Выход «Одиссеи» Стивена Фрая сам по себе превратился в эпическое приключение, достойное если не гомеровского гекзаметра, то отдельного пояснения.

Книга, торжественно обещанная публике еще в далеком 2022 году, соизволила доползти до книжных полок лишь в 2025-м. Эту трехлетнюю задержку можно было бы счесть вопиющей (хотя типичной для британцев) непунктуальностью, если бы не подозрение, что автор намеренно решил заставить читателя на собственной шкуре прочувствовать десятилетнее ожидание Пенелопы своего Одиссея (мы прочувствовали).

Для признанного и многостороннего эрудита, который успел озвучить все семь томов «Гарри Поттера», написать три тома автобиографии и, кажется, зачитать вслух каждый список продуктов в Лондоне, пунктуальность — слишком мещанская, вульгарная добродетель. Тем не менее, Стивен Фрай в очередной раз доказал, что в мире современной популяризации культа античности он остается ее первым непревзойденным певцом, способным превратить даже трехлетнее ожидание в часть своего художественного нарратива.

Инфраструктура мифа: От богов к людям через Трою

Стивен Фрай уже давно занял свою уникальную нишу: это уже давно не просто Берти Вустер или генерал Мелчетт из «Блэкэддера», а живое воплощение оксфордской лекции, перешедшей в режим искрометного стендапа. Он берет академическую монументальность греческого эпоса и пропускает ее сквозь призму джентльменского юмора, превращая его в театр одного актера в авторской озвучке.

В начале книги он завершает свою грандиозную телеологию коротким предисловием. Если «Мифы» описывал буйство богов, а «Герои» — зачистку мира от монстров силами полубогов, то «Одиссея» становится кульминацией перехода к «Веку Человека». Фрай подчеркивает: боги стали «усталыми» или «осторожными» в вопросах межвидового скрещивания. ИМ НАДОЕЛО ПЛОДИТЬ ГЕРОЕВ.

Троянская война в его трактовке — это прежде всего «человеческое предприятие», несмотря на божественное вмешательство. Именно здесь Фрай нащупывает тонкую грань: эпоха, начавшаяся с сомнительной дегустации золотых яблок Парисом, заканчивается историей о человеке, который хочет просто вернуться домой.

«Одиссея» у Фрая — это момент, когда человечество обретает внутреннюю жизнь, отделяясь от небесных кукловодов с завышенным чувством собственной важности.

Хроника эпического возвращения: кровавые ванны, бесчестие и серая мораль

В своем ретеллинге Фрай виртуозно жонглирует мифологическими сюжетами, за масштабностью картинки залезнув даже до кучи и в римскую мифилогию, присовокупив к древним грекам еще и историю пресловутого Энея и обманутой им Дайдо. Покинутая возлюбленная перед тем, как заняться самосожжением, жестко проклинает Энея (решившего вдруг стать основателем Римской империи) и весь его род. Наверное, именно поэтому итальянцы уже несколько раз подряд никак не могут отобраться на Чемпионат мира по футболу.

Автор прямо называет небожителей капризными детьми. Их божественный гнев лишен былого величия — это чистой воды истерика. Ярчайшим примером этой «божественной педагогики» служит скандал с Аяксом. Фрай не без содрогания описывает вопиющее бесчестие Аякса, изнасиловавшего Кассандру в храме Афины, а затем дерзко искавшего убежища в другом храме. Этот акт «детской» обиды богов приводит к тому, что греческий флот платит за грехи одного мерзавца.

Возвращение «Царя мужей» Агамемнона подано как сцена из черного комедийного триллера. Герой войны, выживший под стенами Трои, находит свою смерть в собственной ванне, запутавшись в сети и получив удар серебряным ножом от жены. Ирония судьбы здесь достигает апогея: величайший полководец гибнет в самом бытовом и беззащитном положении.

Кульминацией этого перехода становится суд над Орестом. Фрай с иронией описывает, как древнее право крови заменяется судом присяжных на Ареопаге. Когда голоса судей разделяются поровну, вмешивается Афина, устанавливая приоритет милосердия (Это и есть триумф человеческого закона над божественной вендеттой?)

Одиссей: Типичный каблук в поисках утраченного дома

Образ Одиссея у Фрая лишен привычной бронзы. Это портрет человека, чей интеллект — одновременно и дар, и проклятие. Автор блестяще разыгрывает карту «Никто» в эпизоде с Полифемом. Трагедия Одиссея в том, что его «эго Человеческого века» не позволяет ему оставаться безымянным. Победив циклопа хитростью, он не может удержаться и выкрикивает свое имя, тем самым активируя проклятие Посейдона.

Фрай добавляет в повествование типично «фраевские» детали, вроде Гекубы, которая превращается в бешеную собаку и лает на Одиссея, пока тот не выбрасывает ее за борт. Это подчеркивает, что путь домой — это путь через грязь и безумие. Контраст между роскошью Огигии, где нимфа Калипсо предлагает герою вечную молодость и бессмертие, вместо «скалистого, бесплодного» дома в Итаке. Одиссей выбирает стареющую жену и суровый остров вместо вечной молодости, потому что уже задолбался от вечных сексуальных капризов нимфоманки-нимфы потому что истолковался по дому и жене.

Стоила ли Итака двадцати лет, а книга — трех?

Пожалуй, роман Фрая — это прямая иллюстрация всем известного принципа «ваши ожидания — ваши проблемы». Видят боги, мне действительно ОЧЕНЬ хотелось прочитать эту книгу еще после того, как в 2020 году я прочитала его «Трою», но за эту время греческую мифилогию успели НАСТОЛЬКО опошлить все эти бесконечно низкосортные ретеллинги, замаскированный СЛР в эллинском сеттинге, а рекламируемая из каждого утюга «Одиссея» Нолана только углубила эту неприязнь. Концовку книги я дослушивала уже на скорости 2Х, чтобы просто поставить ментальную галочку на своем незакрытом гештальте. Великий героический эпос мне показался поэмой… без героя.

Вот это герой? Человек, который вместо того, чтобы нанять нормальную команду и построить нормальный корабль и вернуться домой как все, шлявшийся не понятно где по островам, 7 лет спавший с Калипсо, настрогавший двух детей Цирциее (да еще и цинично предложившийся имя еще находящемуся в времени матери сыну Телегонус — «рожденный вдали»)?

Вот это и есть «великая история героического возвращения»? Или это герои, которых мы заслужили?

Статьи по теме

Книжный Марафон 2026

Читать «The Examiner» Дженис Халлетт — это все равно что добровольно зайти в старый рабочий чат, в который ты не заходил полгода и презираешь всеми фибрами души.

Детективы Халлетт прославились во многом за счет своей «инновационной» формы — эпистолярного изращения, заменяющего полноценную прозу. Данный роман, с его логами вымышленной системы Doodle в непонятном каком чате где-то в аду, не стал исключением.

Авторская попытка выдать чтение чужой переписки за захватывающий триллер, мягко говоря, отдает душком: вместо обещанного «пазла» читатель получает роль бесплатного архивариуса, пришедшего разгребать горы цифрового мусора. Эффект присутствия, обещанный на обложке, в реальности трансформируется в стойкое желание дезинфицировать руки после соприкосновения с мелкими интригами шестерки довольно гаденьких персонажей, чьи имена стираются из памяти быстрее, чем сохнет дешевая глина из арт-студии в Royal Hastings.

Действующие лица

Пытаясь создать «разнообразную» группу, автор в своем романе собрала паноптикум довольно картонных стереотипов, вызывающих у читателя лишь разную степерь раздражения.

Патрик: Владелец лавки красок возрастом 50+, в юности — наркокурьер, чудом избежавший тюрьмы. Жизненный опыт ограничен ПТСР после инцидента со шкафом. Его вклад в искусство — заливка мертвых скорпионов эпоксидной смолой, производящая на свет канцелярское убожество, достойное

Джем: Незрячая от рождения. С патологической страстью к глине и доносительству. Профессиональная кляузница, которая в перерывах между бросанием кусками грязи в коллег занимается «финансовым менеджментом», экономя бюджет за счет чужого достоинства.придорожного мотеля.

Джонатан: Номинальный лидер, чей багаж семейных трагедий тяжелее его творческого потенциала. Человек, не способный собрать картонный куб так, чтобы тот не выглядел как мусор (за что справедливо удостоен оценки «D»), но вполне преуспевший в интрижках на стороне.

Алисон: «Золотая девочка», чей «талант» заключается в систематических прогулах и поджогах чужих работ прямо в студии. Ее присутствие на курсе — мистификация, поддерживаемая лишь ее собственным самомнением и коррумпированной близостью к тьютору.

Лидия: Профессиональная мошенница, выдающая игрушки своих детей за макеты. За 300 фунтов она готова выполнить домашнее задание за Джем, превращая магистратуру в филиал теневого рынка услуг для бездарей.

Кэмерон: Корпоративный призрак и частный детектив под прикрытием. Отсутствует на 90% курса, пока его реальная личность шпионит за остальными. Его академические успехи строятся исключительно на загадочных «kiss-kiss» в переписке с Гэлой.

Триллер на минималках. Искусство высасывать сюжет из пальца (буквально)

Магистратура по мультимедийному искусству на деле выглядит как схема по уклонению от налогов, замаскированная под учебный план для спасения сокращающегося факультета. Главный тьютор Гэла Натаниэль — дирижер этого хаоса, чья система оценки не имеет ничего общего с искусством.

Основной сюжетный крючок книги — старое радио и «загадочный голос» — вызывает лишь желание, чтобы этот голос наконец замолк навсегда. Интрига «я заперт в темноте» выглядит как второсортная радиопостановка, которую отвергли бы даже в школьной самодеятельности. Апогеем всего этого абсурда становится поездка в Сомерсет. Группа взрослых людей, считающих себя магистрами, устраивает грызню за кровать в дешевом мотеле, потому что Джем, в припадке «экономии», забронировала всем один «семейный номер» с детскими двухъярусными кроватями. Ну, такое.

Пока все эти крутые «креаторы» спорят, кто займет места на верхнем ярусе, автор пытается нагнать мистику, цитируя дневники Джонатана с пассажами о Тесле и Эдисоне. Попытка привязать призрак Теслы к краже куска шипящего железа выглядит жалко. Выглядит все это не как экзистенциальный ужас, а скорее паралич здравого смысла: персонажи всерьез обсуждают голоса из лимба, не будучи способными разобраться с собственным графиком дежурств.

Использование интерфейса Doodle в качестве основного нарратива становится индульгенцией для отсутствия внятного повествования. Читатель вынужден продираться сквозь «закрытый дневник» — ленивый нарративный костыль, позволяющий автору выдавать скупую поясняющую информацию порциями, предлагая читателю самому найти все ключи (СПОЙЛЕР: вы не найдете), постоянно спотываясь о тошнотворные повторы «Kiss-kiss» в переписке Гэлы и Кэмерона, студенческие эссе, где вместо анализа проектов процветает самолюбование и пересказ семейных некрологов, бесконечный визуальный шум из бессмысленных и скучных имейлов (как будто нам своего спама в почте мало).

Вместо заключения

«The Examiner» — это наглядный пример того, когда нестандартная эпистолярная форма повествования вместо того, чтобы работать на историю, только отталивает от сюжета.

Если бы эта же история была рассказана в нормальной обычной нарративной форме детективного триллера, возможно, она бы произвела уже другое впечаталение. Но автор, заложник своего «инновационного стиля» слишом перемудрила, создавая свой литературный пазл, который в итоге превратился к кучу перемешанного несвязного визуального мусора, где ничего не понимающий читатель вынужден играть роль литературного ассенизатора.

Книга заканчивается не катарсисом, а полной фрустрацией и ощущением зря потраченного времени. Единственный человек, заслуживающий сопереживания в этом кадемическом паноптикуме — техник Грифф. Именно ему приходится оттирать свиную кровь и пепел после этой группки амбициозных бездарей, пока они играют в «выскокое искусство».

По злой иронии, роль во всем этом самого экзаменатора Бена Скетчера (чья фамилия намекающе переводится как «мясник») так и остается до конца не раскрыта (прямо-таки и подмывает спросить «А был ли мальчик?»), так что некоторые рецензенты на Goodreads напрямую спрашивают в своих отзывах «А почему, собственно, роман так называется?».

Вопросы, на которые не очень хочется получать ответы.

Красота зимнего пейзажа никогда не оставляла меня равнодушным. Нередко его находят унылым, сравнивая с буйным ликованием весны, но я всегда попадал под очарование девственной белизны просторов, безмятежных и в то же время величественно-впечатляющих.

У этого романа довольно интересная судьба. Написанный в 1908 году, это шестой по счету роман Сабатини и, по признанию самого автора в послесловии «актом восстановления исторической справедливости, которую современники исказили самым постыдным образом, подробно описывая, как Вителоццо Вителли и его сообщники были вырварски задушены в Сенигаллии по приказу Чезаре Борджиа». Как обычно в своих романах, Сабатини превращает приключенческую канву в зеркало больших исторических перемен, где личная драма человека, потерявшего все, отражает добродетели и личное кредо самого автора.

Как ни странно, это мой первый роман Сабатини в итальянском сеттинге. Все предыдущие были либо англо-карибскими («Одиссея капитина Блада», «Хроники капитана Блада», «Удачи капитана Блада», «Черный лебедь», «Фаворит короля»), либо французскими («Скарамуш», «Женитьба Корбаля», «Барделис Великолепный»), и второй про шута за эти два последних месяца.

Именно на этом контрасте и будет построен дальнейший обзор.

Шестой роман великого беллестриста

Рафаэль Сабатини — не просто беллетрист, а скорее один из самых выдающихся певцов неоромантического ренессанса, возводящий соборы интриги на руинах исторического факта. Роман The Shame of Motley (дословно переводится с английского как «Позор пестрой тряпки», в нашем переводе этот роман можно встретить в электронных библиотеках как «Златоустый шут», в печати в нашей стране он никогда не издавался) стоит особняком в его библиографии, являясь не столько приключенческим романом, сколько вивисекцией человеческого достоинства.

Как и остальные ранние романы Сабатини, «Златоустый шут» страдает все те ми же «детскими болезнями»: это и Я-повествование, и разрешение главного конфликта за счет вмешательства высокого авторитета (короля/Фрэнсиса Моргана/великого герцога), некоторая идеализация образа Чезара Борджиа (которую, впрочем, автор пронесет через всю жизнь).

Ладдзаро Бьянкомонте: на вкус и цвет все шуты разные

Главным героем романа является Ладдзаро Бьянкомонте, чье имя по горькой иронии судьбы происходит от глагола lazzare («шутить»), хотя сам он грезит о возвращении чести рода Бьянкомонте. Потеряв родовое гнездо, он вынужден влачить свое существование под маской Боккадоро — «Златоустого шута» (от итальнского «bocca» — уста, «d’oro» — золото) — в красно-черно-желтой ливрее при дворе ненавистного Сфорца.

В молодости Ладдзаро мыслил идеалистическими книжными категориями былого рыцарства. Его безрассудная попытка бросить вызов тирану Джованни Сфорца ради мести за отца и возвращения родового гнезда закончилась сокрушительным поражением и пленом. Поставленный перед выбором — петля палача или шутовской колпак, — Ладдзаро совершает психологически тяжелый компромисс. Его соглашение стать шутом продиктовано не малодушием, а сыновним долгом: он понимает, что его смерть убьет и оставит в нищете овдовевшую мать.

Контраст с Карманом Мура оглушительно велик: Ладдзаро бесконечно умнее и образованнее тех, кого он вынужден развлекать своим шутовским колпаком. Он знает испанский язык, изучает глубокие афоризмы, прекрасно помнит занимательные истории Боккаччо и Саккетти и невообразимо страдает из-за своей роли посмешища и надеется сменить пеструю пелерину на сталь рыцарских доспехов.

Встреча с Чезаре Борджа становится для него не просто получением опасного задания, а стратегическим шансом на возвращение достоинства.

Любовная линия: служение прекрасной даме

Образ Паолы Сфорца ди Сантафьор вводится Сабатини как классическая Donna Angelicata — небесная дама, чей свет инициирует трансформацию Ладдзаро из циничного слуги Чезаре в самоотверженного паладина. Принадлежность к роду Сфорца создает этическую дилемму (кровная месть), которую герой преодолевает ради любви. Ее уязвимость перед лицом политических интриг Ватикана делает ее идеальным объектом для рыцарской защиты.

Их случайная встреча на зимней дороге становится катализатором, предопределяет путь искупления кровью, который герою предстоит пройти на опасных дорогах Умбрии. Первый куртуазный подвиг героя — освобождение отпреследования Рамиро дель Орка — совершается не только силой «златоустого» красноречия, но и благодаря использованию волшебного перстня Борджа, открывающего перед его обладателем все двер. Этот «талисман» с быком становится ключом к спасению Паолы, когда Ладдзаро сознательно уводит погоню за собой, рискуя головой ради безопасности дамы.

Эпизод обороны Пезаро — апофеоз стратегической иронии Сабатини. Пока законный правитель Джованни Сфорца дрожит за закрытыми дверями, шут надевает его черно-золотые доспехи со львом на шлеме. Ладдзаро спасает город, оставаясь неузнанным под забралом, и принимает триумф, адресованный другому. Это акт высшей поэтической справедливости: ничтожество правителя подчеркивается величием его слуги.

Топ лучших цитат из романа «Златоустый шут» Сабатини

Вместо заключения

Роман Сабатини в очердной раз подтверждает, что честь не в том, чтобы не носить шутовской колпак, а в том, чтобы даже под звон его бубенцов слышать биение благородного сердца. Ведь подлинное величие человека измеряется не блеском его короны, а глубиной той тени, которую он отбрасывает, будучи лишенным всего, кроме своей воли.

Избитый НФ-зачин: космический десант как средство от разбитого сердца

В жанре твердой научной фантастики существует почтенный, изъеденный молью троп: если у молодого героя рушится личная жизнь, он не идет к психологу, а записывается в армию. Котейко в своем романе использует этот стартовый механизм с прямолинейностью штурмовой винтовки. Гилфрид О'Тул — рыжий парень из марсианского поселения третьего класса внезапно обнаруживает, что его «среднестатистические» 107 баллов в иерархии Альянса значат примерно ничего. Пока элита вроде сына мэра Гарольда Вайса получает гранты, Гилфрид получает лишь порцию унижения у «Метки Основателей» — той самой скульптуры в виде металлического шара, где он застает свою пассию Эмили в объятиях соперника. Сеттинг терраформированного Марса служит фундаментом для описания вопиющего социального неравенства. Армия обещает статус, но на деле предлагает эксплуатацию под соусом «воспитания характера».

Пусть не слишком увлекательная экспозиция не вводит вас в заблуждение.

Дальше будет только хуже.

Вы будете смеятся, но главный конфликт первой половины книги... Кадет Колбрейн тайком жрет краденную колбасу.

Серьезно:

• Арно подозревает, что Колбрейн тайком жрет колбасу.
• Он следит за ним.
• Он пытается его поймать.
• Он все время обсуждает это с друзьями.

Это не конфликт. Это бытовая мелочь, которая не имеет отношения к войне, к таури, к судьбе человечества. Это уровень «Кто сожрал мой йогурт из холодильника?». Котейко написал не оду героизму, а жесткий «производственный роман» о том, как из подростков штампуют детали для военной машины Альянса. Это довольно странная история, где запах чесночной колбасы в казарме оказывается важнее вспышек лазеров.

Футуризм Котейко: «Мы в 32XX, но выглядит все как 2020+»

Действие романа происходит в 3246–3268 годах по земному календарю — это 13-й век от Рождества Христова, если считать по-земному. Через 1200+ лет от нашего времени. И что мы видим?

Флэтфоны, пневмодороги и умный камуфляж. Это как у нас... только на Марсе. Читатель не чувствует, что прошло уже 1200 лет. Это то будущее, которое уже наступило. Можно перенести место действия на Землю. Можно перенести всю книгу в 2050 год — и ничего не изменится. Кроме колоний на Марсе (которые уже строят), все остальное уже есть или будет через 20–30 лет.

Флэтфон — это просто этимологически не очень удачная попытка по-другому назвать обычный смартфон. Название «флэтфон» — от flat (плоский) + phone (телефон). То есть автор взял современный телефон, расплющил его (хотя он и так плоский) и переименовал. Глубина изменений: нулевая. Это не голографический коммуникатор. Это не нейроинтерфейс. Это не имплант, который проецирует изображение прямо в глаз. Это экран, на который ты смотришь, как в 2024 году.

ПРОБЛЕМА: Котейко не создает чуждый мир. Он пишет про современный мир, но чуть приукрашенный. И это выбор — но выбор с последствиями.

Это не плохо. Это очень консервативно.

Котейко не стремится предсказывать будущее. Он стремится создать фон для истории. И для этого ему нужны узнаваемые вещи: телефон, на который можно звонить, оружие, которое можно чистить, казарма, в которой можно жить, сержант (почему-то латыш), на которого можно ругаться. Если бы он ввел нейроинтерфейсы, читателю пришлось бы объяснять, как они работают, и это отвлекло бы от главного — от Гилфрида, Арно и Юхана.

Но ведь и они никакие!

Героическая команда мечты: ирландец, француз и «шведская тефтелька»

Динамика «взвода новичков» — обязательный элемент любой военной фантастики, и здесь Котейко так же классически расставляет фигуры на доске «Каструм Фидес».

Гилфрид О'Тул (Рыжий): Классический «герой поневоле». Его мотивация — чистейшая сублимация обиды на Эмили Рокар и систему распределения, где 107 баллов — это приговор к работе в сельском хозяйстве.

Арно Леон (Дед): Потомственный военный и ходячая энциклопедия армейского цинизма. Ирония в том, что его реальный дед — отставной высокопоставленный офицер — категорически против этой «династии». Старик считает нынешнюю систему обучения устаревшей и превращающей кадетов в бессмысленно гибнущее мясо. Сам Арно при этом — единственный, кто ценит чесночную колбасу выше устава.

Юхан Линдхольм (Уппсала): «Голос разума» и будущий политик-озеленитель. Его присутствие в этом плавильном котле подчеркивает жесткость муштры: если уж мягкий Юхан тащится по полосе препятствий, значит, система действительно ломает людей.

Главная проблема — скучный протагонист

Все перечисленные недостатки с сюжетом и недостаточно футуристичным сеттингом можно было простить из-за запоминающегося персонажа, но Гилфрид О'Тул — это пустое место. У него нет:

• Характера. Он не умный, не глупый, не дерзкий, не трусливый. Он просто есть.
• Цели. Он идет в армию, потому что поссорился с девушкой. Это мотивация на одну страницу, а не на всю книгу.
• Развития. Он приходит в казарму — он уходит из казармы. Внутри него ничего не меняется. Он просто стареет и устает.
• Голоса. Его диалоги — это реакция на слова других. Он никогда не инициирует разговор, не спорит, не шутит. Он просто соглашается.

Он настолько прозрачный, что просвечивает. Его можно заменить на любого другого парня, и абсолютно ничего не изменится.

На его фоне только француз Арно выглядит единственным живой персонажем в книге. (Что это? Какая-то скрытая магия французской харизмы?)

У него есть:

• Запоминающаяся семейная история (династия военных, погибший брат).
• Цель (отомстить за Шарля).
• Характер (дерзкий, но верный).
• Голос (он спорит, шутит, злится).

Но это проблема для книги. Потому что:

• Главный герой — Гилфрид, а не Арно. Читатель должен сопереживать Гилфриду, но ему интересен только Арно.
• Арно слишком яркий. На его фоне Гилфрид выглядит еще более бледным.

Арно исчезает из сюжета. После Академии он почти не появляется. Вместе с ним из этой тусклой истории исчезает последняя искра жизни.

Таури и Альфа Центавра: антагонист, которого мы заслужили

Образ врага и цели Альянса раскрываются через лекции капитана, и здесь Котейко достигает пика политической сатиры. «Право первопроходцев» — это изящная формулировка для захвата ресурсов на астероидах Акерана. Мы узнаем о них из лекций: зеленая кожа, трехпалые руки, рептилии. Но мы не видим их культуры, не слышим их голоса (кроме плача самки). Они остаются «мишенью», а не противником. В хорошей военной фантастике враг должен быть понятен, даже если он несимпатичен. Здесь таури — просто «другие», которых надо убивать.

Использование эпиграфов из мемуаров «звездного маршала» Г. О'Тула (Каким образом этому абсолютно бесхребетному сопляку все же удалось стать маршалом?? КАК? Главня загадка всей этой истории) — это классический пример того, как история переписывается победителями. Маршал вещает о «закалке воли» и «трансформации мальчиков в мужчин». Роман же показывает реальность: бесмысленные войны, драки в жилом блоке, карцерный паек из двух галет и леденящий душу страх перед доктором-альбиносом Андерсом.

Проблемы стиля: беспредел заместительных

Заметили что-то странное? Ну хорошо, я вам уже помогла заметить это, выделив в цитате эти места полужирным шрифтом. Проблема этого отрывка в том, что для такого короткого куска текста в нем СЛИШКОМ много заместительных.

«Рыжий» всегда рыжий (пусть и с легким обсессивно-компульсивным расстройством), но Эмили в нем фигурирует и как девушка, и как гостья, и как собеседница. Это сильно сбивает читателя, выглядит немного небрежого и выдает неуверенного автора, который не знает как войти в историю и как представить своих персонажей. И потом, почему не воспользоваться простым отечественным местоимением «она»?

Подборка 10 самых глубокомысленных цитат из «Четыре года до солнца» Алексея Котейко

Вместо заключения

У Рейнольдса есть настоящая футуристическая атмосфера, у Сандерсона есть живые персонажи, у Райаниеми есть крутые высокие концепты, у Яковлева есть хотя бы космические баллады, у Котейко есть… ничего. Я начинала читать с твердым ощущением, что должна ненавидеть эту книгу, ведь она получила все то, о чем я мечтала для своих «Небесных крыльев». А я получила… только выгорание, от последствий которого не могу избавиться до сих пор. Но после прочтения я чувствовала... ничего.

Но сейчас я понимаю: во всех этих литературных конкурсах победителями оказываются только устроители.

А все остальные — только пушечное мясо. 200 авторов — 200 пушечных туш. Почти как Гилфрид О’Тул и его «команда».

Эксмо удалило книгу из своей серии на момент публикации этой рецензии.

«Краски и пепел» — довольно необычная, амбициозная книга. Роман в стихах — это всегда очень интеллектуально и чертовски амбициозно. В последний раз более-менее прилично получилось у Пушкина.

А с тех пор…

Появилась новая попытка плюнуть в вечность от Олега Яковлева и Марии Герасимовой. До прочтения данной книги имя Олега Яковлева мне ни о чем не говорило, разве что он был соавтор широко известного в узких кругах «Мистера Вечного Кануна».

В центре повествования этой готической фантазии оказывается бедный художник, который каждый день сам не зная почему рисует крисивую женщину в хрустальном гробу (никто не знает почему, ну, так получилось!). Как вы сами понимаете, в один прекрасный день она неожиданно просыпается в его квартире.

Как оказывается, для вызова апокалипсиса достаточно одной пустой бутылки коньяка и острого дефицита закуски. Как выразились цитируемые в тексте «очень правильные люди», перед нами «плоская и без сути... бессмысленная хрень».

Сказали очень правильные люди,

Что я рисую плоско и без сути,

Да и вообще, бессмысленная хрень

На каждом третьем полотне теперь.

Все гениями нынче себя мнят

И думают, что в вечность вклад творят.

В историю войти дано не всем:

Осталось в мире мало новых тем.

Трудов немного – в краску кисть макнуть,

Но зрителей непросто обмануть.

Потуги ваши даром пропадают:

Вы видите, что вас не покупают.

В искусстве у вас будущего нет.

И – без обид – послушайте совет:

В кулак вам стоит мужество собрать

И больше никогда не рисовать.

Повсюду расплодились «знатоки»!

На все готовы вешать ярлыки.

Себя вещей мерилом они мнят,

Без сожалений судят и рядят:

Мол, нет таланта, силы, красоты.

Мол, образы банальны и просты,

Нет новизны, экспрессии и чувств,

А мир художника безжизненен и пуст.

Слепцы!

Глупцы!

Познать им не дано,

Как сладкой дрожью пальцы жжет перо.

Щекочет терпко запах краски нос,

И падают мазки на свежий холст

Не с кисти даже –

Из глубин души.

А мне советуют:«Ты больше не пиши!

Не стоит.

Ведь твой путь совсем иной».

Но кто б ответил: А какой?

Какой?! Мечусь как зверь.

Похоже, снова пьян.

И я, пожалуй, впервые соглашусь с массовкой: когда мир рушится из-за отсутствия у творца колбасных изделий, луженый литературный критик сразу просыпается и достает свой самый острый нож.

Пробуждение нового Франкенштейна

Материальная нищета автора как обычно, изрядно компенсируется избыточной готической роскошью его картин. Пока в реальности «правильные люди» заслуженно клеймят его работы бессмыслицей, на холсте расцветает багряный апокалипсис. И в центре этого пепелища всегда возвышается Она — Госпожа, чей гардероб явно богаче рациона ее создателя, вынужденного занимать деньги у соседки на тарелку пельменей.

Пролог и первая часть романа щедро эксплуатируют инвентарь антикварной готической лавки: хрустальный гроб, цепи, таинственные печати. Визуальные образы прописаны с высокой детализацией, превращая пробуждение героини в подобие реанимации Франкенштейна в хоррор-сказке Мэри Шелли.

Однако если присмотреться, мы увидим не величие, а скорее патологическую страсть авторов к деталям тления.

Гроб покрылся сетью трещин.

Гнутся скобы, сталь трепещет.

Тонких линий мне не жаль.

Осыпается хрусталь…

На цепях повисло тело.

Платье белое истлело.

Скулы острые иссохли.

Пальцы-бритвы. Пальцы-когти.

Накрест черной нитью грубой

Штопаны глаза и губы.

Открываются. Пронзают.

Словно в душу проникают.

Боже, что я натворил?!

Кого к жизни пробудил?

Пепелздесь становится центральной метафорой всего нарратива: это и физический остаток сожженной цивилизации, и та субстанция, что «осыпается с ресниц» пробужденной сущности. А краски — мостом, по которому древняя ярость входит в нашу реальность, превращая палитру Художника в инструмент мести. Важный нюанс: наш герой не бросает краску в лицо живой женщине — он слишком труслив для этого. Его атака направлена на холст, на сам образ, который он пытается «удалить» из реальности, осознав, какого монстра породил его голодный мозг.

Потому что пробуждение готической красавицы сулит миру не спасение, а семейные разборки космического масштаба.

Семейный совет в багровых тонах: Шесть спиногрызов сыновей и одна старая обида

У пробужденной Госпожи, конечно же, оказывается нелегкая трагическая судьба. Упекли ее в хрустальный плен ее же собственные дети, которые родились у нее от ее возлюбленного по имени Сон. Шесть сыновей-красавцев все как на подбор дегенераты. Госпожа описывает их как надменных и спесивых красавцев:

Мрак — старший сын, холодный как камень, сидевший по правую руку от её трона.

Оскал — беспощадный и стремительный воин, всегда готовый убивать.

Пламя — стройный, красивый юноша, вечно крививший губы в усмешке.

Отрава — любимец матери, преуспевший во лжи и фальши.

Боль — скрытный, тщедушный, но физически крепкий сын.

Без Имени (авторы поленились придумать ему имя) — самый младший сын, который своим сильным характером больше всего напоминал отца и деда.

Как вы сами понимаете, с такой потрясающей генетикой предательство было лишь вопросом времени. Особенно выделяется на местном фоне Отрава — материнский «любимец», который довел концепцию «ножа в спину» до абсолюта. Но даже эта подлость меркнет перед главной романтической загадкой — фигурой самого Сна.

Персонаж по имени Сон и его кольцо с Уроборосом — это апофеоз женской недальновидности. Госпожа умудрилась ликвидировать собственного мужа, доверившись шпиону-Ловчему, что тянет на премию за "худший менеджмент персонала в истории темного любовного фэнтези за все времена". Но главная ирония вскрывается позже: этот «муж» оказался наследником самого Врага, что придает семейным интригам оттенок готической Санта-Барбары кровосмесительной политики Домов.

Назад я едва успела.

То муж был мой? Или не он?

И вдруг понимаю, в чем дело:

Не звал Госпожой меня Сон.

Судьба рассмеялась в лицо:

Ведь ты, Госпожа, полюбила

Потомка Врага своего.

Именно этот нюанс («Он не звал меня Госпожой») становится моментом истины в стиле настоящего нуарового детектива. В мире, где даже законные мужья — засланные казачки, единственным честным (пусть и гнилым) персонажем остается... Хронист.

Кто такой Хронист, спросите вы?

Это бывший наставник Госпожи, заключивший сделку с Врагом, чтобы остановить бесконечную войну, которая уничтожала оба мира. Условие Врага было таким: Госпожа должна лечь в хрустальный гроб и достаться ему (но ее сыновья выполнили это условия только на половину: они действительно дали ей яд и заточили в хрустальный гроб, но спрятали каким-то древним заклятьем, чтобы она не досталась Врагу).

Откровения Хрониста в финале — это манифест «утилитаризма на кладбище». Его позиция: мир руин и пепла — справедливая цена за тишину. Он продал жизнь Домов за покой мертвой пустыни. Это «добро с гнилью» является идеальным завершением для истории, где апокалипсис подается как высшее благо.

Не лгу я, ты это знаешь,

Читаешь в моих глазах.

Ты просто сейчас ощущаешь

Отчаянье, боль и страх.

Смирись. Так для всех будет проще.

Очисти от пепла взгляд.

Убей меня, если хочешь,

Но нету пути назад.

В конечном итоге зло все-таки оказывается наказанным, и «добро» торжествует, счастливая семья воссоединяется, бедный художник обретает новый смысл жизни, оставляя читателя с былинным зачином «все хорошо, что хорошо кончается» и «жили они долго и счастливо», спасибо что купили нашу книгу, надеемся, вам понравилось.

Вместо заключения

Уж насколько сумбурным получился мой пересказ этого романа, «восстановить хоронологию событий» у меня самой получилось далеко не с первого раза, и пришлось перечитывать несколько раз, что понять ЧТО ВООБЩЕ ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ.

Такое ощущение, что авторы специально напускают на читателя туман, заставляя читателя все время теряться в догадках. Сначала мы видим мир глазами Художника (который не знает всей подоплеки), потом — глазами Госпожи (она в ярости и не хочет никого слушать), потом — Сна, Хрониста, даже Врага.
Каждый говорит только то, что знает или подозревает, и часто врет или ошибается. Читателю буквально приходится собирать пазл из всех этих противоречивых реплик.

Получилось ярко, амбициозно, местами неуклюже по стилю. Сразу видно, что текст ОЧЕНЬ хочет поразить своего читателя, увлечь, выжать у него слезы. Но технических навыков авторам слегка не хватает, чтобы сделать все это изящно. Поэма скорее воспринимается как эскиз к большой картине, чем как законченное произведение, ей определенно еще не хватает шлифовки. Если вы цените содержание и готическую атмосферу — вы получите удовольствие от этой книги. Если вы педант в вопросах красоты стиха — вы будете постоянно спотыкаться о корявые строки и клишированные рифмы.

Начинать читать Райаниеми — это все равно что попасть в газовую камеру. Ощущение, что ты идешь по лабиринту дверей, и какую бы дверь ты не открыл, на тебя выливается ушат дерьма, а автор откуда-то сверху разводит руками: «Я не нанимался тебе все объяснять. Разбирайся сам». За какие-то несколько первых абзацев на тебя сваливаются голые пистолеты, квантовая физика, влажные вагины и теория игр. Ты судорожно пытаешься сложить 2+2, с ужасом вспоминая, что у тебя в школе было 3 по физике.

Теория струн на пальцах

Райниеми — один из немногочисленных авторов, котрому не нужно притворяться умным в своей прозе. Обладатель PhD по теории струн, в один прекрасный день решивший, что его математическая строгость, граничащая с онтологическим садизмом — это именно то, чего не хватает жанру, написал одну из самых странных книг современности.

Статус «самой умной книги года» — это одновременно огромный реверанс его таланту, негласное предупреждение для окружающий «ЗДЕСЬ ВСЕ СЛОЖНО». Райаниеми не собирается покровительственно вести вас за руку объясняющими комментариями. Вместо этого он швыряет читателя в свой бурлящий океан постчеловечества, где соборность, гевулоты, криптархи, ку-точки и гоголы — не поясненные сносками неологизмы, а сама ткань реальности.

Впрочем, автор все же идет на уступки и в своем глудрко футуристичном произведении дает нам якорь в виде классического архетипа — Жана ле Фламбера (прежде чем окончательно запутать нас в своей калибровке Калаби — Яу).

Жан ле Фламбер: Арсен Люпен на квантовых минималках

Через свою отсылку к Морису Леблану в эпиграфе автор как будто бы сразу намекает: в мире, где личность можно взломать, как старый сейф, нам нужен навигатор, обладающий хотя бы рудиментарным человеческим обаянием. Жан ле Фламбер — это своего рода Арсен Люпен, переживший технологическую сингулярность, трикстер в мире, где даже кража — это всего лишь квантовое уравнение.

Парадокс Фламбера в том, что этот «взломщик разумов» сам оказывается... взломанным. Мы встречаем его в виртуальной тюрьме, где он — «человек, потерявший свою тень». Находясь в состоянии «трансгуманистической наготы», Фламбер парадоксальным образом ищет утешения в литературе о «человеке, похожем на бога... с названием цветка в имени». Эта ироничная деталь подчеркивает пропасть между его нынешним положением «нагого младенца» и архетипической мощью, которую он должен себе вернуть. Он — не личность, а всего лишь набор копий, сражающихся за право считаться оригиналом.

Теория игр как архитектура вечного наказания

В руках архонтов Соборности тюрьма перестает быть нагромождением бетона и превращается в изощренную партию в теорию игр. Тюрьма «Дилемма», где мы находим Жана ле Фламбера на первых страницах романа — это воплощение квантового кошмара на яву. Здесь преступник сражается не с надзирателями, а с «воином-разумом» — сюрреалистическим воплощением постчеловека, чье тело усеяно сотнями человеческих глаз на стеблях, а конечности-ветви сжимают серебряный «Кольт». В этой тюрьме союз с двойником именуется «Рождеством», но это «Рождество» — лишь краткая передышка в бесконечной серии предательств.

Суть этого наказания заключается в бесконечном повторении «Дилеммы заключенного». Победа в раунде дает право на порождение двойников, которые буквально стирают проигравшие версии «я». Это не просто изоляция, а алгоритмическая селекция, цель которой — на оселке Дарвина принудить разум к безусловному сотрудничеству. Как отмечает сам ле Фламбер:

Тюрьмы похожи на аэропорты, когда-то существовавшие на Земле. Там никому не нравится. Там никто не живет. Мы просто проходим сквозь них.

Такая форма заключения нацелена на саму структуру нейронов: через миллионы раундов имитированной боли архонты переписывают личность, превращая преступного трикстера в послушный элемент системы.

Миели, Седан, Перхонен, Пеллегрини и «высокий» лесбиянский эротизм

В интеллектуальной литературе, особенно когда автор-мужчина, всегда найдется место какому-то извращению. Когда ле Фламбер покидает свою стеклянную клетку, он попадает под опеку Миели — так называемой крутой воительницы из Облака Оорта. Миели(-меня-мало-имели) являет собой воплощение контраста между суровостью боевых технологий и уязвимостью ее эротических воспоминаний (сцены с персиковой косточкой и Сидан на Венере в пещере, «где пахло потом и сексом» будет преследовать ее — а заодно и вас — на протяжении всей истории).

Автор всячески пытается показать насколько крута его его главная героиня с глубоким трагичным мотивом, но на деле соорудил классические унылые «пиздострадания», которые посреди крутого квантового боевика и взломов выглядят как чужеродный элемент. Героиня, которая позиционируется как супертехнологичный киборг-убийца, каждые три страницы впадает в ступор и начинает пускать сопли по флешбэкам из прошлого про «вкус Седан и персиковых косточек». Это дико ломает динамику и начинает бесить уже к середине книги. То, как она унижается перед Пеллегрини из-за копии Седан выглядит просто жалко и прямолинейно, как будто автор не смог и не захотел найти другой способ сделать персонажа «глубоким».

Ее связь со своим умным кораблем Перхонен — это тоже постоянные острые склоки и типичная женская ревность. Даже в моменты смертельной опасности, когда по сапфировым стенам корабля расползается чернота и пахнет «горящими опилками», они находят время для перепалок.

Ублиетт: Концепция города будущего, в котором главная валюта — время

Марсианский город Ублиетт (изящная игра смыслов от автора — «oublier» по-французски «забывать») — это шедевр социально-технологического контроля, где время заменено «Достойным Временем». Вся иерархия города вращается вокруг Часов — медных или хрустальных дисков на запястьях, чей неумолимый ход диктует судьбу.

На вершине пирамиды — «Достойные», обладатели биологических тел и времени. На дне — «Спокойные», те, чей лимит исчерпан. Их сознания оцифровываются и превращаются в безликую рабочую силу, управляющую Титанами (ногами города) или возводящую здания. Соборность и ее негласные представители внимательно следят за этой циркуляцией ресурса в тени Бинстока — орбитального лифта, связывающего Марс с внешним космосом.

Исидор, юный сыщик-самоучка, с горечью наблюдает за этой системой, замечая, как легко молодежь сжигает свой капитал:

«Исидор никогда не мог понять, как кто-то из его поколения мог сжигать свое Время ради материальных ценностей и услуг, тратя Достойные жизни на кратковременное изобилие перед тем, как посвятить себя долгому, изматывающему труду в положении Спокойного».

Интересные марсианские странности Ублиетта:

• Паукебы: Шестиногие экипажи, скачущие по крышам, — единственное такси для тех, кто ценит время.
• Спокойные-атласы: Огромные существа, несущие на себе платформы движущегося города.
• Шоколадная метафизика: Места преступления, где вкус какао становится инструментом кражи гогола.

Вместо заключения

«Квантовый вор» — это роман, требующий своего читателя, который готов к интеллектуальной перегрузке работе. Райаниеми создал мир, где память — валюта, а личность — стеганография. За избытком научных терминов и квантовой физики скрывается глубоко человеческая, почти прустовская история о поиске утраченного «Я» через «эффект Пруста» — запахи и вкусы (той же вездесущей персиковой косточки), которые невозможно имитировать.

P.S. Читая, будьте готовы к тому, что ваш собственный гевулот может не выдержать нагрузки.

— Дрочила! — каркнул ворон.

Куда ж без окаянного ворона.

— Дурак ты, что учишь его говорить, если хочешь знать мое мнение, — молвил караульный.

— Я по долгу дурак, йомен, — рек я. Это, знаете ли, так и есть. Я дурак. Придворный шут Лира Британского. — А ты и взаправду дрочила[1], — сказал я.

— Проваливай! — каркнул ворон.

Йомен замахнулся на птицу копьем, и огромная черная дура спорхнула со стены и полетела граять себе над Темзой. Перевозчик в лодке поднял голову, увидел нас на башне и помахал. Я вспрыгнул на парапет и поклонился — к вашим, язви вас в рыло, услугам, благодарю покорно. Йомен рыкнул и плюнул ворону вослед.

На Белой башне всегда жили вороны. И тысячу лет назад, еще до того как Георг II, слабоумный король Мерики, пустил весь мир псу под хвост, вороны там жили. Легенда гласит, что сколько в этом замке будут обитать вороны, столько Англии и стоять. Но все равно — учить птицу разговаривать, наверное, не стоило.

Именно так начинается роман Кристофера Мура «Дурак». И именно после этих срок я поняла, что мне понравится эта история, потому что если он превратился одно из самых страшных и мрачных мест Англии (Лондонский Тауэр) в театральные подмостки стендап-комика в лице Кармана, то вы можете себе представить, что он сделал со всей трагедией великого Шекспира?

Смена угла зрения: шут как фокальный персонаж

В классической трагедии все вращается вокруг «великих людей». Короли страдают планетарно, принцессы плачут жемчугом. Мур ломает эту иерархию, делая главным героем своей истории шута Кармана.

Суть приема: взгляд снизу вверх. Карман — маргинал, карлик, шут. У него нет прав, земель и армии, зато есть доступ в спальни и право говорить правду под видом бреда. Пока Лир решает геополитические вопросы в духе «кто меня больше любит, тому и треть Британии», Карман смотрит на это с позиции санитара дурдома. Трагедия величия превращается в хронику корпоративного дурдома, где генеральный директор (Лир) окончательно съехал кукухой на почве деменции, а топ-менеджеры (дочери) пытаются отжать бизнес.

— Увидев призрака, я решил, что трагедия нам обеспечена.

— Знамо дело, куда ж без окаянного призрака в трагедии.

— Но тут ошибочное опознание, вульгарность, мелкотемье, нехватка мыслей — не может быть, что это не комедия. Я для комедии не одет, я весь в черном.

— Да и я, однако вот они мы оба.

— Значит, это комедия.

— Черная комедия…

— Так и знал.

— По крайней мере, для меня.

— А вообще трагедия?

— Окаянный призрак же предвещал, нет?

— А неуместные трах и дрочба?

— Блистательный обманный маневр.

Шекспировские герои ослеплены своим эго, гордостью и честью. Они совершают глупости эпических масштабов просто потому, что «так велит долг». Карман лишен этого балласта. Он маргинал, ему терять нечего, репутации у него нет по определению. Он выступает как прагматик. Там, где Эдгар страдает и притворяется безумным нищим Томом (у Шекспира это экзистенциальный кризис), Карман говорит: «Идиот, надень штаны, ты простудишься».

Превращение «Короля Лира» в «охальную историю» — это не издевательство над величием, а единственный честный способ обнажить суть социальной иерархии, где под позолоченным пафосом всегда скрывались лишь похоть, алчность и глупость.

Мур не щадя швыряет в читателя свои интеллектуальные гранаты, завернутые в нечистоты, обещая с первых страниц «неуместные перепихоны» и «доселе неизведанные высоты вульгарности», деля из своей книги своеобразный манифест антиханжества. Смена точки зрения с величественного монарха на его шута совершает радикальный переворот в восприятии всей истории. Глядя на британские интриги с высоты роста карлика, мы понимаем, что трагедия — это лишь комедия, которую разучились играть. Весь пафос британской короны низвергается в своеобразный «театр дураков», где за грубой похабщиной скрывается пугающе точная анатомия власти, лишенной сакрального лоска.

Смена атмосферы: промозглая Британия как зеркало всеобщего разложения

Еще одна такая морозная ночь — и я б не греб, а просто взял и вошел в Ворота предателей. Река питала ров, а ров вел под низкую арку и через эти ворота — сквозь них английская знать сотни лет водила родню к колоде палача.
Две окованные железом створки смыкались в центре арки. Ниже уреза воды они были скованы цепью и едва покачивались от течения. А наверху имелся зазор. Вооруженный солдат не пролезет, а вот кошка, крыса или же проворный гибкий шут, не страдающий от избыточного веса, — запросто. Что я и сделал.

Сеттинг Мура — «мифическая Британия XIII века» — лишена какого-либо романтического рыцарского флера. Это пространство тотального физического и морального дискомфорта, где условия, согласно ироничному определению автора, неизменно «можно считать промозглыми». Грязь, сырость и вечный холод здесь служат не просто декорациями, а метафорой морального гниения двора. В этом мире Британия — это место, где физическое разложение идет рука об руку с духовным.

— Едрическая сила, вы когда-нибудь заткнетесь? — рявкнул призрак. — Я тут вас преследую.
— Валяй, — рекли мы.
Призрак выпятил груди, откашлялся, схаркнув крохотным туманным лягушонком, который тут же с шипеньем испарился от жара очага, и произнес:
— Насмешка подлая второго чада
Отравит ясный взор облыжным ядом,
Узы родства нам рассечет и спрячет —
Тогда безумец поведет незрячих.
— Что? — рекла бывшая Фиона.
— Что? — рек я.
— Удручающее пророчество, нет? — рек призрак. — Что, не поняли? Щепоть загробных обиняков, чтоб стало понятно, что нас ждет.

Автор методично и со знанием дела любовно опошляет мистические атрибуты классической драмы, превращая их в повседневную рутину. «Окаянные вороны» здесь уже не вестники судьбы, а наглые твари, кричащие «Дрочила!» в лицо прохожим. «Окаянные призраки» — не величественные тени предков, а «невнятные сопли», болбочущие раздражающие стишки в самый неподходящий момент. Эта десакрализация мистики подчеркивает: в мире, где само небо изрыгает ругательства, не может быть места для высокого искупления.

Смена оптики: трансформация персонажей из трагических в карикатурные

Базовый закон ретеллинга от лица маргинала — все, что было серьезным, становится смешным. Персонажи Мура — это знакомые архетипы, доведенные до состояния каннибалистической алчности и животной тупости. Упрощение характеров до базовых инстинктов служит одной цели — превратить трагедию в беспощадную социальную сатиру.

Лир — не трагический старец, а символ лощеного безрассудства. Это человек, который жаждет привилегий королевской власти, категорически отказываясь нести ее бремя. Его безумие — это не следствие горя, а логичное завершение жизни, прожитой в абсолютной безответственности.

Гонерилья и Регана у Шекспира — демонические фигуры, воплощение чистого зла. У Мура они — просто неудовлетворенные, сексуально озабоченные нимфоманки, которыми Карман крутит как хочет, используя их гормоны. Великое зло деконструировано до банальной бытовой похоти. Их любовь к отцу — это бухгалтерский расчет, измеряемый в «кусках Шотландии» и акрах земли. Они готовы к любому предательству, если оно сулит приращение территории.

Эдмунд — «Стильный злодей» и «выблядок» (в самом буквальном смысле), который строит путь к титулу на крови и подлогах с изяществом породистого хищника.

Центральный дуэт романа — Карман и его подмастерье Харчок — представляет собой идеальный симбиоз. Острый, язвительный ум карлика-шута, отягощенный монастырским образованием, контрастирует с животной силой Харчка. Последний обладает уникальным «даром подражания»: он способен воспроизводить многочасовые беседы слово в слово, не понимая при этом ни единого смысла. Харчок — это живая метафора бюрократического аппарата и придворной челяди: безмозглая гора мяса, идеально имитирующая звуки власти. Эти персонажи связаны не только интригами, но и специфическим языком, на котором они препарируют реальность.

Смена стиля: язык как средство кастрации пафоса

В этот ебаный коридор вошел настоящий, блядь, епископ этого уебищного Йорка, а с ним мать Базиль, еть ее в рыло, со свечою в блядском фонаре.

Язык Кармана — его главное оружие от ханжеской морали королевского двора. Он разговаривает так, будто Шекспира скрестили с пьяным матросом и Квентином Тарантино. В своем тексте автор использует «нетрадиционную грамматику» и «неснятую полисемию» не из-за простой причуды, а как щит. Карман — продукт уникального образования в «монастыре Песьи Муськи», где высокая латынь и греческий смешивались с «охальными историями» и монастырским бытом.

Вскоре целая гильдия держателей недорогих святынь по всей Европе выдвинула собственного Папу — Вонифатия Умеренно Бесстыжего, Скидочного Папу Пражского. Война цен полыхала. Если голландский Папа предоставлял вам сто лет без чистилища за шиллинг и билет на паром, Скидочный Папа за те же деньги не только отпускал вам грехи на двести лет, но и отправлял домой с бедренной костью мелкого святого и щепкой от Истинного Креста. Розничный Папа на причастии предлагал к Телу Христову беконно-сырный соус, а Скидочный Папа этот маркетинговый ход парировал полуголыми монахинями на Всенощной.

Двойственность его языка позволяет Карману безнаказанно оскорблять сильных мира сего. Его шутовской жезл — Кукан — сам по себе является символом этой игры: его «башка уже на пике», а значит, он может изрыгать любую правду, пока короли тешатся своей значимостью. Полисемия становится для Кармана способом выживания: он упаковывает смертельные оскорбления в двусмысленные каламбуры. Сатира Мура доходит до пика в религиозных пассажах, где он высмеивает эпоху «Розничных» и «Скидочных» Пап, превращая веру в маркетинговую войну цен и купонов на индульгенции. Весь этот парад блестящего остроумия неизбежно ведет к финальному вердикту всему «всемирному театру дураков».

Смена финала: (не)тривиальный хэппи-энд

Если у Шекспира в финале гора трупов и беспросветный мрак, то история Мура выруливает на классический для комедии дель арте финал. Когда Эдмунд отдает приказ повесить Корделию, Карман (благодаря своим шпионским связям и хитрости) успевает инсценировать ее казнь, и Корделия остается жива.

Гонерилья, Регана и Эдмунд получают по заслугам и погибают, но это обставлено как черная комедия положений. Старый король все так же сходит с ума, но его финал не выглядит столь безнадежным — фарс смягчает трагедию. Наш сквернословящий маргинал в шутовском колпаке на самом деле оказывается незаконнорожденным сыном покойного брата короля Лира. Корделия возвращается с войском, захватывает замок и берет власть в свои руки. Карман раскрывает свои королевские корни, они играют свадьбу, и Карман официально становится королем Британии.

Топ цитат из «Дурака» Кристофера Мура

Вместо заключения

Роман Мура — это, безусловно, книга далеко не для всех.

Это виртуозная сатира, достигающая вершин искренности через вопиющую похабность вульгарность. Но это идеальная книга для тех, кто понимает: в мире, где «безумец ведет незрячих», единственным здравомыслящим существом остается Шут, который единственный имеет смелость признать собственную глупость.

Как сказал бы сам Карман: в этом борделе, именуемом историей, только дурак знает, что мы все — лишь массовка в затянувшемся балагане, и если ты не способен поржать над сопливым призраком власти, значит, ты и есть самый главный олух в этом гребаном театре.

«Твоя жизнь – это книга, сделай так, чтобы ее стоило прочитать.»

Летом хочется читать летние книги.

Нет, ну действительно.

Это не время читать что-то серьзное, отягощенное сплатом чужих гипетрофированных амбиций и эго «это очень высоко и интеллектуально». Я уже не помню откуда услышала об этой книге, кажется, от одного из книжных блогеров. Помню, мое внимание зацепила реплика, что главный герой там «что надо».

Очередная история попаданки?

На первый взгляд «Девушка из другой эпохи» Фелиции Кингсли кажется типичной историей попаданки (скажу честно — и на второй тоже). Главная героиня романа Ребекка Шэридан — архетипическая «старая душа» (хотя она предпочитает термин «винтажная»), запертая в теле студентки исторического факультета Университетского колледжа Лондона. В мире, где романтика стала дефицитом, ее приверженность эпохе Регентства — это своего рода побег от скучной реальности. Свое утешение она находила в невзрачном дневнике, где описывала вымышленную жизнь в эпохе Регентства. Контраст между суровой жизнью в ее каморке на Бетнал-Грин и мечтой о белом особняке на Чарльз-стрит подчеркивает глубину ее оторванности от реальности, а попытки найти «своего мистера Дарси» оборачиваются парадом дегенератов из Тиндера.

В этом плане в внезапное перемещение из портала магазина Hatchards в свою воображаемую семью в Лондоне 1816 года становится долгожданным счастливым эскапизмом.

Но в отличие от портала Литнет, где большинство попаданок заснув уже в первом абзаце, сразу же оказываются в другом мире, и все в этом мире почему-то принимают ее за свою, Кингсли хотя бы попыталась в своем романе создать правдоподобное научное обоснование подобному странному перемещению во времени. «Провайдером» коридора времени оказывается Гвенда Фэннинг — пожилая соседка Ребекки, по совметстительству профессор физики на пенсии. Видя одиночество Ребекки, от которого та прячется в сериалах про «Бриджертонов», она подстраивает ее визит на историческую реконструкцию «Возрождение Регентства» в старейшем лондонском книжном магазине, который по совместительству оказывается потралом времени.

Позже она объяснила Ребекке случившееся через теорию пространственно-временных парадоксов. Гвенда нарисовала линию времени на листе бумаги и согнула его так, чтобы две точки сошлись. По ее словам, они не переместились в пространстве (остались в Лондоне), но наслоились их временные координаты.

Понимая опасности эпохи Регентства, перед тем как отпустить Ребекку, она дале ей три строгих предостережения:

1. Не дать себя убить и не подвергать свою жизнь опасности (в 1816 году еще нет профессиональной полиции, а медицина бессильна против простейших для XXI века болезней).
2. Постараться не забеременеть.
3. Не влюбляться, так как влюбленный человек перестает соображать.

Угадаете, какой пункт она нарушила первым?))

Культурный шок эпохи Регентства: отсутствие белья и чувства такта у окружающих

Адаптация Ребекки в мире 1816 года и собственной «выдуманной» семье из дневника, которая внезапно оказалась реальной, оказаласьа полна как курьезных, так и весьма болезненных испытаний. Девушке из 21 века пришлось приспосабливаться к суровым бытовым реалиям эпохи Регентства, которые в романах всегда описывались гораздо романтичнее, чем оказались на самом деле.

Одним из главных потрясений Ребекки в новом мире оказалось странное отношение ее служанки к нижнему белью. Горничная Люси безжалостно сожгла ее современные трусики, сочтя их «безобразием, подходящим разве что продажной женщине» (женщины, как и настоящие шотландцы, под своими килтами белья не носили!). Ребекке пришлось привыкать к многослойному батистовому и шелковому белью, под которым, по правилам той эпохи, вообще не носилось закрытого нижнего белья. Когда у Ребекки начались месячные, та же заботливая Люси выбросила ее единственный «Тампакс» в камин, испугавшись за ее невинность. Вместо этого она навязала Ребекке громоздкую тканевую повязку на ремне, из-за которой та ходила «как утка», а сама повязка едва не развязалась и не выпала прямо во время глубокого реверанса перед королевой Шарлоттой.

Но самым главным шоком оказалось состояние местной медицины, где импотенцию доктора-садисты лечили вливанием в пациентов железа (спасибо, не раскаленного), а истерию у женщин лечили удалением клитора. А главным развлечением — показыванием муммии из живого человека на светском приеме.

Современная Золушка на новый лад

Надо отметить, что переместившись во времени, Ребекка не только обрела новую семью в лице дяди-опекуна Арчи, тетушки Кальпурии и дядюшки Элджерона, но и сказочное наследство. Она оказалась леди Ребеккой, дочерью покойного лорда Уильяма Шеридана, маркиза Леннокса. Ей принадлежало огромное приданое и загородная собственность, оставшаяся от родителей, благодаря чему мужчины в высшем свете выстраиваются в очереди и укладываются штабелями, готовые закрыть глаза на любые ее странности, мечтая заполучить одну из самых завидных невест Англии.

И тут мы наконец переходим к так называемым «принцам».

Мужской мир романа Кингсли представлен как коллективный «Генри». Это бесконечные ноунеймные персонажи на балах (нумеруемые героиней соотетственно Г1 — Г4) — не более чем взаимозаменяемая масса потеющей аристократии. Их дыхание напоминает о гниющих отбросах лондонских низов, а их манеры ограничиваются наступанием на ноги партнерше во время кадрили.

Единственной адекватной альтернативой этому гигиеническому кошмару становится Ридлан Нокс. Именно «пират» становится единственным мостом между прошлым и современным сознанием Ребекки, ведь он, как и она, является социальным аутсайдером, привыкшим выживать вне системы.

Непревзойденная харизма Ридлана Нокса: архетип «опасного незнакомца»

Образ Ридлана Нокса в данном романе представляет собой типичный архетип «опасного незнакомца». Бывший пират, захвативший более 40 судов, ныне — капер на службе Короны с рыцарским титулом. Эта «легализация бунта» создающая образ харизматичного аутсайдера, но с неограниченными ресурсами. Нокс имеет репутацию общественного изгоя, но наделен правами аристократа, что делает его идеальной проекцией авторской «хотелки»: обладать силой, при этом не теряя статуса.

Особое значение имеет физиологический контраст. В то время как типичные кавалеры (Г1 — Г4) вызывают у героини соматическое отторжение, Нокс транслирует «модернистский» магнетизм. Его главным преимуществом перед кллективными Генри оказывается оборудованная душем ванная комната (привычка каждый день мыться осталась еще со времен служения на флоте), а главным плюсом по сравнению со своим братом Чарльзом является его пренебрежение мнением света, совпадающее с внутренним ощущением самой Ребекки, которая чувствует себя «девушкой из другой эпохи».

Ключевой акт сближения главных героев происходит не в танце на балу, а в моменте интеллектуального «раздевания». Нокс — единственный, кто дешифрует истинную личность Ребекки буквального с первого взгляда. Его наблюдательность (фиксация леворукости, анализ чернильных пятен) работает сильнее эротического влечения: он видит в ней не дебютантку с богатым приданым, а тайного творца детективных смыслов. Символизм «чернильных пятен» здесь критичен. Нокс замечает аллергию у леворукой Ребекки на дешевый купорос и дарит ей дорогие чернила из Шанхая, не смазывающиеся и вызывающие раздражения на коже. Сцена в кабинете Нокса (Нокс, конечно же, по случайному стечению обстоятельств оказывается соседом Ребекки), когда Ребекка проникает туда через окно, является кульминацией скрытой динамики их отшношений в течение всей книги.

Он, как и сама Ребекка, является «человеком из другой эпохи». У него слишком передовые взгляды буквально на все — как на вопросы личной гигиены, так и на свободную любовь, и равноправное положение женщины, которая может самостоятельно зарабатывать себе на жизнь, печатаясь в журнале. Конечно, неудивительно, что они так быстро нашли общий язык. Нокс принимал все странности Ребекки, позволяя ей оставаться сложной, потому что сам был таким — именно поэтому концепция любви вне времени предначертанных друг другу людей из разных веков так необычайно притягательна.

ТОП лучших цитат Ридлана Нокса

Вместо заключения

Заявленная лихо заркученная детективная линия, конечно же, оказывается довольно прямолинейной, созданной как будто только для того, чтобы главные герои проводили вместе побольше времени, но это работает! В отлчие от других любовных романов, здесь, хотя бы, есть интересный сюжет. 16-летней мне (чего уж там, 20-летней мне тоже) ОЧЕНЬ бы понравилась эта книга (чего уж там, ну люблю я пиратов. С детства). Потому что это история гребаной Золушки, которая получила все то, о чем даже не могла мечтать, когда, казалось бы, ждать было совсем не от куда.

Добро пожаловать в Академию 505

2054 год. Исландия превратилась в Кластер 55 — обледеневший кусок земли, зажатый в тиски вечной ночи и Единого океана. Прошло четыре года с момента «Падения», когда группа исследователей, обещавших спасти планету от глобального потепления, вместо этого разорвала ткань пространства и времени. На руинах цивилизации возвышаются готические шпили Академии «505», отбрасывающие тени в форме заветного числа на свежий снег.

Для большинства это место — символ спасения, но для близнецов Ксивер и Крэйтона Зальцри это лишь новая клетка после 341 дня, проведенного в бетонных стенах психиатрической лечебницы «Круачейн». Быть ребенком «карателей» — исследователей, виновных в апокалипсисе, — значит нести клеймо, которое не смывается даже сывороткой. Академия предлагает обучение, но на деле это изощренная форма государственного контроля, где «особенные» дети искупают грехи отцов кровью.

Персонажи: моральная травма как главный аксуссуар

Ксивер — травмированная бунтарка. Ходячий сборник маркеров «не такой как все»: синие волосы, татуировки и хамство, которое выдается за «силу». В первые пять минут пребывания в академии она заявляет, что готова «откусывать члены», если ей не дадут поспать. Раздевается до белья и сапог, запрыгивая на стол в гостиной врагов, чтобы показать какая она не такая как все. Это не характер, это карикатура на «дерзкую героиню».

Крэйтон — благородный защитник. Впадает в «псевдоинцестуозный» раж, целуя Рейвен (которую называет «второй сестрой») взасос через минуту после братских объятий.

Рейвен — невинная душа. Использует «фотографическую память» для слежки и ведет себя как классическая сталкерша, маскирующаяся под подругу.

Кай Алькастер — копия любого крутого мужского персонажа из любой YA книги. ПИрсинг на языке и черные волосы с приметной серебристой прядью на лбу как попытка создать уникального необычного персонажа. Сын правителя, жестокий, холодный, самый сильный парень на деревне.

Зейден Блэквуд (не путать с Ксейденом) — типичный золотой мальчик золотыми волосами и пирсингом в носу. Один из четырех наставников-наследников правящих семей Альтинга. Попытка автора создать напряженный любовный треугольник. Во время празднования Дня льда и огня они сбегают с танцпола в пустую аудиторию, где начинают заниматься сексом. Однако их прерывает Кай который в яростной сцене ревности избивает своего лучшего друга.

Директор Каллисто — одиозная директрисса Академии. Хихикает над смертью четверых студентов на инициации, заявляя: «Считайте, вы спасли их от участи быть изгнанными».

Профессор Нуар — типичная роковая соблазнительница. Использует змей и физические увечья как основной инструмент мотивации. Ее образ «роковой женщины» в кожаном платье, которое едва прикрывает бедра, окончательно превращает военную академию в затянувшуюся ролевую игру на дешевом эскейп-квесте.

Главный коммерческий движок этой части — динамика «любовь-ненависть», доведенная до абсурда. Герои ненавидят друг друга, пытаются сломать друг другу кости, но законы жанра неумолимо требуют, чтобы они начали страдать от непреодолимого влечения. В итоге их «страсть» выглядит ненатурально, притянуто за уши и глупо. Это не химия, это физическое насилие автора над логикой повествования. Кай Алькастер (наследный принц с седой прядью и пирсингом в языке к качестве уникальной фишки персонажа) демонстрирует все признаки типичного YA-абьюзера. Он заставляет Ксивер, стоящую в одних носках на снегу, встать на его лакированные туфли, после чего сообщает ей, что у нее «идеально симметричное лицо». Это классический «альфа-самец» из Wattpad, который называет героиню «Hafið» (океан), чтобы придать сталкерству налет исландской мистики.

Отношения Крэйтона и Рейвен добавляют в коктейль нотку «кринжа»: называть девушку сестрой, а через секунду описывать вкус ее губ — это особый вид лингвистической пытки для читателя. А затем еще откровенно фантазировать про развратную профессоршу Нуар — отдельный вид кринжа.

Логические дыры и декоративный фарс

Мироустройство «Циклов Ремали» держится на стратегическом использовании тумана и «честном слове» автора. Концепция «Единого океана» и Альтинга выглядит как попытка придать веса пустой сюжетной структуре. Особого упоминания заслуживает технологический маразм: в мире, где электричество заменено дефицитным «исландским шпатом», добываемым каторжным трудом на Кристальном пике (где изгнанников буквально забивают до смерти), студенты мистическим образом пользуются ноутбуками и смартфонами.

Маразм #1. Экономика наказаний: Альтинг тратит ресурсы на обучение детей своих злейших врагов в элитной академии, вместо того чтобы просто оставить их на Кристальном пике добывать те самые кристаллы.

Маразм #2. Климатическая шизофрения: Автор настаивает на «вечной тьме» и температурах ниже нуля, но персонажи (особенно главная героиня) щеголяют в «укороченных майках», «клетчатых юбках» и «чулках с кружевом». Военная дисциплина здесь подозрительно напоминает гардероб из фильмов категории «Б».

Маразм #3. Атмосферный фарс: Инициация прибывших в академию через утопление в ледяном океане преподносится как «отсев слабых», хотя для и так уже вымирающей нации это выглядит как осознанное демографическое самоубийство.

Стиль и диалоги

Авторский голос Дарии Эссес — это смесь пафоса и лексической беспомощности. Попытки выглядеть «взросло» через мат выглядят как подростковая попытка выругаться за гаражами.

Топ-5 цитат из «Академии 505», заставляющих глаза кровоточить:

Вместо заключения

Жанр «магической академии» сейчас напоминает переполненный лифт в час пик: в нем тесно, от всех пахнет одинаково, и каждый новый пассажир пытается выдать свой несвежий парфюм за аромат инноваций.

«Академия 505» Дарии Эссес заходит в этот лифт с грациозностью бульдозера, пытаясь смешать в своем исландском шейкере остатки «Академии Зодиак», жестокость «Голодных игр» и прямолинейный эротизм «Четвертого крыла». Самое честное в этой книге — посвящение автора собственным родителям с просьбой «Лучше не читать эту книгу, мне уже неловко». Признание собственного «кринжа» — единственный акт искренности, за которым следует 500 страничная попытка продать дешевую подростковую мелодраму под видом эпического постапокалипсиса. Живописный сеттинг ледяной постапокалиптичной Исландии здесь не более чем ширма для реализации сомнительных эротических фантазий автора надеть на героиню короткую мини-юбку.

Книга открывается глубокомысленной цитатой Ницше о «Вечном Возвращении», но единственный цикл, который вы здесь найдете — это цикл бесконечной переработки чужих идей. Пока Ницше размышляет о боли, Ксивер Зальцри размышляет о том, как эффектнее снять трусики перед своими «врагами». Если вы хотите почитать о вечном возвращении, лучше перечитайте Ницше. Если вы все же хотите прочитать «Циклы Ремали», приготовьтесь к циклу бесконечного исландского стыда.

Forewarned is forearmed.

Я могу называть себя ученым, но суть в этом. Я хочу познать непознаваемое. Увидеть то, чего не видел ни один смертный, — как там выразился Лебель? Отогнуть напольное покрытие мира и провалиться прямо к звездам.

Про трудность выбора

Знакомый ИИ назвал эту книгу «самым безопасным» выбором для моего июньского задания genre-blend bingo, в которой ТОЧНО не будет триггеров, которые будут меня триггерить (забегая вперед — и не обманул!). Я у него даже переспросила: А ТОЧНО? ТЫ УВЕРЕН? После высера Макьюэна я перестала доверять своему вкусу. Это была первая книга после моего затянувшегося «нечитуна».

Я очень долго прицеливалась в какую категорию все-таки определить эту книгу, ведь она подходит одноврменно сразу под несколько пунктов этого книжного марафона:

• она написана в нестандартной форме (заметки из дневника);
• она ОЧЕНЬ атмосферная, с ощутимым зимним вайбом;
• она основана на суровом нордическом фольклоре.

После некоторого размышления, я решила не изобретать велосипед и остановиться на послденем пункте (потому что это распределение я делала уже в августе, и остальные слоты, уже к этому моменту были заняты, хех).

Про сюжет

Действие этого фэнтези-романа происходит на весьма атмосферном заснеженном острове Льосланд, в самой жопе мира в богом забытой деревне Храфнсвик, куда героиня прибывает, чтобы завершить свой монументальный труд по созданию «Энциклопедии фэйри», на которую она потратила много лет своей академической карьеры.

Именно поэтому выбор «скучного» дневникового формата (иногда с гостевыми пометками) здесь не случаен. Иллюзия достоверности здесь важнее создания эффекта погружения. Для Эмили Уайлд, адъюнкт-профессора Кембриджа, ее записи — это не только черновик будущей научной монографии по дриадологии, а что-то вроде своеобразного бэкапа «на всякий случай», если в одной из экспедиций ее все-таки похитит кто-нибудь из изучаемых злых видов фэйри.

Центральная задача ее экспедиции — изучение «скрытых», самого таинственного вида фейри, чтобы наконец закончить свою энциклопедию и передать уже ждущим ее издателям. Главный юмористический эффект зиждется на столкновении кембриджской чопорности и первобытной суровости Льосланда. Блестяще владеющая древними языками Эмили оказывается комично беспомощной перед простым бытом этой деревни, а ее попытка нарубить дрова заканчивается эпичным членовредительством (но об этом позже, мы немного забегаем вперед).

Про персонажей

Эмили Уайлд — героиня, которую, что называется, очень сложно полюбить с первого взгляда. Она типичный представитель grumpy персонажа из современного любовного романа. В свои тридцать она уже ужасно ворчливая, сухая, абсолютно прагматичная, зацикленная только на своей карьере (это, конечно же, мгновенная симпатия). Жители Храфнсвика за глаза окрестили ее «библиотечной мышью», и эта академическая занудность напрямую диктует манеру ведения ее дневника, переполненного педантичными сносками и научным скепсисом. Ее единственным другом является огромный, наполовину ослепший старый бордоский дог по кличке Шедоу («Тень», и это имя он носит отнюде не случайно, как окажется в последствии).

На ее бледном фоне Венделл Бэмблби сияет еще сильнее. Ее ненавистный вечный соперник, Bloody Bumbliby — это воплощение вечной удачи, блеска богатства и сибаритства, которое Эмили так искренне презирает. А уж его вечное бесячее обращение «Dear Emily» как будто специльно создано, чтобы выводить ее из себя… Пока Эмили безрезультатно собирает данные в полевых условиях, Венделл получает все важные сведения, просто очаровывав деревениских жителей своим чувством юмора, а всю черновую работу он делегируют своим своим студентам, Генри и Лиззи, которые без ума от своего профессора и смотрят на него почти как на легенду.

Однако эта динамика меняется, когда студенты, не выдержав суровости быта, дезертируют из Храфнсвика обратно в Лондон, оставляя соперников в вынужденном и тесном партнерстве, которое низбежно приводит к катастрофе: пытаясь нарубить дрова, Эмили случайно ранит стоящего рядом Венделла, который по каким-то тсранным причинам не хочет иметь дело с железом.

Эмили в ужасе: конечно, она всегда ненавидела Бэмблби, но она нех отела его убивать! А он буквально угасает на глазах из-за нанесенной раны, соприкоснувшись с железом. Постепенно кусочки складываются вместе: леворукость Бэмбли, его зеленые глаза, его странные странности… Он на самом деле переодетый фэйри! (ВОТ ЭТО ПОВОРОТ!)

С помощью местных жителей Эмили все-таки удается спасти Венделла, а заодно и узнать его страшную тайну — на самом деле он (конечно же) изгнвнный принц фэйри, и единственный фэйри, способный выносить прикосновение человеческих вещей. В конечном итоге, конечно, противоположности начинают притягиваться, и неприязнь Эмили меняется на что-то более сложное и неожиданное.

Про сказочную атмосферу

Несмотря на весь свой сказочный вайб, Льосланд никак не назовешь приятным местечком.

Зима в Льосланде — это время, когда грань между мирами истончается. Он насилен странными существами, порой вызывающими настоящий ужас. Там похищают людей, заменяя их заколдованными подменышами. «Двери в мир фей» не стоят на месте; они перемещаются вместе со снегопадами, «кочуя туда-сюда по воле северного ветра».

В своем научном анализе Эмили упирается на так называемую «теорию Уилсона Блайта». Согласно блайтианской школе мысли, феи не являются пришельцами из иных измерений. Они — элементы природного мира, обретшие сознание через непостижимые процессы. Они не живут в лесу — они и есть лес.

Идеальное воплощение этой теории — криповатый домовой По (главный поставщик местных сплетен, от которго Эмили и узнает истинное происхождение Венделла). Эмили описывает его как «существо, похожее на ожившую ветку, покрытую осенним мхом». Он носит плащ из вороньей шкуры и обладает всеми повадками лесного духа. Связь фейри с экологией Льосланда не просто тесная — она неразрывная, что делает любое изменение ландшафта прямой угрозой их существованию. Случай с Ари, маленьким обитателем «синего дома», заставляет Эмили признать, что она «вышла за пределы своей академической компетенции». В отличие от других подменышей-новорожденных, Ари был похищен в возрасте одного года. Его внешность лишена человеческого тепла: бледная кожа с морозным блеском, полупрозрачные голубоватые волосы и взгляд, полный пугающей осознанности.

Столкнувшись со всеми испытаниями (конечно, злой король фэйри в истории тоже присутствует!), Эмили наконец пониает, что магический мир невозможно изучать, оставаясь лишь холодным наблюдателем в белом воротничке. Либо ты понимаешь (и принимаешь) законы Льосланда, либо, подобно Эмили в ледяном дровянике, обнаруживаешь, что твой академический топор намертво застрял в бревне реальности, а холод уже подобрался к самому сердцу. (Чтобы не замерзнуть самому будьте добрее к другим!)

Топ-10 лучших цитат из «Энциклопедии фей Эмили Уайлд»