу тебе то же самое, пулю в лоб отправишь? — с долей ехидства спросил Эндрю, обращаясь к Кевину.

Это было долгое напряженное молчание длиной в минуту, а потом Нат услышал, как Кевин отключил микрофон.

— А ты попробуй, — услышал он Дэя, теперь через микрофон Миньярда, догадываясь, что они наконец встретились в вестибюле. Устройство уловило какие-то шумы, ответное «Попробую» и явные звуки поцелуев.

— Я уже на третьем этаже, — заявил Нат, переступая через несколько трупов, валяющихся на лестнице.

— Мог бы задержаться подольше, рыжик, — на выдохе выдал Эндрю, прикладывая просто сумасшедшие усилия, чтобы отстраниться от губ своего напарника.

— Ты микрофон не отключил, Эндрю? — возмутился Кевин.

— Да чего он там не слышал, Дэй, — Натаниэль был уверен, что Эндрю пожал плечами, и снова притянул Кевина к себе, чтобы настойчиво и требовательно впиться в его рот. Тихий стон, принадлежащий Кевину, даже через наушник было слышно почти идеально, и Нат цокнул языком, нарочито неодобрительным тоном заявляя:

— Секс на месте преступления – такое себе увлечение.

Нат был уже на первом этаже, где у выхода его поджидал труп сбежавшего ранее бандита. Рыжий пнул его по заднице, откатывая подальше от прохода, вместо того чтобы просто переступить, а микрофон противно затрещал от помех. Он услышал грохот, протяжное мычание Дэя и очень громкое дыхание Эндрю.

— Секс после преступления, во время доклада боссу о результатах операции – намного лучше, Веснински, — сарказмом ответил Эндрю, а потом наконец-то отключил свой чёртов микрофон.

Натаниэль усмехнулся, облизываясь. Он бы не отказался от такого яркого продолжения сегодняшнего вечера, в особенности по случаю праздника.

Пулей проскакивая через коридор к вестибюлю, он увидел, как на столе за стойкой регистрации сидел Эндрю. Крепко обхватив ногами талию Кевина, он почти по-звериному целовал губы брюнета, сжимая в крепкой хватке волосы цвета вороньего крыла, пока Дэй разбирался с ширинкой на своих штанах. Двое, обляпанные кровью врагов, они самозабвенно предавались похоти в помещении, где разило пылью, наркотой и металлическим привкусом смерти, но кого сейчас волновал вопрос эстетики? Тем более, для таких, как они, давно прознавших всю грешность и узревших все красные оттенки этого мира, даже в этом была своя собственная эстетика, и Нат их нисколько не осуждал. Он был таким же сумасшедшим головорезом.

Веснински подлетел к стойке регистрации, не особо обращая внимание на эту картину, и перегнулся через ограждение, выискивая необходимый ему кейс. Эндрю, не отрываясь от Кевина ни на миг, указал ему влево вниз, и Нат, обнаружив цель своей собственной миссии, схватился за ручку, направляясь к выходу чуть ли не вприпрыжку.

Это было его собственное маленькое дельце, о котором не знал Ичиро Морияма. В кейсе был драгоценный камень в форме человеческого сердца – тонкая ювелирная работа итальянского мастера, подарок, предназначенный одной статной особе. Теперь она никогда не узнает об этом очаровательном подношении в день святого Валентина, потому что даритель мёртв, а сокровище в руках Веснински.

Он проводил своё личное расследование несколько месяцев, разведывая информацию о том, когда «сердце» наконец-то окажется в лапах Нью-Йорка. Всё было спланированно заранее, включая покушение на базу Змеев.

Натаниэль не был сильным планировщиком сам по себе, но он был хорошим разведчиком и зачинщиком конфликтов. Потому разжечь войну со «Змеиной головой» стало делом плёвым. А с деталями дела ему помогли его двое напарников. Кевин разрабатывал план перехвата, Эндрю вносил корректировки, контролировал логистику и свежесть информации. Они всегда работали слаженно и были одной из лучших команд в арсенале клана.

Конечно, в своё время и у них были тёрки, но что толку говорить об этом сейчас, когда эти двое действительно помогали Натаниэлю провернуть такое масштабное и опасное дело, осознавая, что расходы значительно превышают прибыль?

А какой смысл говорить о прибыли, если самое главное – это азарт от этой игры? Их маленькая команда победила, и усилия больше не имели никакого значения.

— Клинеры приедут через 20 минут, — уведомил Нат этих голубков, глядя на заляпанные кровью наручные часы. На экране светилось 07:39 P.M. Из Даунтауна Флашинга до Верхнего Ист-Сайда ехать 25 минут без учёта пробок, – значит, он в любом случае опоздает на встречу с Ичиро, поэтому не стоило терять ни секунды.

— Им придётся немного подождать, — на одном дыхании выдал Эндрю, запрокидывая голову, когда Дэй прижался губами к его шее. Кевин оттянул горловину чёрной водолазки, оставляя цветные метки на бледной коже напарника. Покушение на эрогенную зону заставило Эндрю чуть ли не дрожать от удовольствия, он тяжело выдохнул, продолжая:

— Двадцати минут нам не хватит.

Натаниэль усмехнулся на эту дерзость. Если Эндрю с Кевином сильно увлекались процессом, им становилось абсолютно всё равно на окружающий мир и людей. Натаниэль хотел, чтоб с Ичиро у них все складывалось так же свободно. Но это почти никогда не зависело от него.

Только не свобода и только не в случае с Ичиро Мориямой.

Но кем был бы Натаниэль Веснински, если б не шёл наперекор правилам? Он выгрызал себе эту свободу зубами. Он позволял Ичиро держать поводок, но никогда не был той самой послушной собачонкой. И он знал, что эта грань послушания и непокорности стала тем, из-за чего Ичиро Морияма в принципе заинтересовался таким как он.

Именно поэтому Натаниэль не остановится никогда и ни перед каким правилом. Он обязательно найдёт лазейку для себя, вновь извернётся, чтобы опять отгрызть кусок той самой «свободы»; не только для себя, а для них двоих.

Чтобы однажды наконец-то сказать: «Давай немного побудем свободными?» и услышать безоговорочное «Да».

— Удачи, рыжик, — донеслось ему вслед, и Веснински захлопнул за собой дверь, направляясь к собственной машине. Это 14-е февраля должно было стать освобождением и для него тоже, и он очень надеялся, что Ичиро Морияма оценит его крошечный подарочек по достоинству.

Потому что сегодня, вместе с сердцем из рубина, Натаниэль собирался поднести ему и своё собственное сердце, чего бы это ни стоило.

***

Лифт стремительно поднимался вверх. Отражение в зеркале было таким же сумасшедшим, как и собственные ощущения. В нём смешивались сотни чувств за раз, дикое предвкушение, волнение перед предстоящей «операцией» и просто бешенные скачки адреналина. Веснински смотрел на своё отражение, но он не замечал кровь на собственных скулах, не видел неглубокий порез на шее, не смотрел на огненные волосы, что местами слиплись от засохшей крови. Он не видел свой испачканный костюм, но прекрасно замечал, насколько ярко горели в этом безумии красного его голубые глаза, насколько острозубой была его улыбка и насколько сильно сжималась его рука на металлической ручке кейса.

На часах 08:14 P.M. Он опаздывал на целых 14 минут.

Когда лифт остановился на нужном этаже, двое охранников встретили Натаниэля с деланным равнодушием. Он отсалютовал им и открыл эту заветную дверь в совершенно другой мир.

В пентахусе господина Мориямы Натаниэль всегда улавливал совершенно несвойственную ему самому, но такую притягательную атмосферу умеренности, спокойствия и некого уюта, что не столько передавалась через элементы японского стиля в сочетании с хай-тэком, сколько исходила от самого Ичиро.

Он был олицетворением стабильности. Непоколебимый, стойкий, холодный, но ужасно притягательный и завораживающий. И в сочетании с пылким нравом самого Веснински каждое их взаимодействие превращалось в сражение льда и пламени, где никогда не было ясно, кто же в итоге сможет одержать победу. Они были диаметрально противоположны, но этот контраст лишь усиливал их тягу друг к другу, вынуждая каждый раз бороться лишь для того, чтобы в конечном итоге объединяться в совершенно немыслимую картину безумия, растворяясь в друг друге без остатка.

Они были двумя разными полюсами магнитов, но оттого их связь при взаимодействии становилась всё крепче и крепче. И это с каждым разом вынуждало Натаниэлся опускаться всё глубже в пучину сумасшествия. Потому что некогда обыденное вожделение и похоть со временем переросли в очень сильные чувства. Их отношения начинались с секса, но их химию никогда нельзя было назвать обыденной. Это был взрыв эмоций, и каждый раз, когда они встречались, где-то взрывалась очередная вселенная. Натаниэль очень не хотел, чтобы однажды взорвалась и его собственная, поэтому он очень долго был слеп к своим собственным чувствам, стараясь не придавать этому никакого значения. Но чем больше он закрывал себе глаза, тем больше открывалось его сердце. И теперь оно лишилось последних оков перед Ичиро Мориямой.

Потому что сегодня, после трёх безумно долгих лет метаний в отрицании и непринятии собственной влюблённости, он наконец-то осознал всю силу своих чувств и это сподвигло его на то, чтобы совершить самый безумный поступок в своей жизни. Натаниэль Веснински собирался открыться своему господину полностью, отдать то последнее, что принадлежало только ему и билось в его груди. Даже если цена этому – его собственная жизнь.

Ичиро Морияма обнаружился в гостиной на диване с тумблером янтарной жидкости в руке и книгой во второй. Когда Веснински оказался в его поле зрения, Ичиро перевёл взгляд с иероглифов на него, и Натаниэль практически физически ощутил, как холод этих чёрных глаз проходится по коже, дотрагиваясь до каждого участка.

Это был изучающий и непомерно долгий взгляд, но он выдержал его стойко, и, облизав пересохшие губы, расплылся в почти лисьей ухмылке.

— Посмею предположить, что Вы соскучились по мне, господин, — довольно дерзко начал он.

— Весьма смелое предположение для того, кто не потрудился даже привести себя в порядок перед нашей встречей, — парировал Ичиро, делая глоток своего напитка.

— Я мог бы заставить Вас ждать ещё больше и навести марафет, однако даже сама мысль о том, чтобы томить Вас в ожидании, показалась мне более недопустимой, нежели мой неподобающий для наших официальных встреч вид, — он умолчал о том, что спешил сюда со всех ног, обгоняя чуть ли не каждую вторую машину лишь для того, чтобы приехать вовремя, и не потому, что он не хотел заставлять хозяина ждать, а потому, что Натаниэлю самому ужасно хотелось увидеться с ним как можно скорее; но он был уверен, что Ичиро давно прочитал это по его глазам.

— Что никак не оправдывает твою вопиющую дерзость и безоговорочную уверенность в том, что я позволю тебе находиться рядом со мной в таком виде.

— Пока ещё не прогнали.

— Не прогнал, но это лишь вопрос времени.

— И даже тут само понятие времени решает за нас всё, и ожидания имеют к этому прямое отношение.

— Я бы сказал по-другому. Именно мы решаем, сколько времени необходимо для того, чтобы всё решить, что означает, что оно не будет контролировать того, кто сам возьмёт его под контроль.

Натаниэль усмехнулся.

— Вы пытаетесь укорить меня в том, что я не смог взять время под свой контроль, вследствие чего лишил Вас власти над ним, заставляя ждать?

— Нет, Натаниэль, время всегда будет в моей власти, но меня совершенно не устраивает, что ты позволяешь ему распоряжаться тобой, как ему вздумается.

— Вы явно намеревались добавить, что только Вы имеете на это право? — Он прикусил губу.

— К чему озвучивать совершенно очевидные вещи?

Практически каждый их диалог был сродни шахматной партии. Она длилась годами, и за это время Натаниэль понял, что стал настолько зависим от этой игры, что не в силах оторваться от процесса ни на секунду. Что касательно времени, он прекрасно осознавал правоту своего хозяина. Ичиро Морияма не был бы главой клана, если бы время не находилось в его власти. Он орудовал им как хотел, каждый раз загоняя своих подчинённых во временные рамки. Веснински приходилось становиться узником как Ичиро, так и времени. И он был плененным достаточно долго, чтобы осознать многое и найти лазейку к освобождению.

Натаниэль перевёл тему в профессиональное русло, докладывая боссу данные и исход операции. Он умалчивал про кейс до последнего, подыскивая подходящий момент. Когда он закончил доклад, Ичиро Морияма отложил книгу на низкий столик и подозвал его к себе.

— Подойди, — приказал он, и Нат повиновался. Он встал на колени перед Мориямой и посмотрел снизу вверх выжидающе. Ичиро провёл пальцем по окровавленной скуле, прошёлся по подбородку, а потом коснулся свежего пореза на шее. Натаниэль нахмурился от неприятных ощущений, но Ичиро задержался на ране порядочно долго. Проедая глазами, он словно пытался углубить ранение и заставить кровь хлынуть новым потоком. Его рука опустилась на уровень ключиц, очерчивая большим пальцем кость, и Натаниэль невольно вздрогнул от этого прикосновения.

— Что в кейсе? — поинтересовался Морияма, и Натаниэль ухмыльнулся.

— Поцелуете меня, и я Вам расскажу, — Ичиро приподнял брови от такой дерзости.

— Ставишь своему господину условия?

— Просто повышаю ставки и уровень Вашего любопытства, босс.

— Интересные у тебя методы, — ответил Ичиро и схватился за ворот грязной рубашки Натаниэля, притягивая его к себе для поцелуя. Веснински простонал, когда Ичиро властно и с таким напором заявлял свои права на территорию, переплетая их языки. Он целовал его очень глубоко, нарочито томно и долго, не давая ни секунды на то, чтобы отстраниться. Натаниэль готов был задохнуться в этом ощущении. Он уселся на бёдра своего хозяина, подгибая ноги, и навалился, вынуждая Ичиро откинуться обратно на спинку кожаного дивана.

То, как страстно целовал его якудза, говорило о том, что он действительно томился в ожидании, и отнюдь не из-за простого отчёта, а потому что и сам хотел поскорее закончить этот день страстной и блаженной ночью со своим самым доверенным подчинённым.

Натаниэль очень увлёкся. Он начал ёрзать на бёрдах Ичиро и постанывать в чужие губы, но стоило ему коснуться свободной рукой груди господина, чтобы расстегнуть пуговицы его белой рубашки, как Морияма перехватил его руку и отстранился. Его некогда ледяной взгляд пылал яркими, ничем не прикрытыми огнями вожделения, так же, как и глаза Натаниэля.

— Твой ход, Натаниэль, — сказал хрипловатым голосом Ичиро, прикрывая веки. Теперь он смотрел на Веснински из-под чёрных густых ресниц. Его взгляд был томным, но очень пристальным и заинтересованным. Натаниэль чувствовал, как ноги наливаются тяжестью, а ещё ощущал нарастающее возбуждение под своими ягодицами, и это, наряду с властным поцелуем, адресованным только ему, очень сильно затмевало разум, что было совершенно не кстати с учётом информации, которую он собирался разложить перед Ичиро вместе с остатками души.

Натаниэлю нужно было протрезветь, перевести дух. Поэтому он схитрил:

— Знаете, господин Морияма, я всё же буду учиться на своих ошибках, и прямо сейчас продемонстрирую Вам, что тоже умею распоряжаться временем, — его губы невольно расплылись в хитрой лисьей улыбке, — поэтому я расскажу и покажу Вам, что хранит в себе этот кейс ровно в 9 часов вечера. А до тех пор приведу себя в надлежащий вид, как Вы того и хотели.

Натаниэль пригнулся, провокационно слизывая слюну с губ и подбородка Ичиро, а затем положил кейс на низкий столик, нехотя поднялся с колен своего господина и направился в уборную, оставляя Ичиро одного, – возбужденного, голодного и неудовлетворённого.

Полчаса, проведённые в ванной, не прошли даром. Веснински вместе с кровью смысл с себя всю тяжесть и напряжение сегодняшнего дня, волнение перед серьезным шагом и любые внутренние метания. Ну и, конечно же, он надлежащим образом подготовился к своему господину, – теперь уже во всех смыслах этого выражения.

Сегодняшняя ночь либо станет последней для него, либо подарит желанное ощущение свободы, как ни странно, от совершенно нового уровня пленения.

Хотелось верить во второй вариант.

В зеркале ванной комнаты отражение разительно отличалось от того, что он видел накануне в лифте. Сейчас это был обнаженный юноша с влажными медными волосами, чистой, но бледной, исполосованной шрамами кожей, и всё таким же диким, необузданным взглядом. Чувство возбужденности сменилось возбуждением совершенно другого характера, а предвкушение растекалось по телу приятной негой.

Он провёл пятернёй по волосам, обмотал бёдра полотенцем и вернулся к своему боссу.

Настенные часы показывали ровно 9 вечера и ни секундой больше.

— Надо же, ты очень быстро учишься, Натаниэль, — усмехнулся Ичиро после того, как заметил его в своём поле зрения, и перепроверил время на своих наручных часах. Он осмотрел голый торс Веснински, проводя жадным и собственническим взглядом от шеи по груди, прессу и к лобку, прикрытому махровым полотенцем. Оно еле держалось на подвздошной кости, создавая ощущение, словно ещё секунда, и не выдержит – полетит на пол, открывая Ичиро лучший вид.

— У меня очень хороший наставник, — проворковал Веснински и Ичиро покачал головой на такую явную лесть.

— Ты заставил меня ждать дважды за вечер, я рассчитываю, что результат того стоил, — он закинул ногу на ногу в ожидании разъяснений.

Натаниэль подошёл ближе и уселся на ковёр по другую сторону от стола, притянув к себе кейс.

— Господин, Вы помните, какой сегодня день? — начал он издалека, пока выводил нужную комбинацию на замке.

— Вопрос с подвохом? Сегодня 14-е февраля.

— Именно. Я знаю, что Вы не из тех, кого заботят праздники, но сегодня День Святого Валентина, и поэтому в этом кейсе то, что я хотел бы подарить Вам в этот день.

Ичиро заинтересованно промычал, но прежде, чем он успел сказать хоть слово, раздался щелчок, и Натаниэль открыл кейс, переворачивая и подвигая его в сторону брюнета.

— Перед вами «Сердце», рубин 12 карат, добытый в шахтах Могока в Бирме, цвета голубиной крови. Ручная работа итальянского мастера Алессандро Вальентини. Вырезан с ювелирной точностью, повторяя каждую анатомическую деталь сердца, господин Морияма. И с этого момента это сердце принадлежит только Вам, — он вложил очень много смысла в последнюю фразу.

Ичиро натянул перчатку, оставленную на столе, и осторожно взял камень в руку, рассматривая со всех сторон сокровище с превеликим интересом.

— Если бы я не понимал твоих намёков, Натаниэль, я бы сказал, что ты мог бы заработать себе миллиарды с этой находки.

— Но Вы же их понимаете, — усмехнулся Натаниэль, облизываясь. За его напускной дерзостью прятался лёгкий страх от того, что его чувства будут отвергнуты. Что Ичиро сейчас прогонит его, закончит всё, что было между ними, а, может, действительно пустит пулю в лоб в качестве прощального поцелуя. Он нервничал, закипал так, как никогда, даже на самом опасном задании, даже в те самые моменты, когда смерть была настолько близка, что ощущалась практически физически.

—Ты нашёл очень необычный способ признаться в своих чувствах.

Положив камень обратно, Ичиро встал с дивана. Холодок прошёлся вдоль позвоночника рыжего, когда Морияма обошёл его и оказался позади. Он запустил руку во влажные волосы Веснински, оглаживая кожу головы, и потянул на себя, заставляя Ната запрокинуть голову.

— Ичиро… — выдохнул парень, пристально глядя в чёрные, почти дикие глаза своего господина. В такие моменты он становился совершенно непредсказуемым, — скажи мне, что ты думаешь?

Натаниэль отпустил все формальности. Сейчас он не обращался к своему боссу, господину, хозяину, сейчас он хотел услышать своего возлюбленного, без прикрас.

Ичиро наклонился и поцеловал его, нежно покусывая и оттягивая губу. Этот поцелуй ощущался совершенно по-другому: он не был диким и страстным, скорее лёгким и освобождающим.

Свобода. Вот, что почувствовал Натаниэль.

Ичиро оторвался от его губ и прошептал:

— Моё сердце уже давно твоё, Натаниэль Веснински.

И эта фраза заставила что-то в груди треснуть. Развалиться на мелкие щепки и снова сплавиться воедино. Натаниэль поднялся на ноги и развернулся к Ичиро, чтобы притянуть его к себе и накрыть губы в поисках подтверждения сказанных слов. Ему хотелось почувствовать вкус свободы на чужих губах ещё раз, и ещё. Поэтому Натаниэль не отпускал галстук господина, пока целовал коротко и сумбурно, но так сумасшедше, влюблённо. Он втягивал и отпускал, проходился языком по губам, чтобы уже через секунду переплестись языками с Ичиро. Натаниэль потерял контроль и совершенно не знал, за что ухватиться. Он положил свободную руку на грудь Ичиро, словно касаясь его сердца сквозь кожу и плоть, и сжал мышцу сильнее, пытаясь ощутить, насколько быстро и громко стучало сердце его возлюбленного в этот самый момент.

Он словно вмиг сорвался с цепи, плотнее прижимаясь к Морияме. Полотенце ослабло и упало им в ноги, но было уже совершенно всё равно. Они были всецело увлечены друг другом. Ичиро позволял ему главенствовать, наверное, впервые за все их отношения отдавая больше, чем отбирал. Он поглаживал затылочную часть шеи Веснински, а потом провёл рукой вдоль хребта, пересчитывая позвонки. Когда его пальцы коснулись поясницы, Натаниэль невольно выгнулся и застонал в поцелуй. Рыжий провёл губами по нижней челюсти Ичиро, от подбородка до самого уха, а потом прикусил мочку мафиози и прошептал:

— Коснись меня там…

Ичиро провёл пальцами вдоль копчика, по ложбинке ягодиц, заставляя Натаниэля дрожать. Когда он коснулся анального отверстия, то ощутил под пальцами металлическую пробку.

— Ты действительно основательно подготовился, Натаниэль, какой хороший мальчик.

Веснински промычал.

— Трахнете меня прямо тут?

Ичиро ухмыльнулся и отстранился.

— О нет, Натаниэль, сегодня мы не будем трахаться, — Натаниэль был готов огорчённо взвыть, но Ичиро подхватил его под бёдра, отрывая от пола, и Нату пришлось сцепить руки за его шеей, крепко обхватывая ногами чужую талию.

— Сегодня мы с тобой будем заниматься любовью, — продолжил Морияма, и Веснински словно прошибло током. Эта фраза зарождала в его душе нечто очень горячее и необузданное, нечто прекрасное и дикое. Когда он посмотрел в эти чёрные глаза сверху вниз, он увидел в зрачках ничем не отличимое от его собственного чувства, любовь – такую искреннюю и неприкрытую. Он поцеловал своего возлюбленного снова.

Натаниэль успел ощутить спиной холодную штукатурку стен и тёплое лакированное покрытие двери, когда Морияма, не выпуская его ни на секунду, проделывал путь к спальне, ни на миг, не отрываясь от его губ. Веснински всхлипывал, сильнее сжимая ногами талию, и тёрся пахом о белую рубашку мафиози, оставляя после себя белёсые следы.

Когда двое влюблённых оказались в спальне, Ичиро положил Ната на кровать и начал раздеваться, не спуская с него глаз.

Натаниэль облизнулся и расставил ноги пошире, показывая себя во всей красе. Пока Ичиро расстегивал ширинку брюк, он дразняще провёл рукой по собственному члену, задевая кончик и размазывая пальцами смазку по венкам к основанию. У него стояло чуть ли не с первого поцелуя, но он был не единственным, кто томился в ожидании. Черные боксёры Мориямы уже давно впитали в себя капли прэдэякулята.

Натаниэль провёл пальцами от уздечки по шву, коснулся мошонки, слегка сжимая и оттягивая, а затем опустил пальцы ко входу, касаясь металлического кончика игрушки.

— Вытащи её, — сказал Ичиро, пока глазел на него, расстёгивая пуговицы на рубашке. Натаниэль послушно развёл бёдра ещё шире и схватился за конец, вытаскивая из себя анальную затычку с очень громким и протяжным стоном. Он отбросил игрушку куда подальше и коснулся пальцами колечка мышц.

— Натаниэль, ничто в этом мире не сравнится с твоей красотой, — Ичиро наконец-то стянул с себя последний элемент одежды и забрался на кровать, нависая над Натом. Он провёл пальцами в кожаной перчатке по его брови, скуле, очертил линию челюсти, продолжая:

— Бесценный рубин, — он коснулся мягких искусанных губ, и Натаниэль обхватил зубами кончик его пальца, стягивая с руки перчатку. Ичиро потянул руку на себя, оголяя пальцы, а потом отобрал у Ната перчатку, откидывая в сторону, и Натаниэль прижался щекой к его ладони, так нежно выпрашивая ласку, как никогда до этого.

Морияма поцеловал его в подбородок, а потом проложил дорожку влажных поцелуев на его шее, оставляя метки и слегка прикусывая кожу, пока потирался о его вход своим членом. Натаниэль проскулил от ощущений, сжимая руки на плечах возлюбленного.

— Ах… Ичиро, пожалуйста… Не дразни.

Морияма хмыкнул, отрываясь от его ключицы, и прошептал бархатным голосом:

— Нам некуда спешить, моё сокровище.

Веснински простонал от такого ласкового обращения. Ичиро никогда не позволял себе такого, их отношения не предусматривали нежностей, но сейчас, он словно отпускал себя и снимал всю маску холодности и напускного безразличия, становился открытым, нежным и чувственным, и Натаниэль сходил с ума от новых граней его личности.

— Я хочу тебя, — нетерпеливо простонал Нат, потираясь задницей о его член, — Ичиро, возьми меня, я хочу чувствовать тебя в себе.

— Такой нетерпеливый, — Ичиро опустился ниже, целуя его грудь, а затем облизал бусину соска и обхватил зубами, прикусывая, заставляя Ната выгибаться навстречу.

— Ичи… — проскулил чуть ли не слёзно Нат, пылая от огненной страсти. Ичиро проделал дорожку поцелуев к лобку, оставляя засос у бедренной кости, а затем отстранился, обхватывая рукой собственный член. Он огладил бедро Натаниэля и подхватил ногу под коленом, закидывая себе на плечо, после чего вошёл в парня плавно, но до самого основания.

Натаниэль откинул голову на подушки и закатил глаза, постанывая. Внутри него было очень влажно, он подготовил себя настолько хорошо, что смазка чуть ли не вытекала из отверстия, поэтому Ичиро в нём чувствовал себя настолько прекрасно, что готов был начать двигаться свободно и без ограничений. Его неспешный темп набирал обороты с каждым толчком, и каждый раз он знал, куда именно нужно давить, чтобы доставить своему возлюбленному самые яркие вспышки удовольствия. Натаниэль стонал под ним, всхлипывал от наслаждения, просил быстрее. Его былая дерзость давно растаяла, являя миру отзывчивого, прелестного, ненасытного юношу, который больше не заботился о своём виде; теперь он пёкся лишь о том, как бы получить как можно больше удовольствия.

— Ичиро, ах… Ичи, ещё, — он задыхался от собственных ощущений, в глазах искрило как никогда ярко. Толчки были очень сильными, они били по простате, заставляя его кричать, а Ичиро двигался всё быстрее и быстрее, теряя контроль. Ему было так хорошо, что даже он позволил себе тихие стоны.

Натаниэль протянул к нему руку, и, когда Ичиро переплёл их пальцы, Нат потянул его на себя, заставляя завалиться. Он требовательно впился в губы своего господина, жаждая как можно больше контакта, пока пальцы его другой руки поглаживали и царапали спину Мориямы. Он подмахивал бёдрами навстречу, и Ичиро сходил с ума от того, как сильно Веснински хочет его и как глубоко он его принимает.

Звуки развязных поцелуев, стонов и шлепков раздавались по помещению, чуть ли не отскакивая эхом от стен. Сегодня Натаниэль не сдерживался, позволяя себе быть искренним и громким, он даже не пытался скрыть, как ему нравится то, что творит с ним его господин. Его тело отзывалось на каждое прикосновение.

— Ах, Ичи, я уже скоро, я почти…

Ичиро положил руку ему на член, надрачивая, пока сам вбивался в него сильнее и ещё хаотичнее, осознавая, что и сам близок к разрядке. Парочка фрикций, и он хрипло выдохнул рыжему в губы:

— Ниэль, кончай…

Тело Веснински затряслось от крышесносного оргазма. Пальцы крепко сжали руку возлюбленного, оставляя глубокие следы от ногтей на тыльной стороне руки. Эйфория накрыла их бешеным потоком практически одновременно, и Нат почувствовал, как его тело заполняется горячим семенем любви его господина.

Ичиро сделал ещё несколько поступательных движений, замедляясь, а затем прижался к Натаниэлю, выхватывая из его губ остатки воздуха вместе с тяжелыми вздохами. Они целовались до тех пор, пока воздуха не осталось у обоих, и тогда Ичиро отстранился, прижимаясь носом к его шее, вдыхая запах своего Натаниэля.

Ещё какое-то время они просто лежали, обнимаясь, пока Натаниэль поглаживал подушечками пальцев линии на ладони Ичиро, а потом Морияма вышел из него и лёг рядышком, и Натаниэлю понадобилось всего пара мгновений, чтобы перевести дух и сесть на бёрда своему господину.

Ичиро усмехнулся.

— Одного раза тебе мало?

—Я хочу, чтоб ты любил меня всю ночь.

Ичиро приподнялся и подхватил парня под бёдра, насаживая на свой член. Натаниэль обвил руками его шею и коснулся его груди собственной, чувствуя, как их сердца бешено бьются в унисон.

— Я собираюсь любить тебя всю жизнь, Натаниэль.

Натаниэль расплылся в довольной улыбке:

— Сделка?

— Это моё обещание. А я никогда их не нарушаю.

И, конечно же, Ичиро Морияма держал своё слово до самого конца.

Created by @huskyinwine

Третья по счёту сигарета дотлела до фильтра. Горло наполнилось привычным горьковатым привкусом крепкого табака, и приятная тяжесть впитавшегося в лёгкие дыма осела, создавая ощущение приземистого комфорта и внутреннего успокоения.

Сигареты были для него единственным способом сохранять расслабленное равнодушие. Дым туманил не только внутренности или окутывал рассудок приятной леностью, – он плотной пеленой накрывал любые остатки эмоций в переливчатом янтаре его глаз. Но несмотря ни на что, они никогда не смогли бы заменить эффект лекарств. Ту дурманящую эйфорию, из-за которой каждый раз его лицо расцветало в практически зверином оскале, голос наполнялся несколько несуразными и порой утрированными интонациями, а глаза загорались ярким убийственным пламенем.

В отличие от него, Рико Морияма никогда не нуждался в лекарствах, чтобы ощущать подобное маниакальное веселье. Ему было вполне достаточно очередного акта насилия либо победного триумфа, чтобы живущая в нём тварь скверны обнажила клыки в практически идентичной ухмылке.

Это никогда не вызывало отвращение у монстра, подобного первому номеру. Но и жалости никакой в этом не было.

Он ненавидел свои лекарства несмотря на то, что благодаря им весь мир Эндрю Миньярда вмиг обрёл давно забытые краски. Вместе с тем казалось, будто он был настолько цветным и контрастным, что от этих ярких вспышек рябило в глазах. В чужих радужках с алым отливом ему удалось без труда разглядеть своё отражение.

Потому что Рико Морияма втайне тоже ненавидел лекарство, которое заставило его так маниакально улыбаться. Более того, он ненавидел и себя. Эта ненависть была настолько сильной, что из раза в раз он закапывался всё глубже и глубже, зная, что более никогда не сможет выбраться со дна на поверхность. Вся его агрессия и безудержное насилие, очернившее его гнилое яблоко-сердце, пачкало в кроваво-чёрной краске его руки вплоть до локтей.

Руки Эндрю тоже были в крови. Но единственное отличие было в том, что он никогда не жалел, что запятнал их. Он принял своего внутреннего монстра и научился с ним уживаться.

Рико со своим монстром ужиться не смог. Тот поглотил его полностью, сжирая и смакуя как самый изысканный деликатес по маленьким кусочкам на протяжении многих лет жизни. Это жуткое создание так плотно обвило каждую частичку его души, что задача отыскать в этом всём истинного Морияму казалась невыполнимой.

Эндрю же удалось его увидеть. Маленького брошенного мальчишку, который всем своим видом кричал, что уже не выдерживает. Он так устал быть плохим. Он так устал следовать всем законам жизни, которые ему пришлось прописать для себя и окружающих в Вороньем Гнезде. Но он не знал, и даже не мог представить, каково это – быть другим.

Образ этого потерянного и брошенного на произвол судьбы ребёнка виделся Эндрю в его напускной гордости и самоуверенности, и в его желании быть избитым, наказанным, в его горьких слезах и непрерывном рыдании. Рико всегда зависел от других людей. Вся его чёртова жизнь строилась на требованиях и мнении остальных. Поэтому он нуждался в наказании так же сильно, как и в похвале.

И Эндрю не столько из праздного интереса, сколько из молчаливой солидарности своего чудовища решил уничтожить личность Мориямы полностью. Стереть всё под корень так же, как стёрся и заново родился он сам после реабилитации. Он собирался снять с лекарств Рико Морияму.

Был ли Эндрю Миньярд альтруистом? Никогда.

Так что же заставило его пойти на этот шаг и повести сломанного монстра за собой в номер мотеля в ту первую ночь?

Сам он никогда не задумывался, что это могло означать конкретно для него. Это казалось лишь игрой, очередным увлечением и экспериментом. Он не был спасателем утопаюших, и тем более не собирался заниматься спасением всяких японских ублюдков, которые всю свою жизнь занимались как разрушением чужих судеб, так и своей собственной.

Но в тот день, когда он избил Морияму чуть ли не до полусмерти… Когда он понял, что этот японский ублюдок и сам ужасно хочет утонуть и оказаться на самом дне этой беспросветной мглы… Когда в этом вопиющем сумасшествии ему удалось увидеть не страх, не боль, а блаженное наслаждение и маниакальное чувство эйфории… Его серый мир на мгновение заискрил самыми яркими красками. Это пробудило в нём забытое и отринутое после лекарств любопытство.

Именно поэтому Эндрю Миньярд заключил сделку с Рико Мориямой.

Его монстр жаждал вкусить каждую новую цветную вспышку преломлённого алыми глазами света.

Ему стало любопытно.

И это любопытство всегда играло в его пользу.

***

Рико Морияма уже вторую неделю просыпался посреди ночи в холодном поту. Он видел свою смерть. Он умирал неисчислимое множество раз, и каждый из них оставлял зыбкое ощущение беспомощности наряду со сковывающим внутренности страхом. Страхом полного забвения.

Это был сонный паралич длинной в вечность. Методы убийства иногда различались, но одно в них оставалось неизменно: они все лишали его возможности противостояния. Его тело сковывали тысячи невидимых цепей, и как бы сильно он ни пытался вырваться, у него это никогда не получалось. Его горло было наполнено миллионами игл, а рот словно накрепко зашит прозрачными нитями. Он не мог кричать, не мог двигаться, не мог плакать… Его тело больше не слушалось своего хозяина, оно ему не принадлежало.

Но хуже всего было то, что в каждом из этих снов он видел тёмные глаза, смотревшие на него с немым разочарованием, отвращением и равнодушием. Они не впивались острым лезвием, вспарывая кожу, они не линчевали его на мелкие кусочки, они лишь сильнее придавливали его внутренности и тяжелое, будто ватное тело к полу. И казалось, что под гнётом этих глаз он тонул, пока органы наполнялись водой, а ушные перепонки лопались от высокого давления. Его тело становилось вакуумным, в нём больше не было ничего, но одновременно с этим, это самое ничто, эта пустота давила на его оболочку, норовя разорвать кожные покровы, словно переполненный воздухом шарик.

Эти пустота и тяжесть заставляли его задыхаться, но он не дышал, потому что вдыхать уже было нечего.

Почти каждый такой сон заканчивался прощальным металлическим поцелуем, приложенного к виску дула пистолета. И острая вспышка боли, подаренная этим выстрелом, становилась для него кончиной и спасением, возвращая из мира грёз в беспокойную, но такую живую реальность.

После этих кошмаров Рико задыхался уже от тревоги, иногда от собственных слёз и отчаянного желания избавиться от мерзкого ощущения собственной слабости и уязвимости.

Он боялся.

Рико Морияма боялся потери контроля. Страшился даже подумать о том, что он может быть тем ещё слабаком, и пытался согнать мысли о том, что однажды вакуум внутри него всё-таки взорвётся, не оставив после себя даже намёка на то, что этот король когда-либо существовал.

И оттого он всё меньше понимал себя и свой очередной акт несдержанности и импульсивного желания вновь написать Эндрю Миньярду. Ведь Эндрю был тем, кто лишал его контроля, так нагло отбирая у него последние крошки власти и заставляя чувствовать себя слабым.

Так хотел ли он быть таким на самом деле, раз продолжал возвращаться и просить добавки у этого монстра? Хотел ли Рико сохранить контроль над собой, или предпочёл бы потерять его в Эндрю Миньярде?

Конечно же, не хотел! И не собирался! И совершенно ничего он не боялся! Ведь королю даже без своего королевства нужно чувствовать свои власть и влияние.

Власть и влияние.

Власть… Её фантомное ощущение обволокло тело медовым спокойствием, когда ночью после очередного кошмара Рико написал Эндрю.

Вы: Я хочу встретиться как можно скорее.

Влияние… Егоон ощутил тогда, когда вопреки тому, что Эндрю Миньярд, никогда не отвечавший на сообщения без тренировки выдержки своего оппонента и оттягивания момента до последнего, отписал буквально минутой позже.

Миньярд: через 3 дня.

Вы: Завтра.

Миньярд: ты собрался спорить со мной в 2 часа ночи?

О да, он действительно собирался… Пусть это и было очень глупо и, вероятно, безнадёжно.

Вы: Я хочу завтра.

Миньярд: 3 дня.

Вы: Мне снятся кошмары.

Миньярд: не помню, чтоб становился твоим сомнологом.

Морияма недовольно фыркнул, перевернувшись на другой бок, и сжал телефон покрепче. Экран не потрескался лишь чудом, что удивительно, потому что на кнопки он нажимал с ярым возмущением.

Вы: Тогда подумай над повышением квалификации. Это ты виноват.

Миньярд: я уже понял, что тебе нравится перекладывать ответственность на других. покажи мне что-то новое.

Рико возмутился, перечитывая сообщение. Этот мерзкий блондин пытается намекнуть ему, что он слабак?! Что он настолько слаб, что перекладывает ответственность на других?!

Вы: Через три дня я врежу тебе, придурок.

Миньярд: я сказал «что-то новое».

Рико был готов бросить телефон в стену, но сдержался лишь чудом. Вместо этого он потопил свою ярость в торжественном акте блокировки ненавистного абонента. И пусть в обычном мессенджере Эндрю бы никогда в жизни не узнал об этом маленьком капризе, если бы не собирался написать или позвонить ему первым, Морияму это не шибко волновало, ведь он всё равно на короткий промежуток времени почувствовал, словно именно он выиграл эту битву… Даже если вновь согласился на чужие условия, и даже если десять минут спустя ему всё же пришлось разблокировать Эндрю для прощального «Ты будешь гореть в аду».

Влияние и власть, которые он ощутил, на самом деле никогда не принадлежали именно ему.

Три дня спустя Рико Морияма стоял на пороге мотельного номера в 19:59, пытаясь заставить себя открыть эту чёртову дверь. Нет, даже не так. Он, наоборот, пытался всеми силами заставить себя её не открывать, как бы сильно не хотелось. Он всё ещё считал себя выше этого, и всё ещё думал о том, чтобы вернуться с совершенно другими намереньями.

Его будто прибитые гвоздями к полу ноги стали ватными, а рука, крепко сжимавшая дверную ручку, так и порывалась оторвать железо вместе с замком.

Отрицание. Протест. Непринятие. Волнение. Ненависть. Страх.

Всё это наполняло его внутренности от головы до самых пят, и вопиюще кричало первому номеру «Уходи! Сейчас же!»

Но Рико не ушёл.

— Вечность собрался так стоять? – запах табака ударил в ноздри, а горячее дыхание опалило ухо, когда Миньярд подошёл к нему со спины, задевая предплечьем бок, пока вставлял ключ в замочную скважину. Фантомное ощущение прикосновения к собственной спине заставило его на миг съежиться из-за назойливого чувства, что сзади него стоит не какой-то голкипер команды лисов, маленький боевой гном под полтора метра, а громоздкая машина для убийств, оскаливший клыки монстр.

Ноги наконец-то отлипли от пола, когда Морияма, развернувшись, успел согнать с себя наваждение и уже сжимал кулаки для того, чтобы потребовать матч реванш с Эндрю Миньярдом. Он же сказал, что набьёт ему морду?

Ладно, не так…

Он сказал, что врежет ему при встрече. Вот это он и собирался сделать!

Только Миньярд ему не позволил. Блондин толкнул Рико в грудь, и первый номер ударился спиной о дверь. Боль от удара прошлась вдоль позвоночника к затылку, а на чёрной футболке появилась россыпь снежинок посеревшей с годами штукатурки. Дверь отворилась со звонким стоном, а Морияма чуть не свалился назад от сильного толчка, пробивающего лёгкие.

Он уже замахнулся для удара, но Миньярд схватил его за кисти рук и толкнул за порог комнаты, захлопывая за собой дверь ногой.

— Правила помнишь? – равнодушно поинтересовался Эндрю, упиваясь яростью алых глаз. А Рико Морияма стиснул зубы чуть ли не до крови, пытаясь вырваться из крепкой хватки. Он был ужасно зол. Пусть он и помнил, что, переступая порог этого номера, он обязан был подчиняться трём грёбанным правилам, он всё равно испытывал вопиющее недовольство от того, с какой наглостью этот блондин прервал его пятиминутные колебания, словно решал всё за него.

Влияния и власть были отнюдь не в его руках.

Миньярд разжал кисти его рук только когда Морияма прошипел недовольное «Помню». Тогда он закрыл дверь на замок и уселся на подоконнике, закуривая сигарету.

Бывший король был слишком занят разглядыванием побагровевшей кожи рук с отпечатками чужих пальцев, чтобы заметить, как Миньярд подпалил сигарету, делая первую блаженную затяжку. Зато он очень хорошо ощутил пристальный холодный взгляд чужих янтарей, которые намеревались пробурить дыру в его лбу, и от этого ощущения по всему телу табунами проходились мурашки, вынуждая Морияму поднять взгляд и столкнуться с глазами, отдалённо напоминающими те, что смотрели на него в самых жутких ночных кошмарах.

— Что? – фыркнул первый номер, разминая кисти, а Эндрю выдохнул дым из лёгких как настоящий огнедышащий дракон, и несколько насмешливо произнёс:

— Раздеваться собираешься? Или без приказов никак?

Рико сжал кулаки, надавливая ногтями на мягкую кожу ладоней, оставляя потемневшие полумесяцы, но остался совершенно неподвижен. Эндрю сделал ещё пару затяжек, и его хриплый баритон с примесью коньяка словно набатом прорезал уши уже в совершенно другом холодном и приказном тоне:

— Раздевайся, и на колени. Ремень положи на бёдра.

И тут Рико выдохнул. Что-то внутри него перевернулось, оттягивая назад эту вечно протестующую сторону. Она всё ещё пыталась вырываться и недовольно фыркала, но желание подчиниться в кои-то веки стало сильнее. Он исполнил приказ, стаскивая с себя одежду под пристальным взглядом почти чёрных глаз монстра. Пыльный ковёр под коленями в третью встречу начал ощущаться гораздо привычнее; теперь он не вызывал омерзение, а был лишь частью антуража для их игры.

Когда на подоконнике появился третий коричнево-рыжеватый след от затушенной сигареты, Эндрю Миньярд задернул шторы, заставляя всё пространство вокруг вмиг потерять свои краски и раствориться в безликой темноте. Сегодня даже тусклый, отдающий теплом свет прикроватного торшера отсутствовал, лишь зыбкое ощущение, что воздух вокруг проходит период полураспада вместе со всеми некогда существующими тут декорациями, утягивая в чёрную дыру абсолютно всё, кроме Мориямы и этого монстра у подоконника.

Рико не видел… Но слышал чужие неспешные шаги. Теперь стало понятно, почему Миньярд так долго рассматривал его и всё вокруг, – запоминал расположение объектов для свободного ориентирования в пространстве. Несколько таких шагов и ощущения чужого присутствия рядом с собой заставили Морияму, никогда не боявшегося тьмы, ощутить, как скапливается волнение и недоброе предвкушение.

— Что тебе снится, Рико? – спросил голос тьмы. Брюнет рвано выдохнул воздух. Горячее дыхание Эндрю Миньярда опалило его шею, заставляя вытягивать голову навстречу этому теплу, и вместе с тем мечтая спрятаться куда подальше.

Эндрю наклонился, норовя подхватить ремень с чужих колен, но Рико сжал пряжку в руках в слабом протесте, не давая отобрать то единственное, что связывало его с реальным миром. Те остатки контроля, которыми он так хотел обладать… Вернее, боялся потерять в этой беспросветной мгле.

— Отпусти, – скомандовал Эндрю. И Рико пришлось разжать пальцы.

Тревога начала просачиваться сквозь лёгкие, расползаясь патокой по рёбрам, завязывая желудок в тугой узел. Это всё больше напоминало его кошмары…

Он почувствовал, как чужая рука проводит по его волосам, слегка царапая ногтями кожу головы, и от этого кончики его пальцев на ногах и руках вмиг онемели.

— Отвечай, – приказал голос, и Морияма прикусил губу до крови, зажмуривая глаза. Он не хотел говорить, он не хотел вспоминать. Не сейчас, когда всё казалось таким призрачным, не сейчас, когда он больше не чувствовал, что принадлежит себе… Если он скажет, это сделает его уязвимым…

Эндрю сильнее сжал его волосы, оттягивая голову назад. Глаза ещё не успели привыкнуть к темноте, поэтому Рико видел лишь смутный силуэт, но ему никогда не нужно было видеть Эндрю Миньярда, чтобы почувствовать всё его величие в такие моменты.

— Мне снится смерть, – прорычал он сквозь стиснутые зубы, – я задыхаюсь, а потом – выстрел в висок.

Эндрю коснулся его шеи, проводя кончиками пальцев от яремной впадины к кадыку. Рико сглотнул вязкую слюну, и почувствовал тупую боль от давления на щитовидный хрящ. Эндрю обхватил шею рукой, сильнее сдавливая пальцы в намерении лишить это жалкое создание кислорода, но его крепкая хватка разжалась быстрее, чем Рико начал задыхаться, оставляя после себя лишь отголоски боли.

— Вот так? – спросил он, и прикоснулся пальцами к точке пульса, чувствуя под своим давлением, насколько сильно у Рико повысилось сердцебиение.

И тут его загривка коснулась жесткая кожа ремня. Эндрю продел конец в пряжку и затянул на манер ошейника. Рико показалось, что в темноте блеснули в широком оскале его белые зубы, но в голосе Миньярда не было абсолютно никакого намёка на улыбку.

— Туже? – и хоть Рико кивнул, Эндрю всё равно добавил, — словами, Рико.

Нет, он не хотел задыхаться он не хотел этого кошмара, он не собирался…

— Туже, – пришлось отозваться ему, и только сейчас Морияма понял, насколько испуганным и потерянным был его голос. Он собрался с мыслями, но когда Эндрю затянул импровизированный ошейник, сдавливая его глотку и перекрывая дыхательные пути, брюнет вместе с остатками воздуха сипло прошептал:

— Да… Вот так.

Это было сумасшествие чистой воды. Рико это не нравилось. Но тревога, собиравшаяся бить по сознанию непрерывным потоком образов, внезапно стихла, когда нотки призрачно ощутимого удовольствия ворвались в эту дикую смесь эмоций.

Монстр удобнее обхватил поводок и резко потянул на себя, заставляя Рико прохрипеть от боли. Морияма пытался урвать ртом хоть глоток воздуха, он потянулся к полоске кожи, чтобы ослабить давление на своей шее, но Эндрю оборвал его резким «не трогать», и Рико пришлось впиться когтями в собственные колени, оставляя красные полосы следов.

Сердце норовило выпрыгнуть из груди, глаза туманились от скопившейся влаги, а всё тело стало ватным и будто не его вовсе… Словно он был парализован, словно это был очередной кошмар, от которого почему-то становилось одновременно плохо и очень хорошо. Это было страшно, потому что он не слышал, не видел, а лишь чувствовал, как внутренности сдавливают в тиски, как в лёгких образовывается вакуум, как шея чертовски болит, а горло покалывает. Но он дрожал не только от страха, но и от смешенным с болью удовольствием.

Сильнее, ещё. Ещё сильнее.

Чтобы не осталось больше ничего. Никаких мыслей, только горьковато-сладкое удушье.

Сейчас ему хотелось задыхаться, и всё тело вопиюще ныло об этом, а желание скапливалось в паху тяжёлым возбуждением.

В этом было столько же противоречий, сколько и в нём самом. Ведь у Мориямы никогда не было кинка на асфиксию. Он же не был конченным! Тем не менее, сейчас ему хотелось задохнуться так же сильно, как хотелось вырваться, и оба желания были настолько звериными, что в итоге сила действия, равная силе противодействия оставляла его в полном бездействии.

Рико чувствовал, как чья-то рука поглаживает и слегка сжимает его вороньи волосы, напоминая о том, что это отнюдь не сон.

Он рядом.

И он будет тут, пока это потребуется. Он возьмет на себя контроль и примет его уязвимым. Он присвоит себе его тело, и Рико больше не нужно будет бояться показать ему свою слабость, потому что его прикосновения громогласнее любых слов давали понять, что он примет Рико и обессиленным, позаботится о нём, – таком неидеальном и сломанном.

Рико почувствовал на себе взгляд чёрных глаз… Принадлежащих его отцу. И в этот раз в них не было разочарования, отвращения и пустоты. Там было… Принятие?

— Па… Па, – попытался произнести он, но вышли лишь надсадные стоны и хрипы; рассудок постепенно покидал его, а ощущение боли смешивалось с острым покалыванием предоргазменной эйфории. Глаза закатывались, пока слёзы продолжали беспрерывно литься по щекам и подбородку.

— Я тут, Рико, – ответил Эндрю, и Рико простонал, ощутив, как что-то касается его виска в ласковом прикосновении.

Это был поцелуй, но отнюдь не металла.

Никакого дула пистолета, лишь тёплые, слегка обветренные губы, прижимающиеся к нему не слишком нежно, но слишком хорошо ощутимо, чтобы запечатлеть это в своей памяти прежде, чем окончательно потерять сознание от отсутствия кислорода, скопления углекислого газа и просто убийственного оргазма, заискрившегося яркими цветами в этой кромешной тьме. Тело задрожало, словно в предсмертных конвульсиях, а потом повисло послушной куклой в руках умелого кукловода. Рико не повалился на пол лишь потому, что Эндрю держал его очень крепко.

Пришёл в сознание бывший король лишь спустя пару минут, обнаружив себя прижатым к боку Эндрю Миньярда на всё том же грязном ковре. Теперь кое-что изменилось, и он не сразу понял, что именно… Но это было слабое освещение лампы и стакан воды в руках этого монстра.

Эндрю надавил пальцем на подбородок, заставляя приоткрыть рот, и поднёс стакан к его губам с вполне очевидным приказом:

— Пей.

Рико сделал глоток, потом второй, третий, – горло нещадно болело. Он нахмурил брови, но пить перестал лишь тогда, когда Эндрю отнял стакан и поставил его рядом, на пол. Морияма перевёл взгляд со стекляшки на свои исполосованные когтями бёдра, а потом увидел влажное пятно спермы, впитавшейся в его чёрное белье. Он не помнил, когда успел кончить, но сейчас щеки залились нездоровым румянцем, а самосознание укололо его иглами уничижения и стыда.

Эндрю коснулся его шеи в намерении полностью снять импровизированный ошейник, но Рико схватился за ремень двумя руками и покачал головой из стороны в сторону с сиплым «Нет».

— Я сниму его, Рико, – успокоил Морияму блондин, но первый номер закачал головой ещё сильнее. Он попытался крикнуть, но вышел лишь тихий скулёж ослабевшего монстра:

— Нет! Не хочу, не сейчас. Не снимай!

Снять ошейник означало закончить это всё. Рико не был готов к тому, чтобы вернуться обратно. Он чувствовал себя освобождённым, он ощущал себя во власти Отца. И ему не хотелось избавляться от этого чувства, пока он был не в себе.

Эндрю хмыкнул. Отстранившись, он поднялся на ноги, но Рико ухватил его за штанину.

— Не уходи! Мы не закончили! – прорычал он.

— Я пока не ухожу, – успокоил его Миньярд и направился в ванную.

Рико завис в трансе… Пытаясь понять, почему всё такое яркое, даже его чувства.

Эндрю вернулся с влажным полотенцем в руках. Он присел на корточки, стирая холодный пот с его груди и засохшие бусины крови с исцарапанных бёдер.

— Ты должен помазать раны, когда придёшь домой, Рико, – сказал Эндрю, а Рико посмотрел на него стеклянными глазами и вновь покачал головой, как болванчик.

— Нет.

Эндрю схватил удлиненную часть ремня и потянул на себя, заставляя Морияму поморщиться от боли.

— Это приказ.

— А если ослушаюсь, как ты проверишь? – Рико старался выдавить из себя хоть толику ехидства, но его уставший голос всё равно звучал слишком жалко.

— А ты ослушаешься?

— …

Рико не собирался отвечать на вопрос. Он фыркнул и отвел взгляд, чтобы не смотреть в эти тёмные глаза, а Эндрю разжал пальцы, позволяя концу поводка упасть на грудь Мориямы.

Три заветные сигареты, запах табака, проедающий лёгкие, и почему-то совершенно пустое, но отнюдь не неуютное молчание. Эндрю опирался на подоконник и курил, искоса наблюдая за сидящем на полу японцем. Он мог уйти раньше, но сдержал своё слово и оставался с Мориямой до тех пор, пока не убедится в том, что тот окончательно пришёл в себя.

Рико рассматривал собственные исполосованные бёдра, а когда ему надоело, перевёл взгляд в сторону Эндрю, курящего и такого отстраненного, и смотрел, рассматривал, изучал… И не мог отделаться от ощущения, что весь его мир, всё пространство этой маленькой комнатушки с каждой последующей секундой заполнялось этим монстром. Каждая декорация пропитывалась им, и даже воздух, который Рико всё ещё рвано вдыхал, пытаясь ухватить больше, чем требуется его организму, даже воздух(!) с примесью табака, такой же горьковато-сладкий и тёплый, как дыхание Эндрю Миньярда на его шее, полностью принадлежал этому чудищу…

Когда Эндрю освободил его от «ошейника» и ушёл, оставляя Рико наедине со своими мыслями, Морияма закрылся в ванной, осматривая алую полосу от ремня на своей шее… Он несколько раз провёл по ней пальцами, надавливая, чтобы почувствовать отголоски боли под кожей.

Этот след создавал ощущение того, что контроль всё ещё был в чужих руках. И его это очень бесило!

И ему это очень нравилось.

Разрушенное королевство Рико Мориямы прибрало к своим лапам жуткое огнедышащее чудовище. Король желал вернуть свои, пусть и разрушенные, но всё ещё родные владения и победить дракона… Но в итоге он добровольно стал узником своего же замка. Дракон заковал его в кандалы, он лишил его воздуха, он присвоил себе его чёрную корону и рычал каждый чёртов раз, стоило королю совершить очередную попытку покушения на утерянную власть. Это величественное создание пленило его. Но был ли это действительно плен, как хотелось верить королю? Ведь клетка-то всегда оставалась открытой… И король мог уйти в любой момент… Но сколько бы раз он не покидал её, ноги всё равно приводили его обратно, а руки опять цеплялись за любезно оставленные для него кандалы.

Влияние и власть не принадлежали ему, потому что они были в руках Эндрю Миньярда.

И Рико Морияма никогда бы это не признал, но такой исход успокаивал его внутреннего монстра.

Created by @huskyinwine

Пейринг: Кевин/Эндрю/Нил

Рейтинг: NC-17

Основные метки: Ангст, драма, психология, спорт, дружба, секс в публичных местах.

Внимание: AU:без экси, ООС, нелинейное повествование.

Работа написана в рамках челленджа «Рождество в Лисьей Башне»

Страницы моей жизни

***

Это была вечеринка перед выпускным балом в доме Кевина Дэя. Его отца не было дома, поэтому ребята решили устроить тусовку с выпивкой, травкой и большим количеством неизвестных Кевину людей. Тут собрались не только его одногруппники, а ощущение, словно все выпускные классы. Но ему было откровенно плевать на этих людей, кроме случаев, когда кто-то разбил мамину древнегреческую вазу, или опустошил весь холодильник, раздав всё припасённое Дэвидом пиво на употребление голодным ртам.

Он усердно выискивал в этом сборище бешено пляшущих под музыку не людей, а уже дикарей, одного единственного человека, который, вопреки своей нелюбви к шумным тусовкам, пообещал прийти и спасти Кевина Дэя от этого наплыва вечно липнущих девчонок и бухих парней.

Белую макушку легко можно было потерять в толпе из-за невысокого роста, поэтому Кевин обошёл свой дом от и до несколько раз, прежде чем наконец-то обнаружил Эндрю Миньярда на заднем дворе у крыльца. Он как раз докуривал сигарету и только затушил её о горшок с гортензией, когда Кевин подошёл к нему с улыбкой на устах. Зелень его глаз редко наливалась этим фанатичным блеском, но стоило ему увидеть своего лучшего друга, как он из хмурого паренька становился самым ярким огоньком на рождественской ёлке.

На внутренней части территории его типичного американского домишки был всё такой же хаос из людей, но благо, их было намного меньше, чем в доме несмотря на то, что оттого менее разговорчивыми они не становились. Веселье лилось через край под аккомпанемент бешено стучащей по перепонкам музыки из колонок. Казалось, что её можно было услышать даже с другого конца улицы, но Дэй не собирался это проверять. Ребята плескались в бассейне, увлеченные своими водными игрищами, и смеялись как обдолбанные. Может быть, они такими и были, но Кевин их не осуждал, ибо конец года, а более того – окончание учебного процесса всегда несло за собой умопомрачительное веселье и сумасшедший настрой. Все были готовы наконец-то отпустить свою школьную жизнь и перейти на совершенно новый и более серьезный этап – университет и работа. Поэтому, прежде чем начать новую страничку, они имели полное право ребячиться как самые настоящие подростки. Сам Кевин тоже был на взводе, довольный, волнующийся и одновременно огорчённый тем, что его школьная жизнь вот-вот кончится. Он уже знал, куда поступит, и чем займётся, увлечение хоккеем пребывало с ним с самого детства, а коньки были вторыми лучшими друзьями после Эндрю Миньярда. Но даже твёрдая уверенность всё ещё не унимала в нём это лёгкое волнение и азартный настрой.

Он чуть не подпрыгнул от радости встречи со своим другом. Приобняв Эндрю за плечи, Кевин счастливо защебетал:

— Наконец-то я нашёл тебя, Эндрю!

Миньярд сдержанно улыбнулся и хмыкнул.

— Долго же ты искал, я и покурить успел, и отправить в нокаут парочку пьяных идиотов.

Кевин рассмеялся от глупости этих несчастных.

— Кто-то ещё за все года обучения не понял, что к Эндрю Миньярду лезть – себе могилу рыть?

— Думаю, под конец года они решили, что бессмертные, пришлось напомнить, что это не так, – Эндрю пожал плечами, выкидывая бычок в мусорку, и Кевин взял его за руку утаскивая в дом.

Миньярд никому бы не позволил даже касаться себя лишний раз, но Кевину он разрешал непозволительно многое. Так завелось практически с самого начала их отношений. Это был пятый класс, новая школа, новые люди и новые знакомства. Очень необщительный и замкнутый ребёнок – Эндрю Миньярд, и такой же необщительный, довольно хмурый, а ещё очень занудный Кевин Дэй. Эндрю был первым, кто решил потягаться с его занудством на уроке, вступая в спор с этой зазнайкой. Их конфронтация длилась практически весь урок, но учитель не прерывал их, будучи слишком шокированным новостью, что эти двое умеют разговаривать, а Эндрю Миньярд к тому же лишь водил их всё это время за нос, притворяясь глупым и ленивым неучем, пока скрывал за этой личиной одарённого паренька с просто феноменальной памятью.

Кевин Дэй был тем, кто прервал его своеобразный обет молчания. Он был первым, кому удалось вовлечь и развлечь Эндрю, поэтому их споры и конфронтация продолжалась до тех самых пор, пока оба не осознали, что проводят друг с другом достаточное количество времени, чтобы наконец-то назваться друзьями.

Они заключили сделку, своеобразное перемирие в своих вечных словесных перепалках, и именно тогда началась эра самого крепкого броманса за историю школы. Только вот…действительно ли это был броманс?

Они жили друг другом. Они оставались друг у друга на ночёвках, засыпая в одной кровати в обнимку. Они вместе первый раз посмотрели порно на чердаке в доме Эндрю. И оба посмеялись с того, как глупо это было. Они практиковали поцелуи друг на друге, просто чтоб не облажаться перед девчонками, но при этом они ни разу за все учебные года ни с кем не встречались. У них была своя дружба, со своими маленькими секретиками, и никто не в праве их осуждать.

Кевин утащил Эндрю наверх прямиком в свою комнату, расталкивая по пути толпу. Эндрю несколько раз чуть не навернулся на ступеньках от этой спешки, но Дэй его придержал, не давая упасть. Он распахнул дверь, и затащив Миньярда, захлопнул её, открывая взору всё ещё опрятное и чистое помещение.

У него была маленькая, уютная комнатушка типичного подростка, который наконец-то начинает переходить во взрослую жизнь. Плакаты спортсменов на стенах у кровати вперемешку с постерами плейбоя – в этом был весь Кевин Дэй. Помешанный на спорте, он словно всегда старался выставлять напоказ свою любовь к грудастым женщинам. Но, что самое интересно, – с Эндрю они практически ни разу за все их 8 лет дружбы не обсуждали противоположный пол и их очаровательные формы. Только когда просматривали порно в учебных целях.

Поэтому Миньярд уже давно сделал выводы, что часть комнаты Кевина, которая была обвешана не хоккеем, а вырезками плейбоя, существовала только для отвода чужих глаз и любопытных носов.

Кевин потащил Эндрю за собой на кровать и когда они оба плюхнулись на мягкий матрац, Дэй потянулся к тумбочке за своим выпускным альбомом. Эндрю нагло глазел на его оголённые участки кожи, и сочную задницу, но поскольку он был его лучшим другом, то имел на это полное право.

— Вот, держи, я хочу, чтобы ты подписался у меня в выпускном альбоме, – сказал Кевин, подавая ему ручку вместе с книжечкой. Эндрю отобрал у него весь арсенал, невольно касаясь пальцами его рук, и пролистал фотографии до нужной страницы, принявшись писать пожелание. У него самого был такой же выпускной альбом, но Кевин успел расписаться в нём ещё вчера, а подпись других одноклассников его особо и не волновала, поэтому Эндрю не взял его на сегодняшнюю вечеринку.

Долгих пять минут, показавшихся Кевину вечностью, Эндрю Миньярд писал ему, по ощущениям, целые мемуары, и чтобы Кевин не вздумал даже подглядывать, пригрозил, что спалит этот альбом и глазом не моргнув. А Кевин знал не понаслышке, что его дорогой друг запросто воплощает в реальность все высказанные и не высказанные угрозы, поэтому брюнет мирно и послушно лежал на кровати, наблюдая за сгорбившейся над писаниной спиной своего товарища, рассматривая его широкие плечи. Он коснулся чужих лопаток средним и указательным пальцем и на манер человечка перебирал ими, шагая вдоль спины Эндрю. Этот человечек медленно забирался по скале, а как оказался на чужом плече, Миньярд наконец-то обратил на него внимание, стряхивая чужие пальцы с себя, как обычно стряхивают с плеча маленьких демонов искушения, нашёптывающих самые пошлые несуразицы и соблазняющих на самые нехорошие поступки.

— Не отвлекай меня, я почти закончил, – сказал Эндрю, и Кевин удручённо выдохнул, подпирая щеку рукой. Ему было очень любопытно, что же так усердно пишет для него Эндрю, который в обычное время привык выражаться кратко, ясно и по существу. Но Миньярд нисколько не унял его любопытства, он словно маленький подлый чёрт, закрыл альбом, кладя его себе на бёрда и отложил ручку на кровать, отрезая:

— Прочтёшь после выпуска.

Кевин был с этим несогласен:

— Ну нет, Эндрю, я и так ждал очень долго! Не издевайся! – он потянул руку и коснувшись чужих бёдер быстро схватил альбом, отбирая свою законную добычу. Тогда Эндрю потянулся, чтобы отобрать у него украденную ценность, поэтому Кевин привстал на кровати на колени, оттягивая руку вверх. Миньярд кинулся следом, но даже когда он сам привстал на колени, его рост не позволил ему дотянуться до альбома, как бы усердно он не пытался. Схватившись за чужую руку, он попробовал дёрнуть Кевина на себя, но тот лишь сильнее вытянул её. Всё это сражение и ребячество длилось до тех самых пор, пока Эндрю не повалил брюнета на кровать, усевшись ему на бёдра.

Он завёл Дэя в ловушку, обездвижив его по всем фронтам. Пока задницей он придавливал чужой пах, его руки держали кисти Кевина в крепком обхвате над его головой. Альбом давно был сброшен за кровать, а они оба запыхались после такого действа. И тем не менее, Кевин всё ещё заливисто смеялся, вперемешку с попытками вдохнуть недостающих из-за сбитого дыхания воздух. Он был доволен своей авантюрой, даже если проиграл. А Эндрю в отместку ему улыбался, искренне, но с ноткой злорадства.

— Ну блин, теперь мне придется отодвигать кровать, чтобы достать альбом.

— Вот и сделаешь это после выпуска, – хмыкнул Миньярд.

Кевин посмотрел на него этими щенячьими зелёными глазками, и Эндрю цокнул языком, прикрывая ему глаза ладонью.

— На меня не действует гипнотический «взгляд Кевина Дэя», даже не пытайся.

— Именно поэтому ты закрыл мне глаза?

— Заткнись.

Кевин прикусил губу, подавляя смешок. Эндрю посмотрел на его нижнюю половину лица, почувствовал, как подрагивают эти непомерно длинные ресницы, щекоча ему ладонь, и невольно засмотрелся на чужие губы. Так прошло несколько секунд в молчании, пока Кевин не оттянул его руку от своего лица и не поинтересовался, наконец-то успокоившись:

— Эй, Эндрю, почему нельзя?

— Сказал же нет, потом прочтёшь.

— Там что, что-то неприличное? – поигрался бровями Дэй, а блондин закатил глаза, усаживаясь поудобнее. Он придавил коленями его бока и навис сверху, выдавливая из себя ехидную улыбку.

— Конечно неприличное, как ты мог сомневаться во мне, Дэй?

— Никогда не сомневался, Эндрю.

Ситуация была неоднозначной, а пауза стала неприлично затягиваться. Эндрю смотрел в эти глаза цвета изумруда слишком долго, а Кевин глядел в его янтари в ответ, не спеша прерывать их немые гляделки, слишком увлеченный магнетическим взглядом Эндрю Миньярда.

Эндрю перевёл взгляд с его глаз на губы, невольно облизывая свои собственные. Ему хотелось нагнуться и поцеловать Кевина, пока тот был полностью в его власти. Это было непомерно сильное желание, преследовавшее его несколько последних лет их дружбы. Да, они целовались когда-то, но тогда ситуации были просто комичными, и оба парня были лишь «на приколе». Возможно, для Эндрю это было не совсем приколом, но он никогда никому об этом не скажет.

Та атмосфера, что сейчас витала в воздухе, накаляя пространство до пределов, въедалась ему тревожными мурашками под кожу, пока сознание продолжало неистово вопить «Попробуй, поцелуй, сделай это уже наконец-то, ты же видишь, как он на тебя смотрит…» Он хотел верить, что то озорство, интерес и очень явное предвкушение чего-то совершенно нового, необычного и желанного было тем, что плескалось в радужках этих глаз. Эндрю очень хотелось думать, что все те намёки на что-то большее между ними никогда не были игрой его воображения, и что он тоже нравится Кевину больше чем просто лучший друг. Ему было до ужаса страшно, но всё, что его окружало, всё, что делал Кевин всегда выглядело как твёрдое «Да!», и поэтому Эндрю наконец-то решил попробовать…

Он наклонился к Кевину слишком близко. Непозволительно близко для обычного друга, пусть даже лучшего…

— Никогда и не сомневайся, – прошептал блондин, а потом накрыл губы Дэя в отчаянном поцелуе, закрывая глаза. Кевин сильнее сжал его руку в своей, промычав в эти сладкие губы. Эндрю собирался отстраниться, но брюнет положил руку на его макушку и прижал к себе плотнее, отвечая с той же жаждой и вожделением, которое томилось в сердце Миньярда. Он переплёл их пальцы в замок, и позволил Эндрю вести в этом акте первого за столько лет интимного единения. Это не был их первый поцелуй, но это было первое открытое проявление искренних чувств за все года их дружбы. Эндрю отдавался ему полностью, фанатично и жадно вбирая в себя всё из его лёгких. В душе он ликовал, и всё ещё подрагивал от переполнившего его возбуждения и страха… А вереница мыслей так и крутилась в голове на повторе, перебирая имя Кевина Дэя в разных интонациях и вариациях.

Если бы кто-то очень любопытный и нетерпеливый не ворвался в комнату Кевина, без звука и стука, кто знает, чем бы закончились эти вполне не невинные поцелуи. Но звук ударяющейся о стену настежь распахнутой двери заставил Эндрю оторваться от чужих губ. Они оба посмотрели на незваного гостя, которым оказался никто иной как Сэт Гордон, прославившийся как главный задира школы и жуткий гомофоб. Он крепко сжимал бутылку пива, другой рукой прижимая к себе местную красавицу школы – Элисон.

По всей видимости они искали свободную комнату для уединения, и в этот самый момент Кевин очень сильно пожалел, что у него в спальне никогда не было дверного замка.

— Воу-воу, что я вижу! – картинно удивившись, выдал Гордон. Он оскалил зубы в самой противной гримасе, пока из его рта продолжал выливаться насмешливый яд:

— Оказывается, всё это время я учился с гомиками! Хахахах, а я сразу говорил, что вы оба ебётесь в очко! Никто мне и не верил, и очень зря! Хаххахс! – он смеялся так заливисто и громко, что Элисон отошла от него на несколько шагов, чтобы не оглохнуть.

Все последующие события были как в тумане для Кевина, но Эндрю помнил каждых свой шаг. Он помнил, как подорвался с места, как влепил Сэту под дых. Он помнил, как это переросло в драку, в которой их невозможно было оторвать друг от друга. Он помнил, как выбил Сэту пару его кривых зубов, а Элисон закричала при виде крови. Но ещё отчётливее он помнил тот испуг в глазах Кевина Дэя, пока Сэта забирали в больницу, в его самого уводили в участок.

На дне этих зелёных радужек было ничто иное как страх.

Только вот, боялся Кевин отнюдь не Миньярда, и не за Миньярда, а за свою репутацию.

Эндрю попытался схватить его за плечо напоследок, прежде чем полицейские надели на него наручники. Он хотел вытряхнуть Дэя из этого тревожного состояния, но Кевин попятился от испуга. Шуганулся так, словно Эндрю был чумной. Для всех это выглядело как боязнь того, что он может нанести ему увечья. Но Кевин никогда не боялся такого Эндрю. Он видел его в любых проявлениях, неоднократно вытаскивая из участка. И он знал, что Эндрю никогда не причинит ему боль.

Страшило его совершенно другое… Слова, выплюнутые Сэтом задели что-то внутри него…

— Я не гомик, – прошептал он практически беззвучно, смотря в пол, чтобы не видеть надежду и ожидание поддержки в чужих глазах. И Это стало последним, что услышал от него Эндрю. Он опустил свою руку, так и не коснувшись его, и позволил нацепить на себя наручники, утаскивая в полицейскую машину. Он нахмурил брови, его взгляд стал холодным, а медовая теплота глаз налилась чёрной сталью. Они перестали гореть тем тёплым светом, который невольно возникал каждый раз, когда он смотрел на Кевина Дэя.

«Я не гомик», – эхом пронеслось у него в голове, и это стало тем, что разрушило весь его мир вдребезги.

Эндрю провел выпускной за решеткой, а потом покинул Южную Каролину, не планируя возвращаться больше никогда.

Оставив в прошлом всё, включая свои чувства.

***

8 лет прошло с того самого рокового момента. Кевин Дэй стал профессиональным игроком в хоккей национальной сборной, а Эндрю Миньярд был поглощён предпринимательской деятельностью, засев в Лос-Анжелесе. Их пути разошлись навсегда, и никогда больше они бы не встретились, если бы одно громогласное «Но».

Этим самым «Но» для них стал один рыжий хоккеист из команды Кевина.

***

***

Лос-Анжелес всегда был городом контрастов. Тут можно было встретить кого угодно и в каком угодно состоянии. Эндрю проводил этот вечер в баре за выпивкой. У него не было совершенно никакого намерения сегодня искать себе одноразового партнёра, поэтому он просто сидел за барной стойкой и изредка перекидывался фразочками с Роландом – барменом этого заведения и по совместительству его бывшим любовником, с которым они изредка всё ещё встречались в интимной обстановке, но при этом оставались неплохими приятелями.

Пошла третья стопка виски без закуски, когда взгляд, который он ощущал на своём затылке наконец-то добил его окончательно, заставив повернуться и посмотреть в сторону сидящего за столом рыжего потрёпанного паренька. Его голубые глаза вперемешку с копной рыжих кудрей и слишком пристальный взгляд вызывали у Миньярда подозрение. Но как только они встретились глазами, на губах этого парня расцвела лисья ухмылка, а голубые глаза заискрили недобрым светом.

Эндрю знал этот взгляд, – самоуверенные молодые парни лишком часто смотрели на него так. С тихим упоением, жаждой, и самозабвенным желанием нагнуть этого бизнесмена, помять его выглаженный костюм, испачкать его белоснежную рубашку, то ли вином, то ли чем ещё похуже. Большинство из них, обращая внимание на его рост думали, что Эндрю очень легко прогнуть под себя. Каково было их удивление, когда эта, пусть и не высокая, но всё ещё груда отменных мышц нагибала их самих.

Миньярд закатил глаза, когда этот рыжий помахал ему рукой, и отвернулся, допивая выпивку.

Роланд, видевший эту мини-сценку хихикнул, протирая бокалы:

— Новая жертва?

— Не сегодня, – отрезал Эндрю, – подлей ещё.

— Уверен, что не сегодня? Он уже идёт в твою сторону, – улыбнулся Роланд, подливая Эндрю виски. Тот отобрал у него бутылку и отпил прямо с горла.

— Тогда мне его жаль, выпивку сегодня никому покупать не собираюсь.

— Я могу и сам купить вам выпивку, – раздалось у него над ухом с лёгким озорством и лисьим ехидством. Рыжий стал подле, облокотившись на барную стойку, и Эндрю косо посмотрел на него, пока прикуривал сигарету. Это был оценивающий взгляд. Он думал о том, сказать ли ему твёрдое «нет» сейчас, или немного поиздеваться. На парне была спортивная футболка с логотипом хоккейной команды, легкие шорты, грязные красные конверсы и до нелепого дорогие часы, наверняка подарок, выбивавший его из образа неотёсанного спортсмена. Подкаченное тело на фоне слишком широких плеч Эндрю, казалось тонкой соломинкой, но блондин всё равно оценил это спортивное телосложение громогласным «Ммм».

— А платить чем собираешься? Своими последними ролексами или натурой?

— Ну что вы, натурой будете отплачивать мне уже вы.

— Слишком самонадеянно.

— Проверим на деле?

Он пытался взять Эндрю на слабо. И, да, это сработало.

— Роланд, посчитай всю сегодняшнюю выпивку на счёт этому молодому человеку, – прикрикнул он, привлекая внимание бармена, а затем обратился к рыжему:

— Напомни мне своё имя?

— Можете называть меня Нил, – усмехнулся рыжик, забирая из рук Эндрю сигарету. Он сделал одну неудачную затяжку и закашлялся, – ну и херня.

Эндрю запомнил эту картину, на секунду весь лисий и игривый образ хоккеиста развеялся из-за такой нелепости, но комментировать это блондин никак не стал.

— Тогда проверим, Нил.

Он оставил наполовину опустошённую бутылку виски на столе и поманил Нила за собой. Тот поспешно затушил сигарету и поплёлся хвостиком. Роланд любезно подкинул Эндрю ключи от подсобки и Миньярд поймал их налету под звонкое «Развлекайтесь, девочки».

Когда они оказались наедине, Эндрю захлопнул за Нилом дверь. Рыжий прильнул к нему, накрывая чужие губы жадным поцелуем, но как только его руки потянулись, чтобы обхватить талию Эндрю, сильнее вжимая его в дверь, Миньярд схватил его за запястья, и сменил их положение, пригвоздив парня к стене подле открытых полок с различным хламом. От такой резкой смены полярности и твёрдой хватки блондина у Нила сбилось дыхание, и он удивленно простонал в чужие губы от боли. Его руки потянулись к ширинке Эндрю, но тот сильнее сжал кисти над рыжей макушкой, не давая Нилу и возможности вырваться из крепкого захвата.

Когда Эндрю просунул колено меж его ног, и схватил с полки красную бечёвку, принявшись обматывать ей чужие кисти, Нил разорвал поцелуй и проскулил:

— Это нечестная игра!

— А кто говорил, что будет честно? У меня свои методы, Нил. Ты на моей территории, и играешь по моим правилам. Неужели ты думал, что натурой действительно буду оплачивать тебе я?

Рыжий недовольно фыркнул, но возмущения остались невысказанными, потому что Эндрю заткнул его поцелуем, пока так умело заплетал узлы на его запястьях. Нил тёрся о его колено, пытаясь получить хоть какое-то внимание от блондина, но прежде чем коснуться его где-либо ещё Эндрю перестал смаковать его рот, как только рыжий умудрился укусить его за нижнюю губу и опалил горячим дыханием с примесью виски, его ухо, одаривая низким хриплым шёпотом:

— Не советую касаться меня, иначе одними руками ты не отделаешься, Нил. Этой верёвки хватит на всего тебя.

Нил облизал губы и хмыкнул:

— Ты связываешь всех своих партнёров?

— Только самых непослушных.

— Выходит, я непослушный?

— Потенциально – да.

Он отпустил бечёвку, и её остаток развязался, падая на пол. Эндрю сел вслед за ней, приспуская шорты спортсмена к самым щиколоткам вместе с бельем, и Нил охнул от неожиданности, втягивая живот. Морозный холодок прошёлся по его телу и налитому возбуждением органу, а предвкушение быстро сменилось сладкой негой, когда Эндрю Миньярд облизал его член, размазывая предэякулят по головке.

Нил попытался дёрнуться навстречу, но Миньярд обхватил его бедра после неудачной попытки, и придавил к стене, не давая ни малейшей возможности двинуться. Нил всхлипнул от разочарования, недовольный тем, что перед ним ставят столько запретов, но это лишь вызвало тихий смешок у Эндрю, по его губам пробежалась самодовольная усмешка. Он посмотрел снизу вверх на рыжего паренька, читая в этих мерцающих синевой глазах предвкушение вперемешку с непомерным вожделением и жаждой. В стальном взгляде потемневших, казавшихся чёрными, глаз самого Миньярда был интерес и игриво настроение. Теперь можно было с точностью сказать, что он был полностью увлечён этой игрой. Когда под чужим взглядом Эндрю вобрал член этого парня до самого основания, Нил простонал, откидывая голову назад, ударяясь затылком о стену.

Эндрю отсасывал этому рыжему незнакомцу так, как давно не сосал никому, выдаивая его до последней капли. Он слушал его сладкие стоны разной тональности как самую лучшую песню в этом баре, и наслаждался тем, как до того самодовольный тон этого спортсмена и лисьи нотки его некогда уверенного голоса превращаются в тихие всхлипы и совершенно щенячий скулёж.

Это был самый лучший минет в жизни Нила, а поставленные ограничения лишь подливали масла в огонь азарта, заставляя его возвращаться за реваншем снова и снова, чтобы посмотреть, на что ещё способен этот бизнесмен.

Эндрю не планировал цеплять одну пассию дважды, но Нил был слишком настойчивым. Он приходил, флиртовал, нарывался, делал всё возможное, чтобы опять заинтересовать Эндрю, привлечь его внимание, и это у него получалось просто отменно.

Сначала они трахались только в подсобке или общественном туалете, потом Эндрю больше не мог выдерживать этого неудобства и стал снимать им номер в отеле. Они редко говорили друг о друге, лишь флиртовали и занимались сексом, но им было этого достаточно. Так считал Эндрю, ограничивая их общение по максимуму, как бы Нил не пытался снять хотя бы один из его запретов.

Эндрю Миньярд был неприступной стеной, и он не собирался больше повторять ошибок прошлого, поэтому он усердно держал дистанцию, не давая ни себе, ни Нилу ни единого намёка на что-то большее.

И это всё равно не мешало хаосу из противоречий терзать его израненную душу.

***

***

После матча прошло три недели. И всё это время Натаниэлю так и не удалось встретиться с Эндрю. Он не брал трубку, не отвечал на сообщения, и больше не появлялся в баре. И да, Натаниэль специально несколько дней подряд выслеживал его, засиживаясь до самого утра, но все попытки связаться с ним были тщетными.

Он не знал, что произошло, но тревога не переставала преследовать его, сковывая внутренности и сжимая сердце. Ему нравился Эндрю, и он бы не хотел, чтобы их отношения заканчивались на такой ноте… вернее, ни на какой ноте вовсе, потому что складывалось ощущение, словно эта музыкальная пауза впредь будет вечной.

После тренировки он сидел в раздевалке, снимая коньки, когда Кевин Дэй подошёл к нему и окликнул.

Сегодня Натаниэль очень сильно лажал, постоянно спотыкался и несколько раз падал, словно кто-то услужливо пробивал под его ногами лёд. Кевина это очень злило, и он всё время делал ему замечание, но теперь, после этого напускного безразличия в его глазах чувствовалась обеспокоенность за своего друга.

— Эй, Нат, что случилось? – поинтересовался он, присаживаясь рядом с сокомандником плечом к плечу.

— Ничего, – фыркнул Веснински, перебирая плечами, и откинул конёк в сторону. Он был до ужаса взвинчен, и морально не готовый к новой порции занудства от Кевина.

За все года в национальной сборной они хорошо сдружились. Двое помешанных на спорте, они не видели никого и ничего кроме льда и шайбы. Они проводили вместе очень много времени, тренируясь, чтобы стать лучшими в своём деле, и им двоим это безумно нравилось. А ещё Натаниэлю нравился Кевин.

Нет, более того, он был в него влюблён так же, как был влюблён в хоккей. Но Кевин Дэй был законченным натуралом, у него была девушка, пусть Нат видел её всего пару раз, и готов был поспорить, что его настоящая девушка – это хоккейная клюшка. Но она всё ещё была!

Поэтому Веснински просто принял это как дань. Он давно перестал даже пытаться склеить Кевина. Его слишком палевные намёки и флирт воспринимались Дэем как шутка, все попытки были тщетны. Натаниэль рассчитывал, что эта влюбленность когда-нибудь пройдёт, поэтому никогда не терял возможности подцепить кого-то ещё. И этим кем-то оказался один очень сексуальный блондин, под которым, как никогда хотелось прогибаться и стонать, себя не помня. Которого хотелось узнать получше, и попробовать посмотреть, что же в этой книге за обложкой. Ему отчаянно хотелось попытаться завоевать расположение Эндрю Миньярда. Дать ему понять, что он хочет большего, что он готов на любые трудности и уступки. Но теперь и Эндрю оказался вне зоны доступа. А самое трудное, что его сердце наполнилось ядом безответных чувств сразу с двух сторон. Сосуществовать с этим было сложно, но возможно…

И тем не менее, три недели такого морального давления хватило, чтобы весь плохо сдерживаемый гнев начал постепенно сочиться, и прорываться на свободу через импульсивные действия, взвинченность и агрессию.

Нат откинул второй конёк в сторону, не рассчитав силы. Тот с грохотом ударился о шкафчик, и Кевин невольно подпрыгнул от такого резкого металлического звона. Он закусил губу, глядя в сторону вмятины на металлической дверце, но не сказал ровно ничего про порчу спортивного имущества. Натаниэль вымученно выдохнул, проводя ладонями по лицу.

— Как же всё заебало…

— Можем обойтись сегодня без ночной тренировки, если тебе нужно отдохнуть, – пошёл на уступки Кевин, сжимая его плечо в жесте поддержки.

— Нет, Кевин, это не поможет, – простонал Нат, одергивая плечо в намерении скинуть чужую руку с себя.

— Ну а что тебе нужно?

— Ничего, что ты можешь мне предложить, – прорычал он. А Кевин развёл руки в стороны, сдаваясь:

— Нат, последнюю неделю ты ведёшь себя совершенно невыносимо, огрызаешься, играешь так, словно клюшку первый раз в жизни взял. Я не читаю твои мысли, откуда мне знать, из-за чего это всё? Это просто меня раздражает…может у тебя в семье кто-то умер, а ты мне не рассказываешь?

— Моя семья мертва, Кев.

— Нат, не делай из меня дурака, ты знаешь о ком я.

— С ними всё хорошо, – протараторил Натаниэль, отмахиваясь.

— Тогда почему ты такой недовольный и агрессивный кусок дерьма?

— Я недовольный кусок дерьма? – возмутился Натаниэль, вставая с лавочки, – А ты тогда кто, Кевин Дэй? Педантичный кусок дерьма? Идиотский кусок дерьма, который настолько говнится, что другие готовы плюнуть ему в лицо? – он тыкал пальцем в грудь Дэю при каждом новом аргументе, – Отвратительно правильный и фанатично увлечённый хоккеем кусок дерьма, который просто ужасно восхитительно смеется и очень забавно улыбается? Мерзкий кусок дерьма с зелёными щенячьими глазами, от которых я не могу оторваться, и очень бархатным голосом, такими желанными губами из которых почти всегда вырываются отвратительные комментарии и мерзкие замечания?

Нат хлопнул себя по бёдрам и отошёл. Кевин нахмурил брови, смотря на него в упор.

— У тебя, что, недотрах, Нат?

— Нет, Кевин, у меня вечный перетрах от твоей говнистости. Вы оба затрахали меня по самое не хочу своими выебонами. Ты, тупой вечно непонимающий намёков гетеросексуал, который затрахал меня тем, что так и не понял, что за всё это время, я не шутки с тобой шутил, а намекал тебе, что ты мне нравишься, конченный идиот! А второй...просто блядский ублюдок, который пропал ни с того ни с сего, словно его и не было никогда! Словно он моя грёбанная тульпа. Это просто отвратительное ощущение, чувствовать, что тебя поматросили и бросили как последнюю шавку! Он затрахал меня этим своим игнором! А ты затрахал меня своей непомерной тупостью! Меня выебали во все дыры, Кев, и не так, как я того хотел! Я чувствую себя мерзко, отвратительно и просто ужасно, потому что влюбился в парней, которые никогда не будут готовы на отношения со мной! И знаешь, что? Тут каждое слово трахает меня во все щели! – Он начал перечислять, загибая пальцы:

— Первое: я влюбился, кто бы мог подумать, что я вообще так могу? Ведь мне никогда никто не нравился до вас. Второе: я влюбился в ВАС, смекаешь? Двух людей одновременно, и это просто пиздец…Но я не могу избавиться от чувств ни к тебе, ни к Эндрю. Я люблю вас по-разному, но так сильно, что это причиняет мне невыносимую боль. Третье: Вы оба парни! И это просто смешно. Потому что твоё любимое «в спорте нужно быть натуралом» уже давно сидит у меня в печёнках. И четвертое: ДА, я ГЕЙ, Кевин, и я влюбился в натурального тебя, который никогда не ответит мне взаимностью, и избегающего Миньярда, который настолько боится серьезных отношений, что сразу сбегает при любом упоминании о чём-то личном! – Он развел руки, и засмеялся.

— Я в полной и непросветной заднице, Кевин. Я в таком очке, в которое не залазил ни один хирург за фигурками лего. И хуже всего то, что я сейчас, чёрт возьми, сорвался, и выдал всю эту хуйню тебе, зная, что нам с тобой работать вместе до окончания контракта! Так скажи же мне, о капитан, недотрах у меня или нет??

Кевин Дэй натурально так ахуел от услышанного…Иначе было не сказать. Его лицо можно было спокойно сравнивать с экраном загрузки Windows ХР. Он смотрел на Веснински ошарашенно. Попытался что-то ответить, открыв рот, но в итоге закрыл его, так и не найдясь со словами. А что тут вообще нужно было говорить? Натаниэль вылил на него просто сумасшедший поток информации, и это требовало детального рассмотрения и обдумывания, на которое компьютер Кевин Дэй сейчас был неспособен. Он закусил губу, а Натаниэль закатил глаза, подхватывая свою сумку и направляясь к выходу:

— Сегодня без ночных тренировок, Дэй.

Он хлопнул дверью, оставляя Кевина наедине со своими мыслями. А думать тут нужно было очень долго и усердно… Сопоставляя все за и против, и оценивая степень морального ущерба.

Кевин сжал собственную переносицу, и попытался сделать глубокий вдох, прежде чем начать разгребать всю ситуацию по кусочкам.

***

***

После того разговора между ними, когда Натаниэль облил Кевина информационным кипятком, прошёл месяц. Они так и не поговорили об этом. Кевин не сказал ничего. Их общение вне тренировок свелось к минимуму, но на тренировках Дэй держал лицо, относясь к нему так же строго, как и всегда. Натаниэль поддержал этот обет молчания, но он стал более несносным, всё время хамил, огрызался. Ночные тренировки с тех пор прекратились, как минимум для Натаниэля, теперь Кевин занимался в полном одиночестве. Иногда он приходил на лёд, садился у ворот и катал шайбу из стороны в сторону, думая обо всём этом.

Ему было страшно, очень страшно… По многим причинам.

Нат коснулся запрещенных его сердцем тем. Он открыл то, что Кевин пытался держать в секрете от самого себя. От той стороны личности, которая каждый раз оскорбляла и душила его за все отхождения от нормы. Кевин Дэй за 25 лет своей жизни так и не смог принять тот факт, что ему нравятся мужчины куда больше девушек. Он смотрел на всех открытых геев, не выражая никакой враждебности, но себя за такое он простить не мог. Внутренняя гомофобия коренилась в нём с годами, она превратилась в его самый худший кошмар, стала дьявольским отродьем, которое каждый раз с напускной заботой проводило его мысленно по всем кругам ада, чтобы Кевин наконец-то усвоил урок и избавился от любого намёка на не натуральные мысли.

Он не любил свою девушку. Они виделись несколько раз в год, и появлялись на публике только для галочки и СМИ. Да, она была хороша в постели, но это было совершенно не то… Не так.

Он практически никогда не думал о ней. Он никогда не хотел тесных взаимоотношений. Когда Кевин занимался онанизмом, он не представлял Тэодору, не выстанывал её имя в подушку, не сжимал ткань покрывала, в надежде ощутить под собой её нагое тело, по которому можно смело провести рукой. Зато ему прекрасно удавалось представлять на этом месте Эндрю, а потом и Натаниэля. И это было хуже всего. Потому что так не должно быть. Только не с Кевином Дэем!

Но это было с ним всегда… А осознание пришло ещё в средней школе в тот раз, когда Кевин оставался на ночёвке в доме Эндрю.

Они любили прятаться от взрослых на чердаке, ведь там у них была своя маленькая уютная база, интимное местечко, принадлежащее только им двоим. Там два ещё молодых сердца проводили время за теориями вселенского заговора и выстраивали планы по захвату США, а потом и вселенной.

Это было место развлечений, дискуссий и самых интересных разговоров, где Кевин Дэй переставал быть настолько озабоченным хоккеем, и становился озабоченным Эндрю Миньярдом и проведённым вместе с ним временем.

Они часто делали безумные вещи, но в тот раз они решили, как все 15-тилетние подростки, посмотреть украденную у взрослых кассету с порнухой. Всё было прикола ради, так кто ж знал, что Кевину Дэю после этого будет совершенно не прикольно.

Всё начиналось обычно, они с Эндрю сидели на диване с хмурыми сосредоточенными лицами, словно собирались просматривать документальный исторический фильм. Кевин вставил кассету и шоу началось.

Какой-то незамысловатый сюжет с женщиной, что вызвала сантехника, а пришёл сексуальный полуобнажённый мужчина и сказал ей: «Не бойся, детка, я починю твой краник и заклею твою дырочку, пока её не прорвало».

Кевин и Эндрю залились истерическим гоготом после этой фразы. Миньярд попытался перекривлять этого мужчину, а Кевин лишь сильнее расхохотался и чуть не оказался на полу. Когда чайки на чердаке стихли, стало совершенно не до шуток, потому что на экране тот самый подкаченный загорелый мужчина уже натягивал свой краник на эту бледнолицую девицу. Наступило невдупленное гробовое молчание, и лишь стоны порноактёров разбавляли тишину.

Кевин засмотрелся на этого мужчину, на его красивую фигуру, на его крупный член, которым он проводил по ягодицем нагнувшейся девушки и вставлял до самого основания. Он не замечал, как она стонет, но он специально сделал погромче, чтобы вслушиваться в редкие постанывания этого грёбанного сантехника. Это было очень необычно, и очень интересно. Дэй невзначай глянул на Эндрю, но наткнувшись на его карие, смотрящие прямо в душу глаза, перевёл взгляд обратно на экран, заливаясь алой краской до самых ушей. Он свёл ноги вместе, и сжал собственные бедра, впиваясь в кожу ногтями, только чтобы успокоить бешено выпрыгивающее из груди сердце и сбить накатывающее огненными волнами возбуждение.

В какой-то момент Эндрю усмехнулся и выдохнул почти шёпотом:

— У тебя стояк.

Кевин фыркнул, ещё более смущенный этим замечанием и огрызнулся:

— Я знаю.

— Ты можешь подрочить, если хочешь, в этом нет ничего такого, мы же оба парни.

— А ты...?

— Если хочешь, я отвернусь или выйду.

— Нет…не…на– он оборвал себя на полуслове и исправил, – мне всё равно.

Эндрю кивнул и с деланным равнодушием продолжил влипать в этот старый телек.

Кевин запустил руку под белье и наконец-то коснулся себя выдыхая с облегчением. Парочка нерасторопных движений, и он откинул голову на спинку дивана, отдаваясь ощущениям. Прикрыв глаза, Дэй больше не смотрел на порнуху, но слушал, сам невольно постанывая вместе с актёрами.

Дрочить в компании собственного лучшего друга ощущалось почему-то очень волнующе. Мурашки проходились табунами по коже от осознания того, что Эндрю, помимо того, что слышал его, так ещё и видел… Кевин чувствовал на себе его взгляд, но ему отчего-то было страшно открыть глаза и вновь посмотреть в эти тёмные омуты.

Только не сейчас. Только не в этой ситуации…

В какой-то момент он уловил краем уха, как расстегнулась чужая ширинка, а потом услышал учащённое дыхание и резкие движения не только с динамиков телевизора, а со стороны сидящего в метре от него друга. Брюнет невольно коснулся свободной рукой пульта и на ощупь нашёл кнопку снижения громкости, прикручивая, только чтобы лучше слышать Эндрю…

Ему теперь было всё равно, что происходило на экране…единственное, о чём он думал, так это о Эндрю, мать вашу, Миньярде, его лучшем друге, у которого на чердаке сегодня происходило что-то совершенно сумасшедшее. И когда брюнет кончил из-за тихого неожиданно мягкого стона, сорвавшегося с чужих уст, — мир Кевина Дэя перевернулся с ног на голову. Потому что последующие несколько недель, всё о чём он жалел: что держал глаза закрытыми, и не смог видеть это прекрасное лицо на пике своего наслаждения.

Эндрю стал его влажной фантазией, и первой влюбленностью. И чем больше запретов Кевин ставил сам себе, тем больше он хотел их нарушать, подыскивая самые весомые причины, доводы и обоснования своим поступкам. Попрактиковаться с Эндрю в поцелуях? – О да, это была его идея. И он оправдывал это перед собой тем, что то, чем они занимались с Миньярдом было просто тренировкой перед отношениями с девушкой, словно все эти тренировки перед финальным матчем в каком-то там хоккее. Проблема была лишь в том, что финальный матч Кевин хотел бы сыграть на территории Миньярда и вместе с ним. Поэтому ему пришлось уйти из этого спорта раньше, чем он стал нравиться ему больше хоккея.

***

Кевин Дэй, за все года нашей учёбы, ты стал для меня самым близким человеком на свете. Ты просто невыносимый и бесишь всех постоянно своим излишним занудством, но местами это мне даже нравится. Я никогда не скажу этого вживую, но в те моменты, когда ты не столь педантичен и не демонстрируешь мне своё сумасшедшее увлечение хоккеем, мне хорошо проводить с тобой время…

На самом деле мне нравится смотреть как горят твои глаза, когда ты чем-то увлечён. Мне нравится твоя искренняя улыбка, адресованная только мне. Мне нравится твой почти щенячий взгляд, когда ты хочешь о чём-то попросить, и мне просто нравишься весь ты со всеми твоими недостатками.

Это была лишь малая часть того, что Эндрю написал Кевину в ту самую последнюю ночь, после которой они больше никогда не видели друг друга. Но Кевин, перечитывал всё снова и снова, пока не запомнил наизусть. Теперь он мог цитировать в голове любой отрывок.

Он не должен был испытывать никаких эмоций от этого письма с признанием от Эндрю, но он всё равно чувствовал слишком много.

«Ты тоже нравишься мне, Эндрю!» – кричала одна его сторона, а вторая добавляла горькое и лживое: «Как друг».

Кевин Дэй был очень слаб, поэтому он проиграл своим страхам даже когда его чувства к Эндрю Миньярду оказались взаимными. И после этого он продолжал проигрывать бесконечно, при этом умудряясь сглаживать боль от этого внутреннего поражения победами в чемпионатах.

Он хотел быть победителем, но где-то внутри всегда понимал, что останется проигравшим…

А с появлением в его жизни одного рыжего парня, всё стало ещё более запутанным. Никогда нельзя было недооценивать психологический блок Кевина Дэя. Потому что перед собой он поставил ровно такую же широкую и крепкую стену, которую построил в своё время Эндрю Миньярд. Только в отличие от блондина, Дэй изолировался не только от людей, но и от настоящей части себя, которую не должно было знать общество. Он всегда умел держать лицо на публике, и теперь эта маска настолько плотно срослась с его личностью, что стала казаться частью его самого.

Он никогда не замечал никаких намёков от Натаниэля, потому что блокировал любые мысли, любые размышления насчёт заинтересованности рыжего его персоной. Он запрещал себе засматриваться на него в душевой после тренировок, как и запрещал думать о нём больше, чем о друге.

И всё равно это не мешало образу Веснински появляться перед ним в определённые моменты слабости, когда ноги подгибались, глаза закатывались от наслаждения, а перед ним возникал образ красивого подкачанного пусть и покрытого шрамами, но всё ещё очень привлекательного молодого тела... Кевин никогда не дрочил на Натаниэля Всенински, но что он мог поделать, когда во время очередного акта этот образ рыжей бестии так и прорывался сквозь стену запретов…

Разве что напиться и забыться.

И тем не менее, теперь, Кевин Дэй устал и напиваться, и забывать. Именно поэтому он собирался разобраться с этой проблемой раз и навсегда, что бы это для него не значило.

***

Три месяца подряд абонент Нил Джостен присылал ему сообщения практически каждый день. А потом он резко перестал и Эндрю выдохнул со спокойной душой и лёгким разочарованием. Он знал, что ничего не длится вечность, и он подозревал, что этот момент когда-то настанет. Учитывая, что Миньярд просто взял и пропал из жизни рыжего паренька, только такой вариант развития событий и казался ему возможным. Но лишь теперь, когда внимание со стороны Джостена перестало быть насущной проблемой, Эндрю почему-то ощутил вместо облегчения самую настоящую и разъедающую внутренности боль. Он жил с ней всё время, но теперь она стала лишь сильнее.

Это был конец ноября. Всю осень Эндрю провёл сосредоточенный на своём бизнесе. Его предприятие было молодым и не настолько масштабным, а ещё довольно мобильным и ориентированным именно на онлайн аудиторию, поэтому несмотря на то, что главный офис располагался именно в Лос-Анджелесе, он бессрочно мог находиться в любом другом месте. Сначала это был Нью Йорк, а после он уехал в Колумбию.

Южная Каролина была местом, где всё началось, и она должна была стать местом, в котором всё и закончится. Поэтому он приехал сюда, чтобы наконец-то поставить точку и сыграть финальный аккорд.

Старый домишко давно пустовал. Но всё в нём осталось как прежде. Эндрю давно собирался продать этот дом, сейчас это было актуально как никогда. Его приёмные родители переехали в Чарльстон. Но несмотря на то, что дом оставался полностью в его распоряжении, за столько лет Эндрю ни разу не возвращался сюда. И тем не менее тут было чисто и так же опрятно, как в старые времена.

Видимо, родители изредка приезжали, чтобы навести порядок, а может быть нанимали клининговую компанию, но Эндрю было совершенно безразлично. Он был тут уже неделю, но ни разу не зашёл в свою детскую комнату и ни разу не поднимался на чердак… Это было запретное место самых ужасных воспоминаний. Они должны были греть душу, но оставляли лишь неприятный осадок, потому что каждое из них было связано с Кевином Дэем.

Потому Эндрю старался проводить своё время где угодно, но не в этом доме. Как минимум до встречи с риелторами и начала муторного процесса подготовления дома к продаже.

И очень зря, что Миньярд затянул этот процесс до последнего, потому что, когда он открывал двери в двадцатых числах декабря третьему по счёту покупателю, перед ним в дверном проёме стояла не какая-то пожилая супружеская пара, а двое очень хорошо знакомых и ненавистных ему парней.

Деланное равнодушие не помогло унять вырывающееся сердце. Оно било изнутри по груди, прорывалось сквозь рёбра, ломало кости, но Эндрю стоял, сжимая дверную ручку слишком крепко, и в его чёрных глазах не было ничего кроме пустоты.

— Эндрю… – этот голос, эти щенячьи интонации с его именем на устах Миньярд не слышал по ощущению вечность. Ноги намертво прибились к полу, словно гвоздями.

Скажи ещё один раз...Кевин, ещё один грёбанный раз…

— Эндрю, мы хотим поговорить, – сказал другой голос, более высокий и менее мягкий, но не менее щенячий сейчас. Эти голубые и зелёные глаза смотрели на него с отчаянием и толикой надежды, и Миньярд уже готов был поддаться, но он стоял как холодное изваяние и практически не моргал.

— Вы покупатели? – равнодушно поинтересовался он.

— Нет, но… – Эндрю не дал Нилу договорить.

— Тогда мне не о чём с вами разговаривать, – он собирался захлопнуть перед ними дверь, но Кевин как не кстати подставил ногу, из-за чего Миньярд очень сильно прищемил ему лодыжку.

— Идиот! – вскрикнул блондин, распахивая дверь, и уставился на шипящего от боли Дэя, который хватался за свою ногу, как будто только что сломал её, – зачем так делать!

— Впусти нас, Эндрю, – вместо ответа пропыхтел Дэй, – мы станем твоими покупателями, если это поможет нам поговорить с тобой.

— Чего? – переспросил Нил. Эндрю увидел удивление на его лице, и, если бы он был более эмоциональным, отреагировал бы примерно также. Но вместо как-либо слов, Эндрю лишь закатил глаза и отошёл от двери, пропуская этих двоих внутрь.

Нил помог Кевину зайти и захлопнул за собой дверь.

— Снимай обувь, я осмотрю повреждение, – сказал Нил, вешая на крючок у гардеробной свою парку.

— Нат, не надо, оно пройдёт, – ответил Кевин расстёгивая чёрное пальто, но тут ответил ему уже Миньярд.

— Снимай, тебе сказали, – Эндрю был очень зол, но голос его был всё так же металлически холоден, – пока Нил…Натаниэль осмотрит тебя, я принесу аптечку.

Эндрю ушёл в ванную и лишь когда ненароком увидел себя в зеркале, понял, что был бледнее трупа. Его руки мелко подрагивали, когда он доставал чемоданчик, а сердце колотилось как бешенное. Умыв лицо ледяной водой, Эндрю постарался смыть с себя наваждение и покинул ванную, пообещав себе, что сегодня вечером в качестве успокоительного опустошит пару бутылок крепкого спирта из резерва, — это были радикальные методы борьбы с грядущей чередой сумасшедших событий, и это действовало намного эффективнее всякого аптечного успокоительного.

Каково это, когда в твоём доме оказываются люди, которых ты давно хотел стереть со страниц своей истории?

Эндрю Миньярд сказал бы, что он готов убивать, а ещё сказал бы, что чувствовал себя отвратительнее чем когда-либо. И тем не менее, хуже всего было то, что он больше не ощущал внутреннего гниения, потому что теперь в нём отчего-то зарождалась предательская и ненавистная всем сердцем, такая сладкая и противная надежда.

Надежда на то, что конец, который он запланировал для этой истории, окажется более привлекательным.

***

Натаниэль обработал небольшое ранение Кевина, и они оба выдохнули с облегчением, когда осознали, что это просто ушиб. В противном случае Кевин не смог бы играть в финале, назначенном на весну следующего года. Если бы так случилось, это бы стало катастрофой для всей команды, потому что Кевин Дэй в паре с Натаниэлем Веснински оставались лучшими нападающими национальной сборной, они были неразделимым дуэтом, и без Кевина они бы вряд ли смогли одержать победу в этом году.

— Спасибо, – тихо сказал Дэй, и на пару секунд сжал чужую ладонь, выдавливая из себя скомканную улыбку. Натаниэль улыбнулся в ответ, но удержался от того, чтобы чмокнуть его в колено на глазах у Миньярда, и уселся рядом на диван, осматривая хмурого невысокого блондина с ног до головы.

Он так соскучился по нему за эти месяцы разлуки, что просто не мог оторвать взгляд. Каково же было Кевину, который не видел его ещё дольше…

— Эндрю.

— Вы встречаетесь, – он опять оборвал Натаниэля, это начинало раздражать, но рыжий лишь удрученно вздохнул и продолжил:

— Нет, мы не встречаемся. Нет, мы не друзья, да, Эндрю всё сложно, поэтому мы тут.

— А причём тут я? – усмехнулся Миньярд, но в его глазах не было ни намёка на озорство.

— Мы с Кевином разговаривали очень долго, и мы пришли к выводу, что ты нужен нам.

— Не находишь, что это даже звучит смешно? Как я могу быть нужен человеку, который за 8 лет даже не пытался со мной связаться?

— Эндрю, прости, я просто…

— Да не волнуют меня твои оправдания, Дэй, – перебил Миньярд Кевина, махнув в его сторону рукой и продолжил:

— Как я могу быть нужен человеку, который не сказал мне даже своего настоящего имени? А, Нил Джостен? Что из того, что ты пытался рассказать во время наших встреч было правдой? Только то, что ты играешь в хоккей? А нет, ты ведь даже об этом прямо не говорил. Так есть в тебе хоть что-то настоящее? – он помотал головой, не давая Натаниэлю объясниться, — Я не буду спрашивать, как вы меня нашли, потому что у меня уже есть догадки на этот счёт, но то, что меня действительно волнует – Зачем вы меня искали? Для чего всё это было на самом деле?

— Эндрю, мы любим тебя, — сказал Кевин, и Эндрю завис на секунду, пока в его голове взрывались тысячи искр, а электрическое напряжение проходило вдоль позвоночника по рукам, и касалось кончиков пальцев.

— А я вас ненавижу.

Натаниэль прикусил губу. Никто не говорил, что будет просто. Они шли на эту авантюру даже не зная, какой будет результат, но они очень хотели попробовать.

Между собой они разобрались в тот вечер, когда Кевин Дэй наконец-то собрался с мыслями и начал действовать. Всё решалось постепенно и маленькими шажками. Как позже узнал Натаниэль, Кевин нашёл психотерапевта и наконец-то занялся проработкой своих страхов и избавлением от своей внутренней гомофобии. Он всё ещё посещал терапию, и не совершил общественный каминг-аут, но он смог расстаться со своей девушкой и сознался Нату абсолютно во всём. Он рассказал ему о Эндрю, рассказал о себе, и поведал о своих неоднозначных чувствах. Для Кевина это был очень большой прогресс. И это стало маленьким чудом, шансом на спасение того, что он умудрился разрушить.

Взаимные откровения стали лишь начальной точкой их отношений. Они всё ещё вели себя по-дружески и несколько неловко, пока в один момент Натаниэль не выдержал давления, и не переступил наконец-то эту размытую грань, целуя его в раздевалке после ночной тренировки.

Теперь каждую ночь помимо упражнений на льду они проводили за томными нерасторопными поцелуями, скомканными прикосновениями, иногда переходящими во взаимную мастурбацию. Кевин вжимал тело рыжего в металлическую побитую дверцу и скулил, а Нат выстанывал его имя прямо в губы и молил о большем, но они ни разу не доходили до самого конца, ограничиваясь лишь дрочкой. Не потому, что не хотели, а потому что хотели, чтобы это всё было не просто в какой-то там раздевалке, а дома и вместе с тем, в ком так же сильно нуждались.

Вместе с Эндрю.

***

Это была очень долгая ночь. Они просидели до рассвета, разгребая всё по полочкам. Сколько бы раз Эндрю не заявлял, что он не собирается это выслушивать, он всё равно сидел в кресле напротив и ни разу не сомкнул глаз, пока Натаниэль, а потом и Кевин рассказывали о себе, своих чувствах, своей жизни и о том, почему они не видят общее будущее без Миньярда.

Утром Южная Каролина порадовала всех снегопадом, что было очень удивительно с учётом тёплых здешних зим. Но даже минус одного градуса хватило, чтобы поверхность начала покрываться тоненькой белой корочкой снега, и только когда на улицу повыходили соседские дети с широкими улыбками в шапочках с помпонами, радостно выкрикивая рождественские поздравления, Эндрю вспомнил, что сегодня Рождество.

Эти придурки приехали к нему в канун праздников. И именно эти самые придурки сейчас, свалившись после бессонной ночи, спали в обнимку на диване. А Эндрю Миньярд стоял у открытого окна и курил, поглядывая то на них, то на весёлых ребят. В детстве он, как и эти дети был переполнен радостью, созерцая рождественское чудо. Никто никогда не знал о том, что он любит снег, потому что Эндрю не выражал своих эмоций так же ярко, как эти дети. Но это и не имело никакого значения, потому что его душа радовалась, сердце трепетало, а практически чёрные глаза наливались медовым светом безграничного счастья.

То, что он испытал сейчас, было очень похоже на тот детский восторг. Его сердце наконец-то успокоилось, боль утихала, а холодная сталь в глазах таяла, как и снежинки на всё ещё теплом асфальте. Ему становилось легче. И не ему одному.

— Эндрю, иди к нам, – протирая сонные глаза промурлыкал Кевин. Натаниэль прижимался к нему, как самый очаровательный рыжий котёнок, и пусть диван был не таким большим, там осталось немного места для Миньярда.

Он собирался отказаться, но эти зеленоватые глаза смотрели с тем самым выражением, перед которым Эндрю всегда был очень слаб. Он удручённо выдохнул, закатывая глаза лишь для напускного недовольства, и улёгся рядом, прижимаясь грудью к спине Натаниэля. Кевин нежно коснулся его ладони, переплетая пальцы как тогда… А потом приподнялся на локте, одаривая Эндрю целомудренным поцелуем.

Они так и проспали втроём до самого вечера, а потом из-за неудобного дивана изнывали от боли в спине. И тем не менее, каждый из них мог сказать, что ни о чём больше не жалеет.

Они наконец-то нашли свой покой.

И с этого самого момента, страницы моей жизни навсегда стали белыми. Нет, это не значит, что я стал писать белыми чернилами, а значит лишь то, что даже незначительные чёрные полосы и кляксы больше не казались мраком безысходности и отчаяния. Потому что начиная с того самого момента я буду с вами до конца, что бы не случилось.

Это моё обещание.

Дневник Эндрю Миньярда. Запись 312

Created by @huskyinwine