Ты спросил меня, вероятно, в шутку: “Ты будешь любить меня, если я превращусь в ледышку?”

Но мне совсем не было смешно. Я спросил: “Что ты такое говоришь?” – риторический вопрос; мне не хотелось слышать от тебя ничего больше, но ты ответил – ты всегда отвечаешь, и я стерпеть не смог. Может, ты и не планировал этого, но теперь я знаю, что любил бы тебя даже ледышкой.

***

Серое небо над головой стало привычным явлением: мертвая тишина поселилась в покинутых хижинах и опустевших улицах, вечные мороз и темнота забрались даже в самые отдаленные уголки. В любое время дня грозные телохранители скрывают солнце от людских глаз. Снежная буря по ночам справится с любым несчастным, оказавшимся вне укрытия; только безумец останется на улице с наступлением ночи по собственной воле.

Некоторые считают, что человечество настигла «Божья Кара», о которой говорилось в священных писаниях. Но бóльшая часть людей понимает – эти природные изменения лишь последствия экологического кризиса и перемен в атмосфере, не предотвращенных вовремя.

— Я все еще помню… — худощавый, молодой парень с сильным чешским акцентом слабо улыбается; белые шрамы на его губах слегка растягиваются – это заставляет многих собеседников отводить взгляд, учитывая некоторые… особенности его лица; его тень пляшет от тусклого света камина, но сам чех неподвижен – воспоминания захлестнули его, как единственный способ забыть обо всем происходящем вокруг. — …В учебниках по географии всегда писали, что никакой катастрофы не случится еще… — он вздыхает, подбирая слова, — Нет, ладно, забудь.

— Нельзя предсказать все, Маттиас. — рядом садится его собеседник: примерно тот же возраст, но, несмотря на похожий шрам, – отсутствующий глаз, – выглядит парень гораздо более привлекательным; он подает кружку с горячим супом в чужие ладони и улыбается.

— Это ведь ученые – они все знали, — продолжает Чернин, прижимая пальцы к теплым стенкам кружки; худоба плохо сказывалась на выносливости и температуре тела, поэтому парень был, по собственному мнению, обузой во всем оставшемся коллективе города. — Просто врали.

— Может быть. — Кивает Флориан; в прошлом он был пожарным инспектором, но теперь был понижен до звания обычного жителя из-за катастрофы мирового масштаба – на морозе тушить было нечего. — Сейчас нам остается только выживать и надеяться на лучшее. Все будет хорошо.

Флориан Бранд треплет приятеля по мягким волосам и наклоняется, оставляя короткий поцелуй на чужом виске. Шепот доходит до чеха моментальным теплом: “Мы ведь вместе, Матти… разве не это главное?”

Кровь отливает к щекам – и тело, замирая, само сдает его с поличным; парень ничего не ответил, но бывший пожарный инспектор распознал ответ в молчании приятеля.

Никто точно не знал, что ждет мир в будущем: почти все сферы для выживания были недоступны; резкие изменения не давали шанса деградировать даже до традиционных земледелия и охоты.  Человечество нуждается во времени, чтобы приспособиться и встать на ноги; а времени катастрофически не хватало.

Рейштейн является до смешного маленьким городом. До климатических изменений здесь обитало около ста жителей, но с наступлением вечной мерзлоты количество значительно сократилось – самые отважные безвозвратно отправились попытать свое счастье и отыскать помощь в других населенных пунктах, многих подвело слабое здоровье, но были и погибшие из-за собственной глупости; таких людей бывший пожарный инспектор недолюбливал особенно – непреклонные и уверенные в своей правоте идиоты.

— Не говори так, — шепот позади Флориана до боли знакомый, единственный зрачок дергается, силится разглядеть силуэт за спиной, не поворачиваясь всем телом к источнику звука. Он всегда оказывается рядом, когда ожидаешь меньше всего.

Было время, когда Маттиас работал в семейном бизнесе, в театре своего отца; чех не был выдающимся актером из-за замкнутости и некой застенчивости: “...будто мои ноги и руки просто отказываются меня слушать; хочу поднять их высоко и показать эмоции на лице, но поднимаю глаза на смотрящих со всех этих кресел, и…”

Бранд никогда не был таким. Более того, он совсем не понимал неудавшегося театрала и смотрел на него снисходительно долгое время. В конце концов, чешская семья была приезжей из большого города – бизнес не удался в мегаполисе, и они решили обосноваться в подобии деревни. Приезжий парень был гладким и нежным, как дорогая ткань, слишком ранимым и слабым, но в городе многие работали руками.

“Им здесь не место,” — повторяла Брунхильда, шкрябая лезвием охотничьего ножика по деревянной фигурке. Девушка была лучницей и знала толк в оружии – продолжала дело почившего старшего брата, хорошо орудовала с горячими металлами, древесиной и прочими материалами. Создавала лучшие инструменты в Рейштейне, но продавала за дешево, забывая о справедливой оценке своей работы во благо нуждающихся.

Пожарный инспектор молчал, глядя вдаль на размытые силуэты людей, скопившиеся у самого первого театра в городе. Отсюда никто не выезжает; здешние никогда не видели подобного и собирались в целые толпы, чтобы взглянуть на выступления. Инновационные технологии из большого города привлекали народ, в жизни которого не было занятий интереснее воровства кукурузы в поле.

“Куда ты?”

В ответ ремесленница сталкивается со спиной Бранда. Он машет рукой на прощанье и удаляется прочь, оставляя девушку один на один со своими размышлениями; похоже, даже противнику новизны стало интересно, что происходит внутри. Любознательность была качеством, которое парень не растерял даже при шокирующей жестокости своей работы. На вещи, которые не поддавались логическому объяснению и оставались непонятыми, мужчина всегда смотрел с особым интересом.

Здание было совсем недавно отремонтировано и украшено для привлечения гостей. Поблизости должно бы вонять краской, но кислородные фильтры забивались запахами пришедших – в толпе было слишком душно, чтобы в нее проникали инородные запахи. Перед входом красовался стенд с названием пьесы и ценами на билеты, где вся ответственность за клиентов легла на плечи молодого парня, едва успевающего продавать билеты и отвечать на вопросы. Ожидания жителей от столь громкого призыва посетить театр были огромными, и кому-то приходилось разбираться с наплывом, пока остальные отсиживаются внутри и репетируют реплики.

Флориан повис на заборе в ожидании лучшего момента, чтобы проникнуть внутрь; платить за подобное мероприятие желания не было. Он выжидает, пока очередь медленно рассасывается, оставляя только одного парня на крыльце в одиночестве. Похоже, семейка у них большая, да? Пожарный инспектор помнит, как громко приезжие гордились “семейными актерскими узами”. Но, видимо, не все дети одарены этими узами, иначе зачем родители заставляют кого-то работать вместо репетиций?

Незнакомец собирает все купюры, пересчитывает и хватается за голову одной рукой, разочарованно вздыхая: он действительно казался невнимательным… либо деньги украли прямо из-под носа, либо парень отвлекся из-за напряжения и давления толпы. В любом случае, это были лишь его проблемы. Бранд минует забор, когда расстроенный чех скрывается за дверью, и хватается за ручку в последний момент, создавая для себя возможность проникнуть в театр.

Внутри темно и, несмотря на просьбы организатора, – отца семейства, – шорохи и шепот ходят по всему залу; не будь помещение так хорошо отреставрировано, к этим звукам добавился бы скрип половиц под красными коврами с золотистой каймой. Свет нескольких прожекторов падает вниз, на сцену, куда позже выбегает маленькая девочка и активно жестикулирует, рассказывая историю пьесы. Флориан этим не заинтригован, потому пытается рассмотреть остальную часть театра – зрители на деревянных стульях, красный занавес позади картонных декораций, темный коридор сбоку… парень проделывает путь дальше, шагая под звонкий детский голос. Он заходит в первую комнату с приоткрытой дверью. Темнота не позволяет рассмотреть внутренности помещения, но тусклый свет топливной лампы привлекает внимание к сгорбившейся знакомой фигуре на кресле.

— Почему Вы не выступаете на сцене с остальными? — Бранд опирается предплечьем о дверной косяк, разглядывая, похоже, одного из старших сыновей семейства.

— Кто Вы? — Теперь отчетливо видно, что в руках парня были швейные принадлежности. Неужели сценические образы? Флориан наводит в голове справки. — Все гости должны быть в зале… Вернитесь, и… — неуверенно отвечает собеседник, — Не помню, чтобы рассчитывал Вас.

— Правда? Мне казалось, что моя внешность более запоминающаяся. — Пожарный инспектор раздосадованно накручивает на палец одну из светлых прядей.

— Несмешно. Вы проникли сюда не по правилам.

— Что Вы шьете? Почему не выступаете со всеми?

— Выступают только мои братья, сестры и родители. — решается ответить чех, — Уходите, пока я не дал родителям знать о Вас.

Флориан пожимает плечами и, сунув руки в карманы, удаляется прочь. Не самая лучшая первая встреча.

***

Иногда нужно время, чтобы поменять свое мнение о человеке; первое впечатление часто оказывается обманчивым. Подавляющее большинство жителей этого города выросло в нищете, и каждый знал, что такое настоящий труд. Могли ли такую истину понять люди, прибывшие из далекого мегаполиса? Вряд ли. Но Маттиас был другим – он застрял меж двух огней, но нигде не мог согреться.

Театр стал достопримечательностью маленького городка и возможностью расслабиться для многих; некоторая часть города давно позабыла об этом месте, разочаровавшись или позавидовав его популярности, но другая нашла в этом месте отдых и культурное просвещение, доселе знакомое лишь через книги в местной библиотеке или радио. Но теперь у них был шанс… увидеть что-то новое.

— Так почему ты не выступаешь с ними? — Флориан подсаживается ближе во время одного из праздников: запах еды тянется густой смолью и скатывается по носоглотке невыносимо медленно; языки пламени звонко цокают по древесине и призывают окружающих плясать. Многие подыгрывают, но некоторым нужно “тепло” посерьезнее, чтобы забыть о невзгодах жизни; теплый ветер знаменует конец лета, забираясь под тонкие платья девушек искуснее мужских пальцев, – и тем лучше, – думает пожарный инспектор. Вечера, когда не приходится следить за этими мелочами, можно справедливо назвать лучшими в жизни. Мужчина ненавидел геройствовать, но делить почести с остальными ненавидел намного больше; даже сейчас, пытается ли он найти скрытую выгоду в этой жалкой лужице неудавшегося человека?

— Я уже говорил, — в этой фразе Бранд читал и “оставь меня в покое!”, и даже “легче повеситься, чем слышать от тебя эти попытки разговорить меня!”, но лучше всего он понимал, что никогда не услышит оскорблений вслух – это его забавляло. — Никто не хочет, чтобы я выступал вместе со всеми; я неудачник.

Пожарный инспектор хлопает ресницами в недоумении: ночь откровений или моральная усталость? Черные круги под веками чеха были заметны невооруженным взглядом, пальцы были исколоты швейными иглами, а волосы растрепаны сильнее обычного. Как давно сын театралов отдыхал нормальным сном?

Но Чернин действительно был неудачником; насколько крепко невезение должно вцепиться когтями в свою жертву, чтобы в многодетной семье стать единственным изгоем? Флориан не мог смотреть на этого человека без презрения – неудавшийся актер напоминал ему о том, чем мужчина никогда не хотел бы стать; эта слабость вызывала отвращение… но притягивала к себе: желание привязать чеха к себе, разглядеть под микроскопом то, чего не пытались рассмотреть другие, было для инспектора сродни зависимости, от которой он привык держаться подальше.

— Пойдем.

Они не вклинивались в это празднование, как гуашь не мешается с акварелью, а масло не растворяется в воде. На полпути Маттиас вспоминает, что имеет свободную волю и пытается высвободиться, чтобы вернуться в место, где никто не ждет его, но хватает одной остановки посреди леса и тихого дыхания блондина, чтобы бунтарские зачатки сошли на нет; ему нравилось слушать, как дышит Бранд – и как умело тот скрывает усталость и раздражение.

Влажная трава бьет по пальцам ног, по сторонам сверчки играют на скрипках своих маленьких лапок, на небе звезды сияют особенно ярко: “Медведица…” — шепчет чех, но Флориан даже не поднимает головы вверх; не услышал.

Маттиас держит ладонь пожарного инспектора крепко, как цепляется ребенок за мать; все должно быть не так.

Листва деревьев шуршит от ветра, скрывает желтый свет луны, и дарит укрытие лесным обитателям. Неприятное покалывание от листвы и мокрого мусора в ногах. Невольный компаньон хочет задаться вопросом о времени прибытии, но продолжает молчать и следовать за блондином. Приходится подниматься по дорожке вверх, собирая грязь и песок в сандали… Флориан останавливается; чех смотрит на своего гида несколько секунд, но ничего не видит в темноте, и поворачивает голову вперед – город отсюда похож на муравейник. Восторг и страх смешиваются комом в горле: только теперь Чернин осознает, что боится высоты; он сглатывает и делает попытки к отступлению, но компаньон ловит его и прижимает спиной к своей груди, обхватывая талию.

— Смотри на них, — шепчет он, и это заставляет недо-актера нервно проглотить застрявший ком. — Какие они?

— Маленькие…

— А ты?

— Большой, — догадывается Маттиас: он не думает, но пытается попасть пальцем в правильный ответ.

— Здесь тебе никто не скажет, что ты плохой актер.

По правде, Бранд не имел понятия, обладал ли чех скрытым талантом, но риск приносил мужчине некоторую степень удовольствия; рядом с Чернином он не чувствовал, будто мог потерять что-либо.

— Покажи мне.

— Нет.

— Покажи. Я знаю, что ты учишь все пьесы и шепчешь их себе под нос, пока никого нет рядом.

Блеф; тем не менее, он похож на того, кто занимался бы таким. Маттиас не мог позволить позора и ошибки даже наедине с собой. Он пытается выпутаться из насильственных объятий; он разворачивается лицом к инспектору – чех немного выше, но чувствует себя по-настоящему низким; он смотрит на сильного и уверенного Флориана, и завидует, и хочет запомнить все его черты лица, и хочет стать таким же, и хочет поглотить его, и хочет стать им, и хочет поцеловать его.

Страшно.

***

Избегать человека в столь маленьком городе не представлялось возможным. Маттиас мог прятаться где угодно, но пожарный инспектор нашел бы его, если бы сильно того захотел; так оно и произошло.

Буквы, собранные в слова, и слова, нитями сотканные в предложения, танцевали словно тряпичные куклы, связанные в конечностях; они плясали, чтобы нашептывать швее на ухо: “Покажи мне,”

…Показать ему?

Чернин сглатывает и шепчет себе под нос слова пьесы – то ли репетирует, то ли пытается убедить себя в провале раньше, чем он произошел. Он всегда так делает: готовит себя к худшему, чтобы потом ничего не могло разбить его; все равно разобьется.

Маттиас прячется от мужчины ежедневно, выбирая либо не появляться на обычных маршрутах, либо не выходить из комнаты вообще, кроме как ради работы – некоторые вещи не были под его контролем; его жизнь давно была не в его руках. Неудавшийся актер, неудавшийся сын, неудавшийся работник – титул неудачника преследовал его всю жизнь и, вероятно, было даже лучше, что желаниями и возможностями парня всегда распоряжались другие; так была меньшая вероятность снова все испортить.

***

— Ты ничего не портишь. — светлые пряди щекотали ухо; обветрившиеся губы проскользнули по раковине, затем – по мочке, и остановились в районе виска, невесомо прижимаясь к нежной коже. Все эти слова не имели для театрала никакого веса, но заставить себя уйти он тоже не мог. Необъяснимое желание продолжать слушать голос Флориана заставляло чеха оставаться на месте; уверенность в голосе пожарного инспектора словно наполняла и самого Маттиаса изнутри: пока тот был рядом, Чернин будто становился менее жалким в собственных глазах, но зависть к чужой непоколебимости не прекращалась ни на миг – это было не просто чертой, но внутренней заводской настройкой.

— Я видел, как ты выступаешь, когда никого нет рядом… — признается блондин не столько в своих чувствах, сколько в преследовании швеи: он не давал чеху и шанса отказать – всегда был поблизости, всегда был рядом, всегда был единственным, кто мог заинтересоваться в потухшем огне Чернина. Ладони инспектора соединились в замок на животе театрала в объятиях. — Ты не веришь мне, Матти?

— Верю.

— Ты должен показать им всем, чего ты стоишь.

— Что?

— Разве они не унижали тебя всю твою жизнь? — хватка стала крепче, затрудняла дыхание и удерживала на месте; путь к отступлению был окончательно отрезан. — Это ведь нечестно, ты тоже заслуживаешь выступать. Ты ничем не хуже других, понимаешь?

Было лишь одно место, которое заполняло легкие Маттиаса свежим воздухом свободы. Этот город, его семья и жизнь – парень словно был полностью обездвижен. Флориан заставлял его чувствовать себя по-настоящему живым, но порознь театрал разлагался и портился, и всегда стремился возвращаться назад; больше не мог существовать без пожарного инспектора.

***

Пламя еще никогда не горело так ярко: ни во время праздников у костра, ни во время церковного пожара в прошлом месяце. Семейное выступление было в самом разгаре – они всегда сияли ярче любого фейерверка, но сегодня их свет тонет в языках огня. Невзначай оставленное стеклышко на подоконнике в особенно жаркий день запускает цепную реакцию в огромном коттедже: луч света отчаянно цепляется за хворост, оставленный до зимних времен – дым появляется гораздо раньше огня, который позже перепрыгивает на бочки со смолой; она горит хорошо, всегда горела хорошо.

Здание было хорошо отремонтировано только для невнимательных глаз: его каркас оставался слабым и капризно неустойчивым. Одного неловкого падения на сцене было бы достаточно, чтобы задеть опорные столбы и заставить все строение рухнуть. Все знают, что состояние паники вытворяет с людьми: “делает из них животных,” — поясняет блондин; он зажигает спичку и некоторое время наблюдает за огоньком, прежде чем бросить ее на сухие ветки.

Отец семейства всегда хранил огромное количество смолы в доме на случай, если переезжать придется вновь – на природном топливе легко заработать, особенно если нужда в деньгах окажется внезапной.

— Возможно, именно это и погубило их; средний ребенок не выступал, — монотонный голос пытается разложить по полочкам произошедшее, — поэтому и выжил.

— Разве это не делает его главным подозреваемым?

— Он потерял все: дом и семью, все документы и деньги, которые там остались на момент пожара – едва ли что-то сохранилось. Причина пожара уже была установлена с помощью следственного эксперимента. И алиби… нельзя забывать, что он был далеко от дома на тот момент, и это готовы подтвердить несколько человек.

— Похоронить шестерых за один день…

— Многие зрители тоже пострадали. Некоторые погибли. Сейчас мальчишке тяжело – он единственный, от кого родственники погибших могли бы требовать компенсации.

— Не представляю, каково…

— И не надо, пойдем.

Шесть надгробных плит – дешевле таких не сыскать. Может, все было не так плохо?

***

Но годы сделали свое, стирая воспоминания, как некачественные чернила на старых страницах – теперь текст едва можно было различить, а грех неудавшегося театрала почти не давил на него. Во многом причиной легкого раскаяния стал пожарный инспектор, но и его Чернин хотел обвинить во всех проблемах, когда те настигли его. Пришлось выбираться из кошмара, но блондин всегда маячил где-то поблизости: даже при всем желании, выбросить его из своей жизни было невозможно, поэтому Маттиас сделал то, что мог лучше всего - смирился и, со временем, боль превратилась в понимание, а страх - в любовь.

Вечный мороз пришел, когда жизнь только начинала входить в долгожданное равновесие, а сам бывший театрал смог встать на ноги впервые за долгие годы; казалось, жизнь была дана ему лишь для того, чтобы подбрасывать испытание за испытанием, пока одно из таких не стало бы последним.

— Мы справимся, — чех не мог смотреть ни на кого, кроме него, иначе свихнется окончательно. Желание это он разделял с остальными, ведь смотреть на Маттиаса мало кто хотел. За прошедшие годы парень преобразовался до неузнаваемости: мешки под глазами еще никогда не выделялись в нем настолько; впалые щеки и единственный глаз заставляли ненароком отвести взгляд, особенно неприятной деталью был шрам, возникновение которого было загадкой для всех. Кроме Флориана; Флориан знал все.

— Вы или мы? — он прижимает колени к груди, обнимая их руками, подбородок ложится поверх коленей.

— Все. Все справимся, — повторяет пожарный инспектор; его ладонь оказывается на плече поникшего парня, он улыбается, но Маттиас научился чувствовать раздражение, которое тихо кипит в Бранде, когда ситуация больше не под контролем.

— Я умру. Мы все умрем, — мотает головой чех, — Не уходи… — он хватается костлявыми пальцами за запястье инспектора. — Лучше умереть вместе, Флориан.

Поднятые уголки рта заставляют кадык блондина нервно дрогнуть.

— Что ты такое говоришь, Матти?

— Все кончено. Мы слишком далеко от ближайшего города. Про него тоже все могли забыть, а большие города еще дальше. — мужчина встает на ноги, не отпуская чужого запястья, и оставляет ладонь на щеке Флориана.

— Нет, — отвечает Бранд, — Нет, прекрати.

— Флориан…

— Тебе нужно успокоиться, Маттиас. — голос становится заметно строже, инспектор вырывает свое запястье из пальцев парня, и тот резко прижимает ладонь к своей груди, словно брошенный щенок – взгляд направлен на партнера.

— Пожалуйста, — просит, — Я не хочу больше так жить; я слабый, Флориан, я слабый.

Погодя, он снова цепляется за плечи блондина и почти трясет того от эмоционального напряжения. Ответ не заставляет себя долго ждать: бывший театрал получает пощечину от собеседника, и тут же прижимает одну из ладоней к щеке. Не то чтобы он не ожидал такого исхода, но ощутить это вживую было больнее, чем представлять в мыслях.

— Не смей такого больше говорить.

Больше они не говорят вообще.

Пока не приходит пора прощаться.

— Будешь скучать? — спрашивает Флориан, поглаживая ладонь парня, пока никто не видит.

Чернин кивает: на его щеках румянец то ли от холода, то ли из-за мужчины напротив. Он будет скучать; он скучает, даже когда инспектор возвращается к своим приятелям, которые уже заждались его. Команда отправляется на поиски людей и большого города из-за нехватки медикаментов и пищи. Все забыли об этом месте, а протянуть долго без продовольствия не выйдет даже у самых отверженных и сильных. Маттиас больше не ощущал, что слова блондина его мотивировали или помогали – бессилие пришло на смену самообману и фальшивому спокойствию.

Когда Флориан вернулся, он не знал, кто пришел вместе с ним и смогли ли они добраться до ближайшей цивилизации. Маттиас узнал его по тяжелым, быстрым шагам – снег хрустел под берцами, ноги проваливались в глубокие сугробы. Под ногами что-то трескается, но это не влажный хворост и не заячья тушка. Бранд останавливается с тяжелым чувством на груди, которое сам не может до конца себе объяснить: он копает снег пальцами, пока не добирается до дна. Желудочный сок вырывается из него фонтаном вместе с выпитой водой, и остается на сугробах, минуя лежащее тело прямо под ним – посиневшее и бездыханное.

наемник никогда не считал себя счастливым, но, всякий раз выуживая из нагрудного кармана фотографию со своей семьей, его лицо смягчалось, а сам он невольно поднимал уголки губ. армия воспитала в нем мужественность и стойкость, но слезы при виде родных всегда были сильнее. любовь всегда была сильнее.

наибу удалось покинуть особняк с концами, вместе с выходом отыскав и новую любовь - еще одна часть его собственного паззла, картины жизни. он еще никогда не испытывал к птицам столько уважения, сколько заставил себя почувствовать к его сердитой, распушившейся сове, с которой не удалось найти общий язык даже спустя годы совместной жизни. чего не скажешь о хозяине пернатой: илай был его личным дополнением, без которого субедар бы казался теперь слишком черствым, безвкусным, неправильным. наиб был кофе, где его спутник - незаменимая нежность молока; темным небом тысячи звезд, но без луны оно ничто; ярким закатом, который кларк заполнял красочной акварелью.

другими словами, илай был его "айдахо".
в то время как семья была его путеводной звездой, на которую и только на нее, он опирался по жизни. без нее, казалось бы, ничего не было бы прежним. илай тоже был ее частью, он был семьей.

наиб всегда знал, что люди недолговечны: хрупкий человек, так или иначе, покидает этот мир раньше других, но, он надеялся, что опасность его жизни убьет его скорее, чем ему придется лицезреть смерть матери. это не была старость, которую желаешь родным - умереть во сне, без боли, без страданий. нет, совсем наоборот - оторванный тромб, резкая смерть, болезненная и слишком неожиданная, чтобы успеть принять отчаяние. слишком смешная судьба, чтобы оказаться правдой. еще некоторое время, бывает, простоишь, и глазам своим не веришь: это... шутка?

нет, чувством юмора наемник никогда и не пестрил, чтобы даже подумать о чем-то таком, но стоит, не шелохнется - смотрит; долго смотрит, когда кларк просто стоит рядом и молчит. он стоял рядом, когда тело сжигали - бездыханное и неживое, как тряпичная кукла или собачья игрушка, но эту терзает ветер. никто не соберет этот прах - она свободна, она вольна оказаться там, где сама захочет; всю жизнь их семью ограничивали, не давали права на нормальную жизнь, но, теперь, она могла находиться, где угодно.

каждый год, наиб сбегает; провидец никогда к этому не привыкнет, но всякий раз знает, что это случится: будь то видения во снах или наяву, но, когда дата близится, он чувствует. илай никогда не спрашивает, куда второй пропадал. ему и не нужно - он догадывается и не нарушает чужое пространство. каждый имеет право на горе, безысходность.

"поделись своим отчаянием с ветром, и он унесет твои слова к ней"
не говорит, но субедар читает это в его взгляде. весь мокрый и грязный, мужчина еле-еле скидывает с себя обувь, цепляя носком подошву и мертвенно-бледно шагая в сторону спальни, где перегорает тусклая свеча; илай всегда ждет, включая радио совсем тихо, чтобы слышать и подкаст, и чужое прибытие. наиб не растерял талант бесшумной ходьбы даже спустя много лет - эту "профессию" не выместить, она сгниет вместе с сердцем во время его последнего вздоха.

тушка падает прямо в руках полу-лежащему на кровати кларку. мужчина кажется совсем легким, невесомым, почти как перышко. провидец обхватывает его руками и гладит спину, не пытаясь заглянуть в спрятавшееся лицо - все равно не увидит; а если бы и смог, то не стал бы. где-то в перерывах от всхлипов, илай слышит биение чужого сердца. где-то в перерывах от сердца, он знает, что субедар однажды проводит и провидца в дальний путь.

наиб не верит в судьбу, но, провидец знает, что в ее полотне уже давно прописано - "infelicis".

"я больше не сбегу".

"хорошо".

но есть кое-что более ничтожное - человеческая жизнь по сравнению с целым миром. взять, хотя бы, целое человечество, но вселенная от этого никуда не исчезнет, не схлопнется, и все так же будет возвышаться над скоплением маленьких сознаний на одинокой планете.

сознание - жизнь; только благодаря сознанию рождается прогресс, а вслед за ним, из несмышленых обезьянок, рождается и разум. дотянуться до разума практически не представляется возможным, но, всякий раз, как герта тянет к нему руку, ей кажется, что она уже совсем близко. "нус" просвечивает между ее пальцев красно-желтым сияние и слепит, когда она разводит их.

границы разума... каковы они, и существуют ли они вовсе?.. если копаться достаточно глубоко, можно потерять себя в исследовании, и уже не вернуться. здравость ума подразумевает осторожность и рассудительность, стремящийся силой добиться своих целей станет посмешищем для мудрости.

"в научном сообществе сложилось мнение, что "ёмкость" мозга ограничена; многие утверждают, что учитывая этот факт, мы не сможем заполнить это пространство даже за всю жизнь. я не согласна с этой позицией: но что произойдет, если память все же будет переполнена?"

пройдет целая вечность, прежде чем человечество сможет получить ответы на свои вопросы, но, пока есть те, кто интересуется, будут и другие - те, что действуют. другими словами, проверяя собственные теории, подкрепляешь их фактами для будущего человечества. многие хотят оказаться значимыми личностями в истории, открыв что-то новое; но настоящий прорыв способен совершить лишь тот, кто искренне тянется к знаниям.

знания - жизнь; в том же смысле, как жизнью является возможность дышать, думать и существовать. но бесцельное существование не является "vita", то бишь, не возжелавший знаний, не научится жить по-настоящему. есть разница между неразумностью и прогрессом.

можно ли назвать одиночество - проклятием или оно удобно усаживается где-то в душе, сродни птице в своем гнезде? возможно, многие проблемы с социумом идут из детства, но, когда привыкаешь к ним и смиряешься с ними, то начинаешь обзывать их "характером". возможно, герте чего-то не доставало в детстве, потому она и не вспоминает о нем. в конце концов, ненужные вещи нужно удалять из памяти, так же как выбрасываешь раз в неделю большие мешки с мусором. избавляешься от бесполезного.

если очень долго пытаться переиначить себя, то, неизменно, будешь возвращаться к самому началу снова и снова; неважно, насколько странным ты кажется для общества или непохожим на тех, кто тебя окружает. быть умнее значит не заботиться об этой глупости. запереть себя на замок и абстрагироваться от шума.

зарождение новых технологий, точных наук и биологических исследований ничто иное как прогресс. к нему либо стремишься, либо обходишь стороной. недальновидные обходят и не жалеют. а гении всегда страдают под гнетом собственного гнева - ошибки. до знаний тяжело дотянуться, а клюнуть на ложный крючок фальшивого заключения проще простого.

герта выглядит так, словно была рождена для лондона, а не только в нем. на деньги, оставшиеся от родителей, она приготовила безыскусные, простенькие похороны и отремонтировала заброшенную научную станцию, посвятив всю себя исследованиям. вместо детей, она зачала технологический процесс в виде первых "компьютеров", которые, впрочем, были настолько обширными, что пользовались популярностью только в математической и вычислительной областях. тем не менее, это помогло станции держаться на плаву и набирать своих работников и учеников.

днем она была обычной ученой, закрытой от всего мира, но нередко выходящей в свет, дабы показать свои новые наработки; ночью - работала над своим последним и постоянным проектом: пределы человеческого разума. она никогда не верила, что сможет разделить этот необычный интерес с кем-то еще, но, похоже, гений необязательно должен быть одинок.

сокрушительная волна потери, где процентам статистики просто не было места; где не было никакой логики или подсчетов, потому что существовал только факт исчезновения - и это навсегда. существовало ли когда-либо течение времени по-настоящему или все до этого было лишь для внезапного перехода к насущному?

пощечина от утренней зари обычно приводила в чувства, но когда она приводит к болезненному осознанию, этих самых чувств почти не остается. наступает период, который длится вечность, который не подразумевает возможность выйти, выползти, выбраться.

наверное, выход существует только тогда, когда сам его ищешь; когда хочешь его отыскать.

когда лучи солнца больше не греют, кожа от них начинает усыхать, теряя всю свою влагу, воссоздавая пустынную пустошь, кратеры между пальцами, в местах изгибов. но это мелочь по сравнению со шрамами от лезвий и ударов, по сравнению с острыми краями разбитой бутылки в животе, по сравнению с мгновением, когда его пальцы касались собственных, а в следующую секунду оказались мертвенно-бледны.

было ли солнце когда-либо другом? наверное, нет. но, теперь, когда оно вдруг выжигало глаза, если задержать на нем взгляд дольше обычного, субедар начинал думать, что он становился немного ближе к илаю; наверное, эта темнота и мигающие огни - то, что преследовало кларка на протяжении всей жизни. он ни разу не видел неба, не видел как сменяются сезоны на листве деревьев, не видел беспокойных волн моря, не видел наиба… но все это он любил.

“течение смерти необходимо,” – говорил илай, – “ее не избежать”.

это та часть или, скорее, тот конец, с которым ты не выбираешь смириться, но вынужден. почему тогда из уст илая это звучало с улыбкой? он всегда был странным; субедар с этой странностью сроднился, впитал ее в себя, стал частью этого отличия. но никогда не был готов к тому, что она уйдет из его жизни так скоро. возможно, наемник знал, что, рано или поздно, уход наступит, но он все думал, что успеет подготовиться.

по-настоящему начинаешь сходить с ума, когда представляешь в постели не собственные руки, - чужие, - ныряющие в свои волосы, обводя кожу головы знакомыми движениями. каждое такое приносит боль, когда раньше было отдыхом. волосы сальные, мерзкие - даже самому от себя становилось невыносимо отвратительно. хуже всего было то, что отправная точка, где назад уже не повернуть, началась прямо здесь. каждый вдох кислотного воздуха заставлял задыхаться в собственной неприязни, носовые пазухи давно потеряли возможность свободно поглощать кислород, опухшие от слез и соплей, которые истощали тело. в такой период, мышечная масса не теряется - она тает на глазах, истощая тело моральными перегрузками, недоеданием и жаждой. паршиво, что сам этого не замечаешь, потому что физическое состояние уходит не на задний план, а теряется вообще.

где-то на кухонном столе - кофейный кружок, отпечатавшийся на деревянной поверхности. наиб всегда пил кофе, когда кларк предпочитал травяные чаи. они оба были не особо привередливые почти во всем, самая требовательная всегда была брук роуз. наемник так и не научился называть ее по имени, но теперь жалел, что никогда не сделал этого при кларке. наверное, даже к лучшему, что, куда бы илай ни пошел, сова всегда была с ним - он не ушел один.

а в романтических книгах, по крайней мере, любимого человека держишь перед смертью на руках. по крайней мере, умираешь рядом с ним. наиб умирал один, в холодной кровати.

гниение - это не всегда про смерть тела; это отчаяние души, потеря веры, потеря аппетита, потеря воли. оно начинается с ломоты, со слабости, и, неизбежно превращает тебя в скелета живьем. некоторым даже не нужно истекать кровью, чтобы умереть.

смерть - не про геройство, но про несправедливость. про потемневшие круги под глазами, про потрескавшиеся губы, про застывшие на щеках слезы. про неуплату за электричество, про отказывающие мышцы. про кровь, которая понемногу забывает путь к сердцу и механизм, который замедляет его стук.

смерть — это про наиба субедара, когда илай кларк, — его необходимый кислород, — исчез навсегда.

жирные пятна на подушке, грязная обувь на коврике у входа, разбитое зеркало в ванной, засохшая тарелка с едой в раковине, пожелтевшие от сигарет обои, его вещи в кровати. дни, недели, месяцы без него. гниение, опустошенный желудок, лужа желудочного сока на полу, разбитая бутылка виски, смерть, смерть, смерть.

конец.