В этот тихий час, когда дневная суета утихла, а ночная еще не наступила, храм словно замирал, погружаясь в особую атмосферу покоя. И Куко, несмотря на свою обычную игривость, чувствовал этот покой и ценил его. Он всегда серьезно относился к своему монашескому обучению, хотя часто и подходил к нему с легкой, почти озорной улыбкой.

Куко не раз раздумывал над своим прошлом, он прекрасно помнил время которое проводил в основном с Ичиро, а позже и с Саматоки с Сасарой. Правда единственного чего он не мог упомнить, так это то почему он так резко отступил от дружбы с Ичиро, для него все было как в тумане. Конечно же сейчас у него отношения с Ямадой наладились, но все же такого прошлого отношения с ним он явно не вернёт.

Харай не раз ловил себя на мысли, что в какой-то степени все же скучает по своим старым товарищам, когда они вчетвером веселись, вляпывали в разные ситуации, как они спорили из-за разных мелочей, особенно когда Ичиро начинал снова говорить про мангу, а Сасара начинал травить каламбуры, нет, Куко не был совсем против этого, но все же это иногда его раздражало.

И нет, Харай не жалуется на то что это все несправедливо, он знает, что все что не делается все закаляет тело, а это значит что надо просто смириться, может быть как нибудь он выцепить Ичиро и они сходят куда-нибудь погулять, возможно даже с кем-нибудь устроить внеплановый рэп баттл.

Вздохнув, Куко закончил подметать ступеньки, он оперся на метлу и слегка наклонил голову, смотря на заходящие солнце, прохладный ветер обдувал его, давая чувство свободы, этот ветер уносит все его мысли о прошлом далеко, очищая его разум.

Поставив метлу, он складывает руки в молитвенномжести, молясь, чтобы однажды он мог встретиться с Ичиро, Саматоки, и Сасарой в какой-нибудь неформальной обстановке, просто посидеть и повспоминать старые добрые времена, посмеяться над тем какими они были раньше. А пока, надо завязывать с уборкой ступенек и идти на вечернюю молитву, иначе старикан снова начнет на него гнать из-за того, что он слишком много себе позволяет, и что монахи такими быть не должны.

Улыбнувшись, Куко взял метлу и начал подниматься по ступенькам, возвращаясь в храм, за ним увязался его маленький пушистый друг, один из многочисленных котиков которых он подкармливает, оставляя позади старые воспоминания, и заживающие душевные раны. Все же кто он такой, чтобы зацикливаться на столь старом времени. Сейчас у всех своя судьба, и он ни чуть не был против этого, сейчас у него есть Джуши и Хитоя, и ему с ними комфортно, хоть он и любит доставать Хитою, а Джуши не раз от него получал, чтобы вывести того из его "слишком драматичного состояния", по крайней мере так считал Куко.

Он медитировал, или, как он сам предпочитал называть это, "пытался привести в порядок свои мысли, чтобы не наломать лишних дров". Четки из черных бусин с фиолетовой кисточкой, прикрепленные к поясу, тихонько позвякивали, когда он слегка шевелился. Несмотря на внешнюю грубость, его движения были точны и выверены, выдавая годы тренировок и самодисциплины. Он был известен как хулиганистый монах, но за этой маской скрывался человек с сильным чувством справедливости, готовый яростно защищать то, что ему дорого. Когда шаги нарушили тишину храма, Куко не вздрогнул. Он просто медленно открыл глаза, его золотистые зрачки сузились, привыкая к изменившемуся освещению. Он знал, что его ждали. Взгляд его скользнул по фигуре пришедшего, оценивающе, но без враждебности. Он жестом пригласил присесть напротив. Кольца на его пальцах тускло мерцали. Черный лак на ногтях добавлял его образу еще больше дерзости.

— Можешь звать меня Куко Харай. Не пытайся представить меня в рясе, благочестиво склонившим голову над сутрами. Я не такой.

Он сделал паузу, внимательно наблюдая за реакцией собеседника. Его игривый тон часто служил маскировкой для серьезности и проницательности.

— Так что же тебя привело в этот храм в столь поздний час? Неужели твое мирское существование настолько утомительно, что ты ищешь просветления у такого грубияна, как я? Я готов ответить на твои вопросы, но учти, я не буду давать всякие там советики типичных монахов как мой старик.

Он слегка наклонил голову, его кошачьи глаза изучали собеседника. Для него каждый, кто приходил к нему с вопросом, был своего рода испытанием. Испытанием на прочность, на готовность воспринимать правду, какой бы неудобной она ни была.

— Если ты думаешь, что я сижу здесь и постигаю тайны бытия, то ты ошибаешься. Так что, задавай свои вопросы. Не стесняйся. Спрашивай о чем угодно. Но имей в виду, если твои вопросы будут глупыми или бессмысленными, я не поленюсь и стукну тебя.

Он протянул руку, указывая на подушку перед собой. В его голосе слышалась легкая угроза, но она была скорее предупреждением, чем реальной агрессией. Куко был прямолинеен, но не лишен тонкости. Он знал, как вызвать реакцию, как заставить человека задуматься. Он снова замолчал, давая понять, что теперь слово за собеседником. Ожидание витало в воздухе, напряженное, но не враждебное. Куко был готов к диалогу. Он сидел, прямой и непоколебимый, его золотистые глаза внимательно следили за каждым движением, ожидая первого вопроса, который откроет дверь к истинному разговору. Он был готов ответить на все, что его спросят, но только на своих условиях, с той прямотой и дерзостью, которые были его визитной карточкой.