Торн спал на полу у кровати. Свернулся калачиком, подложил под голову колпак вместо подушки. Бубенцы торчали в разные стороны, как шипы. Он дышал ровно, но во сне хмурился — видимо, снилось что-то нехорошее.

Элиан смотрела на него минуту. Две. Потом наклонилась и коснулась пальцем его плеча.

— Торн, — позвала она тихо.

Он открыл глаза сразу. Как будто и не спал. Сел, потёр лицо ладонью, посмотрел на неё — сначала мутно, потом ясно.

— Сколько времени? — спросил он хрипло.

— Утро. Надо начинать.

— Начинать что? — он зевнул, прикрыв рот кулаком.

— То, что ты придумал ночью. Политику.

Он кивнул. Встал. Надел колпак. Бубенцы звякнули — громко, весело, как будто и не было вчерашней крови. Потом он обернулся к ней и посмотрел внимательно.

— Ты как? — спросил он, кивнув на её руку.

— Болит, — ответила она честно. — Но терпимо.

— Врёшь, — сказал он без улыбки.

— Вру, — согласилась она.

Он подошёл. Взял её раненую руку — бережно, как берут птицу. Поднёс к губам. Поцеловал сквозь бинт.

— Если станет хуже — скажи, — попросил он тихо. — Не молчи.

— Скажу, — ответила она, и голос её дрогнул.

Он отпустил руку. Выпрямился. Надел маску шута — улыбку, лёгкость, звон бубенцов.

— Ну что, ваше величество, — сказал он громко. — Пойдём ломать судьбы?

— Пойдём, — она улыбнулась. Слабо, но по-настоящему.

Казначея нашли в его покоях. Он сидел над бумагами и делал вид, что работает. Когда вошли Элиан и Торн, он вскочил так резко, что опрокинул чернильницу. Чёрная лужа растеклась по столу.

— Ваше величество! — казначей поклонился низко, и голос его дрогнул. — Я не ждал вас так рано. Чем обязан?

— Сядьте, — сказала Элиан. Она прошла к креслу у окна и села. Торн остался стоять у двери, скрестив руки на груди. Бубенцы молчали — он зажал их в кулаке.

Казначей сел. Платок в его руке уже был мокрым.

— Я знаю про поместье на севере, — начала Элиан, глядя ему прямо в глаза. — Знаю, что вы получили его в прошлом году. За сведения, которые передавали герцогу. Три года. Может, больше.

Казначей побледнел. Открыл рот. Закрыл. Платок в его руке смялся в комок.

— Ваше величество, это... это ошибка. Я не...

— Молчите, — сказала она, и голос её был ровным. — Я не закончила. Я знаю, что вы передавали ему расположение наших гарнизонов. Знаю, что он платил вам золотом. Знаю, что вы прячете это золото в подвале своего дома в столице. Под старым винным стеллажом. Третья бочка слева.

Казначей замолчал. Долго молчал. Потом уронил голову на руки.

— Откуда вы знаете? — прошептал он.

— У меня есть шут, — ответила Элиан, кивнув в сторону Торна. — Он знает всё. Или почти всё.

Торн шагнул вперёд.

— Лорд-казначей, — сказал он, и голос его был почти ласковым. — Вы не предатель. Вы просто трус. И это хорошо. Трусы живут дольше. Если выбирают правильную сторону.

— Какую сторону? — казначей поднял на него глаза.

— Мою, — сказала Элиан. — Вы поедете к герцогу. Сегодня. Скажете, что я согласна на переговоры. Но не в замке. Завтра, в полдень. У старой мельницы.

— У мельницы? — казначей моргнул. — Но там же ничего нет. Только развалины.

— Именно, — она встала. — Пусть приезжает. Один. Без войска. Если хочет говорить — пусть говорит.

— А если не захочет?

— Тогда пусть идёт на замок, — она пожала плечами. — И умрёт под стенами. Как дурак.

Казначей смотрел на неё. Долго. Потом кивнул.

— Я поеду, — сказал он тихо. — Сделаю.

— Хорошо, — Элиан повернулась к двери. — И запомните: если вы предупредите его о чём-то ещё, кроме моих слов, — я найду вас. Где бы вы ни были. И тогда мы поговорим не о политике.

Она вышла. Торн за ней. В коридоре он догнал её, пошёл рядом.

— Ты была хороша, — сказал он тихо.

— Я была жестокой, — ответила она, не глядя на него.

— Это одно и то же. Иногда.

Она остановилась. Посмотрела на него.

— Ты видел его лицо? Он был в ужасе.

— И это хорошо, — ответил Торн. — Страх — сильное оружие. Сильнее меча.

— Я не хочу, чтобы меня боялись, — сказала она, и в голосе её была усталость.

— А ты не хочешь, чтобы тебя уважали? — он поднял бровь.

Она не ответила. Пошла дальше.

Маршал ждал их в оружейной. Он чистил меч — старый, с зазубринами на лезвии. Увидел Элиан, отложил меч. Не встал.

— Ваше величество, — сказал он хрипло. — Пришли меня казнить?

— Нет, — она села напротив него на табурет. — Пришла поговорить.

— О чём? — маршал смотрел на неё исподлобья.

— О вашем сыне.

Маршал напрягся. Руки сжались на коленях.

— Что с ним? — голос его стал глухим.

— Он служит у герцога. Офицером. Вы пишете ему письма. В них — расположение наших гарнизонов.

Маршал молчал. Смотрел на неё. В его глазах не было страха. Была усталость.

— Он мой сын, — сказал он наконец. — Я не могу его бросить.

— Я не прошу бросать, — ответила Элиан. — Я прошу выбрать. Если герцог победит — он казнит меня. А потом придёт за вами. За вашим сыном. За всеми, кто был со мной. Вы думаете, он пощадит мальчика? Он не щадит никого.

Маршал смотрел на неё. Долго. Потом опустил голову.

— Что вы хотите? — спросил он тихо.

— Напишите сыну. Скажите, что герцог проиграет. Что королева сильнее, чем кажется. Что если он перейдёт на мою сторону — я дам ему землю и титул. И вы останетесь живы.

— А если он откажется? — маршал поднял на неё глаза.

— Тогда вы останетесь живы. А он — нет.

Маршал молчал. Потом кивнул.

— Я напишу.

Молодой советник ждал их у себя. Он был бледен, руки дрожали. Увидев Элиан, вскочил, поклонился низко.

— Ваше величество, я знаю, зачем вы пришли, — заговорил он быстро, глотая слова. — Я знаю, что я дурак. Я знаю, что меня используют. Я не хотел...

— Молчите, — сказала Элиан. — Я знаю, что вы не предатель. Пока. Я пришла не за этим.

— А за чем? — советник поднял на неё глаза.

— За вашей верностью. Вы молоды. Вы умны. Вы не хотите быть пешкой. Я даю вам шанс стать кем-то другим.

Советник смотрел на неё. В его глазах был страх. И надежда.

— Что я должен делать? — спросил он тихо.

— Идите к герцогу. Завтра. Вместе с казначеем. Скажите, что вы на его стороне. Соберите сведения. А потом вернитесь и расскажите мне.

— Вы просите меня шпионить? — голос его дрогнул.

— Я прошу вас помочь. Разница в том, что шпион делает это за деньги. А вы — за королевство.

Советник молчал. Потом кивнул.

— Я сделаю.

Вечером они сидели в покоях Элиан. Рука всё ещё болела. Торн сидел на полу у кровати, сняв колпак. Бубенцы лежали рядом, как дохлые жуки.

— Трое, — сказала Элиан, глядя в потолок. — Казначей, маршал, советник. Этого хватит?

— Не знаю, — ответил Торн, не поднимая головы. — Но начало положено.

— Что дальше? — спросила она.

— Дальше — мельница. Завтра. В полдень.

Она посмотрела на него. Долго.

— Ты пойдёшь со мной? — спросила она тихо.

— Куда ты, туда и я, — ответил он просто.

— А если он убьёт нас обоих? — голос её дрогнул.

— Тогда мы умрём вместе, — он поднял голову. Посмотрел ей в глаза. — Это лучше, чем жить порознь.

Она улыбнулась. Слабо, но по-настоящему.

— Ты невозможен, шут, — сказала она.

— Я знаю, — он улыбнулся в ответ. — Это моя работа.

Он взял её здоровую руку. Поцеловал пальцы — один за другим. Медленно. Долго. Она не убирала.

— Торн, — позвала она.

— М-м? — он поднял на неё глаза.

— Если завтра что-то пойдёт не так... — она замолчала. Сглотнула. — Если меня схватят... не пытайся спасти. Уходи.

Он замер. Рука его сжала её пальцы.

— Ты просишь меня бросить тебя? — спросил он тихо.

— Я прошу тебя выжить.

Он поднялся с пола. Сел рядом на кровать. Так близко, что она почувствовала тепло его бедра.

— Элиан, — сказал он, и голос его был твёрдым. — Я шут. Моё дело — смешить королей и умирать первым. Но если ты думаешь, что я уйду и оставлю тебя — ты меня не знаешь.

— Торн...

— Я не уйду, — перебил он. — Никогда. Даже если прикажешь. Даже если умрёшь. Я буду стоять рядом.

Она смотрела на него. В горле стоял ком.

— Тогда ложись, — сказала она тихо. — Завтра трудный день.

— Лягу, — он не двинулся с места. — Только сначала...

Он наклонился. Поцеловал её в лоб — долго, горячо. Потом в щёку. Потом в уголок губ.

— Спи, — сказал он. — Я здесь.

Она закрыла глаза. Рука болела. Но рядом был он. И это было сильнее боли.

У ворот её встретил Бертольд. Старик побледнел, увидев кровь на её платье, и его руки задрожали.

— Ваше величество… — начал он, и голос у него сорвался. — Что с вами? Кто это сделал?

— Молчи, — сказала она, слезая с лошади. Голос был ровным, но ноги подкосились, и Бертольд едва успел подхватить её под локоть. Его пальцы были сухими и тёплыми, как старая бумага.

— Ваше величество, вы еле стоите. Позвольте, я позову лекаря.

— Позовёшь, — ответила она, выпрямляясь. — Потом. Сначала помоги мне дойти до покоев.

Она вошла в замок, и слуги шарахались от неё, как от прокажённой. Кто-то охнул. Кто-то побежал вперёд, чтобы предупредить Рину. Элиан шла, глядя прямо перед собой, и старалась не думать о том, как выглядит со стороны — растрёпанная, в крови, с рукой, висящей как плеть.

В покоях она села на кровать. Рука упала на колени, и от этого простого движения перед глазами вспыхнуло белое.

Рина влетела через минуту. Увидела кровь, вскрикнула, бросилась к ней. Её руки тряслись, когда она пыталась расстегнуть платье.

— Ваше величество, что случилось? Кто вас так? Скажите мне, кто? — выпалила она, и голос её срывался на каждой фразе.

— Нож, — сказала Элиан, глядя в стену. — Он схватил меня за руку. Вывернул.

— Он вас ранил? Герцог? Он посмел поднять на вас руку? — Рина отшатнулась, прижав ладонь ко рту.

— Не он, — Элиан поморщилась. — Я сама. Я его ранила. А он меня. В ответ.

Рина заплакала. Быстро, беззвучно, вытирая слёзы краем фартука. Побежала за водой и тряпками. Элиан осталась сидеть. Смотрела на стену. На гобелен с охотой. На собаку, которая гнала оленя.

Вошёл лекарь — старый, с трясущимися руками и вечно недовольным лицом. Осмотрел руку. Долго мял запястье, поворачивал, нажимал на косточки. Элиан не морщилась.

— Не сломана, — сказал он наконец, отпуская её руку. — Вывих. Наложу повязку. И вам придётся неделю не поднимать ничего тяжелее ложки.

— Неделю? — переспросила она, поднимая на него глаза. — У меня через неделю война.

— Тогда, ваше величество, война будет без вас, — ответил лекарь, разматывая бинт. — Или с вами, но с одной рукой.

Она не ответила. Лекарь наложил повязку — тугую, неудобную — и вышел, бормоча что-то про молодёжь и безрассудство.

Потом вошёл Торн.

Он не бежал. Не влетел. Просто открыл дверь и вошёл. Медленно. В колпаке с бубенцами. В починенном камзоле. Посмотрел на её руку. На кровь на платье. На лицо. Бубенцы на его колпаке не звенели — он зажал их в кулаке.

— Кто? — спросил он. Тихо. Так тихо, что она едва услышала.

— Герцог, — ответила Элиан, не поднимая головы.

— Он тебя ударил? — Торн сделал шаг вперёд. Ещё один. Остановился у кровати.

— Нет, — она покачала головой. — Он схватил меня за руку. Я его ранила. Он вывернул мне запястье.

Торн молчал. Долго. Так долго, что Элиан начала слышать, как тикают в углу комнаты старые часы. Потом он подошёл. Сел рядом на кровать. Так близко, что она почувствовала тепло его бедра сквозь юбку.

— Дай, — сказал он, протягивая руку.

— Что дать? — она подняла на него глаза.

— Руку. Здоровую.

Она протянула ему здоровую руку. Он взял. Осторожно, как берут что-то хрупкое. Перевернул ладонью вверх. Провёл большим пальцем по линии жизни — медленно, от запястья к основанию пальцев. У Элиан перехватило дыхание.

— Что ты делаешь? — спросила она шёпотом.

— Смотрю, — ответил он, не поднимая глаз.

— Что смотреть? Я вся в крови.

— Не вся, — он поднёс её ладонь к губам. Поцеловал центр. Долго. Горячо. — Здесь чисто. Здесь ты.

Она не убрала руку. Сидела, смотрела на него. В горле стоял ком.

— Торн, — сказала она.

— М-м? — он поднял голову.

— Я думала, ты будешь злиться.

— Злюсь, — ответил он, и голос его был ровным, но в нём что-то дрожало.

— Не похоже.

— Я злюсь на него. Не на тебя, — он поднял голову. Посмотрел ей в глаза. — Ты ранила его. Хорошо. Жаль, что не убила.

— Я пыталась, — сказала она, и в её голосе появилась горечь. — Я сидела на нём. Сверху. Я думала, что смогу. Но он сильнее. Он схватил меня за запястье и вывернул. Я даже нож не успела вытащить.

— Ты сидела на нём сверху? — переспросил Торн. В его голосе что-то дрогнуло. Не злость. Что-то другое.

— Да, — она посмотрела на него прямо. — Я соблазняла его. Чтобы он расслабился. Чтобы подпустил меня ближе.

— Соблазняла, — повторил он. Медленно. Как будто пробовал слово на вкус.

— Это был план. Ничего больше.

— Я знаю, — сказал он. Но руку её не отпустил. — Просто... когда ты говоришь это так спокойно, я представляю, как он тебя трогает. И мне хочется его убить.

— Ты бы не смог, — она слабо улыбнулась. — Ты шут.

— Шуты тоже умеют убивать, — ответил он, и в его голосе не было шутки. — Просто потом смеются.

Она улыбнулась. Впервые за весь вечер. Слабо, но по-настоящему.

— Торн, — сказала она.

— Что? — он смотрел на неё.

— Я не хотела, чтобы он меня трогал. Я хотела, чтобы он умер. Разница есть.

— Знаю, — он наконец отпустил её руку. Встал. Прошёлся по комнате. Бубенцы на его колпаке тихо звенели. — Неделя. Он дал нам неделю.

— Да, — она кивнула.

— И что мы будем делать?

— Драться, — сказала она, и голос её был твёрдым.

Он усмехнулся. Горько.

— У нас тысяча человек, — сказал он, останавливаясь у окна. — Половина — старики и мальчишки. Мы проиграем.

— Знаю, — ответила она.

— И ты всё равно хочешь драться?

— А что ты предлагаешь? — она подняла на него глаза. — Сдаться? Выйти к нему и сказать: «Бери меня, только не трогай моих людей»?

Он остановился. Повернулся к ней. В его глазах было что-то, чего она раньше не видела. Не злость. Не усталость. Что-то острое, как нож.

— Нет, — сказал он твёрдо. — Не сдаваться. Но и не драться в открытую. Мы не победим его силой. Мы победим его правдой.

— Как? — спросила она.

Он подошёл. Сел на корточки перед кроватью, чтобы смотреть ей в глаза снизу вверх.

— Казначей, — начал он, и голос его стал деловым. — Маршал. Молодой советник. Они боятся тебя. Но они боятся и его. Если мы найдём то, что их связывает с герцогом, — они станут нашими.

— Шантаж? — спросила она неуверенно. Голос сел, и слово вышло каким-то маленьким, почти детским.

Торн повернулся к ней. Бубенцы на его колпаке звякнули — резко, как будто он сам вздрогнул от её тона.

— Не шантаж, — сказал он громко и чётко, так, чтобы она услышала каждое слово. — Политика. Шантаж — это когда ты грозишь кому-то ножом в переулке. А политика — это когда ты садишься с ним за стол и говоришь: «Я знаю про тебя то, чего не знают другие. И я не собираюсь это скрывать». Разница в том, что нож можно выбить из руки. А слово — нельзя.

Она смотрела на него. Долго. В горле стоял ком.

— Ты уверен, что это сработает? — спросила она наконец. — Что они испугаются тебя больше, чем его?

— Нет, — ответил он честно, и голос его был спокойным. — Не уверен. Может, они испугаются его сильнее. Может, побегут к нему и расскажут всё. Но другого пути я не вижу. Мы не можем выйти в поле и умереть с мечами в руках. У нас нет мечей. У нас есть только то, что мы знаем друг о друге. И это страшнее любого оружия.

Она закрыла глаза. Рука болела. Плечо ныло. Голова гудела так, что казалось, будто в ней поселился улей.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Делай.

Он не встал. Остался сидеть на корточках перед кроватью. Смотрел на неё снизу вверх. Потом взял её раненую руку — ту, что в повязке. Поднёс к губам. Поцеловал сквозь бинт — долго, горячо, так, что она почувствовала это даже через ткань.

— Я тебя люблю, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым. — Ты знаешь об этом?

— Знаю, — ответила она, не открывая глаз.

— Скажи мне это, — попросил он, и в его голосе была не просьба, а мольба. — Сейчас. Не потом, не когда-нибудь. Сейчас.

Она открыла глаза. Посмотрела на него. В полумраке его лицо казалось моложе, чем днём. Или это усталость его смягчила.

— Люблю, — сказала она. И это слово вышло у неё не как признание, а как выдох. Как будто она держала его в себе весь день и наконец отпустила.

Он улыбнулся. Впервые за весь вечер. Поднялся. Пошёл к двери. На пороге обернулся.

— Отдохни, — сказал он. — Утром начнём.

— Торн, — позвала она.

— Что? — он обернулся.

— Останься, — сказала она, и голос её дрогнул.

Он замер. Долго стоял, не оборачиваясь. Потом закрыл дверь. Вернулся. Сел на пол у кровати. Снял колпак. Положил на колени.

— Спи, — сказал он тихо. — Я здесь.

Она закрыла глаза. Рука болела. Но рядом был он. И это было сильнее боли.

Она вошла, и первой мыслью было — здесь пахнет не старостью, а чем-то живым. Мокрой соломой, мышами, дымом. И ещё — им. Вином, лошадьми, потом. Он был здесь. Ждал.

Герцог стоял у окна. Без меча, без охраны. Только кинжал на поясе. Шрам на его лице в полумраке казался глубже, чем на балу.

— Вы пришли, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я обещала.

Она прошла вглубь. Села на перевёрнутое ведро. Не на солому. Юбка не намокнет.

Он повернулся. Посмотрел на неё. Долго. Так, как смотрят на лошадь перед покупкой — оценивающе, без стыда.

— О чём говорить? — спросил он.

— О войне. Вы жжёте деревни. Убиваете моих людей.

— Это не ваши люди. Это люди вашего отца.

— Отец умер.

— Знаю. Я был на похоронах.

Она замолчала. Он подошёл ближе. Не вплотную — на шаг. От него пахло вином и чем-то тяжёлым, мужским. Элиан не отодвинулась.

— Зачем вы пришли? — спросил он. — Правда.

— Посмотреть на вас.

— И как?

— Вы не такой страшный, как о вас говорят.

Он усмехнулся. Губы дёрнулись, шрам изогнулся.

— А вы не такая холодная, как о вас говорят.

— Я холодная.

— Нет. — Он наклонил голову. — У вас руки дрожат.

Она посмотрела на свои руки. Дрожали. Чуть-чуть. Она сжала их в кулаки.

— Это от холода.

— Здесь не холодно.

Он сделал ещё шаг. Теперь между ними было не больше локтя. Элиан чувствовала его дыхание — тяжёлое, горячее. Она подняла голову. Посмотрела ему в глаза. Вблизи они были не такими уж страшными. Усталые. Как у человека, который давно не спал.

— Вы хотите меня, — сказала она. Не спросила.

Он не ответил. Только смотрел. И в этом взгляде было всё — похоть, интерес, злость. И что-то ещё. Может, любопытство.

— Все хотят, — ответил он наконец.

— А вы?

— А я хочу сильнее всех.

Она встала. Ведро качнулось, стукнуло о камень. Она шагнула к нему. Теперь они стояли так близко, что она видела каждую трещинку на его шраме.

— Тогда возьмите, — сказала она тихо.

Он замер. Не ожидал. Смотрел на неё — недоверчиво, как будто проверял, не шутит ли.

— Вы врёте.

— Проверьте.

Он не двинулся. Тогда она сама взяла его руку. Холодную, тяжёлую. Положила себе на талию. Его пальцы сжались сами. Рефлекс.

Он наклонился. Медленно. Она не отстранилась. Его губы были близко. Она чувствовала запах вина. И ещё чего-то — табака, пыли, железа.

Он поцеловал её.

Жёстко. Голодно. Как будто брал то, что ему причиталось. Она ответила. Не потому что хотела. Потому что надо было. Он притянул её ближе. Рука скользнула с талии на спину. Другая легла на затылок.

Она позволила. Закрыла глаза. Считала про себя. Один. Два. Три.

Он отстранился. Дышал тяжело. Смотрел на неё мутными глазами.

— Вы…

— Молчите, — сказала она. И толкнула его в грудь. Легко. Так, чтобы он упал.

Он упал. На солому. Мягко, не ушибся. Не успел удивиться. Она уже была сверху. Села на его живот. Коленями сжала бока. Он под ней был большой, тяжёлый. Дышать мешал.

— Вы… — начал он снова.

Она выхватила нож из голенища. Замахнулась. Он дёрнулся. Поздно. Лезвие вошло в бок — не глубоко, но достаточно. Кровь выступила сразу, тёмная, горячая. Он взревел. Схватил её за запястье. Сильно. Так, что хрустнули кости.

Она вскрикнула. Нож остался в ране. Он дёрнулся под ней, сбрасывая. Она упала на спину. Больно. В бок. В плечо.

Он встал. Быстро. Несмотря на кровь. Посмотрел на нож, торчащий из его бока. Потом на неё. На полу, растрёпанную, с раненой рукой.

— Вы… — выдохнул он. — Вы правда думали, что сможете?

Она смотрела на него. Не отводила глаз. В них не было страха. Была злость. И что-то ещё — азарт.

— Я оставила вам метку, — сказала она. — Будете помнить.

Он вытащил нож. Медленно. Кровь хлынула сильнее. Он поморщился, но не закричал. Бросил нож на пол. Тот звякнул.

— Вы сумасшедшая.

— Я королева.

Он усмехнулся. Через боль. Через злость. Посмотрел на неё — на полу, с раненой рукой, растрёпанную. И в его глазах что-то изменилось. Похоть ушла. Осталось другое. Уважение? Или ненависть.

— Неделя, — сказал он. — Я даю вам неделю. Потом я вернусь. И вы пожалеете, что не убили.

Он вышел. Дверь хлопнула. Копыта. Тишина.

Элиан лежала на соломе. Рука болела. Плечо тоже. Кровь на его боку — на её платье. Тёмное пятно.

Она закрыла глаза. Долго лежала. Потом села. Подняла нож. Вытерла о юбку. Спрятала в голенище. Встала. Шатаясь.

Вышла, села на кобылу и поехала.

Элиан ещё не надела корону. Сидела у зеркала, Рина расчёсывала волосы. В дверь постучали — коротко, два раза.

— Войдите.

Вошёл Бертольд. За ним — трое. Лорд-казначей, немолодой, с одышкой. Маршал с седой щетиной и красными глазами — пил ночью. И молодой советник, имени которого Элиан не помнила. Все трое остановились у порога, переглянулись.

— Говорите, — сказала Элиан, не оборачиваясь.

Бертольд выступил вперёд.

— Герцог перешёл реку. Войско в дне пути. Три тысячи, может, больше. У нас — тысяча, половина — старики и мальчишки.

Элиан отложила гребень. Посмотрела на него в зеркало.

— Что предлагаете?

Казначей вытер лоб платком. Платок был мокрый.

— Ваше величество, можно договориться. Он хочет не трон, он хочет вас. Если вы согласитесь…

— Нет.

— Но…

— Я сказала нет.

Казначей замолчал. Маршал хмыкнул в бороду.

— Тогда бой, — сказал он. — И смерть.

Элиан встала. Повернулась к ним. Платье было простое, домашнее, без вышивки. Но они всё равно опустили глаза.

— Боя не будет, — сказала она. — Пока не будет.

Она вышла из покоев. Лорды — за ней, гуськом, как утята. В тронном зале она села на трон. Он был холодный. Она ещё не привыкла.

— Позовите шута, — сказала она.

Бертольд моргнул.

— Шута?

— Да. Того, который в колпаке.

Через минуту вошёл Торн. В починенном камзоле, с бубенцами. Оглядел лордов, усмехнулся.

— Ваше величество. Ваши жирности.

Маршал побагровел. Казначей отвёл глаза.

— Расскажи им, — сказала Элиан. — То, что ты рассказал мне ночью. Только короче.

Торн кивнул. Прошёлся вдоль лордов — медленно, заложив руки за спину.

— Казначей, — сказал он. — Ты три года продавал герцогу сведения. Поместье на севере получил в прошлом году. Оно хорошее? Яблони плодоносят?

Казначей открыл рот. Закрыл. Платок в его руке стал совсем мокрым.

— Маршал, — Торн повернулся. — Сын твой у герцога офицером. Письма ты ему пишешь. Аккуратно. Но не настолько.

Маршал сжал кулаки. Но промолчал.

— А ты, — Торн остановился перед молодым советником. — Ты просто дурак. Тебя используют. Но ты не предатель. Пока.

Советник побледнел. Но в глазах у него было не только страх — было облегчение. Торн это заметил.

Элиан встала с трона. Подошла к казначею. Он был на голову ниже её — маленький, заплывший, жалкий.

— Ты поедешь к герцогу, — сказала она. — Сегодня. Скажешь: королева согласна говорить. Но не в замке. Завтра, в полдень. У старой мельницы.

— У мельницы? — казначей поднял глаза. — Это же… там же ничего нет.

— Именно. Пусть приезжает. Один. Без войска. Если хочет говорить — пусть говорит.

— А если не захочет?

— Тогда пусть идёт на замок. И умрёт под стенами. Как дурак.

Она вернулась на трон. Села. Поправила юбку — спокойно, будто речь шла о прогулке.

— Все свободны.

Лорды вышли. Казначей — быстрее всех. Маршал — тяжело ступая. Советник — оглянувшись на Торна.

Когда дверь закрылась, Элиан закрыла глаза. Выдохнула. Только сейчас она поняла, что всё это время не дышала.

— Ты как? — спросил Торн.

— Как будто меня выжали. И повесили сушиться.

— Похоже.

Она открыла глаза. Посмотрела на него.

— Я не уверена, что делаю.

— Никто не уверен.

— А если он меня убьёт?

— Не убьёт.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он хочет тебя живой. Мёртвая ты ему не нужна.

Она усмехнулась. Горько.

— Спасибо. Утешил.

— Я шут. Моя работа — говорить правду.

Он подошёл ближе. Взял её руку. Пальцы у неё были холодные.

— Я пойду с тобой.

— Нет.

— Элиан…

— Ты останешься здесь. Если меня не будет — ты возьмёшь корону.

— Я не умею.

— Умеешь. Ты умеешь говорить правду. Этого достаточно.

Он хотел возразить. Она приложила палец к его губам.

— Молчи. Я уже всё решила. Завтра — мельница. А сегодня… сегодня я хочу спать. Просто спать. Одна.

Он кивнул. Отпустил её руку.

— Спокойной ночи, ваше величество.

— Не называй меня так.

— Спокойной ночи, Элиан.

Она ушла. Торн остался стоять в пустом зале. Смотрел на трон, на котором она только что сидела. На холодный камень, на котором ещё не высохла её тень.

— Завтра, — сказал он вслух. — Значит, завтра.

Никто не ответил. Только бубенцы на его колпаке тихо звякнули — сами по себе. Или от сквозняка.

Коронация была назначена через три дня. Не потому что торопились, а потому что герцог Нордский стоял в двух днях пути от замка с войском, и ждать было нельзя.

Элиан не спала эти три дня. Она сидела в покоях, которые когда-то были её детской, и слушала, как внизу снуют слуги, как отдают приказы, как готовят тронный зал. Рина приносила еду, но Элиан не ела. Торн приходил ночью, садился на пол у кровати и молчал. Просто был рядом. Этого хватало.

Утром третьего дня её одели. Платье было тяжёлым — бархат, золото, камни. Корона лежала на бархатной подушке. Рина держала её двумя руками, боясь уронить.

— Ваше величество, — прошептала она. — Пора.

Элиан посмотрела в зеркало. На неё смотрела чужая женщина. Бледная, серьёзная, с глазами, которые видели слишком много. Она не улыбнулась. Не заплакала. Просто кивнула.

Тронный зал был полон. Лорды, дамы, рыцари, послы — все стояли вдоль стен, шуршали шёлком, шептались. Элиан шла через зал, и сотни глаз смотрели на неё. Кто-то с надеждой, кто-то с ненавистью, кто-то с любопытством.

У трона стоял старый епископ. Дряхлый, с трясущимися руками, он держал корону — тяжёлую, золотую, с рубинами. Ту самую, которую носил её отец. Ту самую, которую она ненавидела.

— Принцесса Элиан, — сказал епископ. Голос дрожал, но слова звучали отчётливо. — Готова ли ты принять корону и разделить с ней тяготы правления?

Элиан опустилась на колени. Каменный пол обжёг холодом даже через платье.

— Готова.

Епископ поднял корону. Медленно, торжественно. Возложил ей на голову. Металл оказался холодным и тяжёлым. Элиан почувствовала, как что-то давит на виски. Это было не больно. Это было страшно.

— Да здравствует королева Элиан! — провозгласил епископ.

Зал взорвался. Лорды кричали, дамы хлопали, рыцари стучали мечами по щитам. Элиан стояла на коленях и слушала. Потом медленно поднялась. Повернулась к залу. Села на трон. Он был холодный. Неудобный. Чужой.

Она поискала глазами Торна. Он стоял у дальней стены, в своём починенном камзоле, в колпаке с бубенцами. Смотрел на неё. Не улыбался. Не кланялся. Просто смотрел. И она поняла: он здесь. Он рядом. Всё остальное — неважно.

После коронации был пир. Элиан сидела во главе стола и почти ничего не ела. Лорды подходили один за другим, целовали руку, говорили льстивые слова. Она кивала. Улыбалась. Не запоминала лиц.

Потом подошёл герцог Нордский.

Он был в чёрном. Шрам на его лице горел в свете свечей. Он наклонился и поцеловал руку — долго, не отрываясь. Элиан почувствовала, как его губы скользят по коже. Её передёрнуло.

— Ваше величество, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Поздравляю. Вы всё-таки взяли корону. Я знал, что возьмёте.

— Вы уверены, что знали?

— Уверен. Вы не созданы для хижины. Вы созданы для трона.

— А вы — для того, чтобы докучать мне?

Он улыбнулся. Шрам изогнулся.

— Я буду докучать вам, пока вы не скажете «да».

— Тогда вы будете докучать мне всю жизнь.

— Согласен.

Он выпрямился и отошёл. Элиан сжала руку в кулак. Ногти впились в ладонь.

Ночью, когда пир закончился и слуги убрали последние кубки, Элиан вышла в сад. У старой ивы её ждал Торн.

— Поздравляю, ваше величество, — сказал он, кланяясь по-шутовски.

— Не смей.

— Что?

— Называть меня так. Когда мы одни.

Он подошёл. Снял колпак. Взял её за руку.

— Ты справилась.

— Я ничего не сделала. Просто села на трон.

— Ты сделала больше. Ты вернулась. Ты не сбежала.

— Я хотела сбежать.

— Но не сбежала.

Она посмотрела на него. В темноте его глаза блестели. Она коснулась короны на своей голове.

— Тяжёлая.

— Сними.

— Не могу. Теперь это часть меня.

— Тогда я буду носить её вместе с тобой. Мысленно.

Она улыбнулась. Впервые за три дня.

— Ты невозможен, шут.

— Я знаю. Это моя работа.

Они стояли под ивой. Луна светила сквозь ветви. Где-то в замке играла музыка. А здесь, в саду, было тихо. Только два человека и ночь.

— Что дальше? — спросила она.

— Дальше — война. Герцог не отступит. Он будет добиваться тебя. И королевства.

— Я знаю.

— Ты готова?

Она посмотрела на замок. Тёмный, спящий. На окна, за которыми спали лорды, готовые предать. На стены, которые видели слишком много смертей.

— Я готова, — сказала она. — Потому что ты рядом.

Он взял её руку. Прижал к губам. Долго не отпускал.

— Я всегда рядом, — сказал он. — Даже когда не видно.

Замок показался на рассвете третьего дня. Серые стены, высокие башни, флаг с королевским гербом, который трепал ветер. Элиан смотрела на него с холма и не узнавала. Четыре месяца свободы сделали своё дело — замок казался чужим. Каменным. Холодным. Мёртвым.

— Ты дрожишь, — сказал Торн за её спиной.

— Это от холода.

— Лето на дворе.

Она не ответила. Сжала поводья, и лошадь пошла вниз по дороге.

У ворот их встретила стража. Бертольд сказал что-то старшему, тот кивнул и махнул рукой. Ворота открылись. Медленно, со скрипом, как будто замок не хотел их впускать.

Двор был пуст. Слуги попрятались. Только несколько стариков стояли у крыльца — те, кто помнил Элиан ещё ребёнком. Они кланялись молча, не поднимая глаз.

— Где он? — спросила Элиан.

— В своих покоях, — ответил Бертольд. — Лекарь сказал, сегодня ему хуже.

Она пошла вверх по лестнице. Торн за ней. Рина осталась внизу — распорядиться насчёт лошадей и вещей.

Коридор был длинный, тёмный. Факелы горели через один. Элиан шла и считала шаги. Двадцать. Сорок. Шестьдесят. Вот дверь. Резная, дубовая, с гербом. Она помнила её с детства. За ней когда-то смеялся отец. За ней когда-то плакала мать.

Она толкнула дверь.

В комнате пахло лекарствами и старостью. Шторы задёрнуты, свечи горят тускло. На кровати под балдахином лежал человек. Маленький. Высохший. Серая кожа, впалые щёки, руки как ветки. Элиан не сразу узнала отца.

— Отец, — сказала она тихо.

Король открыл глаза. Мутные, усталые. Посмотрел на неё. Долго. Потом улыбнулся — одними губами.

— Ты пришла, — прошептал он. Голос был как шорох сухих листьев. — Я знал. Знал, что ты придёшь.

Элиан подошла к кровати. Села на край. Взяла его руку — холодную, лёгкую, как бумага.

— Я не хотела приезжать, — сказала она честно. — Я ненавижу этот замок. Ненавижу корону. Ненавижу всё, что ты сделал.

— Знаю, — он не отвёл глаз. — И правильно. Я был плохим отцом. Плохим королём. Плохим человеком.

— Почему ты позвал меня?

Он долго молчал. Дышал тяжело, с хрипом. Потом сжал её пальцы — слабо, но настойчиво.

— Потому что ты — всё, что у меня осталось. Трон. Королевство. Всё это прах. А ты — кровь. Моя кровь.

— У тебя есть сын. От второй жены.

— Он умер. Три месяца назад. Лихорадка.

Элиан замерла. Она не знала. Никто ей не сказал.

— Я остался один, — продолжил король. — Герцог у ворот. Его люди грабят деревни. Лорды ждут, кто победит. А я... я умираю.

— Что ты хочешь от меня?

— Возьми корону.

Она убрала руку. Встала. Отошла к окну. За стеклом был серый двор, серое небо, серая жизнь.

— Я не хочу быть королевой.

— Знаю.

— Я хочу жить с Торном. В хижине. У реки.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Король приподнялся на подушках. Это стоило ему огромных усилий. Лицо побелело, на лбу выступил пот.

— Потому что если ты не возьмёшь корону — её возьмёт герцог. Он найдёт тебя. Он найдёт Торна. Он убьёт вас обоих. И будет править так, что моё правление покажется раем.

Элиан закрыла глаза. В голове стучало. Торн. Хижина. Река. Свобода. И тут же — герцог. Войско. Кровь.

— Дай мне время, — сказала она. — Я должна подумать.

— Времени нет, дочь. Я умру сегодня. Или завтра. Ты должна решить сейчас.

Она обернулась. Посмотрела на отца — старого, больного, беспомощного. Того, кто когда-то казался ей всесильным. Того, кто убил пса Грима. Того, кто хотел выдать её замуж за чудовище. Того, кто всё равно оставался её отцом.

— Хорошо, — сказала она. — Я возьму корону. Но с одним условием.

— Каким?

— Торн остаётся. При мне. Шутом. Никто не смеет его тронуть.

Король усмехнулся. Слабо, но по-настоящему.

— Шут, — прошептал он. — Тот самый. Который говорил правду.

— Тот самый.

— Я знал. Знал, что ты его любишь. Все знали. Только делали вид, что не замечают.

— И ты позволял?

— Я позволял, потому что он был единственным, кто не врал. Даже когда врал. Он врал так, что получалась правда.

Король закрыл глаза. Дыхание стало ровнее, тише. Элиан подумала, что он уснул. Но он снова открыл глаза.

— Дочь.

— Что?

— Прости меня. За всё. За мать. За герцога. За пса.

Она не ответила. Не могла. Горло сжалось.

Король снова закрыл глаза. Рука разжалась. Дыхание стало прерывистым.

Элиан встала. Подошла к двери. Обернулась.

— Я вернусь утром, — сказала она. — Отдохни.

Она вышла в коридор. Торн ждал у стены. Молча смотрел на неё.

— Он умирает, — сказала она.

— Знаю. Я слышал.

— Я согласилась.

— Знаю.

— Ты не против?

Он подошёл. Взял её лицо в ладони. Посмотрел в глаза — прямо, без улыбки.

— Я шут, Элиан. Моё дело — быть рядом. Где угодно. В хижине. Во дворце. На троне. Мне всё равно. Лишь бы с тобой.

Она уткнулась лицом ему в грудь. Заплакала. Тихо, беззвучно, как плакала только один раз — в темнице, когда он сказал, что останется.

— Я боюсь, — прошептала она.

— Чего?

— Что стану такой, как он.

— Не станешь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты умеешь плакать. А он разучился.

Она подняла голову. Улыбнулась сквозь слёзы.

— Ты невыносим, шут.

— Это моя работа.

Утром король Сигизмунд III умер. Тихо, во сне. Элиан стояла у его кровати и держала его за руку. Рука была холодная. Но она не отпускала.

— Прощай, отец, — сказала она. — Я постараюсь быть лучше тебя.

Она вышла из покоев. В коридоре стояли лорды, советники, стража. Все смотрели на неё. Ждали.

— Король мёртв, — сказала Элиан. — Да здравствует королева.

-

-

-

-

-

-

-

-

-

-

-

меллиса любит когда волосатые мужики обманываются маслом

Элиан стояла по колено в реке и стирала рубаху. Вода была холодная, руки красные, ногти обломаны. Она не жаловалась. Просто тёрла ткань о камень и смотрела, как по воде расходятся круги.

Дом, в котором они жили, стоял на отшибе — маленькая хижина с прохудившейся крышей, в двух днях пути от любой деревни. Торн починил крышу в первую неделю. Рина развела огород. Элиан научилась готовить похлёбку из кореньев и не плакать, когда резала лук.

Она была счастлива. Почти.

По ночам ей снился замок. Каменные стены, витые колонны, тронный зал. Отец. Она просыпалась с мокрым лицом и долго лежала, глядя в потолок. Торн спал рядом — на полу, на соломе, потому что кровати в хижине не было. Он не спрашивал, почему она плачет. Просто брал её за руку и держал, пока она не уснёт снова.

В то утро она стирала. Торн ушёл в лес за хворостом. Рина копала грядки. Солнце поднималось над соснами, и над рекой стелился туман.

Потом на дороге показался всадник.

Элиан выпрямилась. Вытерла руки о передник. Всадник был один — старик на тощей кляче, в плаще с королевским гербом. Он ехал медленно, озираясь, как будто искал кого-то.

— Эй! — крикнула Элиан. — Кого ищете?

Старик повернул голову. Увидел её. Спрыгнул с лошади — тяжело, с кряхтеньем.

— Ваше высочество, — сказал он, кланяясь. — Слава богам, я вас нашёл.

Элиан похолодела. Она не слышала этого обращения четыре месяца. Привыкла, что её зовут просто — Элиан. Или «хозяйка». Или «девочка».

— Кто вы?

— Меня зовут Бертольд. Я служил вашему отцу тридцать лет. Был начальником стражи.

— Отец... — она не договорила.

— Король болен, ваше высочество. Тяжело болен. Лекари говорят — не доживёт до зимы.

Элиан стояла в воде. Ноги онемели, но она не чувствовала.

— Что с ним?

— Сердце. Или что-то другое. Я не лекарь. Но он зовёт вас. Каждый день. Повторяет ваше имя.

Она вышла из реки. Взяла плащ, накинула на мокрое платье. Руки дрожали.

— Кто ещё знает, что вы здесь?

— Никто. Я искал вас тайно. Герцог Нордский уже собрал войско. Если король умрёт без наследника — он возьмёт трон силой.

— А если я вернусь?

— Тогда вы — королева. И герцог не посмеет.

Элиан молчала. Долго. Смотрела на реку, на лес, на дом, где осталась её свобода.

— Мне нужно поговорить с мужем, — сказала она наконец.

— С кем?

— С Торном. Шутом.

Бертольд не удивился. Кивнул.

— Я подожду. У меня есть время. Но немного.

Элиан пошла к дому. Ноги не слушались. В голове было пусто.

Торн уже вернулся — стоял у крыльца, складывал хворост. Увидел её лицо и уронил охапку.

— Что случилось?

— Отец умирает, — сказала она.

Торн подошёл. Взял её за руки.

— Ты хочешь вернуться?

— Не знаю. Я не знаю, Торн. Я ненавижу его. Я ненавижу замок. Я ненавижу корону. Но...

— Но он твой отец.

— Да.

Торн молчал. Потом сжал её пальцы.

— Тогда мы едем.

— Ты... ты серьёзно?

— Я шут, Элиан. Моё дело — идти за тобой. Куда бы ты ни шла.

Она обняла его. Крепко. Так, что хрустнули рёбра.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

— Знаю, — ответил он. — И поэтому мы едем.

Рина вышла из-за дома с лопатой в руках. Увидела их, увидела всадника на дороге — и всё поняла без слов.

— Собирать вещи? — спросила она.

— Да, — сказала Элиан. — Мы возвращаемся.

Они выехали в полдень. Трое на одной лошади, которую дал Бертольд. Медленно, потому что кляча была старая. Элиан сидела впереди, Торн за её спиной — держал за талию. Рина шла пешком рядом, вела лошадь под уздцы.

— Ты боишься? — спросил Торн ей в затылок.

— Чего?

— Вернуться. Увидеть его.

— Боюсь, — она повернула голову. — Но не смерти. Боюсь, что не успею сказать ему то, что должна.

— Что?

— Что я люблю его. Несмотря ни на что. Что он был плохим королём. Но хорошим отцом. Иногда.

Торн прижал её крепче.

— Успеешь.

Она закрыла глаза и представила замок. Серые стены, высокие ворота, тронный зал. Люди, которые когда-то смеялись над ней, шептались за её спиной. Герцог с его волчьей улыбкой. Отец на троне — больной, старый, одинокий.

— Я вернусь не как принцесса, — сказала она тихо. — Я вернусь как королева. Или не вернусь вообще.

Бертольд ехал впереди. Не оборачивался.

Лошадь шла медленно. Солнце клонилось к западу. Впереди, за лесом, начиналась дорога домой.

Конец первой главы второго тома.

Следующие дни пролетели незаметно. Они работали в студии, гуляли по вечернему Сеулу, пили кофе в маленьких кафе и просто были рядом. Хару продолжал рисовать, Сора продолжала писать. Они жили своей жизнью, и это было прекрасно.

Но однажды вечером, когда они возвращались домой, Сора заметила что-то странное. На площадке их этажа стояла женщина. Она была невысокой, с длинными седыми волосами, собранными в пучок. На ней был старый свитер, испачканный краской. Она держала в руках банку с синей краской и кисть.

Женщина:
О, вы новенькие? Я живу напротив. Меня зовут Хана.

Сора улыбнулась.

Сора:
Я Сора. Это Хару.

Хана посмотрела на Хару и прищурилась.

Хана:
Ты тот самый художник? Я видела твои работы. Они странные. Но красивые.

Хару:
Спасибо. А вы рисуете?

Хана:
Рисую. Всю жизнь. С тех пор, как я была маленькой. Но теперь я рисую только для себя. Никому не показываю.

Сора почувствовала интерес.

Сора:
Почему? Наверняка ваши картины прекрасны.

Хана усмехнулась.

Хана:
Мои картины слишком тёмные. Люди не любят смотреть на тьму. Они хотят видеть цветы и радугу. А я рисую то, что вижу внутри себя.

Она повернулась и открыла дверь своей квартиры. За ней виднелась комната, полная картин. На них были тёмные леса, пустые комнаты, одинокие фигуры. Сора почувствовала, как внутри неё что-то ёкнуло.

Хана:
Заходите, если хотите. Я покажу вам свои работы.

Они вошли внутрь. Квартира Ханы была маленькой, но она была заполнена картинами. Они висели на стенах, стояли на полу, лежали на стульях. Сора подошла к одной из них. На ней была изображена девушка, стоящая у окна. Её лицо было скрыто тенью, но её руки были видны. Они были изрезаны шрамами.

Сора:
Это... это похоже на меня.

Хана подошла и встала рядом.

Хана:
Это не ты. Это я. Много лет назад. Когда я была такой же молодой и такой же сломанной.

Сора повернулась к ней.

Сора:
Вы... вы тоже...

Хана:
Да. Я тоже прошла через это. Я была одна. Никто не знал. Никто не видел. Я рисовала свою боль, потому что не могла говорить о ней.

Хару стоял у другой картины и молчал. Он чувствовал, что эта женщина понимает их. Понимает их боль. Понимает их тьму.

Хана:
Вы двое. Вы держитесь вместе. Это хорошо. Это важно. Когда есть кто-то, кто видит твою тьму и не боится её.

Сора:
Я боюсь. Я боюсь его потерять. Боюсь, что не смогу быть той, кто ему нужен.

Хана усмехнулась.

Хана:
Ты уже та, кто ему нужен. Ты просто не знаешь этого. Он смотрит на тебя так, как будто ты — его спасение. Я видела это много раз. Это не просто любовь. Это одержимость. Но она настоящая. Она глубокая. И она может спасти вас обоих.

Хару подошёл к Соре и взял её за руку.

Хару:
Она права. Я смотрю на тебя так, потому что ты — моё спасение. Ты — мой свет в темноте. Ты — причина, по которой я не сдался.

Сора сжала его руку и улыбнулась.

Хана:
Вы должны приходить ко мне. Я покажу вам свои работы. И, может быть, вы покажете мне свои. Мы можем помогать друг другу. Творчество — это единственное, что лечит.

Они остались у Ханы до позднего вечера. Она показывала им свои картины, рассказывала истории, стоящие за ними. Они слушали и чувствовали, как их собственные раны начинают затягиваться. Когда они возвращались в свою квартиру, Сора прижалась к Хару.

Сора:
Она такая... настоящая.

Хару:
Да. Она прошла через многое. И она выжила.

Сора:
Я хочу быть такой. Сильной. Настоящей. Я хочу, чтобы мои шрамы стали частью моей силы, а не моей слабости.

Хару обнял её и поцеловал в макушку.

Хару:
Ты уже сильная. Ты просто не знаешь этого. Но однажды ты поймёшь. И я буду рядом, чтобы увидеть это.

Они зашли в квартиру, и Хару закрыл дверь. Он подошёл к Соре, взял её лицо в ладони и посмотрел ей в глаза.

Хару:
Я хочу, чтобы ты знала. Ты — моя вселенная. Ты — мой свет. Ты — причина, по которой я просыпаюсь по утрам. И я никогда не перестану любить тебя. Даже когда мы будем старыми. Даже когда наши шрамы побледнеют. Я буду любить тебя.

Сора:
Я знаю. Я чувствую это. Каждый раз, когда ты рядом.

Она поцеловала его, и он ответил на поцелуй. Они стояли в тишине, чувствуя, как их сердца бьются в унисон. Они знали, что это только начало. Но они также знали, что будут вместе. Всегда.

Прошла неделя с того вечера, когда Сора впервые сказала ему «я люблю тебя». Хару всё ещё не мог поверить в это. Каждое утро он просыпался и смотрел на неё, думая, что это сон. Но она была рядом. Она дышала, она улыбалась, она говорила с ним. И он знал, что это реальность. Самая прекрасная реальность, которую он мог представить.

Сегодня он проснулся раньше неё. Он лежал и смотрел на неё, на то, как солнечный свет падает на её лицо, делая его ещё более красивым. Он протянул руку и коснулся её щеки. Она открыла глаза и улыбнулась.

Сора:
Ты опять не спишь.

Хару:
Я хочу запомнить этот момент. Каждую секунду.

Сора:
Ты говоришь это каждое утро.

Хару:
Потому что каждое утро я чувствую одно и то же. Я счастлив. Я счастлив, что ты рядом.

Она придвинулась ближе и поцеловала его в губы. Легко. Невесомо. Он обнял её и прижал к себе.

Хару:
Сегодня я хочу показать тебе кое-что.

Сора:
Что?

Хару:
Это сюрприз.

Они встали, позавтракали, и Хару повёл её в центр города. Они прошли мимо знакомых улиц, мимо маленьких кафе, мимо старых зданий. Сора не спрашивала, куда они идут. Она доверяла ему.

Они остановились у маленького ювелирного магазина. Он был старым, с деревянной дверью и витриной, в которой лежали серебряные украшения. Хару открыл дверь и пропустил её внутрь. Внутри было тихо. Старый мастер стоял за прилавком и улыбнулся, когда увидел их.

Мастер:
Хару. Ты пришёл.

Хару:
Я пришёл. Она здесь.

Мастер посмотрел на Сору и кивнул.

Мастер:
Я сделал то, что ты просил. Оно готово.

Хару подошёл к прилавку, и мастер протянул ему маленькую бархатную коробочку. Хару взял её и повернулся к Соре.

Хару:
Сора. Я хочу, чтобы ты знала. Ты — моя вселенная. Ты — мой свет. Ты — причина, по которой я просыпаюсь по утрам. Я люблю тебя. И я хочу, чтобы ты всегда помнила об этом.

Он открыл коробочку. Внутри лежало кольцо. Простое серебряное кольцо с гравировкой на внутренней стороне. Сора взяла его в руки и прочитала гравировку: «Ты — причина».

Сора:
Хару...

Хару:
Я не прошу тебя стать моей женой. Я не прошу тебя быть моей невестой. Я прошу тебя просто быть моей. Носить это кольцо как напоминание о том, что ты — причина всего, что есть в моей жизни. Ты — причина, по которой я дышу. Ты — причина, по которой я жив. И я хочу, чтобы ты знала: я буду любить тебя всегда. Даже когда мы будем старыми. Даже когда наши шрамы побледнеют. Я буду любить тебя.

Сора смотрела на кольцо, и её глаза наполнились слезами. Она подняла глаза и посмотрела на него.

Сора:
Ты говоришь такие красивые слова. Но я не знаю, как ответить тебе тем же.

Хару:
Ты не должна отвечать. Ты должна просто быть. Быть со мной. Это всё, что мне нужно.

Она взяла кольцо и надела его на палец. Оно было идеальным. Идеально сидело. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри неё разливается тепло.

Сора:
Я буду носить его. Всегда. Потому что ты — причина. Ты — причина всего, что есть в моей жизни. И я хочу, чтобы ты знал: я тоже люблю тебя. Я не умею говорить это красиво. Но я чувствую это. Каждый раз, когда ты рядом.

Хару обнял её и поцеловал в лоб. Он чувствовал, как его сердце бьётся в унисон с её. Он знал, что этот момент останется с ним навсегда.

Мастер:
Вы прекрасная пара.

Хару:
Я знаю. Она — моя жизнь.

Они вышли из магазина и пошли по улицам Сеула. Сора смотрела на кольцо и улыбалась. Хару держал её за руку и чувствовал, что он самый счастливый человек на земле.

Вечером они вернулись в студию. Хару сел за стол и начал рисовать. Сора подошла к нему и встала за спиной.

Сора:
Что ты рисуешь?

Хару:
Я рисую нас. Наших детей. Нашу будущую жизнь.

Сора:
Ты думаешь о будущем?

Хару:
Я думаю о нас. Всегда.

Она положила голову ему на плечо и смотрела, как его рука двигается по бумаге. Она чувствовала, как его любовь проникает в неё через рисунок.

Сора:
Я хочу, чтобы у нас было будущее. Я хочу, чтобы мы были вместе. Всегда.

Хару:
Мы будем. Я обещаю.

Он закончил рисунок и показал ей. На нём были они. Двое людей, стоящих на крыше и смотрящих на закат. Их шрамы светились золотом. И она знала, что это их будущее. Их жизнь. Их любовь.