Это случилось с 10 на 11 июля 2019 года. У моего двоюродного брата Пашки день рождения — 11 июля, и как раз на кануне мы устраивали большой семейный съезд. Соответственно, вся родня собралась: родители, тёти, дяди, братья, сёстры. Решили отметить это дело на даче у бабушки.

Бабушке недавно поставили во дворе бассейн, так что мы с пяти вечера в нём плескались.

Ровно в полночь вытащили Пашу из дома, чтобы с днём рождения поздравить. Пока все галдели и хлопали, я как-то невольно взглянул в сторону бассейна — и тут у меня сердце в пятки ушло.

В самом дальнем углу бассейна, освещаемый светом из дома стоял Пашка... прямо НА воде! Он был весь мокрый, в тех же плавках, что накануне. Стоял совершенно неподвижно и смотрел прямо на меня.

Кожа мертвенно бледная, глаза как будто пустые. Я моргнул, протёр глаза — он всё ещё там, просто смотрит, не моргая. Обернулся — а рядом с тортом стоит наш настоящий Пашка, улыбается, принимает поздравления. Я чуть телефон не выронил со страху.

Снова оглянулся — в бассейне уже никого не было.

Я никому ничего не сказал, только всю ночь потом ворочался, не мог уснуть. Спал рядом с братом на матрасе, а Пашка лежал на соседней кровати и мирно посапывал во сне.

Когда утром зазвонил будильник, первым делом посмотрел на Пашу — он был на месте. Вроде всё нормально. Я даже вздохнул с облегчением.

Померещится же всякое!

Стали собираться по домам, расселись по машинам. Я ехал с родителями, а Паша с тётей и дядей в другой машине. Где-то по дороге, не доезжая до города, нам вдруг позвонили: машина Пашки попала в аварию. Все, кроме него, отделались легкими ушибами. А вот Пашка... Пашка погиб на месте. Прямо в свой день рождения.

Кровоизлияние в мозг от удара головой.

Я тогда не сразу осознал, что вчерашнее видение — это, может, было предупреждение. Когда рассказал родственникам, что видел "двойника" Пашки на воде, мне никто не поверил.

Да и сейчас, если честно, меня самого иногда бросает в дрожь, когда вспоминаю тот взгляд из бассейна, эту мертвенно-бледное лицо... И всё думаю: а если бы я что-то сделал, рассказал тогда, можно было бы всё изменить?

Подписывайтесь!

МаХ: https://max.ru/join/EJK8MRlbZtrWBoud5QlM5l7OxF2c9oX9NMqWl9g_394

Telegram:  https://t.me/historyzlo

Вконтакте:  https://vk.com/historyzlo

Teletype: https://teletype.in/@hystoryzlo

Однажды разгорелся у нас с приятелями спор. Они стали в голос уверять меня, что одна известная колдунья может мертвого из могилы поднять — настолько сильны ее заклинания. Понятное дело, я не поверил.

После долгих препирательств решили мы к той колдунье съездить. К вечеру добрались до нужного места. Все остались в машине, а я направился к дому, заранее торжествуя победу. Мой план был таков: буду выдавать себя за больного, а там — посмотрим.

Дверь мне открыла обычная женщина примерно пятидесяти пяти лет. Усевшись на предложенный табурет, я стал теребить в руках папку, изображая из себя грубоватого простофилю. Сказал даже, что работаю слесарем по канализации. А жаловался на все подряд: от головы до пальцев на ногах.

Женщина спокойно меня выслушала, а потом сказала:

— То, что врешь, это твое дело. А вот за насмешку надо мной я тебя проучу. Я ведь в жизни всякое повидала. Такие, как ты, милый, не верят ни во что, пока не припечет. А потом они нас ищут да Бога вспоминают. Только Бог тоже не всем дает исцеление. В общем, слушай меня внимательно. Когда назад от меня поедете, ваша машина трижды остановится. И дороги ей не будет, пока ты не скажешь про себя: “Господи, прости”. Теперь о твоих болячках. С этого часа все болячки, тобою названные, обретешь точно, обещаю. Слесарь, говоришь? Ну, слесарь не слесарь, а уж профессором теперь тебе не быть, ты ведь сам говорил, что память у тебя отшибло, а профессор должен многое помнить. Без памяти он никуда. Ну, милок, как я сказала, так оно и будет. Когда раскаешься, приходи, сниму я с тебя свое заклятие. Ладно, ступай, мне на молитву пора вставать, время подошло. Запомни: кроме меня, никто не сможет тебя исцелить!

Отъехали мы от ее дома, и вдруг джип наш заглох. Движимый любопытством, я подумал: “Господи, прости”, — и машина сразу завелась. А, совпадение, решил я, но через час машина снова заглохла.­ Приятель мой чуть ли не весь мотор перебрал — все без толку. И тут я опять подумал про себя: “Господи, прости”, — и поехала наша машина! А ко­гда она в третий раз остановилась — тут уж мне стало не по себе. И все повторилось в точности как предсказывала знахарка.

Мои попутчики всю дорогу выспрашивали, что мне знахарка говорила, но я сказал, что остался при своем мнении.

— Голова у меня болит, потом поговорим, — отмахнулся от самых назойливых.

А голова у меня действительно болела так сильно, что я не мог вращать глазами. Каждый толчок на дороге ощущался, как атомный взрыв.

Вернувшись домой, я лег спать, даже не умывшись и не переодевшись в пижаму. А утром встал разбитым. Даже позавтракать не смог: в желудке была непривычная резь, к горлу подступала тошнота.­

Читая днем лекцию, я запинался, не мог вспомнить необходимые слова. Студенты смеялись. С этого­ дня я чувствовал себя все хуже и хуже.

Ныли зубы, болела спина. Желудок расстроился. Причем никакие таблетки не помогали. Но главное — пропала память. Мне приходилось мучительно вспоминать, куда я положил ту или иную вещь. Не мог даже самые обычные слова вспомнить. Меня положили в клинику на обследование, но оно ничего не дало. Все мои органы функционировали нормально, без отклонений.

В конце концов я потерял работу. На мое место взяли другого преподавателя.

Однажды, едва дождавшись утра, я позвонил своему приятелю и попросил его отвезти меня к знахарке. По счастью, он согласился. Теперь я здо­ров как бык.

Благодаря полученному уроку я уверовал в Бога, а это самое ценное, что дала мне встреча с целительницей.

Подписывайтесь!

МаХ: https://max.ru/join/EJK8MRlbZtrWBoud5QlM5l7OxF2c9oX9NMqWl9g_394

Telegram:  https://t.me/historyzlo

Вконтакте:  https://vk.com/historyzlo

Teletype: https://teletype.in/@hystoryzlo

Достоверных сведений о существовании чупакабры нет. Тем не менее в новостях периодически распространяют сообщения, поступающие из различных регионов о свидетельствах очевидцев, якобы видевших чупакабру. Зачастую за неё принимают животных, видоизменённых в результате болезней, как из-за мутации генов, так и в случае ряда патологий. А болезнь никого не красит, и животные не составляют исключений. По словам специалистов, убитая чупакабра – не что иное, как обычная собака, потерявшая практически всю шерсть под влиянием болезни.

Часто жертвами становятся не крупные домашние животные. Об этом поговаривают местные жители, которые находят задушенных и обескровленных кур и гусей.

Так откуда же все таки появилось это существо на самом деле? Результат болезни или мистический зверь?

Подписывайтесь!

Telegram:  https://t.me/historyzlo

Вконтакте:  https://vk.com/historyzlo

Teletype: https://teletype.in/@hystoryzlo

В настоящее время образ вампиров кардинально поменялся. Они могут находится на солнечном свете, спать в обычной кровати и внешностью ничем не отличаться от обычного человека. На это очень сильно повлиял кинематограф, который постепенно, с годами, менял представление о жизни вампиров. Появился ореол романтики ночной жизни. Исчезли гробы, страшные клыки.

Может быть, это сами вампиры так повлияли на свой образ... Что бы скрывать свою сущность? Находиться среди нас?

Подписывайтесь!

Telegram:  https://t.me/historyzlo

Вконтакте:  https://vk.com/historyzlo

Teletype: https://teletype.in/@hystoryzlo

Всю жизнь считаю, что мне очень повезло там не повзрослеть, иначе спился бы уже годам к двадцати. Благодарен своей тётке из города, которая меня к себе забрала и растила как сына. Хотя, конечно, скучаю иногда по деревне, но возвращаться и проверять, развалился ли окончательно наш старый дом, не собираюсь.

Семья у нас была бедная. В то время никто богато не жил, но наше семейство находилось где-то совсем глубоко за чертой бедности. Электричество было далеко не всегда - в огороде до сих пор должен валяться огромный черный котел, в котором варили макароны на костре. Зимой часто мерзли, потому что мамка дрова обменивала на водку. Жили вдвоем. Когда-то был батя, в прошлом работавший трактористом, но его один сосед зарубил топором по синему делу. Еще был старший брат, я его вообще почти не помню. Толком и не знаю, что с ним случилось. Мамка говорила, что он то ли ушел и пропал, то ли цыгане украли.

Мать, разумеется, нигде не работала, какое-то время жили на пенсию бабушки, но бабушка тоже оказалась не вечной. Когда мне было лет восемь, у нас вовсе никаких средств к существованию не имелось. Мать промышляла чем могла: где-то коров помогала доить, где-то воду таскала. Почти всё, разумеется, пропивала. До сих пор удивляюсь, что в школу меня как-то смогли собрать, чуть ли не всей деревней. Детей там вообще было человека три, благо водитель автобуса меня бесплатно возил до соседнего села.

Так вот, жили с матерью вдвоем. Зимой кое-как терпели. К лету так вообще всё становилось гораздо лучше, даже конфеты и пряники иногда в доме водились, красота.

Всё потому, что летом можно было набрать всякого добра в огороде и в лесу, да и продавать у остановки. Грибы продавали, ягоды, вишню-сливу всякую. Грибы осенью особенно ценились, а в июне-июле земляника.

Мать толкала эту землянику за приличные деньги, плюс-минус рублей сто за ведро - тут и на выпивку хватало, и даже свет оплатить. Иногда даже в ПГТ ездили на рынок.

С одной стороны хорошо - с другой мать трезвой в ту пору не видел вообще. Поначалу как-то вместе с ней в лес ходили за земляникой, а потом она меня одного начала посылать.

Была у нас в лесу поляна, на ней по утрам полдеревни ягоду собирали. Хорошая, вкусная ягода. Сначала шла земляника, а потом лесная клубника – она помельче садовой виктории, но гораздо слаще и горьковатая слегка. В городе, кстати, не разу не встречал, чтобы её кто-то продавал.

Так вот, на той площади всё собирали быстро. Остальные люди за сезон добывали пару ведер, иногда её продавали вместе с нами, но в основном все шло на закатывания варенья. У нас же всё шло на продажу. Земляники требовалось много и каждый день - пока растет и пока солнце ягоду не “подкоптило”. Проезжающие мимо поселка дачники брали её очень хорошо.

Когда на общей поляне собирать уже ничего не оставалось, мать вела меня через несколько километров леса на другую поляну.

Та, другая поляна, в народе называлась Башкандаевской. Не знаю, что это за Башкандаев и за какие заслуги в его честь назвали поляну - но местные туда старались не ходить. Да и вообще в лес старались далеко не соваться. Хотя, по моему мнению, в лесу ничего страшного не было, в отличие от той самой поляны.

Размером она с пару футбольных стадионов, прямо посреди чащи. Вокруг много сухих деревьев, а на дальней стороне какая-то высокая развалина из красного камня. К этим руинам мать запрещала подходить. Говорила, что на другую половину поляны ходить нельзя ни в коем случае. Я лишних вопросов не задавал… а если и задавал, то не помню ответов.

Ягоды всегда хватало и на ближней половине, по три ведра в день таскал - до того, как вся ягода во всем лесу не засыхала и не становилась похожей на какой-то горький красноватый изюм.

Иногда на этой Башкандаевской поляне можно было повстречать односельчан, но очень редко. Одно из первых воспоминаний об этом месте - это когда вместе с нами увязалась бабка-соседка, что через дом жила.

Сижу на корточках собираю землянику, мать шагах в двадцати поодаль. Собираем молча. Слева от нее та самая бабка, рвет землянику, сидя на маленькой табуреточке. Вдруг вижу: бабка вскочила и матери показывает пальцем куда-то. Мать тоже как будто насторожилась и отвечает соседке что-то, в чем-то убеждает. Слышно было плохо, повсюду птицы поют и кузнечики трещат… Мне, к слову, тогда совсем мало лет было. Подумал, что взрослые просто поговорить о чем-то решили. Я пытался быстрей бидон заполнить - не отвлекался, не хотелось на жаре сидеть.

Поднимаю голову, вижу: бабка крестится, табуреточку свою берет и домой собирается торопливо. Мамке что-то резкое сказала, прежде чем уйти. Мать, в свою очередь, меня ближе позвала, сказала, что надо побыстрей хоть два бидона собрать. Начала рвать ягоду быстро, с листьями и чуть ли не с корнями и всё смотрела в сторону красного здания. Я тоже смотрел, но не видел ничего, я был еще мелкий, а трава ближе к тому краю - очень высокой. Когда наполнили наконец две тары, мать меня за руку схватила и домой чуть ли не бегом. Я тогда радовался, что не пришлось до полудня как обычно задерживаться.

Потом мать совсем обленилась. Я начал ходить туда один и понемногу начал понимать, почему люди эту поляну не любят.

Иногда я слышал там голоса, окрики. Слов не разобрать - одни интонации, как будто пастух стадо подгоняет. Сидишь, ягодки рвешь и вдруг на всю поляну крик - что-то вроде “У-У-УХ!” или “О-О-ОСТЬ!”. Страшно не было, но я каждый раз голову поднимал и озирался.

Еще кости там часто попадались, я всё думал - наверное, коза чья-нибудь заблудилась да и подохла, или корова. Брал эти кости и со всей дури закидывал в крапиву - сейчас понимаю, как-то уж очень много этих костей там было… Чуть ли не на каждом шагу попадались, кое-где целыми кучками… Но это всё мелочи.

Когда уже постарше стал, однажды заметил, что собираю землянику не один. Какие-то бабки пришли. Я пытался разглядеть среди них знакомых односельчан, но не смог. Деревенские бабки в летнюю пору все похожи, все пухлые и даже в самую жару в своих одинаковых платочках цветных. Мне тогда даже спокойней стало, что я не один. Рядом с людьми, пусть даже все и молчат, приятней находиться.

Прошло минут десять и вижу, что бабушек прибавилось. Поначалу их две было, а теперь третья откуда-то пришла. Точно такая же, в платке и платье безразмерном.

Я заполнил один бидон, встал, чтобы пот утереть, и вижу, что бабки теперь гораздо ближе. Раньше где-то у горизонта сидели, еле различимые из-за жаркого марева, а сейчас уже ближе, метрах в пятидесяти. Все сидят ко мне спиной или полубоком. Ну я тогда этому значения не придал, сел дальше собирать.

Тут замечаю - а ведь красное здание как-то слишком близко. Оглядываюсь назад и правда - далеко я от леса забрался, почти на другую половину поляны перешел. Посмотрел на бабок, одна уже рядом, шагах в тридцати. Уже и розочки на её платке разглядеть можно. Что-то мне совсем не понравилось в этих розочках, узор какой-то странный, неприятный. Не понимаю почему - вроде сотни разновидностей таких платков видел. Но этот узор какой-то то ли слишком симметричный, то ли наоборот, как капиллярная сетка. Да и странно всё это. Думаю: “Почему бабка так быстро ко мне подобралась, неужели так скоро в своей области всё собрала?”

Гляжу, и сейчас собирает, быстро-быстро руками рвёт что-то с земли. Как и раньше спиной ко мне. Оглядываюсь вокруг, а остальные бабки так же ближе подобрались, словно бы полукругом потихоньку собираются.

Вот тут чуть-чуть жутковато стало. Сразу вспомнились рассказы о цыганах, которые детей воруют. Я вида не подал, отошел ближе к лесу и снова сел в траву. Смотрю вполглаза на бабушек. Кажется, всё нормально - старые делом заняты. Только вот на этот раз я приметил, что нет у них ни вёдер, ни корзинок, ни бидонов. Куда собирают землянику - непонятно.

Вижу: та бабка, что ближе всех ко мне была, слегка привстала и как-то боком в мою сторону начала подкрадываться. Прямо как кошка или обезьяна какая-то, на четвереньках, помогая себе руками - и всё так же ко мне полубоком, не оборачиваясь.

Тут я всё, что успел собрать, схватил и домой побежал.

Когда добежал до опушки, обернулся и заметил, что все три бабки таким вот странным образом за мной на четвереньках идут, но ни одна головы так в мою сторону и не повернула.

Матери всё рассказал, получил охапку матов и прочей ругани в свой адрес, что ленивый слишком, но хоть обратно не погнала.

С тех пор я понял, что надо подальше от другой половины поляны держаться. Некоторое время перед тем, как туда зайти, еще долго всматривался, нет ли там кого. Если кто-то был, то бежал домой и получал нагоняи.

Однажды, когда стал чуть постарше, захотел таки дойти до красных руин и посмотреть, что это вообще такое.

В то время я у соседей часто сидел и даже ночевал иногда. У этих самых соседей был телевизор, по которому в то время часто крутили околонаучные передачи про разную мистику. Меня очень увлекла эта тема, особенно всякие НЛО, шаровые молнии и “геопатогенные зоны”. Я как раз и смекнул, что Башкандаевская поляна - как раз таки и есть такая “геопатогенная зона”. Я заключил, что к красном здании может быть портал в другое измерение. Очень долго собирался духом, но всё-таки решил проверить.

Не знаю, есть ли там путь в параллельные измерения, так как до самого здания так и не дошел.

Дело было в начале августа, собирать на поляне было нечего. Это был единственный раз, когда я пришел туда сам, а не по приказу матери.

Я взял с собой кухонный нож и оторвал в лесу длинную палку (собирался этой палкой, если что, ткнуть в портал, если такой обнаружится). Решил, что если почувствую неладное, то сразу побегу назад.

Идти было трудно, в конце лета даже крапива норовила сравняться со мной в росте, а тропинок в том месте, очевидно, не было. То и дело за ноги цеплялось что-то сухое, пару раз пришлось орудовать кухонным ножом на манер мачете, пробиваясь через заросли. Когда я добрался до дальней половины поляны, все же порвал себе обе штанины.

Продираясь сквозь заросли метров сто, я с удивлением подошел к воде. Оказалось, что красное здание на самом деле наполовину утоплено то ли в болоте, то ли в крохотном лесном озере. До этого мне не приходилось слышать, что здесь вообще есть вода.

Здание, как оказалось, напоминает то ли церковь, то ли какую-то башню с обрушившимся верхом и крохотными окнами. Оно и прежде казалось мне довольно высоким, но сейчас я понял, что это строение чуть ли не наполовину погружено в воду.

Лезть в болото, я, конечно, не собирался. Решил, что пора бы идти домой, но ради любознательности сунул в воду свою палку, чтобы изменить глубину. Палка почти сразу уперлась в мягкое дно, глубина была сантиметров двадцать. Но вот вытащить палку оказалось труднее. Думал, что дно там очень илистое и палка быстро увязла. Но нет. Сама вода была странная.

Жидкость была густой как ртуть. Я хотел вытащить палку, но вода потянулась за ней словно бы какой-то клей. Будто бы это озерцо не хотело расставаться со своей добычей.

Смотрю вперед и вижу: в самом центре, у здания, вода поднимается наверх, как будто бы там какой-то водяной холм. Не понимаю, как я этого с самого начала не заметил, но в центре вода была выше, чем по краям.

Стало страшно. Вода казалось очень чистой, прозрачной, прохладной. Но ни малейшей ряби на ней не было. Даже когда я наконец бросил палку, она осталась там торчать, практически не вызвав никакого волнения на поверхности.

Я пошел назад и снова за что-то зацепился ногой. Глянул вниз - чуть не заорал от ужаса. Поначалу мне показалось, что в меня впился огромный паук. Но не знаю, что было бы страшнее, огромный паук или то, что я разглядел.

Мою штанину двумя пальцами держала чья-то рука. Она “росла” прямо из под земли, серая, грязная. На первый взгляд сплетенная из каких-то гнилых корнеплодов, при этом какая-то мерзкая, суставчатая, насекомообразная. Я дернулся, в руке остался обрывок ткани. Рука тоже дернулась и осталась сжимать ткань, медленно сгибая пальцы. Посмотрел ошалевшим взглядом вокруг: к моему ужасу, таких ладоней там повсюду росло как поганок после дождя. Какие-то из них безвольно лежали на земле, расставив пальцы, другие сжимались в кулаки. Какие-то руки были широкими, как у рабочих мужиков, какие-то, наоборот, очень тонкими и словно бы артритными.

Дальше помню, что бежал через заросли не разбирая дороги. Повезло, что смог-таки выбраться к трассе и пошел по ней в деревню. Нож где-то потерял, половина штанов была в лохмотьях. Голени были в ссадинах, я очень надеюсь, что ссадины были от колючек, а не от чьих-то ногтей.

На следующий год, в июне, мать снова погнала меня собирать землянику. Выбора у меня особо не было, матами и уговорами она убедила меня, что без моей помощи у нас дома просто нечего будет есть, не говоря уже о каких-то вафлях, печеньках и прочих деликатесах, о которых я мечтал.

За июнь-июль того года ничего особенно странного на той поляне со мной не происходило. За одним исключением.

За зиму воспоминания о болоте поутихли. Мать сказала, что я слишком впечатлился телевизором, что мне показалось, и что меньше надо думать о всякой ерунде…

Но я начал замечать эти руки, пока собирал землянику. Иногда они попадались мне в траве среди ягод. Все такие же мерзкие, узловатые и торчавшие прямо из земли. Я тыкал их палочками и они слабо шевелились. Их было мало в этой части поляны, но я знал, что чем ближе к красному зданию, тем больше их будет. Если замечал такую, то перебирался от неё подальше.

Еще через год мать стала совсем плоха. Уже не в первый раз она ловила горячку и становилась совсем бешеной. Однажды она уронила со стола стакан водки, а потом кинула в меня тяжелой табуреткой - якобы стакан полетел вниз из-за того, что я крутился рядом. Табуретка попала мне прямо по голове, и я выпрыгнул из дома через окно. Дело шло к ночи. Смывая кровь в ручье и слушая продолжающуюся ругань, я понял, что пора с этим заканчивать. Рано или поздно она меня просто убьет. Если не она, так водка. Та самая “беленькая”, которую мать сейчас пыталась собрать тряпочкой с пола. Я знаю, ведь я в то время уже эту водку попробовал, мне не нравилось - на вкус просто отвратительно, а вот запах начал казаться почти приятным, ведь я ощущал его каждый день.

Я взял свои верные бидоны и направился в лес.

Я решил, что ночью наберу земляники и пока мать будет спать, утром продам ягоду сам, а на заработанные деньги поеду к тете в ближайший город Висногорск. Благо адрес я знал.

Я сразу же пошел на Башкандаевскую поляну, так как намеревался собрать как можно больше и быстрее. Фонарик я не захватил, но, к счастью, та ночь намеревалась быть безоблачной и лунной.

Пока я пробирался ночью через лес, уже совсем стемнело. Когда я увидел поляну при свете луны - первой мыслью было заорать и побежать обратно. Но жжение во лбу, ужасная обида и какая-то холодная опустошенность в душе заставили меня пойти дальше. Я тихо сел в траву и осторожно начал собирать клубнику. Время от времени выпрямляясь, чтобы отдохнуть, я шмыгал носом, вытирал слезы и безучастно смотрел на тех, кто обитал на поляне после полуночи.

В начале думал, что поляна покрыта крестами, как на кладбище. Но это были не кресты, у крестов нет голов и рук.

Они стояли почти без всякого движения, лишь слегка поворачивали головы в мою сторону. Ближе к лесу их было немного, а ближе к красному зданию десятки… а может быть и сотни. Сотни половинок человеческих тел. Верхних половинок. Они стояли на одной руке, а другую руку поднимали над своей головой. В такой позе, словно бы друг вас приветствует и хочет, чтобы вы его заметили.

Конечно же, мне было страшно. Возле одного из них совсем не было травы и я начал собирать землянику там, просто потому, что там её было больше. Собирал дрожащими руками, продолжал плакать, смотрел на него, а он смотрел на меня. Он лишь слегка шевелил головой когда я обходил его кругом, а я старался этого не замечать. Порыв ветра заставил его немного покачаться, ощущение того, что он мне машет рукой, усилилось. Может быть, на нем было что-то одето. Может быть, у него глаза горели в темноте, а может быть, просто луна так блестела.

Помню ту ночь в малейших деталях, но выковыривать эти воспоминания из мозгов мне почти что физически трудно.

Помню как набрал один бидон, начал набирать второй, когда посмотрел в сторону здания. Некоторые из ЭТИХ прогуливались на своих руках словно бы какие-то огромные птицы, они меняли местоположение и снова вставали, подняв одну руку вверх. Те что поближе, слава богу, все стояли смирно.

А еще башня светилась. Холодно и очень бледно. Светилась чуть-чуть сильнее, чем окружающее её пространство. А может быть, это вода светилась.

Я так и не продал землянику. Меня, вместе с двумя полными бидонами - всего заплаканного, измазанного ягодным соком и кровью - подобрал какой-то мужик на “волге”. Когда он остановился возле меня в пять утра, я шел по трассе в сторону остановки. Он пытался что-то спрашивать, а я, кажется, говорил только про цену в 350 рублей и не отвечал ни какие вопросы. Мужик усадил меня в машину, а потом привез в ближайший ПГТ, где был отдел милиции. Там он сдал меня милиционерам и уехал. Милиционерам я рассказал, что еду к своей тете в Висногорск. Еще помню, что я со всей силы сжимал бидоны с ягодой, когда их пытались у меня забрать.

Позже меня к тетке все-таки привезли. Она очень удивилась, но, видя мое состояние, обратно к матери не отправила и спасибо ей за это огромное. Жизнь понемногу лучше стала.

Тетка до сих пор думает, что это я для неё землянику тогда собирал. Считает это очень трогательным воспоминанием, а я и не спорю. Эти бидоны из-под земляники, кстати, до сих пор стоят где-то у неё в кладовке. Мне эти железные банки не нравятся, ненавижу на них смотреть, навевают очень плохие воспоминания… а еще, на одном из них до сих пор можно разглядеть отпечаток чьей-то длинной ладони.

Подписывайтесь!

Telegram:  https://t.me/historyzlo

Вконтакте:  https://vk.com/historyzlo

Teletype: https://teletype.in/@hystoryzlo

– Раз все в сборе, тогда начинаем, – довольно потер руки Сергей – проводник, организатор и экскурсовод по совместительству. Он окинул взглядом присутствующих, раздал всем объемные пакеты с обмундированием и сделал несколько пометок в мятом блокноте на растрепанных пружинах.

Артем достал из полученного пакета высокие штаны на лямках, заканчивающиеся резиновыми сапогами, сильно напоминавшие часть армейского костюма химзащиты, непромокаемый плащ – не грязный, но и отнюдь не пахнущий свежестью, поцарапанную каску.

– После того, как наденете костюмы, не забудьте сложить в рюкзаки веревку, запасной фонарик, ключ и отвертку, – продолжал инструктаж Сергей, молодой парень с бледным лицом и остроконечной бородкой.

– А отвертка зачем? И ключ, – с сомнением спросила Рита – родная сестра Кати, как две капли воды похожая на нее и являвшаяся главным геморроем в жизни Артема.

– Надеюсь, вам не придется об этом узнать, – уклончиво ответил проводник. – Увы, ситуации бывают разные. На всякий пожарный мы должны быть готовы ко всему. Чай, не в лес за грибами идем.

– Значит, буду держаться вас. Твердое мужское плечо рядом всегда внушает чувство безопасности хрупкой девушке, – игриво улыбнулась Ритка.

Когда Артем узнал, что у Кати есть сестра близнец, то даже не мог себе представить, с чем ему в итоге предстоит столкнуться. Бесконечные: «Ой, встреть, пожалуйста, Риту с девчонками из караоке, там к ним мужики какие-то прикопались» или «Тем, прости, Ритка с парнем рассталась, ей так плохо сейчас, я боюсь ее одну оставлять, можно она с нами в Карелию поедет?», или вот еще: «Артем, у Ритки машина сломалась, а ей срочно нужно в больницу, отвези, пожалуйста. Кажется, там все серьезно, она просто в панике!»

Как выяснилось позже, мужиков из караоке перебухавшая Ритка обозвала нищебродами, с парнем рассталась из-за того, что по синей грусти переспала с его братом, а вопрос жизни и смерти оказался плановой порцией ботекса в лоб. Со временем одно только упоминание в разговоре имени «Рита» стало вызывать у Артема блевотный рефлекс и предчувствие неизбежных проблем, но Катьке отказать он не мог.

Вот и теперь Артем ни на йоту не сомневался, что экскурсия по Неглинной –очередная гениальная идея, посетившая светлую головушку Риты. Во всяком случае, за Катей тяги к сомнительным приключениям до этого не замечалось, чего не скажешь о ее допельгангере (так Артем называл Ритку).

Тем временем злобный допельгангер не терял времени даром и продолжал настойчиво атаковать проводника во время инструктажа по технике безопасности, что последнего весьма смущало.

– Итак, – подытожил свою речь Сергей. – Если вопросов нет, вооружаемся фонариками, спускаемся вниз и помним главное правило: ничего не бояться. Ступаем аккуратно – дно илистое, можно поскользнуться.

Сергей спустил вниз страховочную веревку и стал спускать членов экскурсионной группы одного за другим.

Помимо Кати, Артема и Риты прикоснуться к мистическим энергиям реки, заточенной в кирпичных подземельях столицы, пожелали еще двое: мужчина лет шестидесяти, похожий на хиппи, из-за светло-зелёных шаровар и кожаной куртки, обляпанной десятками нашивок; худощавая женщина с рыбьими глазами, тонкими губами и короткой стрижкой.

После жаркого июньского солнца, застывшего в глазах ярким пятном, тьма подземного коллектора казалась непроглядной. Разумеется, никакого освещения помимо фонарей уже спустившихся членов экскурсионной группы в туннеле не было, но даже их лучи представлялись неспособными рассеять всю черноту старинных туннелей.

– Клаааас! – восторженно протянула Ритка, шаря лучом по стенам.

Артем подошел к Кате, и его рука машинально потянулась, чтобы ее приобнять, но встретив на своем пути холодную резиновую преграду, отдернулась. Казалось, Артем был единственным, кто не видел во всей этой прогулке ничего романтичного. «Канализация и есть канализация», – размышлял он, но с удивлением отметил, что запах в коллекторе стоит весьма сносный, завалов мусора вокруг тоже не наблюдается, а вода, достигавшая щиколоток, почти прозрачна.

Пересчитав членов группы, проводник начал экскурсию:

– Река Неглинная, или Неглинка – самая таинственная и мистическая из всех малых рек Москвы. Прежде чем она была погребена заживо под городом, Неглинка успела стать свидетелем черных магических ритуалов, жертвоприношений, пыток, историй разорения и загадочных смертей. Ее протяженность насчитывает чуть более семи километров, а самый старый кирпичный коллектор, который мы сегодня посетим, датируется тысяча восемьсот девятнадцатым годом…

Катя и Ритка следовали впереди, Артем шлепал по сточной воде замыкающим, голос проводника эхом разносился по пустынным коридорам, заглушая звуки проезжавших над тоннелем машин и журчание сточных вод.

Артем вполуха слушал гида, размышляя о чем-то своем, и без интереса водил лучом света по потолку, стенам и полу, осматривая бетонную кладку, разного диаметра врезы в стенах и сочащуюся из них воду безразличным взглядом. Судя по разводам на потолке и мелкому мусору, застрявшему в трубах, можно было сделать вывод о том, на какой уровень поднимается вода во время ливней.

Живо представив себе, как огромный поток безжалостной мешанины грязи и городских отходов неожиданно врывается в коллектор и сметает всю их группу как ураган, Артем невольно поежился и тут же прогнал пугающие образы из своих мыслей. Нет, совершенно исключено: утром он сам проверил прогноз в нескольких источниках – погода обещала быть ясной и сухой.

Тем временем Сергей уже успел в красках рассказать детали разорения семьи Сандуновых и описать смерть Лизаньки, бездыханное тело которой было найдено позже на берегу реки. Плавно переходя к новой порции городских страшилок, гид свернул направо.

Судя по речам проводника и по внутреннему компасу Артема, они сейчас находились недалеко от Кузнецкого моста. Вода здесь была мутнее и текла значительно быстрее. Артему даже стало казаться, будто ее уровень повысился – вроде незначительно, всего пару-тройку сантиметров, но все же. Можно, конечно, предположить, что они находятся в низине, и это вполне естественно, но чувство тревоги не отпускало, вновь и вновь вызывая пугающие сцены в разыгравшемся воображении парня.

Что-то большое и тяжелое прокатилось по дороге и заставило Артема вздрогнуть, грохочущий звук давления на крышку люка в сочетании с мелькавшими тенями на бетонных стенах векового коллектора представился ему зловещим предзнаменованием. Вялые потоки воды из врезов стали восприниматься напористее.

Стараясь дышать ровнее и ругая себя за беспричинное беспокойство, Артем продолжал двигаться в направлении группы, остальные члены которой не замечали ничего необычного вокруг и всецело погрузились в мистические тайны подземной реки.

Звуки внутри тоннеля стали живее, шума становилось больше, отточенная речь Сергея стала местами сбивчивой и торопливой, он то и дело, поглядывал по сторонам и под ноги.

Наконец, Артему удалось различить явные признаки беспокойства у проводника, движения которого стали суетливыми, лицо напряженным, а дежурные шутки совсем исчезли из монолога. Наконец Сергей совсем замолчал и поднял левую руку вверх, призывая группу остановиться, затем достал из кармана какое-то устройство, больше похожее на пейджер, чем на телефон. После взгляда на его экран выражение лица бывалого диггера стало озадаченным и серьезным.

– Что? Что такое? – первой всполошилась Ритка.

– Наша экскурсия окончена. Возвращаемся на Трубную, – быстро проговорил Сергей и уверенным шагом направился обратно.

– Что значит окончена? – возмутилась женщина с рыбьими глазами. – На сайте заявлено, что экскурсия длится два часа!

Артем тоже напрягся, теперь ему было очевидно, что его опасения не беспочвенны.

– Погода ухудшилась, – отрезал Сергей, не снижая темпа ходьбы. – Двигаемся быстро, не отстаем.

Старый хиппи и тетка с рыбьими глазами переглянулись, она больше не задавала вопросов и нервно поджала губы. Теперь ею завладели совсем другие чувства, недовольство сменило понимание, и она побледнела.

Уровень воды продолжал повышаться и уже достиг середины голени Артема. Группа шла молча, журчание реки перекрывало громкое шлепанье резины о воду. Сергей становился мрачнее с каждой минутой, все чаще оглядывался назад и молча пересчитывал глазами свою паству.

Артем догнал Катю и ободряюще коснулся ее руки. Катя обернулась, в ее глазах он заметил волнение. Лишь только Ритка в свойственной ей раздражающей манере продолжала отпускать дурацкие шуточки, способные, как казалось одной ей, разрядить обстановку.

Влажный воздух становился гуще, появилось ощущение давления и подобие легкого ветра, вдалеке послышался нарастающий гул. Артем ощущал через штаны, как воды Неглинки обдают его мелким мусором, на поверхность всплывали размокшая листва и короткие обломки веток, показалась и снова скрылась в бурлящей пене пачка из-под сигарет с плохо различимым предупреждением минздрава о вреде курения. Дышать становилось тяжелее.

– До Трубной не успеваем! – решительный тон Сергея сквозил тревогой. – За поворотом – люк. Выходим через него.

Журчащие потоки грязной воды почти достигли колен, по илистым камням идти становилось все труднее. Несколько раз Катя, поскальзывалась, но Артем успевал ее подхватить. В шумном подземелье царила давящая атмосфера страха и нарастающей паники.

Первой не выдержала тетка с рыбьими глазами: в очередной раз поскользнувшись и неудачно шлепнувшись в воду, она хлебнула воды, громко закашлялась, а потом поддалась тревожным чувствам и попыталась побежать, что привело лишь к новому падению.

Увидев это, Сергей и старый хиппи бросились к ней на помощь, им насилу удалось поставить ее на ноги. Каска с головы женщины соскочила, и ее тут же унес быстрый поток сточных вод. Завидев, с какой скоростью вода умчала каску, женщина издала громкий писк, и стала рваться к спасительному люку еще упорнее. Вереща, кашляя и крича что-то нечленораздельное, выпучив ошалелые от страха глаза, она, отталкивая проводника и хватаясь за склизкие стены тоннеля, устремилась вперед.

Сергей как мог пытался вразумить насмерть перепуганную женщину, но она оставалась глуха к его просьбам, окончательно потеряв над собой контроль.

В какой-то момент женщина снова поскользнулась, нелепо замахав руками, и размашисто плюхнулась в воду лицом вниз.

Когда Сергей, наконец, настиг ее и рывком вытащил из воды, обернувшаяся Ритка громко завизжала, а Катя вцепилась в плечо Артема так, что он почувствовал ее острые ноготки через резиновый плащ: из проткнутой глазницы женщины торчал кусок железного прута, смытая водой кровь вновь заструилась по щеке и подбородку, расплываясь на мокром лице.

Сергей не сразу заметил, что произошло, и продолжил ругать тетку. Он громко кричал и пытался поставить ее на ноги, но тяжелое обмякшее тело никак не хотело ему поддаваться. И только когда проводник смог разглядеть обезображенное лицо своей подопечной, он в ужасе разжал руки и распахнул рот в немом крике, со стороны это было похоже, как будто он получил неожиданный удар под дых.

Тем временем погруженное в воду тело женщины продолжило свой путь к спасительному выходу. Руки Сергея тряслись, недавнее зрелище ввергло в состояние шока, губы двигались, лепеча тихие слова, но их заглушал шум реки.

– Люк! – напомнил ему Артем и схватил за локоть. – Вода пребывает!

Белый от страха Сергей быстро закивал, облизал дрожащие губы и снова пошел вперед. Кусок мусора больно ударил Артема под колено, идти стало совсем тяжело, в туннеле свистел ветер, пахнуло затхлостью и вонью, из боковых дренажных врезок водопадами хлестала вода. Когда группа добралась до лестницы, ведущей наверх, мусорные потоки уже достигли их бедер.

– Держитесь за лестницу! – не своим голосом кричал Сергей. Он первым вскарабкался наверх и толстой отверткой пытался открыть люк.

Катя, Ритка и Артем ухватились за низ лестницы. Щеки Ритки были мокрым то ли от слез, то ли от воды, попадавшей на лицо, тушь расплылась грязными черными разводами. Ритка кричала и истерила. Катя же, напротив, молчала, округлив глаза, переполненные страхом. Больше всего в этот момент Артему хотелось обнять ее, успокоить, сказать, что все будет хорошо, но он понимал, что сейчас никак нельзя отрывать рук от лестницы, да и прозвучали бы его слова, учитывая обстановку, весьма фальшиво.

Вода давно проникла под защитный костюм и промочила все, что под ним, набираясь в штаны и ниже, намокшие рюкзаки камнем тянули вниз, но снять их сейчас не было никакой возможности. Мусор в потоке становился все габаритнее и больно ударял всякий раз, проносясь с большой скоростью по туннелю, Артем кричал на Сергея, чтобы тот торопился – каждая минута добавляла несколько сантиметров воды в коллекторе.

Сергей все отчаяннее долбил отверткой, и с каждым его ударом надежда на успешный исход уходила гвоздями в крышку гроба. Артем, Ритка и Катя замерзшими руками перехватывались все выше вверх по лестнице, течение сточных вод стало совсем сильным и удержаться стоило огромных усилий.

Отвертка выскользнула из рук Сергея и упала Ритке на голову, оставив покрасневшую ссадину на лбу, но та даже не заметила этого, продолжая истерично вопить.

В попытке поймать отвертку Сергей потерял равновесие и соскользнул вниз с громким всплеском. Бурный поток тут же подхватил проводника. В безнадежной попытке спастись, тот попытался ухватиться за плащ Кати, но мокрые пальцы лишь соскользнули с гладкой поверхности, и темная вода унесла его на дно.

Невероятным рывком, подстегнутым вплеснувшимся в кровь адреналином, Артем вскарабкался вверх по лестнице и сам, не зная как, сумел достать из своего рюкзака отвертку. Отбросив рюкзак, он принялся повторять недавние действия Сергея, обдирая кожу на кистях и костяшках, но быстро понял, что все тщетно: люк сидел намертво.

Катя плакала навзрыд и молила Артема и Бога открыть чертов люк, Ритка перестала визжать и в ужасе тряслась, мертвой хваткой вцепившись в железную лестницу холодными побелевшими пальцами.

Неожиданно для себя Артем вдруг заметил местами проржавевшую дверцу на стене рядом с лестницей. Дверца была небольшой, десятки раз крашенной и все равно облупившейся, толстый черный засов держался на честном слове. Было заметно, что им давно никто не пользовался.

Разозленный на собственное бессилие, Артем ударил по хлипкому засову что было сил, и тот поддался. Артем распахнул дверцу и увидел там черноту и густые клубы свалявшейся пыли. Размер открывшегося пространства оказался сантиметров шестьдесят в высоту, что вполне позволяло туда влезть.

В нерешительности Артем замер. Он не знал, что это за туннель и куда он ведет. Перехватив зажатый в зубах фонарик, он посветил вперед, но луч потонул во мраке – лаз тянулся далеко.

– Сюда! Лезьте вверх! Быстрее! Тут туннель! – крикнул Артем, и содрогавшаяся от холода и истерики Ритка ринулась наверх.

Катя полезла вслед за сестрой, и когда та при помощи Артема уже забралась вовнутрь, вдруг… сорвалась: грузный намокший рюкзак утянул девушку вниз. Волны грязи и сора мгновенно проглотили очередную свою жертву.

– Катя!!! – заорал Артем ей вслед. – Катя!!!

Первым его желанием было броситься вслед за ней, но пронесшийся следом ворох мусора и острых веток, остановил его. Было очевидно, что помочь Кате уже нельзя.

– Катя! Катя! Катя! – как заведенный продолжал кричать Артем, будто это могло спасти девушку. – Катя!

Артема трясло. Он не мог поверить, что карие, бархатистые глаза, всегда такие спокойные и внимательные, взгляд которых в последний миг был преисполнен ужаса и осознания неотвратимого конца, исчезли навсегда.

– Катя… – взвыл Артем и только сильная вибрация, чуть не сбросившая его вниз, заставила собраться – что-то громоздкое ударилось об лестницу.

Все еще не до конца осознавая произошедшее, Артем скинул плащ и полез в туннель, из глубины которого в его мокрое лицо дохнуло сыростью и могильным холодом.

Шум воды оглушал, грохот от проезжавших по люкам машин делал обстановку и вовсе невыносимой. Артему казалось, что автомобильное полотно находится меньше, чем в метре над ним и вот-вот не выдержит веса десятка тяжеловесных машин, обрушившись и превратив его в мясную котлету, зажатую в бетонном гамбургере. Темень, давящий шум и представлявшийся бесконечным туннель действовали угнетающе. В голове Артема не осталось ни одной мысли, с каждым движением им все больше овладевал невыразимый, цепенящий ужас, первобытные инстинкты полностью вытеснили человеческое сознание.

Мрачные мысли дурманили мозг и воображение кошмарными образами затопленного туннеля: как скоро вода доберется сюда и законсервирует его здесь навечно? Сколько еще осталось у него времени? Что если туннель никуда не ведет и впереди тупик?

Шершавые стены лаза, о которые Артем бился локтями, настойчиво напоминали ему, что сейчас он находится в их цепких душных объятиях, усиливая и без того запредельно чувство страха. Дрожа от холода и пережитого кошмара, Артем продолжал ползти вперед, цепляясь не гнущимися от холода пальцами и не обращая внимание на сбитые колени и многочисленные ссадины.

Тускнеющий луч фонарика выхватил темно синюю клеенку и рюкзак: Ритка, должно быть уползшая к этому времени далеко вперед, сняла свой защитный костюм и мятым комком оставила его валяться в туннеле.

Он не знал, сколько прошло времени прежде, чем туннель круто поднялся вверх, из-за чего Артему пришлось приложить немало усилий, чтобы извернуться и вскарабкаться выше. Туннель продолжал вести вперед, а Артем продолжал блокировать в своем сознании мысли, что движется в никуда.

Постепенно оглушающий грохот позади Артема стал затихать, туннель устремился вниз, послышались тихие рыдания Ритки.

Еще никогда в своей жизни Артем так не радовался, что «злобный допельгангер» Катьки был рядом. Всхлипывающие звуки придали ему сил, которые к тому моменту почти совсем оставили тело.

Фонарик, зажатый в зубах так крепко, что челюсть болела, уперся лучом в стену, выхватив темное пространство у ее основания.

– Рита! Рита! – Артем подполз к краю тоннеля. – Рита!

Но Рита не ответила ему, ее рыдания лишь стали еще более жалобными и теперь походили на скулёж раненного животного.

Осветив пространство, открывшееся внизу, и нащупав подобие лестницы или похожих на ступеньки выступов, Артем осторожно спускался вниз.

Луч высветил поржавевшие трубы, покрытые наростом, некоторые из которых выглядели совсем хлипко, стало очевидно, что их давно вывели из эксплуатации, и они десятки лет не встречали людей. Воздух стоял сырой и затхлый. Забившись в угол и обхватив колени руками, Ритка содрогалась от рыданий. Ее глаза на пепельно-сером от страха лице смотрели неподвижно, как у незрячего или покойника, слезы ручьями струились по грязным щекам.

Быстрыми, почти инстинктивными движениями Артем подполз к ней и обнял. Ему было важно чувствовать рядом живое существо, пусть даже это была ненавистная ему сестра Кати.

Артем гладил Ритку по голове, твердя, что они живы и все хорошо, опасность позади, они спаслись, но эти слова он скорее говорил себе, чем ей.

Ритка стала выворачиваться из объятий Артема. Она пыталась отбиться от него и отползти, но в тот момент Артем просто не мог позволить ей уйти: ему казалось, что убери он руки, Ритка исчезнет, пропадет, испариться, и он вновь останется наедине с густой сырой тьмой совсем один.

Отчаянные порывы Ритки становились все воинственнее, она визжала, царапалась и выла, не оставляя попыток высвободиться из стальных объятий парня. Жгучая боль пронзила предплечье Артема: горячие губы приникли к его коже и крепкие зубы зажали плоть.

Артем даже не вскрикнул от неожиданной боли. Вместо этого он схватил Ритку за волосы и грубо швырнул на бетонный пол, навалившись на нее всем своим телом. Удерживая и не давая ей пошевелиться, он сорвал пуговицу на ее промокших шортах, и рывком стянул их вместе с трусами.

Ритка кричала и сопротивлялась, но потерявший над собой контроль Артем уже не мог остановиться, он крепко держал худенькую девушку и не обращал никакого внимания на ее попытки освободиться, быстро работая бедрами и буквально вбивая ее в пол каждым своим движением, стараясь причинить ей как можно больше боли. Артема охватила ярость, глаза излучали беспредельную ненависть, а лицо пылало нечеловеческим, звериным возбуждением.

Она должна была почувствовать боль, всю его боль. Должна заплатить за все, что сделала! Из-за этой суки они оказались здесь! Из-за нее погибла Катя! Это она! Она во всем виновата! Грязная тварь! Неблагодарное быдло! Мерзавка! Дрянь! Это она должна была там сдохнуть! ОНА!

Артем с силой ухватился зубами за колечко в брови девушки и выдернул его. Жалобный писк Ритки эхом разнесся по пустым коридорам, и внезапный удар оглушил Артема. Его голова закружилась, висок обожгло. Из приоткрытых губ вырвался протяжный жалобный стон, и тело обмякло.

Ритка отбросила битый кусок кирпича и судорожными движениями попыталась сбросить с себя грузное тело, нелепо колотя его маленькими острыми кулачками.

С усилием выбравшись из-под бессознательного Артема, Ритка в ужасе отползла в дальний угол и принялась натягивать обратно порванные шорты. Звуки, которые она сейчас издавала, больше походили на рычание. Оскалив ровные белые зубы, она сжала руки в кулаки и в любой момент была готова к броску. Кровь из раны на брови густым ручейком заливала глаз. То и дело Ритка смахивала ее тыльной стороной ладони, тем самым лишь сильнее размазывая по лицу. Промежность горела и отдавалась болью, щеки раскраснелись.

Артем застонал… Осторожно ощупывая ушибленное место, он попытался сесть.

– Прости… – прошептал он. – Я не… не знаю, что я… почему…Прости…

Тяжело дыша, Ритка продолжала шипеть, на ее лице играло выражение безумия, легкая нотка торжества сквозила во взгляде.

Артем поднялся на ноги и, шатаясь, побрел в длинный коридор. Вокруг было темно и тихо, фонарик предательски мигал, угрожая вот-вот погаснуть. Мысли Артема путались, вереницей воспоминаний проносились вспышки цветных картинок прошедшего часа: перекошенное ужасом лицо Кати и пришедшая ей на смену пенящаяся мешанина грязи, открытая улыбка проводника, встречавшего группу у колодца на Трубной, изувеченное лицо тетки с рыбьими глазами, звериный взгляд Ритки, мелькнувший в свете фонарика, когда он уходил, пестревшая нашивками кожанка старого хиппи.

Мысли окружали Артема беспорядочным роем, но он был не способен сосредоточится ни на одной из них. В какой момент старый хиппи «покинул» группу? Вслед за проводником или раньше? Нет, кажется, раньше. Кто-нибудь вообще знает, что они сейчас здесь? Нет, он никому не сказал. А Катя? Нет, ее родители никогда бы этого не одобрили. Тетка с рыбьими глазами? Нет, она точно не выглядела душой компании, наверняка, у нее нет никого, кроме пятидесяти кошек. А старый хиппи? Вполне вероятно, что он чей-то близкий человек, отец или муж. Или его дома ждет верный пес, который теперь будет выть ночами, пока совсем не одолеет соседей и те не начнут бить тревогу. Кто-нибудь вообще их хватиться? Догадается искать здесь под землей? Смогут ли спасатели вообще их с Риткой найти? Что Ритка скажет им? Что вообще нашло на него после туннеля?!

Голова Артема закружилась, перед глазами все плыло, он чувствовал, как в его голове, на том месте, куда пришелся удар осколком кирпича, что-то натянулось и лопнуло, как струна, обжигая высвободившимся теплом...

Прежде чем невыносимое чувство голода вывело Ритку из оцепенения, она провела, не меняя позы около трех часов, может, четырех часов или даже пяти, или больше – она не знала, теперь время текло по-другому.

Ритка ждала сестру. Катя всегда знает, что делать, она поможет. Нужно ее дождаться. Ритка помнила, что сестра карабкалась вслед за ней. Но где она? Почему вернулся только Артем? И где он сейчас?

А, может, он тоже не вернулся? Может, ей – Ритке все это только почудилось? Да, должно быть так. Нужно подождать еще чуть-чуть. Сейчас, сейчас Катя придет и обязательно что-нибудь придумает, она всегда знает, как правильно, и обязательно поможет, выведет Ритку из этой темноты, спасет ее. Всегда так было.

Время продолжало медленно тянуться, обрывками сознание постепенно возвращалось к Ритке. Возвращалась и боль. Боль затекших конечностей, боль раненной брови, боль внизу живота…

Вдалеке послышались шорохи, тихие голоса, мигнул свет, в темноте бетонного коридора улавливалось движение.

– Катя! – воскликнула Ритка. – Катя! Я здесь! Катя!

Она неуклюже встала на ноги. Поясница была стерта в кровь, колени саднило, ныли локти.

– Катя… – выдохнула Ритка и поспешила туда, где слышала звуки.

– Иди сюда… Ты голодна… Поешь с нами… – прошептал незнакомый голос.

Ритка остановилась в проходе и замерла. Она не помнила, в какой момент потеряла свой фонарик и двигалась вслепую по темному коридору. Теперь Ритка отчетливо различала чавкающие звуки.

– Иди к нам… Поешь… Поешшшшь… Мы знаем, как ты голодна…

– К-кто здесь? – голос Ритки срывался, ей снова стало страшно.

– Поешшшь… Мы не тронем тебя… Мы все видели… Он заслужил…

Фонарик, выпавший из руки Артема, мигнул, и на несколько секунд в расступившейся тьме Ритка увидела десятки бледных гладких лиц. Жуткие существа издалека походили на людей, их тонкие руки с длинными пальцами и железными острыми когтями шарили по недвижимому телу Артема, пытаясь нащупать места понежнее и послаще. У безглазых созданий из широких ртов с треугольными зубами, похожими на капканы, стекала свежая кровь. Существа были голые, но без каких-либо половых признаков, все имели длинные темные волосы, спутанные и грязные. Дикие порождения темного мира подземелий пришли на запах живой человеческой плоти, чтобы сполна утолить свою жажду.

Свет фонарика снова погас, и Ритка в немом крике попятилась назад. Она слышала, как жуткие твари медленно и с явным наслаждением вырывали куски мяса из тела Артема.

– Не бойся нас… поешшшшь с нами… Мы не тронем… Поешшшь… Ты так голодна… Мы знаем… Стань одной из нас…

Больше не в силах выдержать охватившее ее напряжение, весь ужас и кошмар, происходившего вокруг нее, Ритка потеряла сознание и обмякла, сползая по кирпичной стене на холодный шершавый пол.

– Рита! Рита!

Словно через толщу воды Ритка слышала знакомый голос, но была не в силах пошевелиться.

– Катя… – тихо прошептали пересохшие губы.

– Рита, помоги мне!

– Я не могу… не могу пошевелиться…

– Рита, пожалуйста, мне нужна твоя помощь! Я не могу выбраться! – молила ее сестра. – Мне так больно!

Ритку бил озноб, голова трещала, перед глазами плыли цветастые круги в непроглядной тьме. Сильная слабость чувствовалась в каждом сантиметре ее тела. Она слишком устала, слишком измождена.

Медленное осознание блуждающим огоньком выводило Ритку из забытья. Катя жива. Катя жива и просит о помощи. В этот момент Ритка чувствовала связь с сестрой как никогда раньше. Нужно было мобилизоваться.

Собрав остатки сил, она с трудом смогла подняться на четвереньки и прислушалась: кроме обычного для него шума в туннеле было тихо, чудовища, пожиравшие плоть Артема, кажется, тоже ушли… или затаились… Нет, сейчас не время бояться, нужно помочь сестре.

– К-катя… к-катя… я… я иду… – шептала Ритка дрожащими губами и ползла в том направлении, где ей казалось, должен был быть лаз, ведущий в коллектор Неглинки.

– Рита, скорее! Прошу тебя, Рита! – голос Кати становился все отчаяннее.

– Я иду… – уже увереннее сказала Ритка и, шатаясь, поднялась на нетвердые ноги. Голова закружилась, перед глазами снова запестрели пятна, но Ритка устояла. – Подожди… Я иду к тебе.

Наощупь она смогла найти место, откуда пришла. Взобравшись в узкий шершавый лаз с кучей мелких камушков и бетонной крошкой, Ритка спешила на помощь.

– Рита… Рита… – голос Кати становился тише, все с большим трудом ей давались слова. – Больно… Ноги… Мои ноги…

– Потерпи, потерпи… Я иду… Я помогу тебе… – шептала Ритка, пробираясь вперед.

Когда на пути Ритке попались второпях сброшенные ею же плащ и штаны, она поняла, что уже близко. Запасной фонарик из рюкзака добавил Ритке уверенности, до боли ослепив глаза, успевшие совсем отвыкнуть от света.

Ползти становилось тяжелее, но Ритка не сбавляла темп. Ей казалось, что остановись она хоть на мгновение и Катя замолчит навсегда.

Толкнув грязной исцарапанной ладонью железную дверцу, Ритка буквально выпала наружу и покатилась вниз, на лету цепляясь за лестницу. С громким шлепком она плюхнулась в сточные воды, достававшие ей чуть ниже щиколоток – вода из коллектора ушла.

Ритка опустилась на колени, сделала жадный глоток грязной воды, показавшийся ей самым сладким в ее жизни, и умыла лицо. Стало легче. Жажда, так мучавшая ее отступила и пропустила вверх по пищеводу остатки непереваренной пищи.

Ритка откашлялась и вытерла губы. Река унесла вдаль ее рвотные массы, и Ритка вновь принялась жадно пить воду, пока ее желудок не наполнился тяжестью.

– Рита… – голос сестры звучал совсем слабо.

– Я иду, иду! – что есть мочи крикнула Ритка и, скользя босыми ногами по дну, то и дело теряя равновесие, пошла на выручку Кате.

Идти пришлось долго, но Ритка все же сумела добраться до нужного места, ориентируясь на слабый затихающий голос.

– Катя! – воскликнула Ритка, увидев сестру, зажатой между труб и лестницей под самым потолком, внезапная радость охватила ее: да, было видно, что Кате крепко досталось, но она была здесь с ней!

– Потерпи, потерпи… Я сейчас! – кричала возбужденная Ритка.

Она сразу узнала это место: здесь находился люк, через который они спускались в коллектор с проводником в самом начале экскурсии.

Катя медленно закрыла глаза, тихий стон сорвался с ее губ.

– Сейчас, сейчас... – пыхтела Ритка, высвобождая сестру из железных тисков лестницы, бетона и старых труб.

– Слава богу, ты нашла меня… – выдохнула Катька, когда сестра с большим усилием смогла ее освободить, в ее глазах блестели слезы радости.

– Ты сейчас выглядишь прямо как я после выпускного, – глупо и, как всегда неуместно, пошутила Ритка, ее ослабленному телу стоило нечеловеческих усилий, чтобы вытащить сестру на поверхность.

– И как и ты тогда я, кажется, сломала ноготь под самый корень, – слабо улыбнулась Катя синюшными губами, изучая свой сломанный палец.

Ритка захохотала. Напряжение, так долго копившееся внутри нее, вдруг получило билет на свободу. Девушка билась в истерике и громко смеялась, лежа на бордюрной плитке и обнимая сестру.

Первым увидел чудовищную картину случайный прохожий, спешащий к своему автомобилю и от неожиданности завизжавший так громко, что будь у него в руках бокал, он непременно бы лопнул.

Затем полные отвращения и ужаса крики испустили и другие случайные свидетели кошмарной сцены: истощенная полуголая девушка с запавшими глазами и темными кругами под ними, вся избитая, окровавленная и расцарапанная, заходилась в истеричном хохоте, обнимая ободранными руками увечный труп.

Сломанными пальцами Ритка перебирала слипшиеся волосы мертвеца с отсутствующими ниже пояса конечностями, растекшимися по асфальту посиневшими кишками и изодранным в мясо лицом, с которого клоками свисала плоть.

Но Ритка не замечала реакцию жителей столицы, она продолжала хохотать, устремив безумный взгляд в небо. Ее изможденное лицо в обрамлении седых волос больше походило на туго обтянутый кожей скуластый череп, в белоснежных зубах которого застряли куски сырого мяса.

Подписывайтесь!

Telegram:  https://t.me/historyzlo

Вконтакте:  https://vk.com/historyzlo

Teletype: https://teletype.in/@hystoryzlo

Летом мы были предоставлены сами себе – с раннего утра, наспех позавтракав, собирались около дома кого-нибудь из нас и пропадали на улице до позднего вечера. За играми мы часто не ощущали голода – а потому, дедова яичница, которую он наспех стряпал мне на ужин, часто казалась самой вкусной едой на свете.

Мне было десять, когда в наш Отставной прибежал Петрик. Бежавший зек, ближайшая от нас колония находилась в сотнях километрах, весь исхудавший, он стучался в дома и просил ночлега. Звали его Валерой Петровым, деду он клялся, что на зону загремел по незнанке, “вступившись за бабень и нечайно грохнув ханурика”. Всё это я подслушал глубокой ночью, притворяясь что сплю – самому же было страсть как интересно.

Жалко только было ханурика. Я не знал, что это за зверь такой, но мне сразу представлялся косой с длинными ушами. Тем непонятнее было, за что посадили Валеру – как рассказывал дед, в молодости он охотился на косых, и его за это даже хвалили.

Сейчас я понимаю, что ситуация была страшной – посреди ночи дед впускает беглого арестанта, разрешая ему провести ночь в доме. Но всё же, дед знал на что шёл – да и, думаю, окажись Валера каким-то маньяком, тот не пустил бы его дальше порога.

– Отец, – слышал я хриплый голос с кухни. – Не гони только, ментам не сдавай, молю. Я могу вам по работе помочь, отец.

– Добро, – монотонным голосом отвечал ему дед. – Посмотрим, что можешь. Если по случайности в тюрьму попал, то судьба шанс дала.

– Спасибо, отец!

Я уже было почти уснул под однотипный бубнёж с кухни, как вдруг Валера, понизив голос, зашептал:

– Отец, а что у вас там светится? Вокруг топи сплошные, я пока к вам добрался, думал уже с фонарями меня ищут. Зелёным всё светит, стрём.

– Светит, говоришь? Метан горит. Болота ж, – кратко ответил ему дед, и они вновь начали говорить о чём-то неинтересном, а я наконец уснул.

На болота не пускали никого из нас – ни летом, ни даже зимой, когда казалось бы, всё уже должно было замёрзнуть. В школу нас отвозил дед на своей Оке – для этого он ежедневно вставал в пять утра, готовил мне завтрак, и довозил нас с пацанами до села со школой в шестидесяти километрах. Забирал тоже он. Так что если летом мы были предоставлены сами себе, то в другие месяцы ни о какой свободе речи и ни шло. Мы, конечно, могли бы пойти на болота летом – но дед сразу сказал мне, что если узнает, выстегнет меня ремнём так, что я не смогу сидеть ещё месяц. А потом и вовсе запрёт до конца лета.

Проверять не хотелось.

Да и страшно было, честно говоря. Родители-то мои там и утопли. Бабушка как узнала, слегла с инфарктом – так и остался дед, да двухлетний я. Он мне потом рассказывал, что они пошли клюкву собирать на продажу – этим многие в деревне промышляют. Так год за годом кто-то и тонет – а что поделать, жить как-то надо.

Огни с болот мы с пацанами тоже видали, ещё до того как Петрик прибежал. Светятся зелёным вдалеке, двигаются как будто. Помню, мы тогда с Гришей спорили, пришельцы это или призраки. Но про метан какой-то я тогда услышал впервые.

На следующее утро дед поехал в Круговой – посёлок побольше, от нас далёкий. Притаранил прицеп к Оке, в нём под тентом, сказал, туша коровья что у бабы Нюры взял, да и поехал продавать. Петрика в доме уже не было – я у деда спросил, он сказал, что под утро тот дальше побежал. Понял, что ему тут не рады, и ловить у нас нечего. Ну и правильно – нам спокойнее.

Я пацанам про Петрика рассказал, а они не поверили. Зато Толик начал с умным видом что-то про метан рассказывать – мол, газ это болотный горит, вот и светится.

– Чё ж он, – ответил я ему тогда. – Зимой не светится? И вообще редко горит?

– Так холодно же! – резонно возразил мне Толик.

На том и порешили.

Тем летом огней мы уже не видели. А дальше как у всех – школа, учёба, по утрам рано вставать. Кошмар сплошной, короче.

Зато в следующем июне прямо будто взлётная полоса перед посёлком была! Так сильно метан горел, я аж когда стемнело и увидел, присвистнул. Дед вышел из дома, коротко вдаль зыркнул, и в дом меня погнал.

Ночью я ещё из окна на огни смотрел, но там не очень видно было, болота боком от него были.

Наутро дед меня гулять отпустил с явной неохотой – сначала вообще не хотел отпускать, потом, когда я разорался, отпустил-таки, но сказал чтоб до темноты дома был. Я кивнул – и пулей к пацанам побежал. Тех, как оказалось, тоже с трудом выпустили. Ну мы весь день на землянку потратили – обустраивали штаб, думали камней поднатаскать чтоб печку собственную сделать, доски искали для стола внутри. Умаялись, короче, и расходились уже когда сумерки легли.

Я с пацанами уже распрощался, пошёл до дома, а болота вдалеке словно ещё ярче светить стали, скоро ночи в них не видно будет. И вот в одном из переулков на конце улицы я заметил фигуру. Сначала подумал, мол местный кто-то, но потом понял, что больно он… Высокий, что ли? Просто будто метра три ростом.

Я в тот момент ещё не успел испугаться, мне скорее интересно было. А высокий этот, в конце переулка, услышал видать меня – и обернулся.

Это был странный… Человек? Не знаю. Вот представьте: голова, кисти, стопы – всё как у людей; а вместо тела, рук, ног, шеи – штыри железные, толстые как рельсы. И вот эта конструкция нелепо зашагала в мою сторону на несгибающихся ногах, звеня металлом. Я тогда встал на месте как вкопанный, наблюдая, как это существо идёт в мою сторону. И только когда оно вышло под свет одинокого фонаря на середине переулка, я побежал. Я бежал со всех ног, слыша позади себя металлический лязг и боясь, что эта тварь настигнет меня раньше, чем я сделаю крюк и добегу до дома.

Как добежал до дома, не помню. Дед с криками встретил меня на крыльце, но увидев какой я бледный, молча завёл в дом и крепко запер дверь. Налил мне что-то в рюмку, сказал выпить – я опрокинул в себя пойло, горло обожгло огнём, но руки дрожать стали поменьше.

Дед налил мне ещё одну – но я отказался и пошёл к себе. Свалившись на кровать, моментально отключился.

Утром выяснилось, что пропал Гришаня – родители его приходили к нам, спрашивали, когда я его в последний раз видел, и не встречал ли в посёлке незнакомцев. Я хотел им рассказать про переулок, но дед на меня взглянул так строго, что я так ничего и не упомянул. Сказал лишь, что разошлись под вечер.

– Неча им голову дурью забивать, – объяснил мне дед, когда родители Гриши ушли. – У них и так ребёнок пропал, а ещё ты тут им будешь со своими небылицами.

Мне тогда так обидно стало! Я ведь у деда хотел спросить, что за тварь в переулке встретил – а он лишь разозлился, сказал лишь, что привиделось всё.

Гулять мы с Толиком вдвоём больше почти не ходили. Как-то сразу подзабыли и про штаб, и про всё остальное. Гришу так и не нашли, и в конце лета его родители уехали из посёлка. Болота больше тоже не светились.

∗ ∗ ∗

Мне было семнадцать, когда дед начал заметно подсдавать. Всё чаще жаловался на ноющую спину, заходился в долгом кашле, стал вставать позднее обычного. Он успел обучить меня делам по хозяйству, и один бы я не пропал с голоду, на крайняк помогли бы немногочисленные местные – но мне всё равно было страшно. А ещё было тяжело наблюдать за тем, как он мучается от нескончаемых болей.

Тем летом умер Макарыч – бессменный партнёр деда в домино. Наверное, это тоже его подкосило, и к осени дед совсем слёг. Я ухаживал за ним, ездил на его Оке за лекарствами в соседний посёлок, но всё было бестолку – с каждым днём деду становилось всё хуже и хуже.

Помню раннее утро, где-то четыре часа, когда я услышал, как он хрипло зовёт меня по имени из своей комнаты. Я проснулся от этого хрипа и побежал к нему. Взгляда на него хватило, чтобы понять – дед вот-вот умрёт.

– Серёж, слушай сюда… – говорил дед словно с присвистом. – Ты помнишь, как ты года четыре назад прибежал весь что простыня? У тебя потом друг пропал.

– Помню, дед, – в горле стоял ком, я с трудом отвечал ему.

– Так вот. Тебе не привиделось тогда. Ты механизм увидел. Торфяной. Они… – дед не договорил и зашёлся в приступе кашля. Наконец, тяжело вздохнув, продолжил. – Они приходят, когда Торфяной не спит. Голоден он. Они и рыщут. Дружок твой попался – сам теперь механизм в топях.

– Дед, я не…

– Слушай! – дед, насколько сумел, прикрикнул. – Главное, есть ему нужно. Ты поймёшь, когда он проснулся. Тогда корми. Иначе механизмы вылезут. А потом и сам… – тут он вновь исторгся в кашле.

– Какие механизмы, дед? Ты о чём? – я с трудом пытался понять, о чём он ведёт речь, сжимая крепкую морщинистую руку.

– Коммуняки херовы, – дед слабо улыбнулся. – БАМ к нам клали, потом и образовался Отставной. Народу тоннами сгибло. Всё рельсы да рельсы, им главное было в сроки уложиться. А болота не любят, когда их трево…

“Жат” я так и не услышал. Дед незаметно для меня затих, не договорив. За окном протяжно выл ветер, слёзы катились по моему лицу. Я остался один.

∗ ∗ ∗

Признаюсь честно, придал значения его словам я не сразу – дел было по горло. Сначала похороны, на которых я был чуть ли не единственным участником – к моменту моего почти что совершеннолетия в посёлке осталось человек десять, если не меньше, а дед кроме Макарыча ни с кем особо и не общался.

Потом – дела по хозяйству, вынужденное взросление, и прочие “прелести” ранней самостоятельной жизни. К весне его наставления так и вовсе выветрились из памяти – я старался ухаживать за домом, искать подработки, и выкраивать время на что-то помимо нескончаемых дел.

Первые отголоски его слов пришли с летом. Я, уставший, ехал домой с соседнего посёлка уже под ночь – и среди тёмного неба увидел зеленоватые отблески. Болота светились – пока ещё совсем слабо, будто только начиная разгораться, чтобы после вспыхнуть зелёным заревом.

Неприятные воспоминания всплыли в голове при взгляде на тёмные топи, слабо освещаемые гнилым мерцанием. Я доехал до дома, и, даже не поужинав, завалился спать. Мне снился дед, состоящий из рельс. Лязгая конечностями он выходил из болот, направляясь домой.

Бояться я начал уже ближе к августу – однажды под ночь я услышал до боли знакомый звук. Металлический. Как если бы кто-то тёр рельсы друг о друга. В ту ночь я, закрывшись на все замки, так и не лёг спать – просидел до утра со включенным светом в своей комнате, внимательно прислушиваясь к звукам за окном. Больше ничего слышно не было.

Каждой ночью зелёных огней на болоте становилось всё больше и больше. Я уже думал уехать из Отставного, но на переезд катастрофически не хватало денег. Да и кому я был нужен там, на чужбине, без знакомых и своего жилья? Нужно было пытаться уживаться.

Лязг по ночам периодически возобновлялся – в такие моменты я молился, чтобы тварь (или твари – часто я слышал звуки с разных сторон) не зашли на мою улицу. Других сельчан я встречал редко – по большей части старики, они почти не выходили из дома.

Как-то, уже в середине августа, я разбирал старый дедовский хлам, в надежде найти что-то полезное на продажу. Среди старого металлического будильника, поварёшки, а так же выцветшего паспорта, я обнаружил потрёпанную тетрадь, в которой неровном почерком были выведены какие-то записи. Позабыв о своих делах, я увлёкся чтением – владельцем тетради, безо всякого сомнения, был дед.

“Торфяной просыпается”

Так выглядела одна из первых строчек. Я стал вчитываться дальше – где-то записи были вымараны, где-то перечёркнуты, но мне удалось разобрать большинство из них.

“не ест коров кур собак(?)

их тоже не ест котов в том числе”

“посылает механизмы

рельсовики ходят

ребёнка забрал

теперь спит

надолго ли?”

“внук родился!”

“кость к кости перемалывает в жиже в болоте долго одного надолго хватает”

“встретил рельсовика

был материнский череп, видел ещё не слезшее целиком лицо

бежал, думал инфаркт хватит”

“Марина с Гошей уехать хотят

я один не справлюсь, замена нужна

а там уже и Торфяной просыпается”

“когда огни горят ярче всего – времени мало”

“Аня умерла, как узнала про детей. Торфяному слаще – беспокоить не будет”

Я, читая все эти записи, морщился будто от зубной боли. Марина и Гоша – именно так звали моих родителей. Аней звали мою бабушку – судя по записям, дед совсем не горевал после её смерти.

“прибежал залётный

как раз кормить пора, говорит светится”

“мальчонка пропал

забрали рельсовики, всё еда Торфяному”

“Макарыч ушёл, сказал сам всё понимает, время пришло”

Эти записи были одними из последних – дальше тетрадь практически не велась. За чтением я не заметил, как за окном наступил поздний вечер. Я выглянул в окно – небо расцветало отбликами от болотного свечения.

…Марфа Васильевна не успела ничего понять – перескочить через её невысокий штакетник было просто, а сама она даже не успела разогнуться с грядок, как уже получила удар молотком по голове.

Мои руки дрожали, когда я делал то, что должен. Я взглянул на неё, лежащую среди влажной земли с раскроенным черепом – и меня вырвало. Я рыдал, пока тащил её с участка в прицеп. По дороге лишь надеялся, что столь позднего подношения Торфяному хватит – и я наконец смогу уснуть без бесконечного лязга под окнами и вечного сияния с болот.

Мне было страшно узнавать, что произойдёт, когда он не получит еды.

Тело вошло в болотную жижу с хлюпом – та чавкнула и постепенно обволокла старушку полностью, будто принимая жертву. Я посмотрел, как Марфа Васильевна медленно погрузилась на мутное, словно нескончаемое, дно – и поехал обратно.

В голове один за другим мерещились образы, что скрывают эти болота. Километры рельс, кости и черепа, ещё не полностью разложившиеся тела, части которых служат для конструкций из мяса и стали – всё это покоилось там, на глубине, и готово было вырваться наружу, поглотив не только меня, но и весь Отставной.

В ту ночь я впервые засыпал с чувством спокойствия и умиротворения. За окном трещали сверчки, шелестела листва, и посреди ночи больше не было никаких посторонних звуков.

∗ ∗ ∗

Не поймите меня неправильно – я не убийца. Я живу в посёлке уже тридцать лет, и в нём больше не осталось никого, кроме меня. Я лишь сдерживаю болотные механизмы, которые вырвутся наружу, если Торфяной не получит еды – и буду сдерживать их столько, сколько нужно. Это моё наследство. Моя миссия.

Недавно ко мне приезжали журналисты с городского телеканала. Болтливая девушка, смурной оператор, и ещё один – так и не понял его должность. Я убил всех троих – значит, на три года, если аппетит Торфяного не увеличится, мне хватит.

Я искренне надеюсь, что за ними приедут. Спасатели, полицейские, чёрт знает кто – тогда я просто скажу, что они пошли на болота, а ищущие их там насытят Торфяного на годы вперёд. Телефоны я продам в посёлках за несколько сотен километров от Отставного, как уже делал с вещами сельчан.

Иногда мне снятся зелёные огни, что будто тысячи глаз проступают на гнилом болотистом теле, полностью утыканном металлическими штырями. И тогда Торфяной встаёт – просыпается от вечной спячки, желая поглотить всё на своём пути, смешав воедино плоть и железо, сделав людей и металл единым механизмом.

И пока я живу здесь – я искренне надеюсь, что эти сны не станут реальными.

Подписывайтесь!

Telegram:  https://t.me/historyzlo

Вконтакте:  https://vk.com/historyzlo

Teletype: https://teletype.in/@hystoryzlo

Пускай Стародорожное не могло дать мне сверстников – в селе жили одни лишь старики да охотники, приезжавшие ближе к осени – меня это нисколько не разочаровывало. Ведь со мной всегда был дед – он заменял мне всех и сразу. Именно с дедом Евсеем я впервые поймал своего первого пескаря на старую деревянную удочку; научился определять животных по следам; смастерил настоящий деревянный меч! Дед всячески поощрял любые мои начинания и показывал, чему за жизнь научился сам – и дни пролетали незаметно.

А какие там были закаты! Когда ярко-красное солнце клонилось к горизонту, дед пускал меня на крышу дома через пыльный чердак, и я наслаждался тем, как огненный диск медленно тонет за кромками деревьев, а затем исчезает полностью. Дед по обыкновению сидел на крыльце, курил и присматривал за мной – бабушка строго-настрого указала ему наблюдать за тем, чтобы я “не свернул себе шею, начекрыжившись с такой-то верхотуры”.

В то самое лето я как обычно приехал на железнодорожную станцию ближайшего райцентра с отцом – он сопровождал меня до “контрольной точки”, а дальше на стареньком уазе-буханке меня до села довозил дед.

– Ух ты, какой взрослый! – усмехнулся он, пожимая мне руку на перроне. – Ну всё, иди к машине, я с твоим батькой пока поговорю.

– Мне уже одиннадцать! – выпалил я, и, обняв папу на прощание, пошёл в сторону выхода с вокзала. Тяжёлый рюкзак за спиной совершенно не доставлял неудобств, а лишь придавал уверенности в том, что лето пройдёт незабываемо.

Дед подошёл через несколько минут, и, закинув мой рюкзак с сумками в салон, усадил меня на пассажирское сиденье. Дорога до села прошла как обычно – я смотрел по сторонам, расспрашивая деда о быте.

– Да как живём? Курей вот больше стало, – громко отвечал дед, вперившись глазами в ухабистую дорогу.

За год, что меня здесь не было, Стародорожное совершенно не изменилось: всё та же бескрайняя стена из соснового леса прямо рядом с селом; одиноко бродящие по местным лугам коровы; несколько улочек с покосившимися домами.

– Ой-ё, вырос-то как, посмотрите на него! – по приезде бабушка как обычно причитала, обнимая меня своими морщинистыми руками. Дедов пёс Бим встречал меня радостным лаем. Моё очередное лето в селе началось.

Недели пролетали одна за другой – дед по обыкновению заставлял меня помогать по хозяйству, учил мастерить поделки из дерева, ходил со мной купаться на местную реку, пару раз будил с утра на рыбалку. Я наслаждался таким летом – вне душного города с его вечным шумом и бетонными исполинами.

– О, это у тебя кто? – вполголоса спрашивал дед, снимая с крючка моей удочки небольшую рыбу. Солнце только-только начинало вставать, и мы сидели на берегу, стараясь не спугнуть улов лишними разговорами. – Окунь, смотри! Вот эти красные плавнички, и полоски по всему телу– точно окунь. Только у него такие. Плавнички ещё острые, так что аккуратней. Ну, добытчик!

Помнится, бабушка даже в какой-то момент сказала нам перестать частить с рыбалкой – выловленную рыбу уже было негде хранить, и “усе морозильники ужо позабивали ею”.

К началу августа я вдоволь насытился отдыхом – казалось, все возможные дела уже были переделаны, и остаётся лишь ждать, пока в конце месяца за мной приедет отец. Тем временем население села пополнилось охотниками из ближайших городов: открывался сезон на кабана, и многие хотели провести остатки лета на природе за любимым увлечением.

– Едут, едут. Дядь Юру помнишь? – бурчал дед, сидя на крыльце и куря махорку, пока я бесцельно ошивался около дома. День клонился к концу, и к ночи отпускать гулять одного меня уже не хотели.

– Тот, что с ружьём большим?

– Хех, да у них у всех пушки – ого-го, не чета моей! – усмехнулся дед и сплюнул.

Когда я уже укладывался спать, он подошёл к моей кровати, и, положив сморщенную руку на одеяло, заговорщицки зашептал:

– На охоту хошь?

У меня перехватило дыхание. Дед раньше никогда не брал меня на охоту – говорил, что я ещё “не дорос”, а тут сам предложил! Я закивал так сильно, что, казалось, у меня могла оторваться голова.

– Хех, вижу, не дурак! Ох, вырос уже, а таким был! – показал он ладонью себе по колено. – Ниче, скоро пойдёшь со мной в тайгу. Только если сдюжишь! Услышу нытьё – сразу к бабке воротимся, усёк?

– Усёк, – прошептал я и улыбнулся.

В ту ночь я ещё долго ворочался на кровати, не в состоянии заснуть. На охоту с дедом! А вдруг получится кого-то добыть? Я и подумать не мог, что меня возьмут на такое серьёзное дело! Наконец, успев представить себе предстоящую охоту во многих сценариях и немного успокоившись, я наконец свалился в крепкий сон.

Дед не обманул – пускай всю следующую неделю он отмахивался от моих вопросов, мол, “не задалбывай”, но уже довольно скоро он начал свои сборы. Собираться сказал и мне: я набрал в свой рюкзак множество всячины, такой как фонарик с крутящейся ручкой, махровое одеяло, маленький чайник, и прочего скарба, который, как я думал, пригодится на охоте.

– Ох и насобирал ты херни, – усмехался дед, проверяя вечером мой рюкзак и убирая из него ненужное.

Наконец, ранним утром середины августа мы наконец-то взяли с собой Бима и вышли из дома, направившись в сторону огромного зелёного полотна. Лес ждал нас: широкие стволы деревьев оканчивались где-то высоко и величественно наблюдали за чужаками; тут и там хрустели сухие ветки и шуршали листья; солнечный свет с трудом пробивался сквозь раскинувшиеся кроны – я будто бы попал в другой мир, который раньше мог наблюдать лишь со стороны.

По плану деда мы должны были идти по тропе несколько часов. После неё на пути была земляная сопка, от которой нам нужно было пойти на север. К обеду мы вышли к сопке и пошли дальше – в чащу.

К вечеру мы вышли на опушку – дед сказал, что уже пора разбить лагерь и ночевать мы будем здесь. Бим побежал исследовать близлежащие окрестности, мы же начали располагаться.

– З-заколебали, блин! – отмахивался я от комаров, расставляя палатку. Скоро должны были наступить сумерки, и нужно было поторапливаться. – Деда, нам долго ещё идти?

– Завтра к вечеру будем. Там пару дней побудем и обратно. Да возьми ты мазь в рюкзаке, – бубнил он себе под нос, разводя костёр. – А что, поди устал уже?

– Нет! Вообще нет! – я бравировал перед дедом, боясь что он может потащить меня обратно. – А это… Если нас кабан того? Большой будет такой, прям во! – для пущего доказательства своих слов я развёл в стороны руки максимально широко.

– Да я что ж, дурак совсем, с тобой одним на кабана идти? – усмехнулся дед. – Юрец за нами идёт по пути со своими, сегодня к обеду вышли. Без них не начнём.

Услышав, что помимо нас с дедом будут и другие охотники я насупился и угрюмо молчал вплоть до наступления темноты. Дед меня обманул – я думал, на охоту пойдём только мы с ним!

Наконец, палатка была поставлена, а костёр разведён. Дед вскипятил в котелке чай и позвал меня, сидящего внутри тента:

– Ну чего куксишься? Пошли, хоть чаю налью, ты такой ещё не пробовал. И поужинать надо.

Желудок предательски заурчал, и я, немного поразмыслив, выбрался к костру. Дед уже хлебал чай из металлического стакана, отложив ружьё подальше от огня. Бим лежал рядом, посматривая в сторону деревьев.

– Не боись, всё в порядке будет, – немного виноватым голосом говорил мне дед, пока я хрустел огурцами, взятыми из дома. – Ты же знаешь, если б мы одни были, мне б бабка твоя голову открутила. Ничо, один хрен весело будет!

Я немного оттаял, а налитый чай так и вовсе растопил во мне все обиды. Ведь действительно, какая разница? Втроём с дедом и Бимом действительно может быть опасно, а взрослые дяди-охотники точно не дадут нас в обиду.

Уснул я довольно быстро – свежий воздух и ночные звуки дали своё. Сквозь сон я слышал, как ворочается на своём месте дед, иногда вскакивает за пределами палатки Бим, и ещё какой-то звук. Словно что-то трещало вдалеке – будто бы лесной великан идёт по тайге, подминая под себя деревья.

Встали ранним утром: наспех перекусили, собрали вещи и вновь пошли ещё глубже в тайгу. Всю дорогу дед был каким-то угрюмым.

– Деда, всё хорошо? – спросил я на очередном небольшом привале, когда мы уселись на поваленное дерево.

– А? – вышел он из задумчивости. – Да, да. Просто странно это, етить твою душу. Сколько идём – ни косого, ни черта. Хотя уже глубоко. Запропастились куда что ли?

Мне же было не до этого – я порядком подустал идти по лесу второй день подряд и всё ждал, пока мы наконец доберёмся до места.

Ближе к вечеру Бим зарычал из очередных кустов. Я рванул за псом и выбежал на небольшую поляну. Дед подбежал следом и закрыл мне глаза рукой, но я успел увидеть, что лежит на траве.

Поляна напоминала место бойни. Разорванная на части, с различными укусами туша небольшого кабана лежала посреди неё. Кровь вокруг ещё не успела засохнуть окончательно – судя по всему, с момента смерти животного прошло совсем немного времени. Картина выглядела так, словно что-то порвало кабана на части смеху ради, совершенно не желая есть его.

– Твою же ж мать… – тихо произнёс дед, уводя меня прочь с поляны. Бим побежал за нами. – Нет же у нас шатунов уже давным давно!

– Деда, а кто его так? – испуганно спросил я. Мёртвый кабан всё ещё стоял перед глазами, словно вперившись в меня своими потухшими глазами-бусинками.

– Тьфу ты! Хрен я его знает! Мож зверьё какое крупное! Но не было у нас никогда такого, чтоб кабана в одиночку! – дед ругался, ведя меня за руку сквозь деревья. Только в этот момент я понял, что мы идём туда, откуда пришли.

– Деда, мы куда?

– К чёрту такую охоту! Чтоб нас с тобой ещё пожрали? Встретимся с Юрцом, дальше уже решим. Пошли!

Я шёл обратно с неохотой – обидно было возвращаться, но, с другой стороны, было страшно от увиденного.

Как назло, далеко уйти мы не успели – сгустились сумерки, и пришлось вновь разбивать лагерь. Место для него было выбрано на небольшой земляной сопке. Она возвышалась перед небольшой низиной, и с неё отлично просматривался большой кусок тайги.

Стемнело. Я уже поставил палатку и сидел у костра, как вдруг услышал вдали треск веток. Тот самый, который слышал ночью. Взглянул в сторону обозримой с сопки кромки леса – верхушки сосен покачивались, будто бы под сильным ветром. Причём кроны качались одна за другой – и будто бы двигались в нашу сторону.

– Деда, там…

– Твою мать! – дед быстро выплеснул в костёр воду из котелка, и я даже не успел ничего сообразить, как он схватил меня за руку. – Собирайся! Быстро!

Я, паникуя от такого резкого тона, стал наспех засовывать вещи в рюкзак, пока дед дрожащими руками бросал что-то в свой и поднимал с земли ружьё. Тут я понял, что было не так с качающимися соснами.

В эти летние ночи в тайге совершенно не было ветра.

– Киря, мать твою! Собрался? – дед уже прикрикивал на меня. Хотелось заплакать – непонятно из-за чего, но мне было страшно. – Пошли, бегом отсюда!

Дед взял меня за руку и быстрым шагом двинулся вниз с сопки, к чаще. Бим уже лаял в сторону деревьев, треск которых был всё ближе и ближе. Обернувшись, дед выругался, и, скинув рюкзак, побежал, утягивая меня за собой.

Мы бежали сквозь ночной лес, ветки больно хлестали меня по лицу, а сердце было готово выпрыгнуть из груди. Наконец я споткнулся о какой-то корень, и, упав на колени, разрыдался.

– Деда-а-а-а-а, я не могу-у-у-у-у-у! Что это-о-о-о-о-о? – плакал я, пока дед пытался меня поднять. Наконец тот взял меня и затормошил за плечи.

– Киря! Киря! Киря, мать твою! Не рыдать, слышишь? Тайга большая, мы в ней не хозяева. Если это реально та хрень, о которой я думаю, то нам лучше свалить отсюда побыстрее, понятно?

– Какая хрень? – всхлипнул я, уже немного успокоившись.

– Крикун, Киря. Крикун.

От последних слов стало жутко, но дед уже потащил меня за собой, и я был снова вынужден бежать. Треск был совсем близко, уже сбоку – Бим залаял и ринулся в кусты. Раздался скулёж, а затем звук, словно кто-то резко порвал простыню.

– Сука! – крикнул дед в темноту и вскинул свою двустволку. Выстрелил наугад в сторону кустов – от громкого звука у меня заложило уши, но дед вновь побежал, крепко удерживая меня за руку.

Спустя пару минут я вновь упал на колени – и понял, что больше не могу пробежать ни метра. Дед тоже выдохся, на его лице читался ужас. Показав пальцем “тихо”, он подвёл меня к одному из деревьев и встал рядом, прислушиваясь. Я без сил свалился на землю, облокотившись о массивный ствол.

– Евсей! Ау! Евсей! – резкий мужской крик прозвучал где-то за деревьями. Судя по всему, охотники нас нашли!

– Так, сиди тут и жди меня. Пока не позову – ни шагу отсюдова, понял? Ружьё тебе оставлю, на всякий, – кивнул он головой на оружие и двинулся в чащу. Я, всхлипывая, остался сидеть у ствола.

Прошло около десяти минут. Никаких звуков больше слышно не было. Ночной лес не звучал совершенно никак – будто бы всё в округе нескольких километров вымерло, и остался только я с дедовым ружьём. Я уже было хотел разрыдаться, как вдруг услышал знакомый голос вдалеке.

– Киря! Киря! – дед звал меня по имени. Не помня себя от радости, я взял в руки ружьё и побежал в сторону голоса. – Киря! Киря! – только и повторял он.

Голос привёл меня к очередной опушке. Посреди неё лежало что-то тёмное, похожее на искуроченное бревно. Я уже медленно стал подходить ближе, как вдруг луна выплыла из-за туч, и я понял, что это было не бревно.

Дед, будто бы переломанная и брошенная кем-то игрушка, лежал на траве. Голова была вывернута в другую сторону, конечности согнуты под неестественным углом; одна рука так и вовсе куда-то пропала. Я закричал, когда услышал сверху его голос, перемежающийся с лаем Бима.

– Киря! Киря! Киря, мать твою! Не рыдать, слышишь! Киря! Вуф! Рррррр! Киря!

Существо – длинное, иссиня-чёрное, похожее на огромного богомола, сидело на ветках, словно наблюдая за маленьким и беззащитным мной. Огромное количество длинных конечностей обхватывали стволы деревьев, трогали их большими ладонями, оставляли царапины. Голова существа была гораздо больше человеческой – и самое страшное, что на ней отсутствовало что-то, кроме ртов. Несметного количества ртов, которые раз за разом повторяли моё имя, лай собаки, и крики охотников.

– Киря! Киря, мать твою! Евсей! – тварь, треща ветками, быстро начала снижаться ко мне. Я закричал, и, зажмурившись, выстрелил в неё из ружья, упав навзничь.

Открыл глаза – той было всё равно. Она лишь ловко перескочила на соседнее дерево и теперь подбиралась ко мне. В штанах стало мокро, хотелось блевать – казалось, сейчас эта многоротая тварь поглотит и мой голос, а меня вместе с ним.

Пуля резко вошла в соседнее с тварью дерево, разодрав кору в щепки. Тварь издала лай и отбежала в сторону – со стороны чащи раздался второй выстрел. Наконец она полезла обратно наверх, а я увидел, как из-за деревьев вышло несколько человек с ружьями, громко крича и продолжая стрелять в сторону существа.

– Киря! Евсей! Вуф! Вуф! – тварь орала, стараясь уворачиваться от выстрелов и забираясь выше. Наконец голоса затихли, а ветки стали трещать всё отдалённее – судя по всему, существо убежало.

– Твою мать, Кирилл, ты как? – я лишь успел увидеть, как ко мне подбежал дядя Юра, и отключился.

∗ ∗ ∗

Родители приехали за мной уже на следующий день. Бабушка долго плакала и обнимала меня, а все вокруг говорили, что никакой многоротой твари не было, и деда на самом деле порвал большой кабан, который испугался выстрелов. Я плакал, кричал на дядю Юру, но тот лишь соглашался с версией взрослых.

В Стародорожное я больше не ездил – бабушку перевезли в город спустя год, и на вырученные от продажи дома деньги она смогла позволить себе маленькую квартиру на окраине. Впрочем, прожила она недолго – скончалась от инфаркта через пять лет после трагедии, до конца жизни убеждая меня в том, что мне всё привиделось.

Родители тоже старались не поднимать тему того, что случилось в лесу – и пускай меня водили к различным психологам, от ночных кошмаров меня это не спасло. Мне всё так же снится дед, только смотрящий на меня своими неживыми глазами-бусинками, как у кабана, и зовущий меня по имени.

∗ ∗ ∗

Я закрываю дверь бабушкиной квартиры на ключ и кладу его под коврик – думаю, родители смогут найти его довольно быстро. Тяжёлая спортивная сумка идёт в багажник, туда же сумка с продуктами. Навигатор настроен, а старенькая машина, подаренная отцом, готова к поездке.

Ни о какой нормальной жизни не идёт и речи даже спустя одиннадцать лет – я не могу ни работать, ни строить отношения, ни отдыхать. Повсюду лишь слышится собачий лай и мерещатся глаза-бусинки.

Сайгу я приобрёл через знакомого в органах – стоило лишь отдать квартиру на съём и пожить в комнате несколько месяцев, чтобы скопить достаточную сумму. На всякий случай заранее сходил в церковь и набрал святой воды, попутно купив самый большой крест из возможных.

Я знаю, родители меня не поймут, но мне и не нужно их понимание.

Машина заводится, и я трогаюсь. Если есть ещё способ как-то исправить мою жизнь – то он там, в чаще тайги. Среди верхушек деревьев до сих пор живёт то, что сломало моё детство и разрушило меня всего – я уверен, что оно никуда не делось, и до сих пор рыщет там в поисках жертвы.

Я найду его. Я убью его. И я отомщу ему за всё.

Пусть даже ценой собственной жизни.

Подписывайтесь!

Telegram:  https://t.me/historyzlo

Вконтакте:  https://vk.com/historyzlo

Teletype: https://teletype.in/@hystoryzlo

Бывать на Лукьяновке мне доводилось дважды. Первый раз в 2003 году, этапом, когда меня везли на Житомир, второй раз – уже во времена Януковича. Во второй раз мне бы, наверное, пришлось там задержаться, но по закону Савченко, в конце 2016 года мой срок пересчитали, и уже в феврале 2017 года я был на свободе. В своей истории я хочу отойти от всех форм тюремного жаргона и постараться рассказать её как можно корректнее. Заранее приношу извинения, если где-то в моем повествовании мелькнут непонятные слова.

Первое впечатление о Лукьяновке было мрачным. В 2003 году еще не сделали все эти «коммерсантские» ремонты конца нулевых, и всё, начиная от тюремного «продола», имело тленные оттенки. Тюрьма была переполнена, задыхалась от самой себя, атмосфера царила там тяжелая, напряженная. В «сороковнике», куда меня запихнули до промежуточного суда, было порядка восьмидесяти человек. Люди спали буквально по полчаса. За неделю, что мне довелось там провести, мне кажется, я не спал вовсе. Только часто валился с ног, когда нить рассудка окончательно ускользала.

Пребывание в «сороковнике» можно сравнить лишь с самым оживленным рынком в предпраздничные выходные, когда разобщенные людские массы образуют однородный поток. Постоянный шум, крики да галдёж. Здесь было нечто похожее. Рой иссушенных пчел. Покрытый синюшными «мастями» и выпуклыми шрамами. Всё куда-то движется, шумит и происходит одновременно. Каждый человек воспален своей людской сутью. В «сороковнике» всегда есть кто-то, готовый часами говорить, а есть те, кто будет это слушать, и я был тем, кто слушал.

Собеседники мои были от «украл банку с огурцами» до тех, кто успел просидеть в тюрьме больше, чем прожить на свободе. Старые рыцари, всё в татуировках, с кожей, где нет живого места от шрамов. Длинные и неровные улыбки над пупком от «вскрытий» живота. «Ошейники» из шрамов на горле. Одинаковые точки над губами после зашивания рта. Целая история жизни и противостояния с режимом, высеченная на своей плоти. Рассказы таких дедушек были намного складнее и интереснее историй сельских пацанов. Говорили старые рыцари в основном о тюрьме. В 2003 году мне только исполнилось двадцать лет, и эти истории вызывали у меня неподдельный интерес. Обычно большинство рассказов несли в себе глубокую трагедию человеческой судьбы. Говорили о том, как тюрьма пережила перестройку, о том, какие «знаменитости» успели пройти через знакомые мутные стены. О временах беспредела и как ломали «воров». Про «особистов», которых прятали по всем корпусам.

Все дни, что я там был, «сороковник» гудел как рой. Иногда с трудом было слышно человека, что сидел напротив тебя. По правде говоря, даже сравнение с рынком и вокзалом не слишком передает ту атмосферу, которая царит в нём.

Именно тогда, вечером, в последний день перед этапированием в Житомир, я стал свидетелем одного из самых странных и жутких проявлений «сороковника». Когда все восемьдесят с лишним человек в одну секунду без каких-либо предупреждений замолкают.

Сначала мне показалось, что я вновь заснул и не заметил этого. Через несколько мгновений стал думать, что оглох. Мой собеседник, один из старых рыцарей, жестом показал мне «тишину», закрыв ладонью свои губы. Все люди, что до этого были заняты самыми разными житейскими занятиями, не двигались. Пара человек, которые монотонно жевали запаренную «мивину», зависли с занесенными у рта ложками. Только пар, взлетающий над миской, двигался. Десяток человек, что «тянули дорогу», замерли в нелепых позах. Кто-то с вытянутыми вверх руками, кто в полуприседе. Смотря одними глазами по сторонам, я невольно начал нервничать. Первое? что мне пришло на ум – это то, что за дверью «Беркут», и сейчас будет жесткий шмон с «каруселями». Но когда это молчание и одномоментное зависание всех, включая моего собеседника, продолжилось более одной минуты, мне стало страшно. В тюремную мистику я верил еще на свободе. Когда что-то подобное происходит с тобой, всё равно как-то не вериться, вернее сложно поверить не в саму мистику, а в то, что это происходит именно с тобой. А потом эту тишину как что-то инородное нарушил один очень резкий и неприятный крик где-то далеко за стеной. Вопль, от которого становилось неуютно, от которого хотелось бежать. Переполненный болью, ужасом и агонией. Этот крик словно что-то говорил. По мере того, как он усиливался, образы, что рисовал мой ум, в своих пугающих сюжетах являли нечто-то большее, чем тревожные ассоциации. Виды знакомого тюремного «продола», где стены покрывали язвы. Обглоданные углы, воспаленные поверхности. Неровные выпуклости вместо лестниц. Бесконечное количество кривых решеток, за которыми в темных застенках виднеются мутные силуэты. Не заключенные – скорее пленники. Чего-то более страшного, чем государственная машина.

Следом к этому крику за стенами подключился один, более явный, уже в недрах самого «сороковника». Протяжной крик, переходящий в безнадежный вопль. Затем где-то сзади послышался другой. С каждой секундой криков в камере становилось всё больше и больше. Крики раздавались уже со стороны, где тусовались «игровики». Кричала часть, где был «смотряга». Все вопили. И еще, и еще. Орал даже старый рыцарь, что был моим собеседником. Кричали все, кроме меня.

Весь этот ужас длился слишком долго чтобы быть правдой, и из ступора меня вывела пара человек.

– Ты что так орешь?!

Надо мной помимо старого рыцаря стояли ещё какие-то люди.

– Нормально всё? – спросили они и дружно стали словно осуждать меня. – Малой, не чуди, ну ты что.

«Сороковник» как ни в чем не бывало шумел своей жизнью. Дед смотрел на меня глазами, полными удивления, и я начал рассказывать ему о своей наваждении. Вместо того, чтобы дослушать до конца, он на середине истории неподдельно удивился и перебил меня:

– Ты правда слышал крик?

– Ну да, – совершенно искренне ответил я.

И тут он начал рассказывать.

Георгия Гонгадзе убили в 2000 году, 17 сентября. По делу Гонгадзе кто только не проходил. Начиная от ментов, заканчивая «смотрящими» за «крытыми» в западной Украине. Еще не сильно старый и в меру улыбчивый Кучма тогда ощутимо занервничал. Разговоры о реальных обстоятельствах того дела не утихают и по сей день, а тогда, в начале нулевых, местные опера делали всё, чтобы этих самых разговоров не было. Делали одним известным им методом – пытками. Виноват или нет, значения это не имело. Любые концы, которые вели к делу Гонгадзе, обрубались самым жестокими и нечеловеческими способами.

Зачастую люди, приближенные к воровской идее, старались не соприкасаться с политикой, для них политика – грязь. Но и правде они были не чужды, а за правду, как известно, приходится страдать.

Сейчас никто даже не вспомнит, как его звали, в памяти тюрьмы остался только «навес» – Титр. Был это один из последних «бродяг», кто по-настоящему болел за людское. Татуировки на его теле являли целую летопись, начавшуюся еще со времен «малолетки». Старые рыцари помнили его по набитому на всю спину окну, за которым тройка птиц пролетала над куполами, что отражали блеск незримого солнца.

Титр был как-то связан с делом Гонгадзе. Правдой или нет, но вскоре за него взялись опера. Весь 2001 год гоняли его этапом по всей Украине, прятали месяцами, чтоб на тюрьмах не начался бунт. Ближе к 2002 году Титра привезли на Лукьяновку, и там о нём впервые услышали людские массы. Услышали его крики. Пытали его без перерыва, целый день. Держали его в одном фальш-помещении, коих по «Катьке» было несколько десятков. Ошибка или хитрый умысел царских архитекторов. Небольшой подвальный тупик с потолками порядка четырех метров. Тупик, что переоборудовали в полноценную камеру после перестройки. Особенность данного помещения была в том, что на всех известных планах и чертежах оно отсутствовало. В середине девяностых там прятали прошедших через пытки «воров», когда на Лукьяновку приезжали уполномоченные по правам человека. К нулевым из неё хотели сделать полноценный БУР, но всё уперлось в банальный распил денег. Так что в «тупик», как его называли внутри Лукьяновки, помещали людей с самой незавидной участью, именно там и оказался Титр.

Тогдашний «смотрящий» при всем этом умудрился навести «дорогу» в «тупик», где держали Титра, и начать вести с ним диалог. Титр не просил ни курева, ни чая, лишь постоянно спрашивал, верит ли «смотрящий» в «температуру плавления вещей». Зная, какие пытки пришлось выдерживать Титру, и вместо насущного получая подобный вопрос, «смотрящий» думал, что от боли Титр потерял рассудок. Однако в новых письмах Титр не переставал развиваться свою мысль, и каждый раз всё настойчивее интересовался, верит ли он в «температуру плавления вещей». Это ставило его в тупик, тогда в этих письмах Титр начинал говорить, будто сам с собой, и отвечал на свой поставленный ранее вопрос.

В этом мире у каждой вещи, объекта и явления есть своя собственная температура плавания. В его понимании это выражалось в том, как что-то переходит из одного состояния в другое. При нагреве вода закипает, от трения загорается огонь и т.д. Но мысль Титра продолжала идти дальше, и он спрашивал, верит ли «смотрящий» в «температуру плавления боли». В предел боли, способный перейти в свое третье, неочевидное и неподвластное смерти состояние. Верит ли он в то, что при длительном воздействии на человека болью он может изменить реальность. Повлиять на неё. Верит ли он в то, что предел боли, достигая своей «температуры плавления», способен влиять на мир.

Крики продолжались каждый день в течении трех месяцев, а потом в один момент просто закончились. Осведомленный о пыточном беспределе люд надеялся на то, что Титра выпустят в массы, но вместо этого начались жесточайшие обыски. На СИЗО приехал «Беркут» и переворачивал каждую камеру вверх дном. Титр исчез. Пропал из «тупика», из закрытой камеры, где пребывал один последние три месяца.

Усиление и обыски длились порядка недели. В соседних камерах вскрывали даже полы, но Титра нигде не было. Человек просто исчез, испарился без какого-либо следа. Злые языки говорили, что в то время глава МВД лично посещал Лукьяновку, где неоднократно чесал затылок, созерцая пустую, обагренную кровью камеру, в которой до этого содержался Титр. Вроде в виде пустой камеры, помимо отсутствия Титра его ничего не смутило, и не бросилось в глаза, а вот среди администрации начали ходить довольно противоречивые слухи. Связаны они были с тем, что в камере под самым потолком появилось небольшое окно, которого до этого там не было.

В то время «хозяйка» лагеря даже как-то уверовал в Бога. Пока он стоял в «тупике» и смотрел на окно, ему слышался оглушительный звон церковных колоколов, но настоящую благодать он ощутил тогда, когда, осмотрев весь корпус снаружи, не нашел того самого окна, которое появилось в злополучной камере. Комплекции «хозяйка» был несуразной. Толстые маленькие ноги, огромный живот и пухлые, не знающие труда ручки. Ему всё хотелось залезть на стремянку и посмотреть из окна, увидеть, что за ним. Стоя на «завхозовской» стремянке, он не доставал даже до начала окна, лишь нелепо тянулся на цыпочках. Приплетать к своему открытию заключенных он не хотел, считал свою находку чем-то интимным. В камеру «тупик» никого не пускал, попросил «ширпотребщиков» собрать ему «козлы», чтоб высотой были больше трех метров, для чего – не объяснял. Тянуло его туда, ничего с собой поделать не мог, бывало ставил стул у входа в камеру и целый день смотрел на окно. Всеми делами по Лукьяновке начал заниматься его первый зам. «Хозяйку» старался не трогать, но по-человечески за него переживал. Начал его поведение периодически обсуждать с блатными. В разговоре упомянул окно, а блатные удивились. Все, кто слышал про «тупик», знали, что там отродясь никакого окна не было, как и знали, что именно такую наколку носил на своей спине Титр.

Что было дальше доподлинно неизвестно. Вроде как «хозяйка» наконец залез на свои трехметровые «козлы» и посмотрел за окно, может нет, никто точно не знает. В том же 2002 году «тупик» быстро замазали, и сделали из него подобие БУРа. Во всяком случае никаких окон никто там не видел. История эта за год стала байкой, и кроме десятка человек о ней никто больше не слышал. Только кошмары людям стали сниться чаще. В них они слышат крик. Долгий и утробный, который исходит из-за стен тюрьмы. И почему-то всем он казался таким жутким и знакомым, что стал он своего рода предвестником бед среди заключенных.

Мне правда казалось, что тогда я просто заснул и мне это почудилось. Дослушав историю старого рыцаря, я еще долгое время не мог собраться с мыслями. В голове была каша из десятка тюремных баек, в которой рассказ за Титра как-то быстро утонул. В то время этой истории я не придал особого значения. Думал, что это лишь незамысловатая история, одна из тех, что бесконечно кочуют в умноженном «сороковнике».

На утро меня увезли в Житомир, и с того дня за Лукьяновку я не вспоминал. Настали не лучшие времена, и пять лет моей жизни прошли в «командировке». После освобождения на свободе мне довелось побыть недолго. Жил как животное. Обманывал, крал и грабил. Перебивался копейками, пока в 2011 году вновь не «присел». Тогда и началась самая мрачная и жуткая страница моей жизни.

Еще с судов меня преследовали странные чувства, будто что-то нехорошее грядет. Касалось это не только моего «дела» и плюгавых подельников, но и вездесущих намеков на то, что всё будет хуже, чем я могу представить. В этот раз «сороковник» на Лукьяновке с порога вызвал во мне ужас. Было тихо. Свой случай из 2003 года я постоянно рассказывал другим сокамерникам, но к моей истории они относились со сдержанным пониманием, как и к любой тюремной мистике. В 2011 году на пороге «сороковника» мне почему-то самому не хотелось верить в свою же историю. Особенно когда отдельные её детали вышли за рамки сна. Тишина. Очень неприятная и невыносимая. Тишина не как отсутствие звуков, а как следствие молчания огромного количества людей. Чтобы понять, как это, нужно прочувствовать данное явление на своем опыте. Это был первый сигнал о том, что грядет нечто нехорошее, чуждое мироустройству. Люди в «сороковнике» оживленно двигались, разговаривали, играли в нарды, но при всём этом было как-то слишком тихо.

По меркам скудного 2011 года, у меня были довольно большие «баулы». Привыкнув за время первого срока к разного рода «семейникам», любителям «хмыря» и «голова-кивалам», я готовился к тому, что в пути на нары начнут вырисовываться «друзья». Взглядом меня сопровождали старые порисованные «бабки». Особисты. Они, как и прочие, изучали меня. Оценивали, как держусь, как смотрю. Путь мне перегородил местный «кольщик».

– Здарова, а у тебя есть какие-то «мастюхи» интересные? Я Бор, могу тебе всё что хочешь набить, – сказал он и посмотрел на меня.

– Не, – кратко ответил я, будучи сбитым с толку.

За годы своего минувшего заключения я так и не набил себе не одной татуировки. Тюремные «мастюхи» мне всегда казались немного нелепыми, отчего их мне и удалось избежать. Но и вопрос Бора был немного странный. Не придав этому сильного значения, я расположился среди мужиков, и стал осматриваться. Бор вновь появился.

– Я правда могу набить тебе любую «мастюху», бесплатно. У меня всё есть, не переживай, даже машинка – не самопал, нормальная, роторная. Всё чисто и стерильно, вот смотри мои работы, – сказал он и дал мне толстую папку с рисунками.

С первых страниц меня встретила довольно самобытная абстракция. Вместо классических тюремных сюжетов, рисунки несли в себе нечто другое. Бегло пролистав несколько страниц, я вернул Бору папку. В это время Бор без всяких прелюдий начал рассказывать мне о том, что на свободе был «варщиком», и сидит за то, что его приняли со всей «кухней». За мою статью не поинтересовался, но своё «могу набить тебе всё что угодно» повторил еще несколько раз.

– Ты подумай, правда. Советую для начала тебе вот это, - сказал он и вручил мне один файл с листом.

На картинке было изображено странное сплетение хаотичных отростков. На ум почему-то приходили крысиные хвосты. По абстрактным контурам этой фигуры, можно было предположить, что это «нечто» имеет две конечности ног и десяток условных рук. Вместе с этим фигура выглядела складно, качество рисунка было выше любого тюремного «портака». Каждый хвост выделялся максимально детально, опоясывал другие, не менее отчетливые хвосты. Была хорошо различима лоснящаяся чешуя, тени и отблески света.

– Что это такое? – спокойно поинтересовался я, предполагая, что кто-то решил потянуть с меня прикол.

– Не что, а кто! – как-то учтиво поправил меня Бор и хотел было продолжить, как его прервала пара сухощавых мужиков.

Они быстро напомнили Бору, что его ждет еще куча незаконченной работы, и Бор «потерялся».

С того дня, он почти каждый день досаждал меня своими предложениями набить мне нечто «потрясающее».

Вокруг что-то было не так, странности сразу бросились мне в глаза. За первый срок я научился замечать мелочи, которые в тюрьме составляли целое. Там же я научился лишний раз молчать, даже если что-то казалось мне неправильным. Тюремные интриги – материя куда более сложная, нежели трудности мирян. Порой некоторые ситуации создаются намеренно, чтоб получить реакцию, а чтоб реакция была «правильная», интриги доходят до абсурда. Можно услышать обрывок разговора, в котором кто-то будет от твоего имени давать оценку чему-то, о чем говорить не принято. Услышать об интриге, которую кто-то замышляет, и потом окажется, что сам разговор был приманкой для еще большей интриги. Поднять подобный вопрос – сразу стать жертвой интриги. Ответ будет скорее всего в духе «Да это мы обсуждали мой сон» или кино. «Спрос» чаще идет с тех, кто ведется на интриги, чем с тех, кто пытается вынести проблему на общее и решить её. Всё это мне ежесекундно приходилось держать в голове, и лишний раз молчать даже на самое очевидное и ненормальное с точки зрения не «понятий», а человека.

Первая странность была, когда один из типов в ходе разговора вместо сахара кинул себе в чай пять ложек соли. Держа в голове постоянную возможность «развала» по любому поводу, я наблюдал. Сделав первый глоток он качнул головой и добавил еще две ложки соли, после чего радостно принялся это пить.

Далее был случай, когда по телеку показывали игру «Шахтер» - «Динамо». Киевский «смотряга», который постоянно, приходя с бани, вешал два своих фирменных динамовских полотенца на сушку, очевидно болел за «Динамо». У него, помимо этого, было несколько кепок с эмблемой клуба. Но стоило «Шахтеру» забить гол, как он тут же вскакивал и кричал «Гоооооллл!!!». Эту странность никто не заметил.

Потом я ненароком увидел, как одному молодому типу пришла полностью пустая передачка. Вообще без ничего. Коробка с воздухом. И он пошел и уделил этому внимание на «общее».

Еще мне в глаза бросились линии на полу. Если пройти вдоль «сороковника», то везде можно было видеть эти многослойные линии. Словно квадрат внутри квадрата, внутри квадрата т.д. Они были очень близко друг к другу, и словно очерчивали границу чего-то. Выглядели они так, будто их кто-то нацарапал.

Всё это было странным, но по-настоящему ненормальные вещи только начинались.

Мне начало казаться, что вокруг меня какие-то загипнотизированные люди. По своему наблюдению они были далеко не нормальными – мягко говоря, странными. Те, кто окружал меня, постоянно путались. Периодически они могли рассказывать истории друг друга от первого лица. Они путались в именах и датах, местах и событиях. Один и тот же человек мог рассказать историю как от лица того, с кем это происходило, так и от лица того, кто от этого пострадал. При этом периодически эти истории они рассказывали один другому, поочередно меняясь ролями.

Мои сокамерники всё чаще надевали не свои вещи, брали посуду друг друга. Не отзывались на свои имена. Они продолжали жить, что-то делать, но были словно одержимы чем-то большим. Словно подчинены единому разуму, как насекомые. Это было очень странно, и совсем скоро мне стало жутко от осознания своей участи. Мне просто некуда было бежать. Два мои подельника, скорее всего, продолжали говорить. Всё чаще меня выдергивали «следаки». Дело обрастало новыми «эпизодами». Перспективы становились еще более пугающими. Теперь меня пугало не столько заточение, сколько ненормальность происходящего. Пугали те, кто окружал меня.

Верующим я никогда не был, крестика или ладанки не носил. Наверное, всю свою жизнь верил в подобную мистику, но не верил в то, что она может случиться со мной. Каждый день что был там продолжал не верить, хоть всё и было слишком очевидным.

Мои «сокамерники», похоже, не слишком меня стеснялись. Когда я ложился спать, они начинали общаться так, как будто я уже сплю, и разговоры их вгоняли меня в холодный пот.

– Там надо делать надрез, получается, где позвоночник. Если будешь доставать узел, лучше тяни со спины, чтоб от тела отделиться.

– Ну а можно как-то так, чтоб оболочку сохранить? Мне правда хочется пока так побыть.

– А как ты есть будешь?

– Блин…

– Кстати, кого хочешь съесть первым делом на воле?

Слушая подобное, я всё чаще задавался вопросом, почему они не реагируют на меня. Почему продолжают вести себя так, словно им на всё плевать. Будто им нет дела до того, увидит кто-то их странный быт или нет. Те мысли что приходили мне на ум, нравились мне всё меньше и меньше. Без палева я пытался рассмотреть себя в зеркале, увидеть изменился ли я каким-то образом или нет, а мои сокамерники продолжали «расслабляться».

«Игровики» могли целый день играть пустыми картами, без единой картинки. Они чаще забывали разговаривать, забывали вставать с нар. Кто-то просто лежал, кто-то пил чай без воды. Только кольщик без перерыва что-то им «бил», свои странные «мастюхи». В постоянной тишине зуд его машинки был единственным шумом, который не давал сойти с ума от собственных мыслей. Но кольщик, похоже, тоже был ненормальным. Он счищал плесень со стен, и подмешивал в свою краску, а может вся его «краска» и была на самом деле плесенью.

А потом в камеру заехал паренек лет двадцати, который, без сомнения, был человеком. Бор быстро взял его в обиход, начал навязывать ему свои татуировки. Паренек был слабовольный, немного неопытный, но далеко не глупый. Он сразу заметил, что в «сороковнике» было что-то не так. Его сгубила именно неопытность. Чем больше он акцентировал внимание на неточности происходящего, тем кучнее все создавали вокруг него иллюзию быта. Где бы он ни проходил, там начиналась имитация активной деятельности. Все что-то рассказывали, куда-то ходили. Наблюдая за этим со стороны, я видел, насколько в маленьком помещении это очевидно. Вся жизнь кипела вокруг него, а чуть далее в стороне, сидели те, кто выдавал себя за сокамерников. Они продолжали пить из пустых чашек, надевать не свои вещи и по несколько дней не вставать с нар.

Паренек продержался довольно долго, а потом очень громко удивился тому, что один дедок читал перевернутую книгу. Тот, кто выдавал себя за старика, очень быстро перевернул книгу, и посмотрел на окружающих. Этот взгляд говорил слишком многое. Ночью того же дня они утащили его вглубь «сороковника». Его крики длились несколько часов, а затем был лишь размеренный зуд татуировочной машинки. Уже тогда я всё решил. Любой ценой выбраться из этой камеры.

Утром паренек как ни в чём не бывало шел по «сороковнику». Он также приветливо со всеми общался. В углу, где был весь «хмырь», его нагнал Бор и попросил задрать футболку. Я увидел, что на всю спину паренька красовалось нечто похожее на рыло. Тот же стиль, детальный и жуткий. Рыло словно открывало свою пасть, а внутри неё виднелось длинное подобие коридора. Где были одинаковые железные двери с номерами.

Вскрылся я через пять дней, когда меня вновь выдернул следак. Пришлось уповать на угрозу жизни. С больницы меня перевели в камеру, где у меня была довольно странная «прописка». Как только я рассказал с откуда меня перевели, все, кто был в камере, потребовали, чтобы я полностью разделся. Они осмотрели каждый миллиметр моего тела на предмет татуировок. Смотрели даже под веками и губами. Только после этого начали вести со мной диалог. То, что они рассказали мне, по сей день является частью меня, той от которой у меня уже вряд ли получится избавиться.

После того как Титр исчез, на Лукьяновке начали твориться настоящие ужасы. Всё началось с камеры, где его содержали, с «тупика». Сначала в ней появилось окно, очень похожее на то, которое в свое время было на спине у Титра в виде татуировки. Упомянули они и про «предел боли» и «температуру плавления вещей». Как при длительном воздействии на человека болью, можно повлиять на реальность. А затем рассказали о том, что последовало далее, после того, как «тупик» превратили в БУР.

Те, кого туда закрывали, постоянно жаловались на то, что за стеной словно кто-то скребётся и воет. Как оттуда доносятся крики, зовы о помощи. Десяток человек, что успел побывать в переделанном под БУР «тупике», после выхода оттуда теряли рассудок. Они заговаривались, забывали своих родных и близких. Те, кто туда попадал далее, начинали сходить с ума уже в самой камере. Им постоянно казалось, что она расширяется, увеличивается в размерах. Первые кто это заметил, тут же начали царапать на полу границы вдоль стен. Они делали это заточками и кусками отвалившейся штукатурки, делали это до тех пор, пока видимый квадрат не вырисовывался в границах камеры. Каждый последующий заключенный что находился в «тупике» рисовал свои линии за границей уже существующей разметки. Камера действительно увеличивалась, но снаружи тюрьма не менялась. Внутри тюрьмы это тоже не было заметно, она росла куда-то «туда». В то измерение, о котором боялись говорить.

Пока мне рассказывали это, я никак не мог выкинуть из головы те линии на полу. Мне становилось страшно. А потом мои догадки подтвердились. Камера росла до тех пор, пока не стала полноценным «сороковником». С администрацией тюрьмы, похоже, тоже что-то было не так. Их не удивляло увеличение камеры, не удивляло то, что люди, побывавшие в ней, сходят с ума. Как не удивляло и то, что оттуда им стучали. Что из ниоткуда там начали появляться заключенные, которые «сидели» свои собственные неизвестные сроки. Скорее всего, администрация тюрьмы пришла оттуда же.

А вот для тюрьмы это не прошло без следа. Сначала везде появилась «дымящаяся тля». Они лезли оттуда, расползались по всей Лукьяновке. Подобные насекомые начали появляться в каждой камере. От них исходил небольшой черный дым, с характерным запахом гари. Всё до чего смогли добраться эти паразиты, имело выгоревшие повреждения. Будь то еда, одежда или мебель. Повсюду до сих пор можно наблюдать следы их деятельности. Черные выгоревшие пятна, следы как от окурков. Целые куски стен что просто выжжены.

Вместе с «дымящейся тлей» через канализацию в камеры вылезали первые «отростки». Сплетения живых странных форм, которые физически не должны существовать. Живые сгустки рыбьей чешуи, собачьих когтей и клювов. Оголенные с прожилками капилляров и следами жил, формой лишь отдаленно напоминая что-то живое, словно вывернутые наизнанку. Отвратительные сгустки что пульсировали и сокращались. Они медленно выползали, и куда-то стремились. Двигались до тех пор, пока их не останавливали заключенные. Убить «это» было невозможно. От ударов подобная мерзость распадалась на множество отдельных живых отростков, что подобно червям продолжали двигаться, только теперь по отдельности.

Очень часто по ночам из тюремных коридоров доносились страшные звуки. Будто там в узких стенах двигалось что-то очень большое. Оно толкало стены и протискивалось, издавало утробные звуки. Заключенные предполагали, что администрация тянет куда-то настоящих живых быков.

На мой вопрос почему их так волновало наличие татуировок на моем теле, они дали слишком странный, не укладывающийся в моей голове ответ – «Так они уходят в мир».

Обитатели «тупика» и те, кто выдает себя за людей – нечто вроде единого организма. Они собирают из тюремных стен плесень, и этой плесенью делают себе «наколки». Далее они вроде как освобождаются, выходят на свободу и ищут места в нашем мире, где достигают своего «предела боли». Делают нечто схожее с тем, что произошло с Титром, когда его запытали до «температуры плавления боли». После этого, то, что нанесено на их телах отпечатывается в нашем мире, и уже непосредственно становиться частью его.

Мне сразу вспомнилась та жуткая тварь из сплетения отростков. Мерзостное переливание света на чешуе хвостов, этот блеск…

Самым странным было то, что за всё время из «тупика» никто не освобождался. В него только иногда попадают заключенные. Самым прожженным хватает ума вовремя вскрыться и «ломануться» оттуда, а те, кто более наивен и молод, не возвращаются оттуда.

Было очень страшно от мысли, что они уходят куда-то туда, в их мир. Там, где может существовать всё отвергнутое уродство нашего мира. Где сочетается несочетаемое и образует единое целое.

Еще более странным было то, что практически все, кто побывал в тупике и каким-то чудом спасался оттуда, не имели на своем теле татуировок. Все мои новые сокамерники вплоть до самого освобождения не имели на своем теле «наколок».

За годы, что были далее, мне доводилось видеть и «дымящуюся тлю» и слышать бычий рык в коридоре. Это были очень жуткие времена, и мне правда казалось, что с момента выхода на свободу всё самое страшное позади.

Пишу всё это я не потому, что решил предаться ностальгическим воспоминаниям или пытаюсь тут кого-то напугать, нет. Недавно был в районе Лукьяновки, делали «переброс» с кентами. Сейчас всё делается не так, как раньше, уже не нужно бежать с «грузом» и кидать его за «колючку». Теперь всё можно сделать красиво, с квадрокоптера.

Коптер долгое время летал вокруг тюрьмы, было видно каждый корпус. С высоты птичьего полета тюрьма выглядела слишком маленькой. Пацан что управлял коптером, аккуратно кружил над местом, куда должен был упасть «груз». Все корпуса Лукьяновки мне были знакомы. Кое-что сразу показалось мне очень странным – одно окно в главном корпусе. В месте, где его быть не должно. Там, где был «тупик». Окно, которого не должно существовать в нашей реальности.

Сам «переброс» мы сделали довольно быстро, пацан с коптером слинял первым из всех, далее уже мои кенты. Мне не хотелось идти домой или куда-то бежать. Страшные мысли быстро начали появляться в голове. Захотелось быть поближе к людям, к толпе. Казалось, в гудящем потоке я смогу не думать о том, что вырисовывалось в моем уме. О том что в нашем мире не было окна, и все твари были заперты там, в камере. Очевидно, что она увеличивалась, но происходило это относительно медленно.

Тюремная камера была где-то там, в месте, которое не касается обычных людей. За двадцать с лишним лет она увеличилась лишь на десяток метров. Моему и еще нескольким поколениям точно бы хватило времени на спокойную жизнь. В глубине души я и тешил себя этой мыслью, но теперь, когда это окно не там, а здесь, в нашей реальности, всё иначе. Как быстро наш мир уменьшиться? Или правильнее сказать: как быстро этот мир перелезет туда? Вроде если он увеличивается там, то должен уменьшаться здесь?

Теперь я всеми силами стараюсь прогонять свои мысли. С каждым днем они всё более тревожные и мрачные. Некоторые получается заглушить, против других помогает алкоголь, но одна как бы я не пытался и что бы не делал, будто навсегда въелась в мою голову. Жуткое осознания того, что мир будет уменьшаться до тех пор, пока не станет темным и маленьким пространством перед окном ведущим в тюрьму.

Подписывайтесь!

Telegram:  https://t.me/historyzlo

Вконтакте:  https://vk.com/historyzlo

Teletype: https://teletype.in/@hystoryzlo

Сейчас мне ровно тридцать лет, как меня зовут не суть важно. С пятнадцати лет мне приходится следовать одному железному правилу, которому удается «на соплях» удерживать мою жизнь от краха. Какого именно краха мне неведомо, и проверять если честно желания нет. Есть моменты о которых пока говорить не буду, чтоб не превращать мой рассказ в сумбур. Но когда «это» вновь возвращается, нужно быть предельно бдительным. Эти предостережения могут и должны помочь. Сразу скажу мне не помогло, мой случай немного иной. У других длится «это» закономерно чуть больше месяца, у меня еще не было возможности замерить это «от и до». Но исходя из первых воспоминаний это месяц и плюс-минус неделя. Раз уж речь зашла за первые воспоминания, то, пожалуй, к ним и следует обратиться.

В детстве меня ссылали то к бабушке с дедушкой по маминой линии, то по папиной. Одни жили на Донбассе, вторые под Полтавой недалеко от села Квиткове. Именно в этом селе прошло мое детство, оттуда и берет свое начало вся эта история, только много позднее. На мое «хорошо» отпразднованное пятнадцатилетие. Мы с местными пацанами взяли дедову «Таврию» покататься, поначалу всё шло как по маслу. Хоть дорога в селе, да за его пределами и была «яма на яме», медленно ехать получалось. Ранее дед сам меня учил ездить, и через год грозился отдать старую, но еще бодрую машину. А потом мне захотелось чуть подразогнаться, и… и на первом же повороте машина перевернулась на едва заметном ухабе. Там и «бочок потик» и колеса в разные стороны, пара приятелей с переломами и от деда подарка ни осталось ничего. То есть остался один металлолом.

Дед на меня не злился, лишь стал каким-то неразговорчивым, а вот Батя что приехал через пару дней, валил паром из ушей как кипящий чайник. Сам он довольно суровый человек, прошел Афган, сумел построить бизнес на Донбассе в 90-тые, а это, к слову, почти как Афган. Бить меня не бил, у него всегда был особый подход к таким вещам. Отправил на перевоспитание к своему сослуживцу с Афгана, дяде Юре. Жил он недалеко, в том же селе. Его я знал очень косвенно, только пару раз видел, когда мы семьей ездили на шашлыки. Дядь Юра этот, был настоящий индеец. За день мог сказать одно слово. Была у него пара комбайнов и относительно большое хозяйство. Туда меня и отправили.

Помню чистил свинарники день за днем, по колено в нечистотах. Тюки с сеном таскал, по воду ходил. Наказывали меня самым действенным, веками проверенным способом - обычным физическим трудом. Работал так примерно месяц, а потом стал дядь Юра брать меня с собой на комбайне ездить, притом, что именно ездить. Управлять машиной он меня не учил, ничего не объяснял, а так – сиди и сиди. Так и сидел с ним, пару недель. Индейцем он был назван мною не случайно, были у него помимо молчания всякие «фишечки». С землей он общался что ли. Небо чувствовал, ветер слушал и т.д. Да вот только все его приколы никак не повлияли на то, что случилось.

Мы как обычно ехали с ним, я просто сидел в кабине комбайна, рядом, смотрел на бескрайние желтые поля, а потом дядь Юра резко заглушил мотор. Это было что-то новое, поэтому на миг мне даже подумалось, что проклятая машина сломалась и ближайшие дни мне не придется с ним ездить, но не тут-то было. Дядь Юра не славившийся своей разговорчивостью, вдруг резко бросил слово «Обед», не мне, а словно себе. Произнес это так, будто успокаивал себя. Это при том, мы за время работы никогда не ели. Лично я ел дома, до работы, а он… хз ел ли он вообще. Вместе с этой фразой он напялил мне на голову свою здоровенную панаму, так что весь обзор пропал за её широки полями. Тогда мне захотелось подколоть его, и я просил:

- А что есть то?

Он как-то резко изменился в лице, начал ходить из стороны в сторону, стал озадаченно чесать голову.

- Не стой на солнце иди за комбайн, там и сиди, всё, - он наспех затолкал меня за комбайн и всё так же озадаченно смотрел по сторонам.

- Дядь Юр, ну какой тенек? он же с той стороны, - сказал я, и было хотел обойти комбайн, но дядь Юра придержал меня за руку, и потянул обратно.

- Тут стой, и не вздумай высовываться, - очень сухо сказал дядя Юра, и вновь начал вести себя странно. То выглядывать из-за комбайна, то переминаться с ноги на ногу.

Еще не совсем понимая, что происходит, мне пришлось послушаться. Резкая перемена в таком камне как дядь Юра, его странное поведение и абсурдность ситуации немного меня напугала. Какая-то тревожность что ли передалась от него, вел он себя ну очень нетипично. Мне даже начало казаться что его посетили Афганские флешбэки и ему кажется, что мы попали в засаду. Думал, что начнет отстреливаться от духов из невидимого автомата и тому подобное. Пока у меня не было никаких идей насчет происходящего, дядь Юра продолжал. То пригибался и с самого края выглядывал за комбайн, то начинал рыть землю не пойми зачем. Вел себя ну предельно странно. А потом и вовсе начал молиться, только не «Отче Наш», а какие-то «брр-брр» слова. Стало мне ну так не по себе, что пока он молился и рыл землю, взял я, да и выглянул. Вокруг не было ничего подозрительного, поле как поле, до горизонта одинаковый желтый цвет. За ними на границе видимости были сельские посадки, которые мы называли лесом. В небе лежала пара редких подранных облачков, которые словно отстали от своего облачного стада и были разодраны чем-то неведомым. День как день, и тут мой взгляд зацепился за что-то возвышающееся поверх одинаковой желтой глади. Ровные прямоугольные края, серый цвет…

- ТЫ ЧТО ДЕЛАЕШЬ!? – казалось дядя Юра кричал сквозь зубы.

- Что?

- КУДА ТЫ ЛЕЗЕШЬ?! Я ЖЕ СКАЗАЛ ТЕБЕ СИДЕТЬ И НЕ ВЫСОВЫВАТЬСЯ!!! – продолжал дядь Юра.

- Да что такое дядь Юр?! – искренне не понимал я. – Что происходит вообще?

- МОГЫЛИ!!

Дядя Юра разговаривал на термоядерном суржике, который невозможно воссоздать, поэтому его речь здесь адаптирована, а его «МОГИЛI-МОГЫЛИ» — это что-то вроде «МОГИЛЫЕ». Это слово он сказал около десятка раз, с таким посылом будто это должно было что-то для меня значить.

- Кто?

- МОГЫЛИ!!

- Дядь Юр…

- Нельзя смотреть на них слышишь?! Если пришли «Могыли» нужно как можно скорее вернутся домой.

- МогыЛИ? – спросил я, делая ударение на последние две буквы. – Дядь Юр, их что много?

- Да! Если видишь одного значит где-то есть другие.

И на его слове «другие» у меня засосало под ложечкой. Тут же начал ерзать на месте и глазеть по сторонам.

- Да не пялься ты! – сквозь зубы процедил он, вдавил сильнее панаму на моей голове, что и без этого закрывала половину видимости.

Ранее на горизонте мне удалось увидеть лишь края прямоугольника в чистом поле. До этого здесь ничего подобного не было, мы ездили тут не один раз, а теперь вот «это».

- Вон еще одного вижу, - сказал дядь Юра и только мне захотелось поднять голову, как он вновь наклонил её вниз. - Нельзя на них смотреть слышишь?

Уже во мне поверх страха что-то сыграло, и я со злобой бросил:

- Ну вы же смотрите!

- Потом!

- Но…

- Я сказал: по-том – по слогам, со злобой выцедил он.

Тут началась самая жесть. Пока внутри меня бушевали сотни разных чувств, большинство из которых были различные вариации страха, дядь Юра начал как бешеный рыть землю. Теперь он не церемонился, делал это первобытно, словно боролся за жизнь. Его огромные руки работяги вырывали целые куски неоднородной массы корней и земляного крошева. Жара вперемешку с поднявшейся земляной пылью одурманивали, мне начинало казаться что я вспоминаю что-то очень важное… что-то знакомое… Тем временем дядя Юра вырыл небольшую ямку, и принялся лить в неё всю питьевую воду что мы обычно брали с собой на день. То, что он делал уже не походило на его обычные «фишки» индейца, вроде слушания ветра и чувствования неба. Отдавало это уже откровенным если не шаманизмом, то какой-то дьявольщиной. Стал он замешивать землю что разбавил водой, и этим земляным тестом мазать себя.

- Давай, скорее мажь себя всего!

Щедрая горсть странной массы приземлилась мне на голову, дядя Юра молниеносно сорвал с меня панаму, обтер волосы и лицо.

- Скорее!

Его тревога передалась и мне, и словно соревнуясь с ним, стал обтираться как можно быстрее. Быстро обмазавшись земляной массой, он начал обсыпать себя сухой землей и колосьями, через раз бросая горсти в меня. Мне пришлось делать тоже самое. За несколько минут мы превратились в жутких облепленных землей, корнями и вырванной соломой существ, за которыми с трудом читались человеческие очертания.

- Ложись лицом в землю, и что бы не случилось, чтоб ты не слышал не двигайся пока я не скажу!

В его голосе проскочили какие-то Афганские нотки, холодные и жуткие. За ними в моем сознание проносились страшные кадры боли и страдания. Эти видения наложились на текущий момент, и вся ситуация, весь день что и не думал заканчиваться стал водить по моему солнечному сплетению ледяным острием. Лезвие это то касалось его, то уходило ниже, будто танцевало на моем теле, как вихрь пыли, гуляющий на ветру. Хаотично и в тоже время всегда одинаково. Какие-то знакомые символы, словно знаки бесконечности. Узоры эти менялись по мере того, как вокруг нас усиливался внешний шум не свойственный полям и пустырям. Ледяное острие начало резать мою плоть тогда, когда за комбайном что-то тяжелое давя растительность поплыло в нашу сторону. Что-то очень тяжёлое.

Этот неприятный звук, похожий на скатывание валуна с горы медленно приближался и заметно усиливался. Было в нем что-то ритмичное, далекое от природы. К этому жуткому звуку добавился еще один, по ощущениям где-то справа. Такой же шум катящегося валуна, за которым вибрацией чувствовались едва уловимые глубинные шаги. Увязшие словно в тине, шаги в земле… внутри земли. Будто что-то шло внутри земли, как в воде...

Дядя Юра лежал спереди меня, не издавал ни единого звука, он слился с землей. Ему это давалось легко, казалось, он это делал всю жизнь, а вот меня разрывало от нахлынувших чувств. Наверное, «чувства» — это громко сказано, ведь кроме страха и ужаса в те мгновенья мне не доводилось испытывать ничего. Возможно, когда что-то тяжелое ударилось в комбайн, этот самый «страх» и заставил меня приподнять голову, взглянуть вбок. Кажется мне даже удалось заметить кусок торчащей из земли огромной, слишком большой для человека головы. Вроде как «кто-то» поднимал её. Поднимал… а потом дядь Юра со всей силы вдавил мою бестолковую башку в землю, так что нос стал пятаком землю целовать. Так что в глазах потемнело, а по бокам темноты заплясали веселые белые огоньки и красные точки, за которыми онемели губы. И вновь на миг мне показалось что я что-то вспоминаю, что-то очень важное… Вместе с этими чувствами, моё тело пробивали похожие на спазм волны. Ноги сводила судорога, а в шею словно вбили тупой ледокол, что пронзил позвоночник до самых ягодиц. За всем этим перед глазами стояла картина торчащей из земли огромной, как у животного головы. Мутной, грязной, цвет не земляной, а разложения, плесени, дохлятины. Плешивая голова, с редкими и толстыми словно свиными волосами. Местами эти волосы походили на иглы ежа, местами на ободранные перья. Вся в дырках, вмятинах и вросших камнях. Голова что лицом была в земле и поднималась, а за ней как горб - толстый монолит камня, могилы.

Очнуться мне повезло не когда всё кончилось, а когда этот «кто-то» проплывал рядом мимо моих ног. Чувствуя телом вздыбливание земли, я лишь еще больше вжался. Перед глазами продолжала стоять картина огромной, жуткой и неестественной головы, за которой виднелась могильная плита. На помощь моему сжатию от страха, пришло давление руки дяди Юры на голову. Далее уже третий звук начал приближаться со стороны дяди Юры. Казалось, они шли на встречу друг другу. Их медленное приближение вскоре прекратилось, и по звуку все «они» замерли перед комбайном. Тишина длилась по моим ощущениям целую вечность, до тех пор, пока с нашей стороны комбайна не появилась тень. С её приходом в один момент все три звука стали отдаляться, до тех пор, пока не исчезли из зоны слышимости. Как только они «ушли», мне захотелось тут же вскочить и что есть силы бежать пока не свалюсь в обморок, и я даже было стал поднимать голову, но давление дяди Юры не спадало, сказать он тоже ничего не говорил. Так мы и продолжали лежать, еще пару часов может больше. За это время язык и горло стали какими-то колючими, а нёбо едва уловимо пульсировало сухой болью. Дядь Юра продолжал вдавливать мою голову в землю, пока у меня возникал справедливый вопрос «А чего мы ждем?». Не рискуя спрашивать, так и продолжал лежать, надеясь на чудо, но вместо чуда послышался другой уже знакомый шум. Четвертый звук, тот которого не было слышно ранее. Очередное катание валуна по траве, за которым что-то тонуло и двигалось внутри земли. Этот звук словно отрезвил меня, вместе с ним пришла очередная порция ужаса. Он усиливался по мере того, как безошибочно в цикличности этого звука угадывалась одна геометрическая фигура, а именно круг.

Эта тварь кружила вокруг нас, как акула, уверен, что если бы мне довелось поднять в тот момент голову, то выглядело бы это весьма похоже. Четвертый продолжал кружить, пока на поле медленно опускалась ощутимая ночная прохлада. Ночь уже вовсю шумела каждым насекомым, но ничто было не способно заглушить этот утробный звук. Мне кажется послушай я его еще хоть час, то неминуемо вскочил бы и бросился в объятия огромной могильной плиты, и никакие бы железные руки дядь Юры не смогли бы меня сдержать. По мере роста моего помутнения, звук стал отдаляться, пока и вовсе не утонул в ночном шуме. Тут давление дяди Юры начало слабеть, и мы наконец встали.

Ловкими движениями дядь Юра вскочил в кабину комбайна и как торбу втащил меня внутрь. Быстро завел машину, направил её под углом через чужие поля, в сторону села. Тогда у меня сил не было не то, что говорить или что-либо спрашивать, сил не было даже думать. Просто пялился в одну точку, пока в голове продолжали звучать эти жуткие звуки, движение монолитной плиты по траве, ходьба внутри земли. В село мы вернулись довольно быстро, было еще темно. Стоило мне немного глотнуть воды, как не успокоившийся дядя Юра вместо купания и отдыха, взял пару канистр бензина и потащил меня с собой в путь. Ничего не объясняя, он привез меня на одну балку, где остановил свой комбайн. Вылетел из кабины и начал обливать бензином машину со всех сторон. Мне приказал сделать тоже самое. Закончив с бензином, он стал снимать с себя все вещи и кидать внутрь кабины, мне велел делать как он. Подчинившись, снял грязные, все в земле вещи, достал телефон и ключи, отложил их в сторону.

- Всё.

- Ну телефон то…

- Всё говорю, и крестик снимай тоже! Быстрее! – он уже начал чиркать спичками, и спорить с ним было бесполезно.

Сделал как он сказал, скинул всё. Всё в кабину, обувь, телефон, ключи и придавленная пачка «Мальборо», на которую дяде Юре было пофиг.

- Это точно всё?! – дядя Юра пристально смотрел на меня.

- Да.

- ТОЧНО?! – по-военному прикрикнул он.

- ДА ТОЧНО! ТОЧНО!

За моим последним словом спичка полетела в кабину, и комбайн загорелся.

От горящего комбайна мы сразу направились обратно в село, и ближе к рассвету были там. Доведя меня до дома, он, не прощаясь пошел к себе, ну а я сразу пошел в летний душ. Там что было силы отмывался от земли, мылился и тер себя, с такой силой что кожа ощетинилась болью, а в голове всплывала поджаренная румяная докторская колбаса. Мыл лицо, и тяжелые земляные волосы, тер уши и глаза, забитый землей нос. И когда очередной раз мои ладони растирали по лицу не помогающую воду, что-то знакомое неприятно прошлось по щеке. Кольцо. На душе стало гадко, а живот скрутило. Дешевое кольцо, купленное на торговых палатках в Святогорске, во времена, когда нас от школы возили туда в Лавру с экскурсиями. Кольцо «меняющее цвет от настроения». Пока мои мысли падали в бездну ужаса, за калиткой послышался возня. Пришел дядя Юра и о чем-то говорил с моим дедом. Мне стало ужасно неуютно и страшно. Мысли крутились вокруг кольца. После того как мы обмазались землей, его не было видно. Кольцо было для меня настолько обычной и естественной вещью, что попросту мной не замечалось в повседневной жизни. Всё вместе это и сыграло со мной злую шутку. Пока дед говорил с дядей Юрой на улице, я судорожно думал, что сделать, и просто впихнул в его торчащую из земли трубу. Летний душ был собран из всего подряд – дверей, старых пустых оконных рам, кусков железа и труб. Подобные трубы были сплошь и рядом на дедовском участке, торчали из земли и какую функцию выполняли, мне не известно, туда и отправилось моё кольцо.

Дядя Юра уже ждал на улице, мытый и в чистой одежде. Дед, увидев меня пошел в дом.

- Пойдем, надо прогуляться, - сказал он, и направился за калитку.

На улице только посветлело, где-то гнали коров пастись, где-то шумели первые пахари, едущие на поле. Так мы шли, под шум села снаружи и мою тревожную тишину внутри. Первому нарушить тишину довелось мне. На моей памяти это был последний эпизод, когда дядя Юра был такой разговорчивый, это было абсолютно ему не свойственно.

- Дядь Юр, что вообще это было?

- Могилые.

- Что это такое? Почему… я…

- То, что ты видел, это лишь малая часть того, что ни мне, ни тебе, будет понять увы не дано. У нас их называют «Могилые», и приходят они без каких-либо причин. Но лучше если ты их увидел, как можно скорее возвращаться обратно, откуда пришел. И главное: сделанное мною вчера, это крайняя мера. Так никто не делает. Обычно их видно очень издалека, и в этот день никто не пашет. Мы как правило сжигаем поля если их увидим, но тут сам видишь, как в этом году всё вымахало, да и зрение у меня уже не то. Вот и не увидел, а когда подъехали стало слишком поздно. Если «Могилые» на горизонте появятся, то так и стоят. Месяц может чуть больше, да потом так и уходят. В село обычно не заходят, стороной его идут. А вот если ты завидел «Могилых» слишком поздно, начинают они двигаться, а если движутся, значит тебя увидели.

- А нас вчера увидели? – с тревогой спросил я.

- Увидели, и не только…

- Что это значит?

- Это значит что мы всё сделали правильно, вот что это значит, главное что всё сожгли.

При его фразе «всё сожгли», моя ладонь невольно сжалась, словно пытаясь закрыть кольцо, которого там уже не было.

- А что было бы, если бы мы, например не всё сожгли?

Дядя Юра очень пристально на меня посмотрел, несколько секунд после чего продолжил.

- Тут истории разные есть. Тех, кто пожадничал, и не сжег свои вещи я не застал, а вот про них три истории хорошо помню. Первым был дед Панас. Когда вернулся с войны, ступни не было. Занимался хозяйством, и столкнулся с «Могилыми». Там точно не знаю, то ли заметили его, то ли долго на могилу засмотрелся, преследовали его, до самого «леса». Дед то военную сноровку не потерял, своим протезом окопался за считанные минуты, в землю зарылся, да до утра пролежал. В село вернулся, похвастался, бабки и посоветовали ему одежду свою сжечь. Всё сжег, а протез оставил. Неделю так проходил, а потом стал на боли жаловаться. То спина болела, то голова. Говорил, что горб растет, а врачи только плечами разводили. Никаких уплотнений и воспалений под кожей не находили. Бывало, люди идут, а он в канаве лежит и воет. «ГОРБ РАСТЕТ! ГОРБ». А потом стали деда видения посещать. Начало казаться ему что могилы во дворе выросли. У деда была феноменальная воля к жизни, и вскоре он натаскал со всей округи камни в свой двор, засыпал пару гектар своей территорий камнями и валунами. Хохотал. Говорил не проклюнутся. Да вот что произошло дальше никто особо не знает. Заколотился он изнутри дома. Окна забил досками, щели глиной замазал. Про своих свиней и кур забыл. Свиньи с голоду друг друга пожрали. Соседи периодически пытались к нему попасть, подходили к дому, стучали в дверь. Слышали только крики. Сначала «ГОРБ!ГОРБ», а потом «ГРОБ!ГРОБ!». Так дед Панас начал кричать что у него растет гроб. Да и не видел его толком никто, из дома не выходил вовсе, неизвестно что ел. Года пол его не видели, а потом просто одним днем дверь настежь. Люди начали шептаться, мол кто пойдет, и отправили пару мужиков. Тех меньше минуты не было, а затем все друг друга расталкивая из дома вылетели. Все полгода что дед Панас сидел дома, он непрерывно копал землю и мазал ею стены. Землю мешал со своими фекалиями и всем этим обмазывал свой дом изнутри. Люди подумали, что может докопался и вылезти не смог, но и на дне ямы внутри хатки его не нашли. Обнаружился он через пару дней, в пятидесяти километрах от села, с привязанной к спине дохлой свиньей. Зачем он это делал и куда шел, и как он вообще её осилил столько тащить – загадка. Таким нелепым горбуном он и скончался.

- Ого, а где он жил то?

- Там сейчас сельский клуб. Яму зарыли, дом снесли.

- А другие две истории?

- Во второй истории человек, которого звали Игорь, вроде как посмотрел на могилу, вернее обошел её, понимаешь?

- Не совсем.

- Плита, она всегда спиной к нам, если ты видишь «Могилых», они не могут быть спиной к тебе, они всегда появляются на пути. То есть надписи на обратной стороне, и тот самый Игорь, увидев могильную плиту на поле, которой еще вчера не было, почесал репу и пошел посмотреть, что же это за могила такая. Хоть историю про деда Панаса и те, что мне неведомы наверняка он знал, как и каждый в нашем селе. Посмотрел он короче, после этого даже с кем-то поговорил на этот счет, кому-то пожаловался «Мол, как этот так хоронить средь поля», а тот, кому он это рассказал, после стал Игоря десятой дорогой обходить. Да всем рассказывать, что «Смертью от него воняет». А вот самого Игоря настигла другая беда. Один раз на сельсовете в фойе, он вдруг замер у зеркала и стал орать что-то в духе «Чьих рук дело?!». Люди не могли понять, что нет так. Игорь стоял у зеркала и указывая на свое отражение орал «Кто это сделал?!», «Кто мне его туда прилепил?!». Его успокаивали, спрашивали, что случилось, а он всё продолжала орать. Так и ушел он, пару дней его не видели, а потом в сельском гастрономе появился. Да не просто пришел, а и без того неспокойных продавщиц, чуть ли не довел до белого каления. Слышат шум такой, дверь будто выламывают и не могут понять, что происходит. Смотрят, а Игорь ломится в магазин и в дверь не может пройти, привязанный сервант с зеркалом к спине мешает. Они давай его в чувства приводить, а он его словно не замечает, не понимает, что не дает ему войти. Времена это уже были позднесоветские, там его под белы ручки и забрали. Да стал в дурке он всем твердить что не отражается в зеркале, а потом и вовсе орать про то, что могилы по палате ползают. Закончилось тем, что нашли его одним утром мертвым. Удушье. Жуткая картина, весь покореженный, неестественно отвисшая челюсть на бок, всё тело скручено.

Дядя Юра закончил рассказывать про второй случай, и вроде бы как я должен был его попросить рассказать за третий, но мне этого не хотелось. Хоть и было ранее утро, от его историй всё вокруг изменилось, было холодным и чужим, даже такой знакомый, яркий и дружелюбный солнечный свет, и тот стал неприятным. Тогда дядя Юра продолжил сам.

- А вот третий случай уже был после развала союза, и, как мне кажется, он самый жуткий из всех. Вроде тогда еще купоны были, гривну еще не ввели, и вокруг местной птицефабрики уже активно терлись блатные в надежде её приватизировать. Тогда было вообще время «беспредела», он был везде и не миновал наше село. Начало к нам заносить «Киевских», «Харьковских» и «Днепропетровских». Никак не могли поделить кто куда будет башлять. Время шло, аргументов было все меньше, а когда закончились и они, в ход пошли старые добрые «АК» и гранаты. Там директора взорвут, там какого-то поставленного от блатных бухгалтера предприятия на трассе расстреляют. Что не день, то сводки. Ну и друг друга они, конечно, валили. А где подобные разборки, там как правило доходило до того, что и живьем закапывали. И вот подобным ребятам повезло завернуть к нам, под «лес». Ехали хрен знает сколько, привезли свою «жертву» для погребения заживо, смотрят, а вдали могильная плита. Заехали хрен знает куда, а тут такое. Под «Гы-гы», решили они его в той могиле закопать. Сказали мол копай, будет у тебя своя плита, собственная. Ну тот, кому не повезло и начал копать, пары минут не прошло, как он завопил от ужаса. Подлетел к одному из бандитов что держал его на мушке, схватил того руку с пистолетом, засунул её себе в рот и… Только он мертвый рухнул на землю, как те в недоумении стали глазеть друг на друга. Подошли к могиле, а там человек с огромной головой и могильной плитой, вросшей в спину, смотрит на них. Первый, наверное, успел увидеть лицо того, кто был в могиле, так как сразу же застрелился, а вот его более осторожный кент, наверное, повременил, и не успел туда заглянуть. Лишь что-то услышал. Что-то показавшееся ему настолько страшным, что тут час же поехал в милицию и сдался. Повторял свои показания как мантру, снова и снова, даже когда его не допрашивали.

Менты что поехали по его наводке никаких могил, людей с большими головами и вросшими в спину могильными плитами не нашли, лишь два тела, которые впоследствии повесили на него. Дали ему по старому кодексу лет тринадцать что ли, закрыли на «Бублик». С ним даже кто-то из его кентов пытался связь в «командировку» наладить, слали «грева», а он замкнулся в себе. Перестал говорить, перестал есть и пить. Начал вести себя так, что в «тройнике» его могли только через пару дней кинуться, хоть сам «тройник» был набит пятью людьми вместо трех. Вот вроде он есть, вещи его, а самого его не видать и вопросов это ни у кого не вызывало, а потом хоп и снова есть, и тоже никаких вопросов. По мере этого высыхал он без перерыва, стал просто как говорят «мешком с костями». Килограмм тридцать. Так и продолжалось его никем не замеченное исчезновение, и такое же появление. А потом под новый год в «хату» залетел «Киевский торт» и внутри камеры произошел конфликт. Ситуация заключалась в том, что-то кто-то поставил торт на игровой стол, а сам игровой стол вытянул в центр камеры. Одни не понимали кто постоянно двигает стол, другие кто на него поставил торт, а последние не могли понять откуда нахрен в камере второй стол, который почему-то все называют «игровой». Вопрос последних оказался самым близким к истине, ведь бедолагу так никто и не кинулся, за него никто особо не помнил, а вот за стол «развалы» были ежедневно. Дошло до того, что в камере появилась вонь, воняло трупаком. Сначала все начали свои ноги нюхать, с «шаров» всё что можно достали, каждый «баул» перевернули, под конец туда и вовсе с области пригнали управу. Две соседние камеры «повскрывались» лишь бы на больницу от этой вони уехать. Ничего. Источник вони так и не нашли. Паренька тоже никто не кинулся, его и не было, но везде он был. Закончилось всё тем, что «тройник» из шести без одного человека раскидали, а в саму «хату» закинули пару поднятых с больницы туберкулезников, так как никто в ней не мог прижиться – все сразу «вскрывались». Привезли туда инвалидов, «лежачих» и слепых. И вот стоило одному слепому дедушке дотронуться до «игрового» стола, как он тут же стал орать не своим голосом. Орал так что в «Бублике» чуть не начался бунт, думали деда убивают. Орал он вовсе нет от физических мук, дед почувствовал, что со столом что-то не так. Что не стол перед ним вовсе, а человек стоящий на четвереньках. В странной позе, давно умерший и высохший человек. Этот дедовский крик, вся боль и ужас словно пробудила других сокамерников внутри «хаты», и уже они увидели перед собой засохшего человека, что стоял, вытянувшись на четвереньках имитируя стол. Спецгруппа что приехала позже так и вывозила его, лишь накрыв сверху покрывалом. Разогнуть его так и не смогли. Так и увезли «столом» в морг. Но на этом история не заканчивается. Патологоанатомам пришлось его вроде как «пересобрать». Распилили и собрали заново, чтоб похоронить как человека, сшили, вроде всё, утром приходят, а нема его. Хрен знает может у них тоже стол появился новый, который ни у кого вопросов не вызвал. Пацан этот вроде как настолько перепугался, что решил слиться с окружающим миром и в итоге буквально стал мебелью.

- Жесть. Дядь Юр, а как вы считаете, как такое вообще может быть, я имею введу за «Могилых», - спросил я, скорее для того, чтоб сменить тему.

- Когда-то я слышал, что «Могилыми» становятся те, кто смерть свою не нашел, или не был погребен как должно. Их «воля к смерти» настолько велика, что они вроде как отращивают свою могилу, и вместе с этим нарушают естественный порядок вещей, за что, быть может, то, что за гранью нашего понимания наказывает их. И они начинаю блуждать по миру, носят свою могилу как ношу, как проклятие. А людей подвергают своими не то галлюцинациями, не то наваждениями.

- А почему это в нашем селе?

- Моя прабабушка рассказывал мне что за «Пожарной балкой» во времена татар была страшная резня, и земля там и сейчас местами бордовая. Говорила, что там десятки тысяч людей были убиты и погребены заживо. Что там до сих пор есть места, в которых земля плачет кровью. Но сам я в это не верю, не вяжется. Тут что-то другое.

Внутри меня продолжали бороться два чувства. С одной стороны мне хотелось рассказать ему про кольцо, а с другой, была надежда что меня всё же пронесет. Стараясь быть как можно более ненавязчивым, я всё же спросил:

- Дядь Юр, а что же всё-таки будет если, к примеру забыть что-то сжечь, ну там крестик например…

Такой до этого мига нетипично разговорчивый и душевный дядя Юра резко стал очень серьезным, схватил меня за руку и пристально посмотрел в глаза.

- Скажи мне сейчас честно, ты что-то забыл?!

- Я не…

- Честно!

- Не дядь Юр, честно.

Его взгляд был очень тяжелым, он еще несколько секунд смотрел в мои глаза и держал за руку, а затем вновь в последний раз поменялся в лице, перед этим небрежно отшвырнув мою руку. Отстранился словно от прокаженного, сделал шаг назад, замер и снова стал тем немногословным камнем, коим был всю мою жизнь.

- Позвонил твоему Бате. В обед приедет за тобой.

Это был наш последний разговор, больше дядю Юру я не видел никогда в своей жизни. В пятнадцатом году он сгорел в своем доме, вместе с участком. Батя предложил мне поехать на его похороны, но мне пришлось сделать вид что не могу вспомнить кто это, сопроводив это наигранным «Какой дядя Юра?».

Возвращаясь в 2008 год, и события того лета, в день, когда меня забрал отец и провожал немногословный дед. Там меня не покидал вопрос как вообще можно жить вот так, в ожидании того, что на горизонте появится что-то, что может просто убить тебя, загнать в белую рубашку прост по факту своего существования. Дед продолжал быть немногословным, еще с того эпизода с машиной. В дороге Батя с моих вопросов смеялся, говорил, что это лишь одна из Полтавских страшных историй, которыми они постоянно пугали друг друга по вечерам в детстве. А вот мне было как-то не сильно смешно, мысль про кольцо постоянно сидела в голове, и всё чаще находила себе путь на свободу через сны. В них дядя Юра, «Могилые» и мой дед где-то за границей моей видимости громко спорили. Их спор заключался в том, сколько мне удастся прожить. Дед говорил, что мало, что если я не научился водить такую легкую в управлении машину как «Таврия», то чего уж говорить про сложный, биологический, высокоорганизованный аппарат, именуемый телом людским. «На первом же повороте вылетит в овраг жизни и разложиться на удобрение, хоть какая-то польза будет от него». В спор вступал дядя Юра, его голос был каким-то глухим и быстрым. Почему-то на ум приходила та ситуация, где мы лежали возле комбайна уткнувшись лицом в землю, будто в эту самую землю он и говорил. За его быстрыми и глухими словами узнавался какой-то сюжет, как в тех историях что рассказывал он, перед моим уездом. Только он заходил куда-то слишком далеко, от чего меня пробирал тот самый ужас, что сопровождался спазмами и судорогами. Рассказывал, как «Могилые» будут идти за мной, находить меня везде пока не возьмут свое. Говорил это так, будто моя история уже закончена, и закончена как один из его рассказов. Тут в эту смесь рассказа и спора вмешивались «Могилые» и начинали хохотать. Смехом каким земля падает в яму. Только после этого, вдоволь насмеявшись, начинали говорить уже «Могилые», и от страха я просыпался.

В Полтавскую деревню ездить мне больше не довелось. Дед через два года уехал под Херсон, и жил там до самой смерти. А вот мои жуткие ожидания только начались. Я всё ждал «Могилых», ждал, когда они придут за мной, ждал и ждал. Рассказывал это своим друзьям, в надежде на какой-то аргумент что уберет мою тревогу навсегда. Продолжал ждать год, ничего не происходило. Никакие «Могилые» не появлялись на горизонте. Так время и шло, до 2010 года.

В десятом году меня вновь сослали на лето к бабушке с дедом, чтоб я не бухал летом с корешами в городе. Только уже к родне по маминой линии. Жили они в селе Федоровка, недалеко от Мариуполя. Бывал у них я так редко, что ни друзей, ни знакомых у меня там не было. Так что вместо поездок на Азовское море, которое было совсем рядом, предпочитал проводить время на местном «ставке». До обеда купался, а потом шел в лес, который был совсем рядом. Там обычно сидел пару часов, пока спадала жара. Читал либо слушал музыку на плеере, очень редко мог задремать. Здесь и произошла моя первая встреча с «Могилыми». В Федоровском лесу, в августе 2010 года. Приходя в себя после дремы, мне не сразу стало понятно, что произошло. Надо мной была какая-то тень, а ноги упирались во что-то твердое. На среднем пальце чувствовалось знакомое давление. По телу пробежался холодок. Осознание что на моем пальце выброшенное пару лет назад в бездонную трубу кольцо, заставляло сердце бешено колотиться. Затем произошло то, что на какие-то мгновенья перевело всё и вовсе в плоскость сна. Голос похожий на вырывание кусков травы из земли стал медленно по-змеиному вползать в моё сознание:

- Ттттттттссссыыыыссс ззззааааббббыыыллллссссс….. Ттттсссссыыы ттттеееепппеееррррсссс ддддддддооолллжжжееенннсс ннннааамммссс…. Мммммыыыыыы вввверрррнннууулллиии ттттееебббееессс…

Этот жуткий голос всё говорил, повторяя одно и тоже. Мне же не оставалось ничего другого, кроме как продолжать свои одинаковые попытки проснуться. Затем тень надо мной начала медленно отступать, и вскоре исчезла окончательно. Казалось, кошмар закончился, но то самое давление кольца на пальце никуда не делось, хотелось как можно скорее открыть глаза и отбросить от себя проклятое кольцо как можно дальше. Но тревога что «Могилые» всё еще где-то поблизости не давала это сделать, вдруг они как тогда ждут. Что какой-то из «них» продолжает наблюдать где-то вдали. Так я и продолжал лежать без движения, с закрытыми глазами еще пару часов, пока не услышал рядом голоса идущих мимо людей. Когда, собравшись со всеми силами мне удалось открыть глаза, ожидало меня нечто худшее чем зловещее кольцо из прошлого на пальце. На моей правой руке отсутствовала целая фаланга, по то самое место, где раньше было кольцо. Увидев это, я стал орать. Кричать, ожидая боль, но её не было. Та область, где мой палец отсутствовал была затянута белым слоем кожи, будто его потерять мне довелось очень давно. Кольца то же не было.

На этом мои беды не закончились, все как один начали убеждать меня, что пальца у меня уже нет два года, и потерял я его тогда на работе с дядей Юрой, когда доставал корни из забившегося «шнека» комбайна. Дескать повезло что руку не оттяпала, что после этого меня и забрали с села, но я-то точно знаю – этого не было.

Они продолжали меня убеждать, все как один. Друзья пересказывали мне «мою» историю, как мне оторвало палец, как меня увезли из села, как уже я шутил над ними показывая эфемерный «фак». Но всего этого точно не было. У окружающий мое неприятие вызывало раздражение, дома и вовсе доходило до ссор. Как правило с упоминанием «Могилых» разговор заканчивался, меня никто не хотел слушать.

Прошел еще год и мне стукнуло восемнадцать лет. Из своего города я уехал на учебу в Харьков. Жизнь была чередой эпизодов, которые крутились вокруг выходных. Пять дней учебы потом электричка до родного города, суббота и пол воскресенья дома, и снова электричка обратно, так каждую неделю. Зачастую, полпути до дома читал книжки, другую половину, до самого приезда, слушал музыку и смотрел в окно. Возможно тогда, видя из окна кладбище которые начинались после Славянска, мне и бросились в глаза пару немного не типичных могил. Сначала мне показалось что у меня двоится в глазах. Немного присмотревшись, до меня дошло что было не так. Это не у меня двоилось в глазах, это были «Могилые». Они вновь маячили на горизонте, они хорошо замаскировались, почти идеально, только их выдала элементарная логика, которая видимо для них чужда. Недостаточно просто быть на кладбище, нужно соблюдать его порядок, очередность. А они просто торчали из поверх других могил, где-то поперек участка, где-то прямиком на настоящих могилах. Присмотревшись чуть получше, мне сразу удалось насчитать восемь «Могилых». Или их число росло, может их всегда было столько. На фоне реального кладбища они сильно выделялись и выглядели глупо, захотелось кому-то это показать, но рука не поднялась, а во рту пересохло. Пришло осознание что так делать не следует, и всё торжество от своей наблюдательности разом исчезло.

Выйдя из электрички всё искал очередных «Могилых» на горизонте, но их не было. Они не появлялись несколько недель, а потом, смотря из окна общаги, увидел, как на остановке, рядом с трамвайными рельсами появилось что-то новое. Поначалу думал рекламный баннер или «прищепка», но нет. Слишком знакомым было то до мне довелось увидеть. Выходить из общаги было страшно и весь вечер только и делал что следил за этим «объектом». Начал даже вести в тетради записи, время и присутствие «объекта» на том же самом месте. Никогда не думал, что у меня настолько корявый почерк. Продолжал наблюдать до «последнего трамвая» пока не увидел как то, что весь день неподвижно было рядом с остановкой, не оказалось в центре пустого трамвая, что медленного скрывался за закрывающими обзор из окна листьями каштана. Тогда на меня снизошло, я устал бояться, показал «Могилому» вслед свой эфемерный «фак», и сделал последнюю пометку в своих записях.

В ту ночь мне вновь приснился сон или быть может это был не совсем сон. В центре моей комнаты в общаге возвышался могильная плита. Теперь голос был другим, сейчас он пережевывал куски половых досок и камня, этим падающим мусором он говорил. О том что я всё еще должен им. Что они «кое-что» вернули мне. Кошмар вновь длился практически до самого утра, сосед по комнате никак не реагировал. Повторив в который раз свои одинаковые фразы, голос затих, плита с неприятным хрустом и треском погрузилась в пол. Когда я открыл глаза, то с ужасом обнаружил что на правой руке у меня отсутствует кисть.

Криков не было, только постыдный тихий плач. Этот плач перерос в рёв тогда, когда по телефону Мама мне сказала, что кисти у меня давно нет, с 2008 года. Когда мы с дядей Юрой ездили на комбайне, и я доставал корни из «шнека». Записи сделанные вчера были сплошь каракули, написанные левой рукой.

Должен признаться вам, после этого я стал весьма забитым человеком. Толком не выходил из дома, сторонился других. С горем пополам доучился в институте, и стал работать в колл-центре. Это было до карантинных удаленок, мне повезло договориться на работу из дома еще тогда. Так я и жил, несколько лет. Перебрался в Киев, поближе к застроенным районам, чтоб горизонт, видимый из моего окна, закрывали другие дома. Да если честно никакой вид мне был особо и не нужен. Мои шторы как правило были всегда задернуты. Из дома выходил очень редко, если нужно было снять наличку в банкомате, либо на почту. Наконец дошел до того положения, когда смог позволить себе раскрашивать фигурки по «Вахе». С одной рукой это делать не сильно удобно, как и всё остальное, впрочем. Но мало по малу у меня получалось жить нормально. Красил свой первый не сильно дорогой набор. Выделил для этого целый уголок в зале. Так дни и шли, работа и пара часов перед сном покраски. Всё было нормально, окна зашторены, из дома только перебежками, кепка на голову и взгляд в пол, но этого было мало. Вечером после работы меня ждал новый сюрприз, вместо моих четырех фигурок, в зале на столе были четыре одинаковые могильные плиты. Миниатюрные и максимально детальные, словно кто-то усердно красил их сотню часов. В приступе отчаянья сбил это на пол своей культей. Дурак. Ночью «они» снова пришли.

Миниатюрные могильные плиты, торчащие из кровати. Смешные плюшевые голоса, задорный звон пружин матраса. Рассказывали, что я всё еще должен им, и что они вернули мне «кое-что». С пробуждением у меня отсутствовала рука по локоть. Семье и друзьям больше не звонил, знал, что скажут. «Руку оторвало тогда на комбайне, в 2008 году». Вместо этого задался вопросом, а что же я им «должен», и что это за возврат такой, где у меня исчезают куски руки. Ответов понятное дело не было.

Прошло еще пару лет, и мой быт скатился до той стадии, когда мне уже стало наплевать, не буквально, но я больше не сидел, забившись в углу. Выходил на улицу чаще чем обычно, окна не зашторивал. Второе и лишило меня части руки, уже по плечо. Пил с утра кофе, и присмотрелся в дом напротив, не мог понять, что не так, смотрел в окно соседей, а потом чуть не подавился воздухом. Внутри соседской квартиры в центре зала возвышалась могильная плита. Вновь «Ты должен… мы вернули тебе…»

И вот наши дни. С того времени они больше не появлялись, и до меня наконец дошло…. Кажется, я понял, как это работает… Быть может во мне говорит безумие или предельная форма помешательства, но вот как это довелось понять мне:

Все, кто до этого с ними сталкивался, не выдерживали того, что «Могилые» давали им. Не выдерживали свои воплощенные страхи, «Могилые» предлагали именно их. Воплощенные страхи, не фантазии, а реальность, а взамен требовали человеческие фантазии. Зачастую люди не выдерживали то, что было скрыто внутри их естества. «Могилые» возвращали такое, от чего люди всю жизнь бежали, что они сбрасывали с себя на протяжении жизненного пути. Дед Панас боялся смерти, рыл землю, хотел при жизни отрастить себе горб, что стал бы для него гробом. Будто это могло ему помочь… Изморил свою скотину до смерти, лишь бы в её окружении быть живым, обозначил это как место смерти, и захотел сбежать от этого. Привязал к спине труп свиньи, спрятался за ним и дал деру. Бежал пока не встретил свою смерть. Игорь, которого упекли в дурдом, панически боялся чего-то связанного с обществом. Быть может, поэтому он спрятался за зеркалом, в надежде на то, что вместо него люди будут видеть свое отражение. Его удушье и было следствием нахлынувших всех разом страхом, он просто утонул в них, захлебнулся, не выдержал встречу с самим собой. Бандит с печальной судьбой так боялся ответственности, что слился с действительностью, замаскировался, растворился в окружающем, довел себя до состояния мебели. Ну а я всю жизнь боялся забвения.

И закономерно начал по кускам исчезать, с 2008 года. Прошло пятнадцать лет, а у меня нет уже одной руки, она просто исчезла, и все как один твердят мне про комбайн. Сколько это процентов тела десять или больше?

Дядя Юра уже давно мертв, как и говорил в начале, он сгорел в своем доме. Дед что успел пожить под Квитковым тоже. С тем селом меня больше ничего не связывает, но мысли что дело в нем постоянно крутились в голове. Поэтому я и поехал туда. Импульсивно без какого-либо плана, ничего не ожидая. С сумкой, в которой был судок вареной гречки и бутылка воды. На поле, туда, где всё началось. Приехал на электричке и пошел. За пятнадцать лет село будто высохло, дома стали крошечными, а бескрайние поля маленькими. Дом, где раньше жил мой дед и вовсе нашел не с первого раза, а вот то поле, где всё случилось увидел сразу. Я устал бояться, устал жить в страхе. Четыре прямоугольника на горизонте, были всё там же и будто ждали меня. Сначала я шел в их сторону, затем бежал, но они как были далеко, так и остались. Мне хотелось кричать им «ЗАБЕРИТЕ, ТО, ЧТО Я ВАМ ДОЛЖЕН!!! ХВАТИТ!! ЗАБЕРИТЕ ВСЁ!!!ЗАБЕРИТЕ!!». Уровень моего отчаяния был запредельный, сил бороться уже не было, осталась лишь безрассудная агония. Мой бег продолжался целую вечность, пока «Могилые» издевались надо мной. Они также отдалялись, и были уже едва видимы. Ноги заплетались, стали тонуть в чем-то вязком. Бордовая земля. «Пожарная балка». Там силы бежать закончились, и после падения сознание покинуло меня.

В моем сне их были тысячи, десятки и сотни тысяч. Погребенные заживо. Страшная резня, в которой реки крови заливали сваленных в балку людей, крови в которой тонули длинные и затупившиеся о людские шеи лезвия. В этом сне человеческий потоп куда-то двигался, в нем были и живые, и мертвые. Кажется, все старались вырваться на самый верх, и я был одни из тех, кто расталкивал других, карабкаясь по человеческим жизням. Был тем, у кого почти получилось вырваться. Тот, кто сумел дотянуться до поверхности, кому почти удалось вынырнуть из бордовой бездны. Вытянуть одну руку за неё… правую руку.

Когда сознание вновь вернулось ко мне, я не сразу понял, что меня держит. Это была земля, она держала мою руку, правую, что исчезала последние пятнадцать лет. С большим трудом вытащил её и не веря своим глаза стал рассматривать. Она была покрыта грязью, бордовой, словно кровь. Силуэты «Могилых» что были на горизонте исчезли.

Весь мой путь обратно, произошедшее не переставало давить на мою голову. За последние пятнадцать лет случилось столько всего, что удивляться подобному было глупо. Лишь боялся, что всё это очередной реалистичный сон. Позвонил Бате, долго подготавливал его к вопросу, а затем спросил не помнит ли он сколько у меня рук, он на всякий случай спросил закусываю ли я когда пью, а потом все же ответил, что две. Тогда так же аккуратно поинтересовался не помнит ли он, почему забрал меня тогда тем летом, в 2008 году.

- А…. так ведь Юрка в запой ушел, запойный он был, - совершенно обыденно проговорил по телефону он.

Про мой вопрос за «Могилых» он лишь посмеялся, сказал, что это лишь местная детская страшилка. Мы еще немного поговорили, и моя реальность вновь «переписалась».

В разговоре Батя много вспоминал вещей, о которых мы обычно не говорили. Вспомнил даже как дядя Юра перепил, и умер. В народе это еще называют «сгорел от синьки». Хотя я точно помню, что дядя Юра именно сгорел вместе со своим участком, в доме, и что мне пришлось делать вид что я его не особо помню, лишь бы не ехать тогда на похороны.

Когда мы наконец поговорили, я обдумал все возможные мысли в своей голове, не сказать, что ответов у меня не сильно прибавилось. Электричка показывала за окном одинаковые черные картины ночи, в которых редко проскакивали красные огни и белые точки на горизонте. Виделось что за окном что-то большее чем просто ночь, и это завораживало. Мне не хотелось знать безумен я или нет, не хотелось возвращаться к «Могилым», к вопросу реальны они или нет, и насколько реальна сама действительность, где я нахожусь. Было лишь одно настоящее и явное желание – начать сначала. Начать наконец жить, а не ждать пока что-то будет ставить меня перед фактом.

Честно мне доподлинно неизвестно существуют ли «Могилые» или нет, меняют они нас или реальность. Было ли то, что было, или всё это наваждение, одно могу сказать точно:

Если вы когда-либо в пути на горизонте увидите что-то прямоугольное или едва знакомое в своих крестообразных очертаниях, а особенно важно то условие, что ранее там этого не было, мой вам совет – поворачивайте.

Подписывайтесь!

Telegram:  https://t.me/historyzlo

Вконтакте:  https://vk.com/historyzlo

Teletype: https://teletype.in/@hystoryzlo