Барная сказка на ночь. Написана для тех самых героев, что подарили мне сюжет.

«Бар, который появляется только тем, кто забыл дорогу домой»

«Иногда дверь появляется не потому, что ты её искал. А потому, что дальше без неё уже нельзя»

Вечер. Ноа бредёт сквозь промозглую морось, ещё не остыв после очередной бессмысленной рабочей недели за копейки. В голове — вязкая каша из невысказанных претензий, усталости и привычного ощущения, что он снова отложил жизнь на потом. Он не ищет приключений — он вообще ничего не ищет. Просто плетётся домой, сутулясь и пряча лицо от дождя. Единственное, чего ему хочется, — умыться. Смыть с себя этот дурацкий день, эту липкую усталость, это чувство, будто он опять прожил чужую жизнь. Просто подставить лицо под холодную воду и хоть на секунду почувствовать себя живым.

Подворотня. Грязный кирпич, лужи, пар из вентиляционных решёток. Ноа замечает её случайно, манящую вывеску, проступившую из темноты, как проступает скрытая строка на испорченном пергаменте. «Последняя Глава». Резная деревянная дверь с латунной ручкой выглядит так, словно её только что вырезали из другого века и небрежно прислонили к облезлой стене.

Он толкает дверь. Внутри тепло, мягкий полумрак, запах старого дерева, виски, едва уловимый аромат леса. Камень под ногами сменяется тёплым паркетом. Уютные кресла обиты тёмно-бордовым бархатом. Точечный свет выхватывает из темноты бесконечные ряды бутылок за стойкой алкоголь со всего света, а может, и не только со света.

За стойкой бармен. Чёрные волосы, точеные руки пианиста, лениво протирающие бокал. Он не смотрит на вошедшего, но Ноа кожей чувствует: его уже изучили, взвесили и вынесли вердикт. Зелёные глаза бармена, когда он наконец поднимает взгляд, смотрят с выражением сытого кота, который знает о посетителе больше, чем тот сам о себе.

Ноа присаживается за стойку. Молчание затягивается, но в нём нет неловкости, только странное, пьянящее чувство, что здесь можно не притворяться.

— Что будешь пить? — голос Мина звучит как шорох страниц.

— Что-нибудь… чтобы перестать думать о работе, — выдыхает Ноа. — И ещё, у вас есть уборная? Хочу умыться. Смыть с себя этот чертов день.

— Уборная дальше по коридору, — Мин уголком губ обозначает улыбку. — Но сначала выпей. Умывание без напитка, как история без завязки: вроде и чисто, а смысла нет.

Он отставляет бокал и тянется к бутылке, которой Ноа не замечал секунду назад. Жидкость в ней переливается чернильным блеском, а название на этикетке написано на языке, которого не существует.

— Коктейль «Приключение», — комментирует бармен, смешивая ингредиенты с ленивой, отточенной грацией. — Предупреждаю: после первого глотка пути назад не будет.

— В смысле, похмелье сильное?

— В смысле жизнь перестанет быть прежней.

Ноа усмехается, думая, что это шутка. Делает глоток. Вкус как лесной воздух, смешанный с дымом и чем-то неуловимо знакомым, словно воспоминание о сне, который он забыл много лет назад. Когда он поднимает глаза, чтобы спросить про состав, бармена уже нет. Стойка пуста. Лишь бокал с остатками коктейля и тишина.

Ноа оглядывается. Желание умыться возвращается, коктейль не помог, только добавил странной эйфории. Он идёт в коридор, длинный, тускло освещённый, со стенами, обитыми деревом и старыми портьерами. Свет начинает ритмично подмигивать, погружая коридор в тревожное мерцание. Ноа ведёт рукой по стене, чтобы не потерять равновесие.

В один из приступов темноты он видит, как прямо из деревянной панели, бесшумно и плавно, выходит Мин, словно проплывая сквозь стену. Поправляет манжету рубашки, ловит взгляд Ноа и вместо объяснений дарит ему лёгкую, почти застенчивую улыбку, словно говоря: «Ты ничего не видел». Затем уходит в сторону зала и растворяется в сумраке.

Ноа замирает. В висках стучит коктейль «Приключение». «Ладно, — думает он, — бармены призраки, выходящие из стен. Нормально. Наверное, коктейль был крепче, чем я думал». Он подходит к тому месту, откуда появился Мин. Проводит ладонью по деревянной панели. Пальцы проваливаются в холодную, вязкую пустоту, словно стена сделана из воды, притворяющейся деревом. Его затягивает внутрь без звука, без крика, без возможности ухватиться.

Ноа никогда не летал. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Он относился к тому типу людей, которые выбирают тур в соседний город вместо экзотической страны, потому что «мало ли что». Он не прыгал с парашютом, не занимался сёрфингом и даже с лестницы падал всего однажды, в детстве, после чего дал себе слово быть осторожнее.

Поэтому полёт сквозь калейдоскоп из обрывков чужих историй стал для него событием крайне неприятным. Он видел фрагменты: отменённый сиквел «Короля Льва» (Симба, кажется, подавал в суд на сценаристов), забытую колыбельную, которую кто-то пел ребёнку сто лет назад, сценарий порно пародии на «Гарри Поттера» (видимо, тоже отменённой). Всё это пахло сыростью, чернилами и разочарованием.

Падение закончилось.

Ноа рухнул лицом вниз, но, вопреки ожиданиям, ничего не сломал. Он лежал на куче прелых страниц, источавших запах старой бумаги и плесени. Прямо перед носом, блестя от влаги, виднелась строка: «И жили они долго и счастливо. Но это не точно».

Он поднял голову. Вокруг простирался бесконечный пляж, заваленный книгами, рукописями, сценариями и какими то чертежами. Море, накатывавшее на этот берег, было чёрным и густым, как нефть, но пахло типографской краской. В волнах мелькали буквы, слова и целые предложения. Одно из них, кажется, было «я подумаю об этом завтра», фраза, которую Ноа произносил слишком часто.

Тишина. А потом сверху, из тумана Берега Брошенных Идей, раздаётся скрипучий, возмущённый голос:

— Ты не Мин…

Пауза.

— …какого хрена?!

ГЛАВА 1

«Мальчик, который упал на плохое фэнтези»

«Любое приключение начинается одинаково: кто-то просто хотел спокойно прожить этот день»

Ноа всё ещё лежал на куче прелых страниц, пытаясь отдышаться. Перед ним стояло маленькое существо — ростом с ребёнка, помесь Кузи и Добби, только злее, циничнее и с патологической страстью к маринованным огурцам. Оно смотрело на Ноа с выражением брезгливого разочарования, словно заказало стейк, а получило грязный носок, а носки он терпеть не мог.

— Ты не Мин, — повторило оно скрипучим голосом. — Какого хрена ты вообще существуешь?

— Я... — начал Ноа.

— Ты — незавершённый гештальт, вот ты кто, — перебило его существо. — Меня зовут Данте. Я домовой. Я ждал Мина с партией маринованных корнишонов, а получил... — оно повело рукой в сторону Ноа, — ...это.

— Ноа, — представился Ноа, автоматически протягивая руку, и тут же отдёрнул её, сообразив, что домовые, наверное, не жмут руки.

— Мне плевать, — честно сказал Данте. — Ты хоть понимаешь куда забрался? Ты сейчас валяешься на Берегу Брошенных Идей, это свалка всего, что люди не дописали, не досняли и не додумали. Дальше, Море Чернил, по которому плавают обрывки диалогов и потерянные рифмы. На севере, Империя Вечного Счастья, бывшая Дисней. Там всё по расписанию, даже депрессия незаконна, штрафуют и заставляют петь. На востоке, Конфедерация Мрачных Сказок: тёмные леса, волки философы, пряничные дома с ведьмами фрилансерами. Много каннибализма. Неприлично много... Южнее, Архипелаг Абсурда, где законы логики просто рекомендация, вторник бывает раньше понедельника, а дождь идёт вверх. Ещё есть Долина Призраков, обитель тех, кого вычеркнули из сюжетов. Скучное, тоскливое место. Туда лучше не соваться без надобности. И да, весь этот мир питается историями, как я огурцами. Понял? Отлично. Вставай, ты теперь должник.

Ноа пытается встать. Ноги дрожат. Он не герой, он обычный человек, у которого даже абонемента в спортзал нет. И в данный момент он пытается ущипнуть себя, что бы очнутся. Данте закатывает глаза:

— Ты провалился в портал, а я говорил Мину.... Черт, твоя сырая, неоформленная жизненная энергия вдохнула форму в эту кучу мусора. Видишь эту роскошную лежанку из прелых страниц? Это ты сделал. Теперь ты должен Архипелагу историю если хочешь выбраться. Обычно я собираю истории в жемчужины, Мин платит мне за это огурцами. В жемчужину помещаются маленькие законченные нарративы, в общем, всё, в чём достаточно энергии, чтобы питать бар. У меня как раз есть одна такая. Задача проста: отнести готовую сферу на старую мельницу на соседнем острове, попутно собирая в неё истории. Три дня пути. Никаких проблем. Мельница это нейтральная территория, где можно обменять сферу на пропуск домой. Не принесёшь, останешься здесь навсегда. Поверь, Берег Брошенных Идей не лучшее место для жизни, тут по ночам оживают хорроры Лавкрафта в плохом переводе. Поверь, это не то шоу, которое ты хочешь увидеть.

— Три дня? — переспрашивает Ноа. — И я вернусь домой?

— Если не сдохнешь по дороге. Шанс пятьдесят на пятьдесят.

— Это не обнадёживает.

— А я не обнадёживать нанимался. Я за огурцами шёл.

И тут наступившую неловкую тишину разорвал странный звук. Словно кто то пытался петь григорианский хорал, но при этом его кусали пчёлы.

— Покайся, червь! — раздался визгливый голос. — Отринь блудницу, что сидит в тебе! А если не сидит — пригласи, ибо всякая душа требует испытания!

На берег, путаясь в рясе и сверкая огромным металлическим поясом верности с амбарным замком на нем, вывалился священник. Лицо его было красным от праведного гнева, но глаза бегали с выражением панической похоти. Он смотрел на мир так, словно всё вокруг было грехом, и это его одновременно ужасало и восхищало.

За ним, словно акула за раненой рыбёшкой, скользила женщина в строгом монашеском одеянии. Её лицо было гладким, как фарфор, явно результат подтяжки, сделанной у эльфийского косметолога. Но в уголках глаз и в изгибе губ таилось что то древнее, тёмное и очень, очень опытное. Она шла босиком, и Ноа готов был поклясться, что на секунду увидел, как из под рясы мелькнула костяная нога.

— Винсентá, — представилась женщина, и голос её обволок Ноа, словно шёлковый саван. — Святая сестра ордена Заблудших Овец. А это, отец Орион. Не обращайте внимания на его манеру общения. Он просто пытается заглушить голос плоти, который слышит даже в шуме прибоя.

— Мерзость! — подтвердил Орион, но посмотрел при этом на Винсенту так, словно хотел сожрать её глазами, а потом неделю поститься в знак протеста.

— Вы... извините, — сказал Ноа, поднимаясь и отряхиваясь. — Я тут случайно. Мне бы просто домой вернуться...

— Вернуться? — Винсентá улыбнулась, и улыбка эта была, как трещина на фарфоровой кукле. — Домой возвращаются только те, у кого есть дом. А у таких, как ты, только крепость из привычек, которую ты называешь домом. Мы идём ко двору Лже Господа Ивоти. Нам нужно обличить его ересь. А может, и заключить сделку. Поможешь нам, а мы, возможно, поможем тебе.

— Мне нужно доставить сферу, — пробормотал Ноа. — Это мой долг.

— О! — Винсентá рассмеялась, и смех её напоминал звук разбивающегося хрусталя. — Тогда тебе точно с нами. Потому что вокруг этого Лже Господа историй крутится столько, что хватит на десять сфер.

Данте, всё это время с хрустом поедавший огурец, сплюнул семечко и кивнул.

— Ладно. Мне с этой парочки тоже причитается должок. Пойду с вами — прослежу, чтобы мой новый должник не сдох раньше времени.

И они пошли. Впереди Винсентá, плывущая, словно галлюцинация похотливого монаха. За ней Орион, читающий молитвы, в которых слово «грех» рифмовалось с «успех». Рядом Данте, хрустящий огурцами. И сзади растерянно плелся Ноа.

Человек, который всегда откладывал жизнь на потом.

Он ещё не знал, что «потом» наконец наступило.

ГЛАВА 2

«Монахиня, святой отец и очень плохие жизненные решения»

«Нет ничего опаснее человека, который уверен, что знает, как правильно жить другим»

Лес вокруг дышал сыростью и старыми чернилами. Отряд шёл по едва заметной тропе, протоптанной то ли зверями, то ли заблудившимися черновиками. Ноа плёлся сзади, чувствуя, как отсыревшие страницы под ногами чавкают, словно болотная жижа. Впереди, не касаясь босыми ступнями грязи, плыла Винсента. За ней, путаясь в рясе и бренча поясом целомудрия, семенил Орион. Данте замыкал шествие, хрустя огурцом и что-то бормоча о том, что «в приличных историях хотя бы дороги мощёные».

Ноа уже начал подмечать закономерности. Каждый раз, когда Орион думал, что никто не смотрит, его взгляд скользил по фигуре монахини, снизу вверх задерживаясь на изгибах, скрытых грубой тканью. Губы священника поджимались в неестественном, почти плотоядном жесте, а ноздри раздувались, будто он принюхивался к чему-то запретному. Но стоило Винсенте обернуться или просто шевельнуть плечом, как Орион закатывал глаза к небу и принимался исступлённо шептать молитву. Он закусывал нижнюю губу с таким усердием, что на ней уже, кажется, наметилась мозоль.

— Блаженны нищие духом, — изрекал он, глядя на пробегающего кролика, но тон его был таким, словно он говорил: «А вот некоторые — нет, и правильно делают». — Ибо их есть Царствие Небесное. В отличие от тех, кто разбогател на плотских утехах и теперь будет гореть. Я не про себя. Просто мысли вслух.

— Конечно, святой отец, — мурлыкала Винсента, не оборачиваясь. В её голосе слышалась усмешка, густая, как патока. — Конечно.

К полудню Данте объявил привал. Место выбрали у ручья, вода в котором текла медленно и пахла типографской краской: где-то выше по течению, видимо, тонул очередной забытый роман. Орион, буркнув что-то про «омовение бренных останков», удалился к воде, а Данте взялся варить суп из припасов, которые таскал в бездонном мешке.

— Грибочки тут знатные, — сообщил домовой, бросая в котелок сморщенные шляпки неестественного фиолетового цвета. — Растут на старых рукописях. Называются «чернильные зонтики». Вкус как ржаной хлеб с намёком на ямб.

Через полчаса отряд хлебал наваристую жижу. Ноа, привыкший к офисным обедам, осторожно дул на ложку. Винсента ела с аппетитом, даже как-то слишком: она проглотила две порции и вдруг сделалась непривычно расслабленной. Её веки потяжелели, улыбка стала шире, а в глазах зажегся тот самый опасный огонёк, который обычно предшествует фразе «а давай я тебе сейчас такое расскажу».

— Данте, — промурлыкала она, отставляя миску, — ты уверен, что это съедобные грибы?

— Абсолютно, — ответил домовой, дожёвывая огурец. — Я их триста лет ем. Правда, обычно после них хочется либо петь, либо исповедоваться. Зависит от темперамента.

— Исповедоваться, значит, — Винсента хохотнула и повернулась к Ноа.

Орион всё ещё возился у ручья, и монахиня, понизив голос до интимного шёпота, начала говорить. Это была не та Винсента, что днём изображала благочестие. Это была древняя, усталая и жутко циничная баба, которая слишком долго носила чужую маску.

— Знаешь, Ноа, — сказала она, — я не всегда была монахиней. Когда-то я была Бабой-ягой. Самой что ни на есть классической. Костяная нога, избушка на курьих ножках, фирменный рецепт детей в сухарях. Но люди, — она презрительно скривилась, — неблагодарные твари. Они начали пересказывать мою историю иначе. Сначала сделали комической старухой, потом карикатурной злодейкой для битья, а потом и вовсе забыли. Моя избушка развалилась от Забвения: просто взяла и осыпалась трухой, представляешь? Ступа дала трещину. И я сама начала таять, как строка, которую никто не перечитывает.

Данте, слушая, задумчиво хрустел. Ноа молчал, боясь спугнуть момент. Винсента откинулась на локоть и продолжила:

— Тогда я решилась на отчаянный шаг: «переписала» себя. Понимаешь, здесь, в Архипелаге, если очень сильно захотеть и найти нужного специалиста, можно сменить не только имя, но и облик. Я нашла эльфийского косметолога, того самого, что делает подтяжки падшим ангелам. Он мне лицо натянул так, что любая святая обзавидуется. Я притворилась монахиней, и это сработало. История о «сестре Винсенте» прижилась. А с Орионом я встретилась при обстоятельствах, которые называю «божественным недоразумением»: он тогда освящал публичный дом, пытался изгнать из тамошних работниц беса похоти, а заодно, кажется, и из себя самого. Я увидела его, красного, потного, орущего псалмы посреди шлюх в кружевах, и поняла: это судьба. Вернее, сдалась грязным помыслам и с тех пор таскаюсь за ним, изображая потерявшуюся овечку.

Она мечтательно вздохнула.

— Хорошая работа. Крыша над головой, бесплатная еда. По ночам можно шептать ему на ушко разные… молитвы. Орион, правда, слишком громко стонет во сне. Но я научилась спать с затычками.

В этот момент кусты затрещали, и на поляну вернулся Орион. Он отряхивал рясу от невидимых грехов и выглядел так, словно только что боролся с легионом демонов и победил исключительно благодаря громкому псалму. Увидев расслабленную, раскрасневшуюся Винсенту, он запнулся и нахмурился.

— Сестра Винсента, вы… вы в порядке? От вас разит грибами и откровенностью!

— В полном, святой отец, — она лениво махнула рукой. — Данте сварил супчик. Очень… очищающий.

Орион, заподозрив неладное, немедленно начал декламировать молитву об изгнании бесов. Он делал это с таким чувством, что текст, первоначально призванный очищать души, зазвучал как приглашение в греховную оргию. Данте подавился огурцом и закашлялся, а Ноа поспешно уткнулся лицом в карту, делая вид, что изучает маршрут, и обнаружил, что бумага покрыта смущёнными кляксами. Карта, кажется, тоже краснела.

И тут с грохотом, треском и героическим воплем из леса вывалился король обезьян.

Он летел, словно пушечное ядро: золотой посох вращался в лапах, ветки сыпались градом. Прямо перед Ноа обезьяна вырвала с корнем молодое деревце и отшвырнула его в сторону. Ствол с гулом врезался в землю в паре метров от костра. Леви эффектно приземлился на одно колено, вскинул посох… и немедленно споткнулся о брошенный Данте рюкзак. Посох описал дугу, сбил с Ориона шапку, а сам Леви растянулся на земле, подняв тучу прелых страниц и грибных очисток.

Позже Леви объяснил, что преследовал банду гоблинов-браконьеров, которые воровали из местных сказок волшебные предметы и перепродавали их на чёрном рынке Архипелага. Он гнал их через всю Конфедерацию Мрачных Сказок, несколько раз терял след, находил снова и в итоге вылетел на эту поляну, рассчитывая настигнуть мерзавцев. Но гоблины, почуяв неладное, успели скрыться в портале, оставив короля обезьян ни с чем. Раздосадованный и запыхавшийся, Леви уже собирался было поворачивать обратно, как вдруг его взгляд упал на Ориона.

— О, простите! — он вскочил, отряхиваясь, и его морда расплылась в смущённой улыбке. — Я немного неуклюжий. Это у нас семейное. Мой прадед однажды споткнулся о созвездие. С тех пор Большая Медведица немного кривая. А дедушка пытался погладить крокодила изнутри, чтобы подружиться. Руку потерял, но друга не завёл. Зато я научился осторожности. Ну, почти.

Леви перевёл дух, подобрал посох и тут заметил Ориона. Священник, багровый от гнева, с прилипшей к щеке травинкой, как раз набрал в грудь воздуха для проклятия. И тут обезьяна замерла.

Это была любовь с первого взгляда. Леви смотрел на разъярённого Ориона, орущего что-то про «грязное животное, осквернившее головной убор служителя веры», и его глаза расширялись всё больше, а на морде расплывалась восторженная улыбка. Он прижал руки к груди, посох повалился на землю.

— Какой огонь! — выдохнул Леви, прижимая лапы к груди. — Какая страсть! Я никогда не встречал никого, кто бы так яростно… молился! Это просто вулкан, а не человек!

Орион опешил, но быстро опомнился:

— Я не молюсь, я тебя проклинаю, болван! Изыди, обезьянье отродье, пока я не применил к тебе духовную санкцию!

Леви не слушал. Он рухнул на колени прямо в грязь, протянул руки к священнику и взмолился:

— О, святой отец! Я умоляю вас: позвольте мне стать вашим защитником! Я буду вашей тенью, вашим верным стражем, вашим смиренным оруженосцем! Я вижу в вас такую силу духа, такую неукротимую праведность, что моё сердце разрывается от желания служить вам до последнего вздоха! Пожалуйста, не отвергайте меня! Позвольте мне быть рядом, когда вы снова начнёте кого-нибудь проклинать: я буду подавать вам кадило и восторженно внимать каждому вашему слову!

Орион попятился, выставив перед собой крест, как будто тот мог защитить от этой лавины обезьяньего обожания. Его лицо покрылось пятнами.

— Какое ещё «служить»?! Я не нуждаюсь в защите! У меня есть вера! И кадило! И пояс целомудрия, он, между прочим, укреплён молитвой!

— Вот именно! — радостно закивал Леви, всё ещё стоя на коленях. — Вы так сильны духом, что не замечаете опасностей бренного мира! Но я буду вашим щитом! Я клянусь!

Винсента, наблюдавшая за этой сценой, медленно поднялась, скрестила руки на груди, и её фарфоровое лицо заострилось, как у хищной птицы. Взгляд, которым она одарила коленопреклонённую обезьяну, был полон ледяного, концентрированного раздражения.

— Волонтёр, значит, — процедила она, и её голос утратил всю прежнюю медовую тягучесть. — Интересно. А ничего, что мы вообще-то уже путешествуем вдвоём? Я, святой отец и наша духовная связь. Нам не нужны дополнительные… телохранители.

— О, но я не буду лишним! — Леви поднял на неё честные, полные щенячьей преданности глаза. — Я могу нести вещи, разводить костёр, добывать еду!

— У нас есть Данте, — отрезала Винсента. — Он и вещи несёт, и костёр разводит, и грибами нас травит. Мы самодостаточны.

— Данте! — воскликнул Леви, переключаясь на домового. — Прошу вас, замолвите за меня словечко! Я не подведу! Я сильный! Ну, почти сильный! Я иногда роняю предметы, но клянусь, я буду стараться!

Данте, дожёвывая огурец, посмотрел на эту сцену и философски пожал плечами:

— Вообще-то лишние руки в дороге не помешают. Особенно такие, которые умеют вырывать деревья с корнем. Правда, они же их и роняют, но тут уж как повезёт.

— Вот видите! — просиял Леви. — Я буду незаменим! Святой отец, умоляю, не прогоняйте меня!

Орион, пятясь, упёрся спиной в дерево. Он переводил взгляд с умоляющей обезьяны на разъярённую монахиню, и в его глазах читалась паника загнанного зверя.

— Я… я не знаю… — пролепетал он. — Сестра Винсента, может, пусть идёт? В конце концов, если на нас нападут разбойники, мы выставим его вперёд…

— Разбойники? — Винсента фыркнула. — Да эта обезьяна сама опаснее любых разбойников! Ты видел, что он сделал с деревом? Представь, что будет с нашим лагерем!

— Я буду аккуратнее! — взвыл Леви. — Я даю слово короля обезьян! Ну, почти короля. У нас там сложная избирательная система. Но слово даю!

Винсента поджала губы. Её раздражение было почти осязаемым: воздух вокруг неё, кажется, похолодел на пару градусов. Но она была слишком опытной интриганкой, чтобы устраивать сцену на глазах у всех. Вместо этого она одарила Леви сладкой, как цианид, улыбкой и процедила:

— Ну, раз святой отец не против… добро пожаловать в отряд. Только держись от меня подальше. И от него, — она мотнула головой в сторону Ориона, — тоже не слишком близко. Ясно?

Леви закивал так яростно, что у него чуть не слетела с плеч перевязь с посохом.

— Ясно! Я буду держаться на почтительном расстоянии! Но всегда наготове!

Данте, который всё это время с интересом наблюдал за развитием событий, дожёвывал уже третий огурец. Он отряхнул ладони и философски заметил:

— Пятьдесят на пятьдесят, говорил я. Похоже, мы только что выиграли в лотерею идиотов. Причём дважды. Ладно, команда сформирована окончательно. Двинули.

Но когда все начали собираться, домовой хлопнул себя по лбу:

— Кстати, о маршруте. Чтобы попасть на мельницу, нам нужно пересечь Архипелаг Абсурда, а там на границе чайник с кроликом. Без транзитной визы нас даже на порог не пустят. Но я знаю одну контору, где делают документы. Правда, там работают те ещё проходимцы.

Ноа вздохнул. Виза. Банда проходимцев. Новые проблемы. Он посмотрел на свой отряд: монахиню-людоедку, которая теперь сверлила взглядом новоявленного соперника; священника-изврата, который пытался одновременно молиться и отползать от восторженной обезьяны; саму обезьяну, которая сияла, как начищенный золотой посох; и домового, который мерил всё огурцами. Идти с этим цирком в рассадник мошенников казалось ему верхом безрассудства. Но выбора не было.

Так Ноа, сам того не желая, стал капитаном самого странного, самого конфликтного и самого непредсказуемого отряда во всём Архипелаге. И впереди их ждал город, где адвокаты воруют быстрее карманников.

ГЛАВА 3

«Город, где адвокаты воруют быстрее карманников»

«Если сделка выглядит слишком выгодной, внимательно проверь, не ты ли являешься товаром»

Граница Архипелага Абсурда встретила отряд запахом чая с бергамотом и лёгким ощущением, что у Вселенной только что закончился оплаченный отпуск. На пропускном пункте, представлявшем собой гигантский фарфоровый чайник с будкой в основании, восседал белый кролик в форменном сюртуке. Он нервно поглядывал на карманные часы, дёргал усами и, судя по всему, опаздывал сразу на всё.

— Транзитная виза категории «С» или выше, — протараторил он, не глядя на путников. — Без визы проход запрещён. Королева не велит. То есть не велела. То есть её больше нет, но правила остались. Следующий!

Данте крякнул, достал из своего мешка огурец и задумчиво понюхал его, словно тот мог подсказать решение.

— Я знаю тут одну контору, — сказал он, понизив голос. — Специализируются на быстрых документах, закрытии налоговых дыр и внезапных наследствах от нигерийских принцев. Чарлиса, НиКот и Решляпник. Работают прямо тут, в городе.

Ноа, всё ещё чувствовавший себя человеком, которого жизнь закинула в чужой сценарий без проб и репетиций, устало спросил:

— Им можно доверять?

— Разумеется, нет, — отрезал Данте. — Но они лучшие. Пошли.

Город встретил их кривыми улочками, вымощенными игральными картами, домами, которые перестраивались на ходу, и дождём, который шёл исключительно вверх. Ноа машинально пригнулся, пропуская лужу, летящую к небу, и тут же налетел на Ориона. Священник, не оборачиваясь, прошипел что то про «греховную неуклюжесть» и поправил пояс целомудрия. Леви немедленно подскочил к нему:

— Святой отец, позвольте я пойду впереди и буду принимать на себя все опасности этого странного города!

— Единственная опасность здесь — ты, — буркнул Орион, но Леви воспринял это как комплимент и просиял.

Винсента, шагавшая чуть поодаль, метнула в обезьяну взгляд, способный заморозить чай в чашке. С момента появления Леви её настроение колебалось где-то между «холодное презрение» и «планирую убийство, но пока не решила, какое именно».

Контора располагалась в здании бывшего суда. На покосившейся двери красовалась табличка:

«Чарлиса, НикКот и Решляпник.
Юридические услуги. Подделки. Налоговые махинации.
Усыпление домашних питомцев (по предоплате)»

Ниже, приклеенная скотчем, висела записка: «Стучите три раза. Если стучите два, вы клиент. Если четыре, вы кредитор. Кредиторов мы не обслуживаем».

Данте постучал три раза. Дверь распахнулась прежде, чем он опустил руку.

Внутри пахло табаком, старыми деньгами и мокрой шерстью. За судейским столом, закинув ноги в рваных чулках на кипу поддельных векселей, сидела девушка с голубыми волосами, татуировками карточных мастей на предплечьях и неизменной сигаретой в зубах. Чарлиса смерила вошедших взглядом профессионального оценщика и выпустила кольцо дыма в форме вопросительного знака.

— Новые клиенты, — констатировала она. — Выглядят как люди, которые платят налоги. Фу.

— Мы не платим налоги, — поспешно заверил Данте. — У нас даже гражданства нет.

Чеширский Кот, чья улыбка парила в воздухе отдельно от тела, материализовался прямо над плечом Ноа и промурлыкал:

— О, прелестно. А это что за экземпляр? Пахнет офисом, дедлайнами и экзистенциальным кризисом. Ммм, мой любимый аромат.

Ноа вздрогнул. Кот захихикал и принялся воровать чётки из кармана Ориона, делая это с такой виртуозностью, что священник заметил пропажу только когда Кот уже нанизывал их на собственный хвост.

— Положи на место, бесовское отродье! — взвился Орион.

— Не могу, — философски ответил Кот. — Они мне идут. К тому же, согласно местным законам, всё, что украдено до полудня, считается находкой. А сейчас, — он взглянул на отсутствующие часы, — как раз без четверти.

Леви немедленно заслонил Ориона собой:

— Святой отец, я защищу вас от этого… этого фиолетового! Простите, — обернулся он к Коту, — вы какого цвета? У меня небольшое дальтоническое затруднение.

— Я всех цветов сразу, — промурлыкал Кот. — И ни одного одновременно.

Из подсобки, гремя заварником, вышел Решляпник. Он был одет в потрёпанный фрак, а его глаза смотрели на мир с выражением человека, который давно перестал отличать реальность от галлюцинаций и уже не хочет учиться. В руках он нёс огромный фарфоровый заварник, из которого доносился подозрительный писк.

— Клиенты? — он оглядел отряд и задержал взгляд на Ноа. — А этот чего такой мрачный? Ты чего мрачный? Ты на Чарлису так смотришь? Не смотри на Чарлису!

— Я на неё не смотрю, — растерянно сказал Ноа.

— Вот именно! Почему не смотришь?! Она что, недостаточно хороша, чтобы на неё смотреть?!

Чарлиса закатила глаза и хлопнула ладонью по столу:

— Шляпник, остынь. Клиенты пришли за визой, а не за твоей паранойей. НиКот!

Чешский нервно улыбнулся, поправил галстук и мгновенно разложил на столе бланки, печати, сургуч и какую то подозрительную лупу.

— Транзитная виза? О, это мы можем! Быстро, качественно, и главное... совершенно законно, если не присматриваться. Вот стандартный договор. Одна подпись, и документ готов.

Ноа взял протянутый лист. Бумага была плотной, с водяными знаками, и пахла свежими чернилами. Но мелкий шрифт внизу страницы буквально расползался под пальцами, меняя буквы. Ему показалось, что на секунду там мелькнула фраза «читающий сей мелкий шрифт автоматически соглашается…», но буквы тут же снова сложились в безобидные «условия стандартные».

— А что в мелком шрифте? — спросил Ноа. Раньше он бы просто подписал. Но теперь, после всего, что случилось, он хотя бы задал вопрос.

НиКот ослепительно улыбнулся:

— Формальности. Ничего важного. Просто стандартный отказ от претензий в случае непредвиденных обстоятельств, таких как драконья атака, проклятие седьмого уровня, внезапное превращение в репу или аннулирование личности.

— Что? — Ноа опустил бумагу.

— Шутка! — НиКот нервно хохотнул. — В основном шутка. Почти. Подписывайте, не читая, как все нормальные люди.

Данте вздохнул и взял бумагу, пробежал глазами.

— В целом стандартно. Пункт о «маленькой услуге в будущем» есть, но это у них у всех. Подписывай, Ноа.

Ноа помедлил. Он чувствовал, как внутри него борются два человека: старый Ноа, который всегда извинялся и соглашался, и новый, ещё не родившийся, который только начинал понимать: в этом мире каждое «да» может обернуться петлёй. Но выбора не было. Без визы их не пропустят. Без них он не попадёт домой.

Он подписал.

НиКот мгновенно смёл бумагу со стола, приложил печать, дунул, посыпал чем-то и протянул готовый документ:

— Готово! Виза действительна до следующего вторника, даже если вторник не наступит. Проходите, не задерживайтесь.

Когда отряд уже был в дверях, Ноа обернулся. Ему показалось, что НиКот переглянулся с Чарлисой. Но стоило моргнуть, и видение исчезло. Чарлиса пускала дым в потолок, Кот жонглировал чётками, а Решляпник спорил со своим заварником.

— Мне не нравится этот кот, — тихо сказал Ноа Данте, когда они вышли.

— Правильно, — кивнул домовой, хрустя очередным огурцом. — Он профессиональный мошенник. Но пока он на нашей стороне, всё в порядке.

Путешественники покинули здание и снова оказались в переулке. Данте развернул визу, проверяя печати. Из документа выпал сложенный вчетверо листок. Ноа поднял его. На бумаге аккуратным почерком было выведено:

«Гнилые Болота — ваш кратчайший путь. Идите строго по карте. Не сворачивайте. Доверьтесь указателю. Искренне ваш, друг»

Подписи не было.

— Откуда это? — спросил Ноа.

— Наверное, кто то из них вложил, — пожал плечами Данте. — У них иногда бывают приступы заботы о клиентах. Редко, но бывают.

Ноа посмотрел на карту. Маршрут действительно вёл через Гнилые Болота, сокращая путь почти вдвое. Что то в этом было неправильно, но логика подсказывала: хочешь быстрее иди напрямик. Он сложил листок в карман, и отряд двинулся в сторону болот, навстречу туману, который уже начинал сгущаться между деревьями.

Позади, в окне конторы, Чарлиса затушила сигарету и посмотрела на Решляпника.

— Передал?

— Обижаете, — фыркнул тот. — Карта уже у них. Мыши доложили, что Ризма ждёт.

Чеширский кот вальяжно зевнул:

— Люблю хорошие истории. Особенно те, где герои ещё не знают, что ими уже пообедали. И даже заплатили чаевыми.

ГЛАВА 4

«Гнилыми бывают не только болота»

«Предательство редко приходит от врагов. У врагов хотя бы хватает вежливости предупредить заранее»

Гнилые Болота начинались внезапно. Только что под ногами хрустели игровые карты мостовой, и вдруг земля подалась, словно гнилой половик, и отряд оказался по колено в серой, пахнущей плесенью жиже. Туман здесь был густым, как невысказанные обиды, и висел над трясиной плотной завесой.

Данте возглавлял процессию, брезгливо поднимая лапти над особо подозрительными лужами.

— Гнилые Болота, — пояснил он тоном экскурсовода, у которого закончилось терпение. — Сюда сливают всё, что авторы начали и бросили. Персонажи, у которых нет ни начала, ни конца, ни даже приличной мотивации. Осторожнее, они могут попытаться украсть вашу сюжетную линию.

— У меня нет сюжетной линии, — пробормотал Ноа.

— Тем более, — отрезал Данте. — Ты лёгкая добыча.

Лес вокруг них был странным. Деревья росли из перевёрнутых книг, а ветки заканчивались обрывками предложений. Ноа прочитал одну из них: «И тогда он сказал…» — и дальше пустота. Тишину нарушал только хруст огурца.

Винсента шагала справа, подобрав рясу, и время от времени бросала на Леви взгляды, обещавшие мучительную смерть в самом ближайшем будущем. Леви же не отходил от Ориона ни на шаг, нёс его кадило, поправлял рясу и постоянно спрашивал, не желает ли святой отец присесть, выпить воды или, может быть, проклясть кого-нибудь для поднятия настроения.

— Я желаю только одного, — рычал Орион. — Чтобы ты исчез.

— О, это так романтично! — восхищался Леви. — Вы хотите, чтобы нас осталось только двое!

— Я хочу, чтобы ты провалился в эту трясину!

— И увлёк вас за собой? Ни за что! Я слишком вас люблю, чтобы подвергать опасности!

Орион застонал и начал читать молитву об изгнании нечисти, но получалось плохо: Леви подпевал.

Трясина впереди вздулась пузырём и лопнула, выпустив наружу первое существо.

Оно было похоже на волка. Почти. У него было четыре лапы, но задние отсутствовали напрочь, заменённые размытым чернильным следом. Шерсть клубилась, как дым, а пасть была огромной, полной зубов, которые кто-то зачем-то проработал с особой тщательностью. Существо захрипело, и из глотки вырвался не вой, а обрывок диалога:

— …и тогда он почувствовал, как…

За ним из тумана вышли ещё трое. Один был похож на дракона размером с собаку, другой представлял собой бесформенный сгусток чернил с единственным глазом, третий напоминал рыцаря без головы, но с мечом, на котором было написано «вставить описание позже».

— О, отлично, — прокомментировал Данте. — Хорроры Лавкрафта, версия «черновик». В бою они не опасны, но могут затянуть в сюжетную яму. Не дайте им коснуться вас.

— Что значит «украдут историю»? — Ноа попятился.

— Превратитесь в серую массу, будете вечно ходить по кругу и повторять одну и ту же скучную реплику. Примерно как твоя работа в офисе, только без перерыва на обед.

Волк прыгнул первым. Ноа отшатнулся и упал в грязь. Данте сунул ему в руки огурец:

— Дерись! Бей по глазам! У них там консистенция нестабильная, авторы обычно глаза прописывают в последнюю очередь.

— Это огурец!

— А ты хотел Экскалибур?! У меня бюджет домового, а не короля Артура!

Волк кинулся на Ноа, и тот, не придумав ничего лучше, выставил огурец перед собой. Существо врезалось мордой в маринованный снаряд и взвыло. Из глазницы брызнули чернила. Волк отступил, тряся головой.

— Сработало, — удивился Данте. — Аллергия на консерванты. Кто бы мог подумать.

Винсента одним движением сбросила рясу, явив миру костяную ногу, которая тускло светилась в тумане. Посох ожил и начал высасывать из ближайшего существа остатки авторского замысла. Волк задёргался и стал ещё более прозрачным.

— Покайся! — заорал Орион, взмахивая кадилом, как пращей. — Изыди в бездну недописанных абзацев!

Он обрушил кадило на голову безголового рыцаря, и тот рассыпался буквами. Буквы упали в грязь, попытались сложиться в слово «помогите», но не смогли и утонули.

Леви вырвал из земли ближайшее дерево и швырнул его в дракона. Дракон улетел в туман с возгласом «продолжение следует…».

Чернильный сгусток попытался обойти отряд с фланга. Ноа вскочил, отбросил бесполезный огурец и схватил с земли старый, разбухший от влаги томик. Размахнулся и ударил существо наотмашь. Раздался хлопок. Сгусток всосался в книгу, страницы которой на секунду озарились светом. На обложке проступила надпись: «История одного неудачника, который всех победил». Книга захлопнулась и упала в грязь.

— Ты только что запихнул монстра в книгу, — констатировал Данте. — Неплохо для парня, у которого даже спортзала нет.

Ноа тяжело дышал. Руки дрожали.

Бой закончился. Последнее существо попыталось уползти в туман, но Винсента добила его взмахом посоха.

Ноа нагнулся и поднял с земли слипшийся комок — огуречный рассол, размазанный по странице. Отпечаток подошвы. Маленькой, узкой.

— НиКот, — выдохнул он.

Данте понюхал страницу и сплюнул.

— И духи. Английские. «Лондонский туман». Отвратительный вкус. То есть запах. То есть и то и другое.

Ночью, когда отряд разбил лагерь на относительно сухом островке, НиКот пришёл сам.

Он появился из тумана, споткнулся о корень, выругался, поправил галстук и нервно улыбнулся. В руках он держал маленькую банку с маринованными огурцами.

— Привет, — сказал он жалобно. — Я тут мимо проходил. Случайно. Решил заглянуть. Огурец?

Он протянул банку Данте. Домовой взял её, понюхал, хмыкнул и поставил на землю.

— Дела отлично, — сказал Данте холодно. — Мы тут подрались с черновиками, едва не утонули в сюжетной яме и нашли твои следы. Как сам?

НиКот побледнел.

— Я могу всё объяснить. Меня заставили. Ризма.

При упоминании этого имени воздух вокруг костра словно сгустился. Винсента замерла. Орион перестал бормотать молитву. Даже Леви на секунду отвлёкся от обожания святого отца и нахмурился.

— Кто такая Ризма? — спросил Ноа. Он смотрел на кота в упор и ждал.

НиКот открыл рот, но Винсента опередила его. Её голос звучал иначе, чем обычно: ниже, жёстче, без привычной медовой тягучести.

— Ризма, — произнесла она, — это имя, которое в Архипелаге произносят шёпотом. Древняя старуха, бывшая хранительница одного из первых островов. Говорят, она была здесь ещё до того, как появились первые сказки. Но люди забыли её историю. И тогда она решила украсть чужую. Ей нужны сферы — такие, как у Мина, — чтобы впитать их энергию, омолодиться и переписать Архипелаг под себя.

Леви почесал затылок.

— А зачем старухе молодость? Ну, омолодится она, и что дальше? Будет танцевать на балах? Пугать внуков?

НиКот развёл руками.

— Понятия не имею. Я простой исполнитель. Мне платят, я делаю. В её планы меня не посвящают. Может, она просто не хочет умирать. Может, хочет власти. А может, ей просто скучно — кто этих древних разберёт.

Винсента покачала головой.

— Она не просто хочет молодости. Она хочет стать единственной историей во всём Архипелаге. А для этого ей нужно стереть все остальные.

Повисла пауза. Ноа смотрел на огонь и пытался осмыслить услышанное. Где-то там, за пределами этого болота, существовала древняя старуха, которая видела в нём лишь инструмент. И где-то там был бармен с зелёными глазами, который знал обо всём с самого начала.

— Ты продал нас, — сказал он наконец, переводя взгляд на кота. — Ты дал нам фальшивую карту, отправил в ловушку и пометил путь, чтобы за нами следили.

— Я не хотел! — НиКот всплеснул руками. — Ну, то есть хотел, но не так! Мне заплатили! Хорошо заплатили! Я коплю на домик в Английском квартале, на безбедное будущее…

— На предательство, — подхватила Винсента, обходя костёр и останавливаясь за спиной НиКота. Костяная нога тихо постукивала по земле. — Знаешь, кошак, я за свою жизнь съела много кого. Но таких, как ты, не ела никогда. Слишком невкусные.

НиКот побледнел ещё больше. Казалось, что его переливистая шерсть задрожала.

— Я пришёл исправиться! Я расскажу вам как добраться к тому у кого есть карта коротких путей! Настоящая! С этой ней вы попадёте на мельницу! Это мой жест доброй воли! Только обязательно расскажите Мину, что я вам помог... — он нервно обернулся. — Вам нужно к дракону Фелу.

Он вытащил из рукава свёрнутый пергамент, где была описана дорога к логову драконаи положил на землю. Данте поднял свиток, изучил, понюхал, попробовал на зуб.

— Похоже, настоящий.

— Вот видите! — просиял НиКот. — Я не такой уж плохой! Просто запутался! Каждый имеет право на второй шанс!

— Убирайся, — сказал Ноа.

НиКот запнулся.

— Что?

— Ты слышал. Убирайся. Пока я не передумал.

НиКот попятился, споткнулся о корень, пробормотал «я всё понял, без обид, удачи» и растворился в тумане.

Данте посмотрел на Ноа:

— Ты его отпустил.

— Да.

— Он предатель. Он продал нас Ризме. Из за него мы чуть не погибли.

— Знаю. Но он дал нам новую карту. И он жалкий, а не злой. Я не хочу становиться тем, кто убивает из мести. По крайней мере, пока.

Данте помолчал, потом хмыкнул и достал новый огурец.

— Растёшь, капитан. Медленно, но растёшь.

Ноа ничего не ответил. Он сидел у костра и смотрел в огонь. Утром они нашли ещё один след: маленькую записку, пришпиленную к дереву булавкой. Всего одна строчка:

«Простите. Я правда не хотел. Но Ризма знает. Будьте осторожны у дракона»

Подписи не было. Ноа сложил записку и спрятал в карман. Отряд собрал лагерь и двинулся в сторону драконьей пещеры. Впереди их ждал дракон с тремя личностями, и никто не знал, как с ним говорить. Но по крайней мере теперь они знали имя врага. А это уже половина пути.

ГЛАВА 5
«Дом, в котором жил дракон с тремя понедельниками в голове»

«Иногда самый страшный монстр — это необходимость договориться с самим собой»

Драконья пещера обнаружилась не сразу. Сперва отряд долго петлял по каменистым холмам, усеянным обломками старых рукописей и пустыми чернильницами размером с бочку. Воздух здесь пах серой и старыми книгами — смесь, которая одновременно пугала и завораживала. Данте шагал впереди, сверяясь с картой НиКота, и время от времени бормотал под нос что-то про «бывших мошенников, которые хотя бы один раз сделали полезное дело».

— Если он нас опять обманул, — процедила Винсента, — я лично вернусь и превращу его в английский завтрак. Без чая.

— Англичане обидятся, — заметил Данте.

— Переживут.

Леви, как обычно, крутился вокруг Ориона, который пытался делать вид, что читает молитвенник, хотя книга была перевёрнута вверх ногами. Заметив это, Леви восхитился:

— Вы читаете на древнем языке вверх ногами! Это невероятно! Ваша учёность не знает границ!

— Это латынь, болван! — рявкнул Орион, переворачивая книгу. — И она не становится менее святой от того, что ты на неё пялишься!

— О, я пялюсь не на книгу, — честно ответил Леви.

Орион побагровел и спрятался за спиной Винсенты. Та фыркнула и одарила обезьяну ледяным взглядом. С момента появления Леви их отношения с Орионом стали напоминать запутанный любовный треугольник из плохого романа, где одна сторона не подозревает, что она сторона, вторая всё отрицает, а третья просто всех бесит.

Пещера открылась внезапно: огромный зев в скале, из которого тянуло теплом и запахом мяты. У входа висела табличка, написанная аккуратным каллиграфическим почерком:

«Дракон Фел. Часы приёма: когда захочет.
Просьба не стучать, не кричать и не использовать заклинания вызова.
Он сам выйдет. Или не выйдет. Зависит от настроения.
Их у него три»

— Три настроения, — прочитал Ноа вслух. — Это как?

— А вот сейчас и узнаем, — вздохнул Данте и первым шагнул внутрь.

Пещера изнутри оказалась огромной, заваленной книгами, свитками, старыми картами и пустыми чайными чашками. В центре, на горе из словарей и энциклопедий, возлежал дракон. Он был классического европейского типа: бронзовая чешуя, кожистые крылья, хвост, способный перешибить дерево. Но глаза — вот что сразу бросалось в глаза. Они постоянно меняли выражение, даже когда сам дракон не двигался.

— О, гости! — голос дракона прозвучал мягко, почти мурлыкающе. — Как мило! Я сейчас поставлю чайник. У меня есть печенье! Правда, оно немного зачерствело, но я могу прочитать ему стихи, чтобы оно размякло от красоты.

Дракон засуетился, загремел чашками. Леви просиял:

— Какой милый дракон!

Винсента скептически прищурилась:

— Подожди. Сейчас начнётся.

— КАКОГО ЛЕШЕГО ВЫ ПРИПЁРЛИСЬ В МОЮ ПЕЩЕРУ?! — вдруг заорал дракон, разворачиваясь с чайником в лапах. Из его ноздрей вырвались струйки пара, а глаза налились яростью. — Я НЕ ЗВАЛ! Я НЕ ГОТОВ! У МЕНЯ БАРДАК! ВОН ОТСЮДА, СМЕРТНЫЕ КУЛЬКИ С КОСТЯМИ!

Леви отпрыгнул и заслонил собой Ориона.

— Я защищу вас, святой отец! Даже от дракона с перепадами настроения!

— Прошу прощения, — голос дракона вдруг изменился. Он стал холодным, чеканным, как у профессора, зачитывающего приговор студенту. — Я вынужден поправить вас. Выражение «с перепадами настроения» стилистически некорректно. У меня расстройство личности. Это клинический термин. Прошу вас впредь выражаться точнее, иначе я буду вынужден попросить вас покинуть помещение. После заполнения формы 12-Б, разумеется.

Дракон поправил невидимые очки на носу и уставился на Леви с таким выражением, словно тот только что перепутал «их» и «ихний».

— Это Фел-Душнила, — шёпотом пояснил Данте. — Я слышал о нём. У дракона три личности. Сейчас переключится на обратно. Готовьтесь.

Ноа сделал шаг вперёд. Он всё ещё чувствовал страх — перед огромным существом, способным поджарить их одним чихом, — но теперь страх был управляемым. Не парализующим, а мобилизующим.

— Мы пришли за картой коротких путей, — сказал он. Голос звучал спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Нам сказали, у вас она есть.

Дракон замер. На его морде отразилась короткая борьба, словно три разных человека внутри него спорили, кому отвечать. Потом чешуя сменила оттенок на более тёплый, и он улыбнулся:

— О, карта! Конечно, у меня есть карта. Я сам её рисовал. Точнее, не я, а… ну, один из меня. Но я вам её просто так не отдам. А хотите чаю?

— Я хочу чаю! — отозвался Леви.

— ТЕБЕ НИКТО НЕ ПРЕДЛАГАЛ! — взревел дракон, но тут же осёкся, прижал лапу к груди и тихо добавил: — Простите. Это был не я. То есть я, но не тот. Давайте я поставлю чайник заново.

— Уважаемый дракон, — снова заговорил Ноа, стараясь сохранять ровный тон, — мы понимаем, что у вас… сложная ситуация. Но нам очень нужна эта карта. Без неё мы не попадём на мельницу. Что мы можем предложить взамен?

Дракон задумался. Его лицо менялось каждую секунду: то ласковое, то яростное, то надменно-холодное. Казалось, внутри него шло совещание.

— Мы должны заключить договор, — наконец произнёс он чеканным голосом. — Но не один. Три. С каждым из нас по отдельности. Я, Фел-Булочка, хочу, чтобы вы пообещали рассказать обо мне как о самом гостеприимном драконе Архипелага. Пусть все знают, что я не просто чудовище.

— Я, Фел-Говнюк, — продолжил он уже другим тоном, рычащим и низким, — хочу, чтобы вы разрешили мне плюнуть огнём в пропасть. Прямо сейчас. Громко. Чтобы все знали, что я всё ещё опасен!

— А я, Фел-Душнила, — голос стал ледяным и высокомерным, — требую, чтобы вы составили договор без единой грамматической ошибки. С правильным склонением всех причастий. И с оформлением по форме 12-Б.

Повисла пауза. Винсента медленно повернулась к Ноа и посмотрела на него с таким выражением, словно хотела сказать: «Это твой квест, капитан. Разбирайся».

Ноа вздохнул. Потом подошёл к столу, заваленному бумагами, взял чистый лист, перо и начал писать. Это заняло у него почти час. Винсента тем временем шептала Булочке на ухо что-то такое, от чего драконья чешуя становилась розовой, а сам дракон хихикал, как школьник. Орион, спасаясь от Леви, вступил с Душнилой в теологический диспут, который быстро перерос в крик:

— Да что вы понимаете в Троице?! Вы даже не христианин! Вы дракон!

— Простите, — холодно отвечал Фел, — но ваше произношение слова «Троица» фонетически некорректно. Вы проглатываете звук «ц». Это безграмотно и оскорбительно для моего слуха.

— Я СЕЙЧАС ТЕБЕ ТАКУЮ ТРОИЦУ ПОКАЖУ!

Леви заслонил Ориона собой и заявил, что готов принять огонь дракона на себя, но только если Орион потом лично обработает ему ожоги. Орион застонал.

Наконец Ноа закончил. Он поднял лист и зачитал вслух три договора, каждый из которых был составлен с учётом особенностей каждой личности. Фел-Булочка получил обещание славы, Фел-Говнюк — разрешение на огненный плевок в пропасть, Фел-Душнила — грамматически безупречный текст с правильно оформленными сносками.

Дракон выслушал, и на его морде отразилось редкое единодушие. Все три личности, кажется, остались довольны.

— Знаешь, человек, — произнёс он общим голосом (такое случалось редко), — ты первый, кто догадался договориться со всеми тремя. Обычно люди пытаются спорить с одним из нас и терпят неудачу. У тебя талант. Ты капитан.

Ноа хотел возразить, но дракон уже протянул ему свёрнутую карту.

— Держи. Она приведёт тебя к старой мельнице. Но будь осторожен: мельница теперь не просто мельница. Там обосновался Элронд со своим аукционом. Без приглашения туда не войти.

— А как получить приглашение? — спросил Данте.

— Этого я не знаю, — пожал крыльями Фел. — Но говорят, есть тут один партизан в лесах… Григорий, кажется. Он знает всё. Спросите у него. Если найдёте, конечно.

Данте кивнул и повернулся к отряду:

— Значит, ищем Земляничную поляну. Григорий — наш следующий шаг.

Ноа спрятал карту за пазуху и направился к выходу. У самого прохода его догнал голос дракона — на этот раз мягкий, ласковый:

— Ноа. Ты хороший человек. Не дай им сломать тебя. Даже тем, кто внутри тебя самого.

Ноа обернулся, но дракон уже отвернулся и делал вид, что пересчитывает чайные ложки. Три личности, три правды, одно тело. В каком-то смысле это было даже знакомо. Человек, который всегда откладывал жизнь на потом, и человек, который впервые шёл впереди отряда, тоже не всегда ладили друг с другом.

Он вышел из пещеры и посмотрел на карту. Мельница, аукцион, Элронд, а теперь ещё и таинственный партизан Григорий. Квест обрастал новыми слоями, как луковица, но почему-то теперь это не пугало. Это было… интересно.

— Что дальше, капитан? — спросил Данте с усмешкой.

Ноа вздохнул:

— Ищем Земляничную поляну. И конфету «Мишка северный». У тебя случайно нет заначки?

— У меня всё есть, — гордо заявил домовой и похлопал по бездонному мешку. — Кроме носков. Носки я не держу.

Так отряд двинулся в глубь Конфедерации Мрачных Сказок, навстречу лесу, который отвечал только на один вопрос. И никто из них пока не знал, каким будет этот вопрос. Но Ноа уже начинал подозревать: важнее ответа будет именно он.

ГЛАВА 6

«Лес, который отвечает только на один вопрос»

«Иногда мы задаём вопрос не потому, что готовы услышать ответ. А потому, что надеемся, что он окажется другим»

Конфедерация Мрачных Сказок встретила отряд тишиной. Такой тишиной, в которой слышно, как умирают забытые истории. Деревья здесь были старыми, с узловатыми стволами, напоминавшими скрюченные пальцы, а под ногами хрустели не ветки, а высохшие строчки из брошенных на полпути рукописей. Туман стелился низко, по пояс, и в нём то и дело мерещились силуэты: то ли волки, то ли персонажи, которых автор не успел толком описать.

Данте шагал первым, сверяясь с картой Фела, но карта в этих местах вела себя странно. Дороги на ней менялись каждые полчаса, а обозначения скакали, как блохи. Домовой ругался сквозь зубы и уже третий раз переворачивал пергамент вверх ногами.

— Бесполезно, — наконец признал он. — Лес не хочет, чтобы мы его находили. Григорий — тот ещё параноик. Говорят, он построил тут целый курорт с баней и шашлыками, а вход спрятал так, что даже его собственная информационная сеть из белок не всегда может найти дорогу домой.

— Информационная сеть из белок? — переспросил Ноа.

— Ну да. Белки, синицы, пара дятлов-осведомителей. У него тут целая партизанская разведка. Если мы не знаем, как его найти, можем бродить вечно.

Винсента, которая до этого молчала и лишь изредка бросала испепеляющие взгляды на Леви (тот как раз в очередной раз предложил Ориону понести его кадило), вдруг остановилась. Она принюхалась, прищурилась и медленно обвела взглядом деревья.

— Это не просто лес, — сказала она тихо. — Это архив. Он помнит все старые сказки. И он открывается только тем, кто их знает.

— И что, нам теперь сказки рассказывать? — удивился Леви. — Я знаю одну! Про колобка! Он там от всех ушёл, а потом его съели. Грустная история, но поучительная.

— Колобок — это не сказка, это кулинарный триллер, — отрезала Винсента. — Нужно что-то старше. Что-то, что почти забыли. Вы все садитесь. Я расскажу.

Они разбили небольшой лагерь у корней гигантского дуба, на коре которого были вырезаны имена, стёршиеся почти до нечитаемости. Винсента села на поваленный ствол, поправила рясу и заговорила. Её голос, обычно медовый и обволакивающий, стал суше, тише, словно она читала древний свиток, который мог рассыпаться от громкого звука.

— Давным-давно, когда ещё не было ни Империи Вечного Счастья, ни Архипелага Абсурда, жил в этих лесах леший по имени Григорий. Но это имя знали только те, кто прочитал титры к старому мультфильму, а все остальные звали его просто дядюшка Ау. Он был ворчливым, как медведь с похмелья, и нелюдимым, как библиотекарь, у которого только что спросили, есть ли у него книги про Гарри Поттера. Больше всего на свете он ненавидел незваных гостей, громкие звуки и тупые вопросы.

Леви хихикнул, но Винсента шикнула на него и продолжила.

— Григорий построил себе курорт. Да-да, прямо посреди леса, под землёй, чтобы никто не догадался. Баня на дровах, шашлычная, два гамака и секретная комната, где он хранил коллекцию неправильно заполненных налоговых деклараций. Он любил тишину, но однажды понял, что совсем без людей скучно. То есть не совсем без людей, а без полезных людей. Тех, кто приносит еду например. И тогда он стал ловить заблудших путников и в обмен на вкусняшки помогал им найти дорогу домой. Но если обманешь или будешь неуважителен, он и проклясть может.

— Проклясть? — переспросил Ноа.

— Был случай, — Винсента понизила голос до заговорщического шёпота. — Одна ведьма решила сжульничать и стырить земляничку с его полянки. Он сделал так, что она забыла собственное имя. Три года ходила и представлялась как «Маргарита, но это не точно». Со временем, Гришаня обзавелся своей сетью информаторов и стал приторговывать как инфо-трейдер. По легенде правило простое: одна конфета, один вопрос, и никаких фокусов. Со временем историю про дядюшку Ау забыли, а вот про конфетку на пеньке наоборот.

Когда она закончила, лес вокруг них изменился. Туман расступился, и между деревьями проступила едва заметная тропа, выложенная светящимися грибами. Данте присвистнул:

— Память. Буквально. Ты вспомнила историю, и лес тебя услышал.

— Я не просто её вспомнила, — Винсента усмехнулась. — Я её когда-то сама рассказывала одной маленькой девочке. Которая потом выросла и стала писательницей. Так что это я во всём виновата.

Они двинулись по тропе. Она петляла между деревьями, уводила в овраги, пересекала ручьи, вода в которых пахла чернилами и тиной. Ноа шёл и думал о том, как странно устроен этот мир: чтобы найти дорогу, нужно вспомнить историю. Чтобы выжить, нужно быть рассказанным. Интересно, подумал он, а его собственная история кому-нибудь нужна? Вспомнит ли кто-нибудь Ноа, если он исчезнет?

Тропа вывела их на поляну. Она была идеально круглой, залитой мягким, словно фильтрованным светом, и пахла земляникой и берёзовым веником. В центре поляны стоял замшелый пень, очень старый и очень широкий, похожий на стол, за которым когда-то обедали великаны.

— Кладите конфету, — сказал Данте и порылся в своём бездонном мешке. Через секунду он извлёк оттуда завёрнутую в фольгу конфету — самого что ни на есть классического «Мишку северного», с потёртой этикеткой и слегка подтаявшим боком. — Держи. Завалялась с прошлого века. Надеюсь, Григорий не обидится на срок годности.

Ноа взял конфету и осторожно положил её на пень. Сделал шаг назад.

Ничего не произошло. Они ждали минуту, две. Леви начал переминаться с ноги на ногу. Орион уже открыл рот, чтобы сказать что-то едкое про «языческие ритуалы», но осёкся: пень зашевелился.

С тихим скрежетом верхняя часть пня отъехала в сторону, и из открывшегося проёма пахнуло жаром, дымом и шашлыком. Снизу донёсся ворчливый голос:

— Кого там принесло? Я занят. У меня баня перетапливается, шашлык стынет, и вообще сегодня неприёмный день. А он у меня каждый день.

Из люка высунулась голова. Старик с лицом, напоминавшим печёное яблоко, с кустистыми бровями и хитрыми, прищуренными глазами. Он кряхтя выбрался наружу, отряхнулся от земли и уставился на отряд.

— Ого. Давно ко мне столько народу не приходило. Чего надо?

Данте выступил вперёд:

— Григорий, мы знаем правила. Один вопрос. Конфета на пне.

Григорий скосил глаза на конфету, взял её, развернул и с видимым удовольствием сунул в рот. Пожевал. Причмокнул.

— «Мишка северный». Люблю. Ладно, уговорили. Один вопрос. Только быстро. У меня там баня реально перетапливается, и если я её упущу, стану злым. А я и так не очень добрый.

Данте повернулся к Ноа и зашептал:

— Спрашивай про аукцион. Как туда попасть, какой пароль, как обойти охрану. Давай, это самый важный вопрос.

Ноа колебался. Он смотрел на Григория, на его хитрые глаза, на конфетные крошки в уголках губ, и чувствовал, что это не просто старик. Это существо, которое видело всё. Которое знало ответы на вопросы, которые Ноа боялся задавать даже самому себе.

— Почему я? — спросил Ноа.

Данте застонал. Винсента удивлённо подняла бровь. Леви перестал чихать. Орион даже перестал молиться.

Григорий медленно дожевал конфету. Вытер руки о бороду. Посмотрел на Ноа долгим, изучающим взглядом, каким смотрят на старую книгу, найденную на чердаке: непонятно, ценная она или просто мусор.

— Потому что остальные отказались, — сказал он наконец.

Тишина повисла такая, что стало слышно, как где-то в глубине бункера капает вода из прохудившегося крана.

— Архипелаг, — продолжил Григорий, не сводя глаз с Ноа, — выбирает тех, кто стоит на пороге своей истории и не решается шагнуть. Ты пришёл сюда пустым листом. Без истории, без судьбы, безо всего, что делает человека предсказуемым. Таких, как ты, Ризма не может просчитать. Именно поэтому ты здесь. Не потому, что ты смелый, сильный или умный. А потому, что из всех кандидатов ты единственный не побежал обратно. Ты просто не знал, что можно.

Ноа стоял, не двигаясь. Где-то внутри него старый Ноа, который всегда извинялся и откладывал жизнь на потом, съёжился и замолчал. А новый Ноа, тот, что вёл переговоры с драконом и прогнал предателя, ещё не окреп, но уже слушал.

— Ладно, — Григорий махнул рукой. — Раз уж ты задал такой дурацкий вопрос, я отвечу и на тот, который ты не задал. Аукцион Элронда на старой мельнице, что стоит за Долиной Призраков. Пропуск туда — не приглашение и не пароль. Пропуск — это сфера. Та самая, что ты несёшь. Она доказывает, что у тебя есть история, которую можно продать. Без неё тебя туда не пустят. Но помни: на аукционе продают не красавиц. Там продают забытые концовки. И за ними охотится Ризма. Она ищет сферы, чтобы впитать их энергию и омолодиться.

— Зачем ей молодость? — спросил Леви, который всё ещё помнил, что этот вопрос остался без ответа у Никота.

Григорий хмыкнул:

— Не знаю. Может, она просто боится умереть. Может, хочет переписать Архипелаг под себя. А может, ей просто надоело быть старой и злой, и она решила стать молодой и злой. Какая разница? Главное, она опасна, и она знает о вас. Так что не задерживайтесь.

Он развернулся, собираясь уходить обратно в люк, но на секунду задержался и бросил через плечо:

— Ты задал правильный вопрос, парень. Не «как», а «почему». Это редкость. Может, из тебя и выйдет толк. Если выживешь.

Он исчез в люке, и пень снова стал просто пнём. Конфетная обёртка одиноко лежала на мху.

Отряд стоял в тишине. Первым её нарушил Данте:

— «Почему я». Ты спросил «почему я». Когда у нас был только один вопрос. Когда мы могли узнать всё про аукцион. Ты спросил «почему я».

— Он и так рассказал про аукцион, — заметила Винсента. — И про Ризму. И про сферу.

— Не в этом дело! — Данте взмахнул руками. — Это же неэффективно! Мы могли узнать что-то более полезное! Например, где у него тут баня, я бы попарился!

Ноа молчал. Он смотрел на пень и думал о том, что сказал Григорий. «Пустой лист». «Нельзя предсказать». Это было и освобождением, и приговором одновременно. Он был никем, и именно это делало его опасным для старухи, которая просчитывала всё. Может быть, быть никем не так уж и плохо.

— Ладно, — сказал он наконец. — Мы знаем дорогу. Мельница за Долиной Призраков. Идём.

— А что насчёт храма Минни? — напомнил Данте, сверяясь с картой Фела. — Он тут по пути. Если мы хотим сократить дорогу через Долину, нам всё равно мимо него не пройти.

— Что за Минни? — насторожился Леви.

— Лисий бог удачи, — пояснил Данте. — Когда-то ему поклонялись путники, чтобы он даровал им лёгкую дорогу и попутный ветер. Но Минни слишком любит шутить. Причём шутки у него жестокие: то сапоги завяжет в узел, пока ты спишь, то нашлёт попутный ветер такой силы, что сдует в пропасть. Его до сих пор почитают, но в храм без подношения лучше не соваться.

— Почему? — спросил Ноа.

— Потому что тех, кто приходит с пустыми руками, он наказывает. Причём творчески. Я ещё не доел свой огурец, так что у меня есть шанс задобрить его. А вот у тебя, — Данте выразительно посмотрел на Ноа, — нет ничего. Так что веди себя тихо.

Ноа вздохнул и направился в сторону, указанную на карте. Отряд потянулся за ним: Винсента, сверкающая глазами в сторону Леви; Орион, бормочущий молитвы и косящийся на Винсенту; Леви, сияющий и спотыкающийся о каждую вторую кочку; и Данте, хрустящий уже очередным огурцом.

Впереди их ждал заброшенный храм. И статуя, которую очень не стоило пинать.

ГЛАВА 7

«Статуя, которую не стоило пинать»

«Некоторые древние проклятия существуют исключительно потому, что кто то однажды решил быть умнее всех»

Храм обнаружился внезапно, словно выпрыгнул из тумана. Ещё минуту назад отряд шёл сквозь мрачный лес, а теперь перед ними возвышалось древнее строение, обвитое плющом и покрытое мхом, как старый пень. Каменные ступени, ведущие ко входу, были отполированы тысячами ног, но сейчас на них не было ни души. Только тишина, нарушаемая вороном, который сидел на покосившейся крыше и смотрел на путников с выражением крайнего осуждения.

— Храм Минни, — произнёс Данте почтительно, хотя в его голосе проскальзывала нотка опаски. — Лисий бог удачи. Раньше сюда приходили путники со всего Архипелага, просили попутного ветра и лёгкой дороги. Минни помогал. Но с годами он заскучал и начал развлекать себя по-своему. Теперь его удача — это лотерея без выигрышных билетов.

— По-своему это как? — насторожился Леви.

— По-разному, — Данте пожал плечами. — Одному купцу он наслал такой сильный попутный ветер, что тот долетел до соседнего острова быстрее собственного крика. Правда, корабль развалился на щепки, а купец приземлился в курятник. С тех пор он боится и ветра, и кур. Другому путнику Минни «помог» найти короткую дорогу, и тот действительно нашёл — прямиком в логово голодного дракона. Так что если он предложит тебе удачу, трижды подумай, прежде чем соглашаться.

Внутри храм был пуст и гулк. Свет проникал сквозь пролом в крыше, падая на алтарь в центре зала. На алтаре, скрестив лапы и поджав пушистый хвост, сидела статуя лиса. Она была вырезана из какого-то странного камня, который, казалось, впитывал свет и ничего не отдавал обратно. Глаза статуи были закрыты, но Ноа готов был поклясться, что она наблюдает за ним из-под опущенных век.

— Приветствуем тебя, Минни, — начал Данте, вытаскивая из своего мешка недоеденный огурец. — Мы скромные путники, проходим мимо. Ничего не просим, просто хотели засвидетельствовать почтение. Вот, держи огурчик.

Он положил огурец перед статуей и попятился.

Статуя не шевелилась.

— Может, он умер? — шёпотом спросил Леви. — Ну, как бог. Бывает, наверное. У богов тоже пенсия.

— Боги не умирают, болван! — прошипел Орион. — Они удаляются на покой. Или их забывают. Это разные вещи.

Внезапно статуя открыла глаза. Они горели янтарным светом, и в них плясали искорки — не злые, но озорные, как у кота, который только что сбросил вашу любимую чашку со стола и теперь ждёт реакции.

— О, гости, — произнесла статуя голосом, который был одновременно и старым, и молодым, и немного похожим на шелест лисьих хвостов. — Давно ко мне не заходили. Последний раз тут была ведьма, она просила удачи в любви. Я сделал так, что в неё влюбился тролль. Правда, тролль был женат, и его жена оказалась ещё большей ведьмой. Ох, что там было! До сих пор вспоминаю и хихикаю.

— Мы не просим удачи, — поспешно сказал Ноа. — Мы просто проходили мимо.

— Все так говорят, — Минни зевнул, показав маленькие каменные клыки. — А потом обязательно просят. Ну, давай, человек. Ты ведь человек? Да, точно человек. У тебя лицо человека, который хочет задать вопрос, но боится, что ответ ему не понравится. Обожаю такие лица. Задавай свой вопрос, не стесняйся.

Ноа колебался. Данте предупреждал его: с Минни лучше не говорить. Но любопытство — та самая черта, которая отличает людей от разумных существ, — взяло верх.

— Мы ищем Ризму, — сказал он. — Вернее, не то чтобы ищем, но нам нужно знать, как с ней справиться. Ты что-нибудь знаешь?

Минни захихикал. Это был звук, похожий на звон маленьких колокольчиков, но почему-то от него у Ноа по спине побежали мурашки.

— Знаю, — ответил лис. — Я много чего знаю. Но знание — это как удача: оно хорошо только тогда, когда приходит вовремя. А сейчас не вовремя. Сейчас я хочу поиграть.

— Мы не играть пришли, — начал Данте, но Минни перебил его:

— Конечно, играть! Все приходят играть, просто не все это понимают. Вот ты, домовой. У тебя в мешке ещё один огурец. Ты его не доел, потому что боишься, что другого не будет. А если я скажу тебе, что в этом огурце спрятана удача? Что если ты откусишь ещё кусочек, то найдёшь короткую дорогу к мельнице?

Данте замер с огурцом у рта.

— Правда?

— Нет, — Минни снова захихикал. — Но ты уже задумался, а это главное. Вот ты, — он перевёл взгляд на Леви, — ты влюблён в человека, который тебя ненавидит. Хочешь, я сделаю так, что он тебя полюбит?

Леви засиял. Орион побледнел.

— Не смей!

— Шучу! — Минни хлопнул лапой по алтарю. — Я не вмешиваюсь в любовные дела, это слишком скучно. Люди сами прекрасно справляются с тем, чтобы всё испортить. А вот ты, — он уставился на Ноа, — ты самый интересный. Ты пришёл без ничего. Без дара, без вопроса, без удачи. И ты хочешь знать, как победить старуху. Но ты даже не знаешь, кто ты сам. Как же ты можешь победить кого-то другого?

Ноа почувствовал, как внутри закипает раздражение. Он устал. Устал от загадок, устал от намёков, устал от того, что все вокруг знают о нём больше, чем он сам.

— Я не знаю, кто я, — сказал он глухо. — Я знаю только, что я должен доставить сферу, вернуться домой и забыть всё это как страшный сон. Так что если ты не можешь помочь, я пойду.

Минни наклонил голову набок.

— О, ты злишься! Как интересно. Обычно люди меня боятся, а ты злишься. Это освежает.

— Я не злюсь, — соврал Ноа.

— Конечно, не злишься, — Минни ухмыльнулся. — И пинать статую ты совсем не планируешь. Я вижу все твои мыслишки, но такой, как ты, никогда не осмелится воплотить их в реальность. Ты же у нас тихий, вежливый, всегда извиняешься. Куда тебе пинать божество? Это удел героев, а ты — просто человек, который хочет домой. Верно?

Ноа не выдержал. Он развернулся к статуе, которая была ниже его колена, и с размаху пнул её. Носок ботинка врезался в каменный бок с глухим стуком, статуя покачнулась и замерла.

В зале повисла тишина. Ворон на крыше перестал каркать. Даже плющ, казалось, перестал расти.

— Ты пнул статую, — произнёс Данте ледяным голосом. — Ты только что пнул статую бога удачи. Ты вообще соображаешь, что ты сделал?!

— Я… — Ноа осёкся, глядя на свои руки. Он не планировал этого делать. Это вышло само.

Минни медленно поднялся на лапы. Его янтарные глаза горели, но в них не было гнева. Только чистейший, незамутнённый восторг.

— Принято! — воскликнул он. — О, как давно меня никто не пинал! Люди обычно кланяются, лебезят, приносят дары. А ты взял и пнул! Ты мне определённо нравишься. Поэтому я сделаю тебе подарок.

— Подарок? — Ноа почувствовал, как внутри всё сжалось. — Какой подарок?

— Удачу, — прошептал Минни. — Или, скажем так, мой особый вид удачи. Она будет с тобой до конца пути. Сработает в самый нужный момент. Когда ты меньше всего будешь готов.

— Что это значит? — голос Ноа дрогнул.

— Узнаешь, — Минни снова зевнул и свернулся клубком на алтаре. — А теперь идите. Вы меня утомили. И заберите свой огурец, он не первой свежести.

Данте, не теряя ни секунды, схватил огурец, сунул его в мешок и попятился к выходу.

— Бежим, — прошипел он. — Бежим, пока он не передумал. Ты хоть понимаешь, что натворил? Ты получил проклятие! Или дар! Или проклятие, которое притворяется даром! Я не знаю, что хуже!

Они выбежали из храма. Ноа перевёл дыхание и только тут почувствовал, как внутри, в животе, зарождается странное бурление. Словно там поселился маленький, но очень зловредный дух.

— Что-то у меня живот крутит, — пробормотал он.

Данте посмотрел на него долгим, полным ужаса взглядом.

— О нет.

— Что «о нет»?

— Минни, — произнёс домовой замогильным голосом, — известен своей любовью к сортирному юмору. Это его фирменный стиль. Если он дал тебе «удачу» и у тебя крутит живот… я боюсь представить, в какой момент это сработает.

— Ты хочешь сказать, что…

— Я хочу сказать, — перебил Данте, — что в самый ответственный момент, когда ты будешь произносить речь или вести переговоры, тебя может настигнуть… эм… экстренная ситуация. И это будет не просто неловко. Это будет катастрофа.

Ноа закрыл лицо ладонями и застонал. Леви похлопал ему по плечу:

— Не переживай! Может, это просто несварение от грибного супа! Или от нервов! Или от того, что ты пнул бога!

Орион, неожиданно для всех, издал короткий смешок. Все уставились на него.

— Извините, — сказал он, краснея. — Просто представил его лицо. В самый неподходящий момент.

Винсента ничего не сказала. Она стояла чуть поодаль и смотрела на Леви, который всё ещё держал лапу на плече Ноа, но при этом каким-то непостижимым образом умудрялся находиться непозволительно близко к Ориону. Обезьяна что-то весело рассказывала, активно жестикулируя, и один раз даже задела святого отца хвостом по рясе. Орион вздрогнул, отодвинулся… но не так далеко, как следовало бы.

Винсента прищурилась.

Этому пора было положить конец.

Она слишком долго терпела. Слишком долго позволяла этой неуклюжей, чихающей, вечно влюблённой обезьяне крутиться вокруг её добычи. Орион был её проектом, её развлечением, её личным запасом греховных мыслей на ночь, и она не собиралась отдавать его какому-то хвостатому выскочке, который даже предложение нормально построить не мог без того, чтобы не споткнуться о собственные чувства.

«Так, — подумала она, разглядывая Леви с профессиональным интересом бывшей людоедки, — что у нас есть? Он неуклюжий. Он влюбчивый. Он чихает. Он верит всему, что ему говорят. И он совершенно не умеет распознавать сарказм. Это не соперник, это подарок судьбы».

Она представила, как завтра утром Леви проснётся и обнаружит, что кто-то завязал его посох в узел. Или что его завтрак слегка приправлен слабительными грибами, которые Данте так неосмотрительно оставил без присмотра. Или что его любимый святой отец вдруг начал получать анонимные записки с просьбами «держаться подальше от волосатых животных, потому что от них заводятся блохи». Ничего опасного, разумеется. Просто маленькие шалости. Достаточно, чтобы Орион начал воспринимать Леви как досадную помеху, а не как забавного поклонника.

— Идём, — сказала она вслух, и её голос был мягче обычного. Слишком мягкого. Такого мягкого, что Данте насторожился. — Нам пора в Долину Призраков.

Леви, не подозревая о сгущающихся над ним тучах, радостно закивал и тут же споткнулся о камень. Орион закатил глаза, но уголки его губ дрогнули в почти-улыбке. Винсента это заметила. Мысленная галочка напротив пункта «оторвать обезьяне хвост» была поставлена. Не буквально, конечно. Пока что.

Отряд двинулся дальше. Ноа шёл последним, прислушиваясь к своему животу. Винсента шла предпоследней, придумывая первую шалость. Леви шёл рядом с Орионом, не подозревая, что только что обзавёлся личным тайным врагом с трёхсотлетним опытом кулинарного и магического членовредительства.

Никто из них не знал, что ждёт впереди. Но одно было ясно: с этого момента их путешествие стало чуть более опасным. И дело было не в Минни. Дело было в монахине, которая слишком долго была терпеливой.

ГЛАВА 8

«Битва при Великом Унижении»

«Судьба обладает удивительным чувством юмора и совершенно не умеет выбирать подходящий момент»

Утро началось с подозрительно вкусной каши. Данте, как обычно, колдовал над котелком, напевая что-то себе под нос и периодически заглядывая в бездонный мешок за приправами. Леви сидел ближе всех к костру, сгорая от нетерпения: он вызвался первым попробовать варево, чтобы доказать Ориону свою преданность.

— Я готов рискнуть своим желудком ради святого отца! — заявил он, когда Данте протянул ему миску. — Если каша окажется отравленной, пусть это буду я, а не вы!

— Каша не отравлена, — буркнул Данте. — Я же не Винсента.

Винсента, сидевшая в стороне с невинным выражением лица, даже бровью не повела. Лишь уголок её губ едва заметно дрогнул, когда Леви с энтузиазмом заработал ложкой. Ноа, который уже привык к напряжённой атмосфере в отряде, заметил этот мимолётный проблеск эмоций и мысленно поставил галочку. Монахиня что-то задумала. И это что-то явно касалось обезьяны.

Первые несколько минут всё шло прекрасно. Леви съел половину миски, нахваливая кулинарные таланты домового. Орион, который всё это время делал вид, что читает молитвенник, даже перестал морщиться. А потом король обезьян замер. Его глаза расширились, он открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов раздалось оглушительное «ИК!».

— Ик! — повторил он, прижимая лапу ко рту. — Ик! Что за… ик!

— Что с тобой? — нахмурился Орион.

— Я не… ик!.. знаю! Ик! Это… ик!.. каша! Ик!

Икота была такой мощной, что Леви подпрыгивал на месте после каждого спазма. Его посох, лежавший рядом, тоже подпрыгивал — видимо, из солидарности. Данте с подозрением уставился на свой котелок, понюхал его, попробовал остатки и пожал плечами:

— Обычная каша. Грибы, крупа, соль. Ничего такого, что могло бы вызвать икоту у здоровой обезьяны.

— Может, у него аллергия на завтрак? — предположил Ноа, стараясь не рассмеяться. Получалось плохо.

Винсента наклонилась к Леви и участливо спросила:

— Бедняжка. Тебе, наверное, стоит поменьше говорить? А то икота мешает. Особенно когда пытаешься произносить длинные речи о вечной любви. Очень неудобно.

Леви попытался возразить, но вышло только «Ик! Я не… ик!.. люблю! Ик!» — и он в отчаянии закрыл лицо лапами. Орион, который до этого момента старался не реагировать, вдруг хмыкнул и покачал головой:

— Наконец-то тишина.

Леви посмотрел на него с таким выражением, словно ему только что нанесли смертельную рану. Винсента же вернулась к своей миске и с аппетитом продолжила завтрак. Её лицо было безупречно. Но Ноа готов был поклясться, что где-то глубоко в её глазах плясали те же самые искорки, что и у Минни.

К полудню икота у Леви прошла, но настроение было безнадёжно испорчено. Он плёлся в хвосте отряда, тихо страдая и пытаясь понять, чем заслужил такую немилость судьбы. Орион шагал впереди, и его походка была чуть более бодрой, чем обычно: тишина явно пошла ему на пользу. Винсента скользила рядом с ним, изредка бросая на обезьяну взгляды, полные ледяного торжества.

Данте, шагавший рядом с Ноа, негромко заметил:

— Я бы на твоём месте не вмешивался. У них там своя война. Маленькая, подлая, но очень увлекательная.

— Я и не вмешиваюсь, — ответил Ноа. — Я просто надеюсь, что меня не заденет шрапнелью.

— Зря надеешься, — хмыкнул домовой. — В таких войнах всегда задевает всех.

Дорога сузилась, стиснутая с двух сторон замшелыми скалами. В воздухе появился запах сырой земли и старых чернил. Где-то впереди угадывался вход в Долину Призраков — широкое ущелье, затянутое туманом. Ноа уже собирался спросить у Данте, далеко ли ещё, когда первая стрела вонзилась в землю прямо перед его ногами.

Времени на размышления не осталось. Из-за скал, словно тараканы из щелей, полезли тёмные фигуры. Наёмники Ризмы. Они были одеты в разномастные доспехи, собранные, казалось, из обрывков забытых историй: у одного нагрудник был сделан из обложки рыцарского романа, у другого шлем напоминал старый чайник. Но оружие в их руках выглядело совершенно реальным и угрожающе острым.

— Засада! — заорал Данте, выхватывая из мешка огурец. — К бою!

Винсента сбросила рясу одним движением. Костяная нога сверкнула в тусклом свете, посох ожил, наливаясь тёмной энергией. Орион, забыв про пояс целомудрия, взмахнул кадилом и с яростью, которой позавидовал бы любой паладин, обрушил его на ближайшего врага.

Леви, который всё ещё дулся на несправедливость мира, вырвал из земли молодое деревце и швырнул его в толпу нападающих. Двое наёмников улетели в кусты, громко матерясь и путаясь в собственных доспехах.

Ноа выхватил из-за пояса книгу, которую подобрал в Гнилых Болотах, и попытался принять боевую стойку. Получалось не очень. Книга была тяжёлой, а боевого опыта у него было ровно столько же, сколько у моллюска. Но он уже понял главное: в этом мире даже книгой можно кого-то победить. Если правильно размахнуться.

Битва разгоралась. Винсента превратилась в вихрь: посох свистел, высасывая из врагов остатки жизненной силы, костяная нога с глухим стуком врезалась в шлемы. Орион орал псалмы с таким чувством, что некоторые наёмники начали креститься, а один даже попытался сбежать, запутавшись в собственных латах. Леви прыгал по полю боя, уворачиваясь от ударов и врезаясь в противников с грацией носорога на льду.

Ноа стоял в стороне, сжимая книгу, и ждал подходящего момента. Он видел, как один из наёмников, здоровенный детина с лицом, напоминавшим плохо пропечённый хлеб, прорывается к Ориону. Леви был занят двумя другими. Винсента не успевала. Данте дрался с кем-то в кустах, издавая звуки, похожие на ссору ежа с барсуком.

И тут Ноа почувствовал это.

Сначала — лёгкое бурление. Потом — резкий спазм. Потом — холодный ужас, прокатившийся по всему телу. Живот скрутило с такой силой, что он согнулся пополам, выронив книгу. Лицо покрылось испариной, перед глазами заплясали мушки. Это было оно. Проклятие Минни. «Удача», которая срабатывает в самый нужный момент.

— Только не сейчас, — прошептал Ноа, сжимая живот. — Только не сейчас. Пожалуйста. Я согласен на всё что угодно. На дракона, на призрака, на вторую смену в офисе. Только не это.

Организм его не услышал. Или услышал, но счёл просьбу недостаточно убедительной. Потому что в следующую секунду раздался звук. Не громкий, но до отвращения узнаваемый. Такой звук, который в приличном обществе не произносят вслух, а только описывают эвфемизмами вроде «конфуз» или «неловкая ситуация».

На поле боя повисла тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Даже птицы перестали петь. Даже ветер перестал дуть. Даже Орион перестал молиться. Все уставились на Ноа.

Наёмник с лицом-буханкой замер с занесённым мечом. Его глаза медленно переместились с лица Ноа на его штаны и обратно. На его физиономии отразилась сложная гамма чувств: от недоверия до глубочайшего экзистенциального потрясения.

— Ты… — начал он хрипло. — Ты что, об…

Леви не дал ему закончить. Король обезьян, который мгновенно сориентировался в ситуации, прыгнул вперёд и снёс детину одним ударом посоха. Тот рухнул, как подкошенный, даже не успев обидеться. Остальные наёмники, всё ещё парализованные увиденным, были перебиты в течение следующих тридцати секунд: Винсента уложила двоих, Данте вылез из кустов и добил третьего, а Орион, кряхтя, придавил четвёртого кадилом.

Победа. Абсурдная, нелепая, стыдная до скрежета зубов, но победа.

Данте отряхнулся, подошёл к Ноа и протянул ему чистую тряпицу из своего мешка.

— Поздравляю, — сказал он будничным тоном. — Ты только что выиграл битву с помощью проклятия поноса. Это войдёт в историю. Не в ту историю, которую рассказывают детям перед сном, а в ту, которую пересказывают пьяные ветераны в трактирах. Но всё равно.

Ноа стоял красный, как свёкла, и мечтал только об одном: чтобы земля разверзлась под ним и поглотила его целиком. Со штанами и всем остальным.

— Я… я не хотел… — пролепетал он.

— Разумеется, не хотел, — перебил Данте. — Никто не хочет обделаться посреди битвы. Но факт остаётся фактом: именно благодаря этому мы победили. Так что перестань ныть, приведи себя в порядок и скажи спасибо Минни. Если бы не его «подарок», тот бугай раскроил бы Ориона пополам.

Орион, который как раз подошёл к ним, услышал последнюю фразу и вздрогнул. Он посмотрел на Ноа долгим, задумчивым взглядом, в котором смешались отвращение, ужас и тень неохотной благодарности.

— Я… — начал он и осёкся. — Я не знаю, как тебя благодарить. С одной стороны, ты спас мне жизнь. С другой стороны, я теперь никогда не смогу смотреть на тебя без воспоминаний об этом… инциденте. Так что просто скажу: спасибо. И давай больше никогда об этом не говорить.

— Согласен, — выдохнул Ноа.

Леви, сияя как начищенный посох, подскочил к Ориону и заявил:

— Святой отец! Позвольте мне в следующий раз принять удар на себя! Я готов! Даже если для этого придётся терпеть проклятие!

— Тебе и без проклятия справляться с собой трудно, — фыркнула Винсента, проходя мимо. Она окинула Леви ледяным взглядом и добавила: — Кстати, икота прошла? Какая жалость. С ней ты был значительно тише.

Леви открыл рот для возмущённого ответа, но осёкся. Он вдруг понял, что Винсента смотрит на него так, как кошка смотрит на мышь за секунду до броска. И это понимание его не обрадовало.

Данте тем временем повернулся к Ноа и заговорил тише, так, чтобы слышал только он:

— В этом мире всё не просто так. Ты думаешь, Минни проклял тебя, чтобы посмеяться? Возможно. Но он также сделал так, что проклятие сработало именно в тот момент, когда это могло спасти твоего друга. У него странное чувство юмора, но оно никогда не бывает бессмысленным. Подумай об этом.

Ноа подумал. Потом ещё раз подумал. Потом решил, что думать об этом он будет позже, когда сменит штаны и найдёт ближайший ручей. Потому что сейчас у него были дела поважнее.

Через час отряд собрался у входа в Долину Призраков. Перед ними расстилался бесконечный туман, из которого доносились едва слышные голоса: обрывки диалогов, забытые признания, недосказанные монологи. Где-то там, в этой мгле, обитали те, кого стёрли из историй.

Ноа поправил лямку рюкзака, вдохнул холодный воздух и сделал первый шаг. Впереди их ждали призраки. И один из них был особенно нетерпелив.

ГЛАВА 9

«Человек в костюме феи»

«Мёртвые обычно знают о жизни больше живых. Просто редко находят благодарных слушателей»

Долина Призраков начиналась незаметно. Только что вокруг были скалы, мох и редкие деревья, и вдруг всё исчезло, растворившись в молочно белом тумане. Он поднимался от земли, словно дыхание спящего великана, и в нём тонули все звуки. Шаги отряда стали глухими, голоса отстранёнными, будто говорили через толстое одеяло. Ноа почувствовал, как холод пробирается под одежду, но это был не обычный холод. Он шёл изнутри, из тех мест, где живут забытые воспоминания и недосказанные слова.

В тумане двигались фигуры. Они были полупрозрачными, сотканными из дыма и сожалений. Высокий рыцарь без шлема, но и без лица только размытое пятно там, где должны были быть глаза. Маленькая девочка с книгой, страницы которой были пусты. Старик, который безостановочно что то писал в воздухе, но буквы таяли прежде, чем обретали смысл.

— Не смотрите на них слишком долго, — предупредил Данте, понизив голос. — Они не опасны, но если привяжутся, могут увязаться следом. А нам не нужны попутчики, которые исчезают на рассвете и оставляют после себя только чувство неловкости.

Леви, который до этого молчал, вдруг встрепенулся:

— А почему они все такие грустные? Разве призракам не положено пугать? Ну, там: «У-у-у!», цепи, черепа?

— Это киношные призраки, — отозвалась Винсента. — А это — призраки настоящие. Те, кого забыли. Им нечем пугать, кроме собственной пустоты.

Леви хотел что-то ответить, но осёкся, из тумана, прямо перед ними вышел Мин.

Он появился так же бесшумно, как тогда, в баре, шагнул из ниоткуда, поправил манжету рубашки и улыбнулся той самой ленивой, всё знающей улыбкой. Те же чёрные волосы, те же зелёные глаза, та же кошачья грация. Только одет он был не в привычную рубашку бармена, а в розовый костюм феи... с блёстками. С марлевыми крылышками за спиной. С диадемой на голове, в которой не хватало одного камня. И с волшебной палочкой в руке, которая слабо мерцала и, кажется, садилась.

— Мин?! — выдохнул Ноа, не веря своим глазам.

— Собственной персоной, — отозвался бармен знакомым голосом, в котором слышался шорох переворачиваемых страниц. — Решил вас проведать. Узнал, что вы направляетесь к мельнице, и подумал: почему бы не составить компанию? Заодно помогу. Тут без проводника легко заплутать.

Данте прищурился:

— А костюм? Что с костюмом?

Мин опустил взгляд на свой розовый наряд, потом на крылышки, потом на палочку. Вздохнул. Это был тот самый вздох, каким вздыхают люди, которые только что пережили нечто крайне неловкое и теперь вынуждены это объяснять.

— Долгая история, — сказал он. — Если коротко: на обратном пути из одного мира я случайно задел локтем статую местного божества. Оно оказалось обидчивым. Прокляло. Теперь вот, — он небрежно повёл рукой, указывая на крылышки, — хожу в этом. Проклятие спадает через сутки. Но бар в таком виде не откроешь, клиенты не поймут. Решил потратить время с пользой и навестить вас.

Леви, который до этого молча разглядывал Мина с открытым ртом, вдруг просиял:

— Это так благородно! Вы, такой могущественный, и всё равно нашли время для нас!

— Я не могущественный, — поправил Мин мягко. — Я просто бармен. Просто бармен с очень хорошей памятью.

Винсента, которая всё это время стояла молча, медленно обошла Мина по кругу. Её глаза изучали каждую деталь: диадему, крылышки, палочку. Она остановилась напротив и скрестила руки на груди.

— Значит, проклятие, — произнесла она нейтральным тоном.

— Проклятие, — подтвердил Мин.

— От статуи.

— Именно.

— И ты решил проведать нас.

— В точку.

Винсента помолчала, потом пожала плечами:

— Ладно. Я видела вещи и постраннее.

Данте, однако, не выглядел убеждённым. Он достал огурец, задумчиво хрустнул и пробормотал:

— Странно это всё. Ты никогда не покидаешь бар без крайней необходимости.

— Вы — крайняя необходимость, — ответил Мин всё с той же лёгкой улыбкой. — В Архипелаге сейчас неспокойно. Ризма активизировалась. Аукцион Элронда, опасное место. Я подумал, вам не помешает совет.

Ноа, который до сих пор молчал, всматривался в лицо Мина. Вроде бы всё было на месте: голос, манера говорить, эта вечная полуулыбка. Но что-то было не так. Что-то неуловимое, как неправильно поставленная запятая в знакомом тексте.

— Какой совет? — спросил он.

Мин шагнул ближе. Палочка в его руке мигнула.

— Совет простой. Элронд — феникс, который помешан на «Властелине колец». Он считает себя эльфом, носит ботиночки с бубенцами и продаёт красавиц. Но он не так прост, как кажется. У него есть доступ к забытым концовкам. К историям, которые никто не дописал. Если вы сможете договориться с ним, он расскажет вам о Ризме больше, чем кто бы то ни было.

— А ты? — спросил Данте. — Ты разве не можешь рассказать?

— Я бармен, — Мин улыбнулся. — Я не вмешиваюсь. Я только создаю условия.

Он перевёл взгляд на Ноа:

— Но перед тем как вы пойдёте на аукцион, я должен кое-что проверить. Сфера, которую вы несёте. Она не была у меня в баре слишком долго, и я хочу убедиться, что с ней всё в порядке. Дай ка её на минуту.

И вот тут Ноа почувствовал, как внутри него что-то щёлкнуло. Не страх. Не подозрение. А холодная, ясная уверенность, которая приходит только тогда, когда ты понимаешь: перед тобой не тот, за кого себя выдаёт. Осталось лишь подтвердить это. И тогда, в ход пошло то, чего Ноа сам от себя не ожидал, блеф.

— Мин, — медленно произнёс он, — никогда не называл свой бар «баром». Он всегда говорил «Последняя Глава».

Улыбка на лице Мина застыла. На долю секунды, но этого хватило.

— И ещё, — продолжал Ноа, не сводя с него глаз. — Ты сказал «вы». Мин никогда не говорит «вы». Он обращается ко всем на «ты». Даже к богам, наверное.

Повисла пауза. Потом «Мин» вздохнул, и это был уже не тот вздох, каким вздыхают бармены после долгой смены. Это был вздох человека, который только что проиграл в карты и теперь должен признаться, что краплёная колода была у него в рукаве.

— Ладно, — сказал он, и голос изменился: стал выше, легкомысленнее, с нотками театрального отчаяния. — Ладно! Сдаюсь. Ты меня раскусил. Браво. Аплодисменты. Бис.

Он стянул диадему, и черты его лица поплыли, как отражение в воде. Чёрные волосы остались, зелёные глаза остались, но выражение стало другим: более живым, более нервным, менее божественным.

— ТэМик, — представился он, отвешивая шутовской поклон. — Призрак неприкаянного Ромео. Ну, или того, что от него осталось. Автор бросил меня на середине сцены, в буквальном смысле: я стоял под балконом, собирался произнести монолог, и тут, хлоп! конец рукописи. Ни тебе смерти, ни тебе развязки, ни тебе финальных титров. Просто пустота.

Он грустно помахал палочкой, и она окончательно погасла.

— Здесь, в Долине, таких, как я, пруд пруди. Только они все унылые. Ходят, стонут, вспоминают свои недописанные реплики. А я не хочу стонать. Я хочу веселиться. Секс, наркотики, рок-н-ролл, всё чего меня лишили. Мне нужна была сфера, чтобы ожить хотя бы на пару лет и сбежать в мир смертных. Всего одна сфера. Неужели это так много?

— Ты пытался нас обмануть, — сказал Данте холодно.

— Пытался, — согласился ТэМик. — И почти получилось. Если бы не этот дотошный, — он ткнул пальцем в Ноа, — всё бы выгорело. Серьёзно, откуда ты знаешь про «Последнюю Главу»? Мин что, всем теперь это рассказывает?

Ноа не ответил. Он смотрел на ТэМика и чувствовал странную смесь раздражения и жалости.

— Ты упомянул Ризму, — сказал он. — Ты что-то о ней знаешь?

— О, я много чего знаю, — ТэМик оживился. — Я тут торчу целую вечность, а у призраков, знаешь ли, отличный слух. Ризма — чертова старуха, бывшая хранительница одного из первых островов. Её историю забыли так давно, что даже она сама не помнит, с чего всё началось. Теперь она пытается украсть чужие сферы, а ваше неловкое приключение, ей сдали сразу же, как твое лицо впечаталось в страницы на берегу архипелага. Она опасна. Очень. Но, — он поднял палец, — ещё опаснее тот, кто стоит за ней.

— Кто? — нахмурился в недоумении Ноа. Увеличивающееся число действующих лиц, во всех этих приключениях, вызывало изжогу.

ТэМик ухмыльнулся, и на мгновение его лицо снова стало похоже на лицо Мина — но не того Мина, каким он притворялся, а настоящего, который знает всё и не говорит ничего.

— А вот это уже совсем другой разговор, — сказал он. — И для него одной сферы маловато. Но я дам тебе подсказку, бесплатно, в качестве извинения за обман: твой бармен, Мин, он не просто так держит бар. И не просто так выбрал тебя. Что бы ты ни делал дальше, помни: ты — часть его истории. А быть частью истории забытого, старого бога это и дар, и проклятие. Как мой костюм, только без блёсток.

Он подмигнул, развернулся и начал таять в тумане.

— Идите прямо, никуда не сворачивайте. Через пару часов будете у мельницы. А я пока придумаю новый план. Может, костюм пирата? Или эльфа? У вас там, кстати, на аукционе будет один феникс, который считает себя эльфом. Не вздумайте называть его птицей сразу обидится. Удачи.

Туман сомкнулся за ним, и только слабый запах блёсток ещё несколько секунд напоминал о его присутствии.

Данте хмыкнул:

— «Бог». Я так и знал. Чуял. С самого начала чуял.

— Ты догадывался? — повернулся к нему Ноа.

— Догадываться — это одно. А знать — совсем другое. Я не спрашивал. У нас с Мином уговор: я не лезу в его секреты, он не лезет в мои огурцы.

Винсента, которая до этого молча слушала, вдруг негромко рассмеялась:

— Значит, нас ведёт человек, которого выбрал забытый бог. С проклятием поноса в придачу. И мы должны пройти аукцион феникса-эльфа, чтобы сразиться с древней старухой. Это уже не приключение. Это анекдот.

— Анекдот, в котором мы — главные герои, — заметил Леви. — А это лучшая роль!

Орион, который всю сцену простоял молча, только коротко кивнул. То ли соглашался, то ли просто хотел, чтобы все побыстрее замолчали и пошли дальше.

Ноа глубоко вдохнул и выдохнул. Старый бог. Выбор. Планы. Всё это всё ещё не укладывалось в голове, но почему-то теперь пугало меньше. Может быть, потому что он уже перестал быть просто «человеком, который хотел домой». Он стал кем-то ещё. Кем именно — пока непонятно. Но он чувствовал: ответ где-то рядом. Возможно, на старой мельнице, среди бубенцов и аукционных каталогов.

— Идём, — сказал он. — До мельницы два часа. Нам нужно успеть до заката.

Отряд двинулся вперёд, оставляя за спиной Долину Призраков и её обитателей. Где-то позади ТэМик, уже невидимый в тумане, напевал себе под нос песенку и придумывал новый костюм. А где-то далеко впереди, на мельнице, феникс в ботиночках с бубенцами готовился к очередному аукциону, не подозревая, что к нему идут гости. С проклятием. С огурцом. С поясом целомудрия. И с кучей вопросов, на которые у него вряд ли найдутся ответы.

Продолжение следует...