(статья публиковалась в сборнике «Оксфордский путеводитель по Карлу Марксу», 2019 г.)

Эпоха антропоцена (в современной науке так называют новую геологическую эпоху, при которой человек стал основной силой, формирующей облик Земли, со всеми положительными и отрицательными сторонами этого для нас самих — прим. пер.) характеризуется огромным ростом влияния человека на биосферу, подрывающим те условия, которые на протяжение долгого времени поддерживали существование жизни на Земле (Крутзен и Стрёмер, 2000). Климатологи предостерегают, что если мы не сможем реорганизовать человеческое общество и наше взаимодействие с остальным биологическим миром, начнутся неконтролируемые изменения климата, поскольку накопление двуокиси углерода и других парниковых газов из антропогенных источников запустят ответные реакции: сокращение зон вечной мерзлоты, пересыхание дождевых и таёжных лесов, ослабление существующих поглотителей углерода — и, как следствие, ускорение глобального потепления, ведущее к т.н. «Земле-теплице» (в оригинале Hothouse Earth, так в науке называют переход Земли в состояние стремительно растущего перегрева, на который мы уже никак не сможем повлиять, с последующей гибелью всех или большинства форм жизни, включая нас с вами — прим. пер.) (Стеффен и др., 2018). В дополнение к изменениям климата, человеческая деятельность переходит и на другие пределы устойчивости планеты: растущее закисление океанов, истончение озонового слоя, разрыв естественных циклов круговорота азота и фосфора, деградация и загрязнение источников пресной воды, всё большее снижение биоразнообразия (Барлоу и др., 2018 г., Рокстрём и др., 2009 г.). Клай Гамильтон и Жак Гинвальд (2015:67) отметили, что эти факторы указывают на «антропогенный разрыв в естественной истории Земли».

Карл Маркс разработал сложный метаболический метод для анализа социоэкологических взаимосвязей и условий. Его материалистическое видение истории было подкреплено материалистическим видением природы, выступающим базисом для целостной социоэкологической критики капиталистической системы (Фостер, 2000). Он включил социоэкономическую систему в более широкий биофизический мир и внимательно изучил обмен материей и энергией между окружающей средой и обществом (Фостер и Буркетт, 2016). Уделяя пристальное внимание научным дискуссиям и открытиям, Маркс (1975а:209, см. также Маркс [1861-1863] 1975b:553) включил концепцию метаболизма в свою критику политической экономии, поясняя, что под метаболизмом он понимает «”естественный” процесс производства, как обмена веществом (Stoffwechsel) между людьми и природой». Он пояснил, что существует необходимое «метаболическое взаимодействие» между людьми и землёй, и что труд выступает в качестве «процесса, совершающегося между человеком и природой, процесса, в котором человек своей собственной деятельностью опосредствует, регулирует и контролирует обмен веществ между собой и природой» (Маркс, [1887] 1976:283). Прорывной анализ Маркса в этой области сформировал тройственную схему, состоящую из «всеобщего метаболизма природы», «социального метаболизма» и метаболического разрыва (Фостер и Кларк, 2016).

«Универсальный метаболизм природы» состоит из специфических циклов и процессов в более широком биофизическом мире, которые создают и воссоздают экологические условия (Фостер, 2013: Маркс, [1861-1863] 1975b:54-66). Человеческие общества и вся жизнь в целом существуют в этой системе метаболизма Земли, взаимодействуют с ней и зависят от неё. Маркс избегал как включения общества в систему природы, так и противоположного (отрицания природы так, будто вне общества никакого материального мира не существует — прим. пер), чтобы избежать «как ловушки абсолютного идеализма, так и ловушки механицистской науки» (Фостер, 2013:8). В процессе своей жизнедеятельности люди создают социальный метаболизм между собой и остальной природой — как макрокосмом, так и микрокосмом (напр., микробиомом человека) — который требует обмена веществом и энергией (Фридман, 2018). Таким образом, социальный метаболизм людей возникает во взаимодействии со всеобщим метаболизмом природы. Это взаимодействие формируется конкретными политико-экономическими способами организации труда и производства в данном обществе. Марксистский философ Иштван Месарош (1995) поясняет, что каждый способ производства формирует определённый вид социального метаболизма, который влияет на взаимодействие и взаимопроникновение общества с экосистемами. Ввиду этого социальный метаболизм при капитализме воплощается в форме, не похожей на предшествующие социоэкологические системы (т.е. приобретает отчуждённую форму). Повседневная деятельность в таком обществе определяется расширением и накоплением капитала. Как поясняет Суизи (2004:86-93), в своей «погоне за прибылью <…> капиталисты вынуждены накапливать всё больший капитал, и это становится и их личной целью, и движущей силой всей экономической системы». Это требует наступления капитала на природу, растущего давления на экосистемы и производства отходов, что создаёт определённые метаболические разрывы (или разломы) и в самой системе социального метаболизма, и в более широком всеобщем метаболизме, состоящем из разнообразных природных процессов и циклов.

1. Историческое развитие

Разрабатывая свой метаболический анализ, Маркс проделал большой научный и интеллектуальный путь. В начале девятнадцатого века физиологи ввели понятие метаболизма, чтобы описать биохимические процессы между клеткой и её окружением, а также взаимодействия и обмены веществом между организмами и биофизическим миром. Друг и товарищ Маркса Роланд Даниельс, расширил понятие метаболизма на целые комплексы организмов, предвосхитив его применение в экосистемном анализме (Сайто, 2014). Хотя при жизни его работа не была опубликована, он поделился идеями с Марксом и другими. Его основная идея выражала то, что впоследствии станет основой для исследования метаболических отношений и процессов более высокого уровня организации и взаимосвязанности.

Немецкий агрохимик Юстус фон Либих (1859) также помог обобщить концепцию метаболизма, использовав её для исследования обмена питательными веществами между Землёй и людьми. Чтобы быть плодородной, почва должна содержать некоторые необходимые питательные вещества — такие как (но не только) азот, фосфор, карбонат калия. В ходе роста растения забирают из почвы эти питательные вещества. Либих выяснил, что сохранение плодородия почвы требует соблюдения «закона компенсации» или закона замещения, согласно которому изъятые из почвы питательные вещества должны быть возвращены (Либих, 1859:254-255, 1863:233). Он отметил, что британские техники интенсивного сельского хозяйства включают «грабительскую систему», лишают почву питательных веществ и приводят к её бесплодию (Фостер и Кларк, 2018; Либих, 2018).

Основываясь на этих трудах, Маркс разработал более широкий метаболический анализ, который он продемонстрировал в критике капиталистического сельского хозяйства. Он обнаружил, что на плодородие почвы влияет историческое развитие социоэкологических отношений. Например, во многих докапиталистических обществах, особенно в Европе, животноводство было напрямую вовлечено в агрокультурное производство. Животных кормили зерном с полей, а навоз возвращали на поля в виде удобрения. Кроме того пищу и волокно в таких общества обычно потребляют люди, живущие в сельской местности или вблизи других источников природных ресурсов, так что локальный круговорот питательных веществ поддерживался стихийно.

Маркс пояснил, как эти конкретные процессы обмена веществом были перестроены во многом в ходе огораживания (насильственной ликвидации крестьянских общинных землевладений ради промышленного освоения территорий — прим.пер.), из-за разделения между городом и деревней; прав частной собственности, связанных с капиталистической системой; новых систем промышленного производства, погоней за увеличением доходов, а также применением новых методов и практик сельского хозяйства. Пища и волокно всё чаще отгружались на отдалённые рынки, перенося питательные вещества из почвы вбилизи деревень в далёкие города, где они становились отходами вместо того, чтобы возвращаться в почву (Ангус, 2018; Кларк и Лонго, 2018). Применение промышленных мощностей увеличило масштаб этих процессов, преобразовав и интенсифицировав социальный метаболизм, одновременно усугубляя истощение питательных веществ почвы. Маркс ([1887], 1976:637-638) описал, как капиталистическое сельское хозяйство всё больше «препятствует обмену веществ между человеком и землей, т. е. возвращению почве её составных частей, использованных человеком в форме средств питания и одежды, т. е. нарушает вечное естественное условие постоянного плодородия почвы.… всякий прогресс капиталистического земледелия есть не только прогресс в искусстве грабить рабочего, но и в искусстве грабить почву, всякий прогресс в повышении её плодородия на данный срок есть в то же время прогресс в разрушении постоянных источников этого плодородия… Капиталистическое производство, следовательно, развивает технику и комбинацию общественного процесса производства лишь таким путем, что оно подрывает в то же самое время источники всякого богатства: землю и рабочего» (выдержки из первого тома «Капитала» даны по электронной версии второго издания Полного собрания сочинений, том 23, Москва, 1960 г., стр. 514-515 — прим. пер.).

Этот экологический разрыв привёл к обеднению сельских земель, став причиной экологических проблем европейских обществ 1800-х. Питательные вещества смывали в море, поскольку собирать их и возвращаться на поля было не выгодно. А потому искали другие пути восполнить питательные вещества в почве. Кости с полей сражений по всей Европе и из катакомб в Сицилии были растёрты в порошок и рассеяны по сельскохозяйственным землям (Моралд, 2002, стр. 74). Между 1840 и 1880 миллионы тонн гуано и нитратов из Перу и Чили свозили в Великобританию и другие страны глобального Севера. В те десятилетия перуанское гуано, благодаря высокому содержанию питательных веществ и способности обогащаться поля, было самым ценным удобрением (Кларк и Фостер, 2009). В 1880 мумифицированные кошки из Египта были растёрты в порошок и использованы в качестве удобрения на английских фермах в попытке компенсировать потерю питательных веществ (Канн, 2015; Strange History.net 2013). Накануне Первой Мировой Войны была открыта технология производства нитратов путём улавливания азота из воздуха, что позволило наладить широкомасштабное производство синтетических удобрений. Тем не менее, в силу присущего капиталу императива роста, неспособности вторично использовать питательные вещества и нарастающей интенсификации сельскохозяйственных практик метаболический разрыв круговорота питательных веществ почвы остаётся актуальной проблемой (Магдофф, 2011; Манкус, 2007).

2. Современное влияние

Дель Уэстон (2014, стр. 66) в «Политической экономии глобального потепления» утверждает, что «метаболический разрыв – это ключевая позиция Марксовой экологической критики капитализма, обозначающая разрыв между общественными системами и остальной природой». Марксова схема-триада «универсального метаболизма природы», «социального метаболизма» и метаболического разрыва в последние две декады стала основой важных исследований в области экосоциализма, затрагивающих как исторические, так и современные проблемы окружающей среды. Исследования в области производства пищевой продукции прояснили, как  капиталистический характер социального метаболизма ускорил общественные метаболические взаимодействия — зачастую с помощью новых технологических разработок, направленных на повышение экономической эффективности — чем усугубил существующие и создал новые экологические разрывы. Для усиления роста коров и кур используются гормоны, добавляемые в корм (Хафферанан, 2000; Лонго, Клаузен и Кларк, 2015; Вайс, 2007). Чтобы обеспечить животным усиленное кормление, их забирают с пастбищ, а рыб отделяют от морских экосистем. Корм выращивают на отдалённых территориях и ловят в море и отправляют на места содержания животных. Отходы животных, включая важные для почвы питательные вещества, скапливаются в отстойниках и затем загрязняют водные объекты (Клаузен и Кларк, 2005; Эдвардс и Дрисколл, 2009: Лонго, Клаузен и Кларк, 2014; Вайс, 2013). Все эти процедуры направлены на то, чтобы дать корпорациям больший контроль над жизненным циклом животных и сократить время от рождения до забоя. В то же время, такая организация производства увеличивает количество создаваемых товаров, а также, что немаловажно, увеличивает их стоимость. Фабричное животноводство требует огромные количества корма, гормонов роста и антибиотиков. Одновременно оно создает огромные количества отходов, которые не готовы для того, чтобы вернуться в экосистемы (Гундерсон, 2011). По сути жизненные циклы животных и растений всё более подгоняют под циклы обращения капитала на рынке. Подобные производственные практики приводят ко всё возрастающему количеству материи и энергии, необходимых, чтобы поддерживать систему создания пищевой продукции.

Марксистское метаболическое исследование направлено на изучение того, как капиталистический социальный метаболизм связан с конкретными природоохранными проблемами, в том числе, проблемами климата, океана, водных и лесных экосистем (Остин и Кларк, 2012; Кларк и Йорк, 2005; Лонго, 2012; Лонго и Кларк, 2016). Например, капиталистический рост производства опирается на сжигание огромного количества угля, природного газа и нефти (Карлк и Йорк, 2005; Фостер и Кларк, 2012). Из-за того, что в атмосферу поступили огромные количества углерода, до того находившегося в изолированом виде, «бюджет», заложенный Землёй на поглощение солнечного света, оказался превышен. В то же самое время промышленному росту сопутствовала экологическая деградация (напр., обезлесивание), которая значительно сократила естественные поглотители углерода, что только усиливает его накопление в атмосфере, и привела к углеродному разрыву, который усугубляет вызванное человеком изменение климата. Поскольку заложенный в капитализме императив роста интенсифицирует социальный метаболизм без оглядки на естественные пределы, в конкретных природных циклах и системах возникают социоэкологические разрывы. Даже в областях, обычно находящихся за пределами широкого общественного внимания, например, в морских экосистемах, социальный метаболизм капитализма изменяет динамику экосистем и жизненных циклов отдельных видов. К примеру, в мировых масштабах процессы капиталистического накопления играют определяющую роль в структуре и функционировании рыбной промышленности. Силы капиталистической экономики толкают к тому, чтобы рыба вылавливалась быстрее, чем может воспроизводиться и, со временем, к подрыву рыболовного промысла (Лонго, 2012; Лонго, Клаузен и Кларк, 2015).

Интенсификация капиталистического социального метаболизма требует всё больше энергии и сырья, порождая тем самым разнообразные новые экологические противоречия и разрывы (Буркетт, 2006; Фостер, Кларк и Йорк, 2010). Технологические инновации играют ключевую роль в капиталистическом развитии, поскольку помогает рационализировать процессы труда и уменьшить их себестоимость с помощью автоматизации. Новые технологии часто делают более эффективным использование энергии и сырья, но эти инновации не обязательно уменьшают совокупное давление на биофизический мир. Более того, более эффективное использование ресурса часто создаёт повышенное использование этого ресурса — запуская тем самым социоэкономический процесс, известный, как парадокс Джевонса, названный так в честь жившего в девятнадцатом веке экономиста Уильяма Стэнли Джевонса (Кларк и Фостер, 2001; Джевонс [1865] 1906; Полимени и др., 2008). В «Угольном вопросе» Джевонс отметил эту парадоксальную взаимосвязь: растущая энергоэффективность увеличивает, а не уменьшает потребление ресурса. Экосоциалисты объяснили это явление тем, что более эффективная работа позволяет сократить издержки, что привлекает инвестиции в данное производство и тем самым приводит к росту производства и потребления, а тем самым — к возрастающему потреблению энергии, сырья и выбросу двуокиси углерода (Фостер, Кларк и Йорк, 2010; Йорк, 2010). Парадокс Джевонса – это производная капиталистических общественных отношений. Он наглядно показывает, что невозможно решить экологические проблемы одними только технологическими мерами.

Как находящаяся в движении система, капитализм борется с естественными преградами — такими, как сокращение числа или исчерпание конкретных ресурсов — при помощи многочисленных сдвигов и тенхологических «заплат», позволяющих расширяться дальше. Пределы окружающей среды обходят за счёт вовлечения в производство новых видов ресурсов, смен мест размещения производственных мощностей или изобретения технологий, повышающих эффективность производства. Вместо того, чтобы устранять экологические разрывы, эти сдвиги создают новые накапливающиеся проблемы, порождают дополнительные нарушения условий жизни, зачастую весьма масштабные (Фостер, Кларк и Йорк, 2010). В настоящее время стремление к капиталистическому накоплению нарушает планетарный метаболизм на всё больших уровнях, обрушивая биоразнообразие и толкая планету к состоянию гигантской бани. А внутри этих процессов отчуждённый социальный метаболизм капитала создаёт потенциально необратимые, катастрофические последствия, которые ухудшают условия жизни.

ИСТОЧНИКИ

Angus, Ian. 2018. “Cesspools, Sewage, and Social Murder: Environmental Crisis and Metabolic Rift in Nineteenth- Century London.” Monthly Review 70(3): 32– 68.

Austin, Kelly, and Brett Clark. 2012. “Tearing Down Mountains: Using Spatial and Metabolic Analysis to Investigate the Socio- Ecological Contradictions of Coal Extraction in Appalachia.” Critical Sociology 38(3): 437– 457.

Barlow, Jos, et al. 2018. “The Future of Hyperdiverse Tropical Ecosystems.” Nature 559: 517– 526.

Burkett, Paul. 2006. Marxism and Ecological Economics. Leiden, The Netherlands: Brill.

Clark, Brett, and John Bellamy Foster. 2001. “William Stanley Jevons and The Coal Question: An Introduction to Jevons’s ‘Of the Economy of Fuel.’ ” Organization & Environment 14(1): 93– 98.

Clark, Brett, and John Bellamy Foster. 2009. “Ecological Imperialism and the Global Metabolic Rift: Unequal Exchange and the Guano/ Nitrates Trade.” International Journal of Comparative Sociology 50(3– 4): 311– 334.

Clark, Brett, and Richard York. 2005. “Carbon Metabolism: Global Capitalism, Climate Change, and the Biospheric Rift.” Theory and Society 34(4): 391– 428.

Clark, Brett, and Stefano B. Longo. 2018. “Land- Sea Ecological Rifts: A Metabolic Analysis of Nutrient Loading.” Monthly Review 70(3): 106– 121.

Clausen, Rebecca, and Brett Clark. 2005. “The Metabolic Rift and Marine Ecology: An Analysis of the Oceanic Crisis Within Capitalist Production.” Organization & Environment 18(4): 422– 444.

Crutzen, Paul J., and Eugene F. Stoermer. 2000. “The Anthropocene.” Global Change Newsletter 41(May 1): 17– 18.

Edwards, Bob, and Adam Driscoll. 2009. “From Farms to Factories: The Environmental Consequences of Swine Industrialization in North Carolina.” Pp. 153– 175 in Twenty Lessons in Environmental Sociology, ed. Kenneth A. Gould and Tammy L. Lewis. New York: Oxford Press.

Foster, John Bellamy. 2000. Marx’s Ecology. New York: Monthly Review Press.

Foster, John Bellamy. 2013. “Marx and the Rift in the Universal Metabolism of Nature.” Monthly Review 65(7): 1– 19

Foster, John Bellamy, and Paul Burkett. 2016. Marx and the Earth. Leiden, The Netherlands: Brill.

Foster, John Bellamy, and Brett Clark. 2012. “The Planetary Emergency.” Monthly Review 64(7): 1– 25.

Foster, John Bellamy, and Brett Clark. 2016. “Marx’s Ecology and the Left.” Monthly Review 68(2): 1– 25.

Foster, John Bellamy, and Brett Clark. 2018. “The Robbery of Nature: Capitalism and the Metabolic Rift.” Monthly Review 70(3): 1– 20.

Foster, John Bellamy, Brett Clark, and Richard York. 2010. The Ecological Rift. New York: Monthly Review Press.

Friedman, Michael. 2018. “Metabolic Rift and the Human Microbiome.” Monthly Review 70(3): 70– 105.

Gunderson, Ryan. 2011. “The Metabolic Rifts of Livestock Production.” Organization & Environment 24(4): 404– 422.

Hamilton, Clive, and Jacques Grinevald. 2015. “Was the Anthropocene Anticipated?” The Anthropocene Review 2(1): 59– 72.

Heffernan, William D. 2000. “Concentration of Ownership and Control in Agriculture.” Pp. 61– 75 in Hungry for Profit, edited by Fred Magdoff, John Bellamy Foster, and Frederick H. Buttel. New York: Monthly Review Press.

Jevons, William Stanley. [1865] 1906. The Coal Question. London: Macmillan.

Kahn, Eve M. 2015. “Animals Mummies Unwrapped.” New York Times, October 1.

Liebig, Justus von. 1859. Letters on Modern Agriculture. London: Walton and Maberly.

Liebig, Justus von. 1863. The Natural Laws of Husbandry. New York: Appleton.

Liebig, Justus von. 2018. “1862 Preface to Agricultural Chemistry.” Monthly Review 70(3): 146– 150.

Longo, Stefano B. 2012. “Mediterranean Rift: Socio- Ecological Transformations in the Sicilian Bluefin Tuna Fishery.” Critical Sociology 38(3): 417– 436.

Longo, Stefano B., and Brett Clark. 2016. “An Ocean of Troubles: Advancing Marine Sociology.” Social Problems 63(4): 463– 479.

Longo, Stefano B., Rebecca Clausen, and Brett Clark. 2014. “Capitalism and the Commodification of Salmon: From Wild Fish to a Genetically Modified Species.” Monthly Review 66(7): 35– 55.

Longo, Stefano B., Rebecca Clausen, and Brett Clark. 2015. The Tragedy of the Commodity. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press.

Magdoff, Fred. 2011. “Ecological Civilization.” Monthly Review 62(8): 1– 25.

Mancus, Phillip. 2007. “Nitrogen Fertilizer Dependency and its Contradictions.” Rural Sociology 72(2): 269– 288.

Mårald, Erland. 2002. “Everything Circulates.” Environment and History 8: 65– 84.

Marx, Karl. 1975a. Texts on Method. Oxford: Blackwell.

Marx, Karl. [1861– 1863] 1975b. Karl Marx Frederick Engels Collected Works Vol. 30, Economic Manuscript of 1861– 1863. New York: International Publishers.

Marx, Karl. [1887] 1976. Capital: A Critique of Political Economy, Volume I. New York: Vintage.

Mészáros, István. 1995. Beyond Capital. New York: Monthly Review Press.

Polimeni, John M., Kozo Mayumi, Mario Giampietro, and Blake Alcott. 2008. The Jevons Paradox and the Myth of Resource Efficiency Improvements. London: Earthscan.

Rockström, Johan, et al. 2009. “A Safe Operating Space for Humanity,” Nature 461(24): 472– 475.

Saito, Kohei. 2014. “The Emergence of Marx’s Critique of Modern Agriculture: Ecological Insights from His Excerpt Notebooks.” Monthly Review 66(5): 25– 46.

Steffen, Will, et al. 2018. “Trajectories of the Earth System in the Anthropocene.” PNAS: https:// doi.org/ 10.1073/ pnas.1810141115.

Strange History.net. “Tens of Thousands of Egyptian Mummies in English Soil?” December 13, 2013, http:// www.strangehistory.net/ 2013/ 12/ 18/ tens- of- thousands- of- egyptian- mummies - in- english- soil/ .

Sweezy, Paul M. 2004. “Capitalism and the Environment.” Monthly Review 56(5): 86– 93.

Weis, Tony. 2007. The Global Food Economy. New York: Zed Books.

Weis, Tony. 2013. The Ecological Hoofprint. New York: Zed Books.

Weston, Del. 2014. The Political Economy of Global Warming. New York: Routledge.

York, Richard. 2010. “The Paradox at the Heart of Modernity.” International Journal of Sociology 40: 6– 22.

Почему левое движение в современной России и в целом на постсоветском пространстве так хорошо вписывается в понятие «левое болото» и куда нужно поцеловать лягушку, чтобы она стала прекрасной девицей-революционеркой, с которой на пару можно наподдать Кощею капитализма?

Давайте порассуждаем об этом на примере критики критической критики статьи «ОБЪЕКТИВНЫЕ ПРЕДПОСЫЛКИ ОСЛАБЛЕНИЯ ЛЕВОГО ДВИЖЕНИЯ И РОСТА ТЕНДЕНЦИИ К РАСКОЛАМ» товарища Панюты (его статью вы сможете найти в комментариях к посту).

«Такая же глупенькая наивность»

Прежде чем похвалить – поругаем. Прежде чем поругать конкретно – поругаем абстрактно. Ибо есть за что.

Автор статьи с упорством попугая-матершинника в разных выражениях твердит одно и то же: мы-де стоим на пороге царства свободы, равенства и Упячки. Дескать, чем темнее ночь капитализма, тем ближе коммунистический рассвет.

Кхем, скажем мы тут, и напомним два важных обстоятельства:

Во-первых, это голимый детерминизм – думать, будто из живота волка, который раз проглотил, есть только один выход. Конечно, товарищ Грамши в тюремных тетрадях писал, что фанатичный детерминизм – «наше дело всё равно победит, даже если нас самих победят» – это необходимое в обоих смыслах следствие борьбы в тяжёлых неравных условиях. Детерминизм подобного рода помогает не поехать кукушкой, видя, что твои усилия не приносят видимого результата. Но это не делает подобный детерминизм обоснованным.

Во-вторых, не надо притягивать за бороду Маркса к этому детерминизму. Или писать что-то в духе «В отличие от ожиданий Маркса и Энгельса, механизмы, рождающие противоречия классического капитализма, и сегодня играют существенную роль», как это пишет тов. Панюта. Не вполне понятно, каким образом и в чём современное состояние общества стало для наших бородатых классиков неожиданностью. Напротив: а кто сказал, что Маркс и Энгельс обещали, что в конце ХХ века начнётся коммунизм и, наверное, вообще не надо будет умирать? Есть мнение, что оба дяди были диалектиками и материалистами, а не гадалками с колодой карт. Накопление противоречий, если читать всё тот же «Анти-Дюринг», на который ссылается Панюта, ведёт к тому, что прежнее состояние станет невозможным. Но не к тому, что новое состояние будет для нас, шире – для рабочего класса – непременно лучшим.

Левая болезнь детскости

В одном тов. Панюту можно с уверенностью похвалить: в подмеченном явлении левого инфантилизма. Проще говоря, что нынешние леваки и коммуняки наших с вами краёв это в значительной массе именно леваки и коммуняки, а не левые и коммунисты. Это тусовка, а не участники борьбы. Впрочем, кто об этом сегодня только ни говорит. Да, тов. Панюта, мы с Вами согласны: для значительной части левых постсоветского пространства быть левым это не про борьбу за реальные результаты, порождённую невыносимыми условиями жизни, а про самовыражение.

Правда, тут мы с Вами и разойдёмся, поскольку пишущие эти строки, конечно, не тридцать лет в болоте, но видели своими глазами на территории России левых и, не побоимся этого слова, коммунистов, для которых марксизм – это именно, как выражается тов. Панюта, инструмент преобразования общества, резец в наших руках. Продолжим аналогию: молотки, например, бывают разными. Могут быть из ящика с инструментами, стальные с деревянной ручкой, а могут быть из реквизита для косплея: громадные, нарядные, пенопластовые. Но если цель – забивать гвозди, а не красоваться, то подойдут для работы только молотки первого типа, а вторые развалятся, если вместо того, чтобы забивать на практическую деятельность, попытаться забивать ими гвозди.

Собственно, идеологическое и эстетическое крохоборство, на которое обоснованно сетует тов. Панюта – это ровно то самое следствие длительного забивания на практику.

Очень хорошо автор в конце статьи сформулировал три источника и три составные части этого «марксизма понарошку»: самовыражение, комфорт, отсутствие угроз и трудностей.

А теперь, внимание, вопрос: почему мы это называем марксистами? Потому, что они читают «Капитал» и сами себя таковыми называют?

И, нет, «Интерфронт» не собирается быть святее Папы Римского и претендовать на право выдавать индульгенции справки о том, кто труЪ-левый.

Поскольку справки эти должна выдавать материальная действительность, если мы всё ещё материалисты.

Не надо говорить, каковы ваши убеждения и кто вы по политическим компасам; просто покажите, чем вы занимаетесь – и не надо никаких справок.

Просто выключаем звук и смотрим на действия. Чтение и обсуждение книжек – не практика, а теоретическая подготовка к ней. Посещение фестивалей и концертов, ор под гитары и стихуесложение – не практика, а вдохновения для неё. И так далее.

Организованная борьба за классовые интересы пролетариата, ведущая к классовому прозрению среди тех, кто в ней оказывается – вот это, по нашему скромному мнению, практика. Причём это не обязательно будет борьба в профсоюзах за улучшение условий труда. Критерием истины в данном случае является результат – не конкретные победы, поскольку они преходящи (читаем «Манифест», ага), а то самое ширящееся объединение трудящихся. Не обязательно, повторюсь, на рабочем месте.

Причём конкретные точечные победы тут – скорее приятное дополнение, а не суть процесса. Когда, скажем, несколько инициативных групп в разных районах города пытались отбить свои дворы и скверы от точечной застройки, потерпели неудачи, но зато перезнакомились, наладили взаимодействие и взаимную поддержку – это оно самое. Причём, как показывает опыт, после такого объединения капиталу и правда становится труднее вести точечную застройку. Более того – участники такого объединения зачастую ни разу в жизни не открывали «Капитал», но по поводу капитализма и борьбы с ним могут рассказать весомое кое-что. Хоть и не в кондовых марксистских терминах, поскольку, как говорится, диалектику учили не по Гегелю.

Незабвенный товарищ Че говорил о похожей ситуации во время революционной борьбы на Кубе: сперва стали марксистами на практике, а потом уже стали подтягивать теорию. Заядлые кружковцы упали бы в обморок от такого подхода, но, к счастью для всех, заядлые кружковцы в такие дела не суются.

Один из авторов этих строк не столь давно проходил занятия в очень крупной (около семи сотен участников) школе экологического активизма. Которую организовали, кстати, ни разу не коммунисты и не марксисты. Очень показательно, что чем ближе участник или лектор к низовой борьбе, тем сильнее звучит тема борьбы с капитализмом, неприемлемость коммерческого освоения природы, брезгливое отношение к «зелёному маркетингу». А почему? Да потому, что учителем, строгим, но справедливым учителем таких людей стала живая практика борьбы в буржуазном обществе.

Они не делают, но знают?

Получается, кружки и теория не нужны? Едва ли. Практика – единственный настоящий учитель, но в её уроках, если учить их стихийно, по наитию, есть свой практический потолок. Для преодоления которого уже мало просто иметь опыт и ноу-хау. Требуется системное понимание. Требуется теория борьбы. Тот самый «резец», о котором пишет тов. Панюта так, будто он был нужен только в начале ХХ века.

Да что вы говорите! Сейчас этот «резец» востребован как никогда, но кондовые марксисты вместо того, чтобы вместе с бригадами трудящихся делать молотки из стали и дерева, делают пенопластовые макеты в уютной компании друг друга и готовы удушить друг дружку в споре о том, каков должен быть угол скоса головки или цвет рукоятки.

Хороший молоток или плохой, если мы говорим о молотке для забивания гвоздей, выясняется через то, насколько хорошо этим молотком забивать гвозди. И исходя из этого, кстати, определяется спектр черт (качеств, точнее) молотка, которые важны, и тех, которые не важны вовсе и не стоят споров.

Человек отказался раздавать газеты из-за того, что ему не понравились выражения в заголовке, тов. Панюта? Скажем ужасное: ну и хрен с ним. Если в организации не соблюдают принципы демцена, это говорит только об одном – организация не бывала в таких передрягах, которые вобьют в головы понимание того, почему организации нужна дисциплина и чёткость выполнения поставленных задач. А если задачи таковы, что не несут в себе реальных рисков – не всё ли вам равно, как их выполняют (и не выполняют) и кто?

Всё равно те, кто борется на земле, и те, кто готовы устраивать расколы из-за кривизны запятых в уставе – это разные люди.

Впрочем, тут снова поднимемся к абстрактной теории, ведь тов. Панюта уверяет нас, что времена поменялись и других, не игрушечных, коммунистов сейчас не просто нет, а быть не может. Шо, правда?

Пластмассовый мир победил?

В препарируемой статье есть фразы, от которых один наш впечатлительный товарищ бегал по потолку и ругался матом. Например:

Осваивая производство паровой машины (или осознавая взаимосвязь физических, химических, биологических, социальных процессов) человек скорее приходил к атеизму, материализму, к идее классовой борьбы, идее интернационализма, чем просто пользуясь интернетом и смартфоном, не задавая вопроса, откуда они взялись.

Разрешите поинтересоваться, что заставляет вас в одном случае обобщать человека до Человека, то есть до совокупности людей в обществе в его наиболее передовых проявлениях, а во втором – низводить конкретного человека до обывателя в его серости и посредственности.

Есть мнение, что люди, работавшие на станках, движимых паровыми машинами, это не те же самые люди, которые осознавая взаимосвязь физических, химических, биологических, социальных процессов эти машины создавали. Более того, дальше автор приводит рассказ Дробышевского про антрополога, который сперва раскапывает первобытные стоянки, а потом идёт в церковь верить, что миру 6 000 лет от роду. Ну, хорошо. А заводской рабочий конца 19-го века, надо полагать, по теории Панюты, отстояв свои 13 часов за станком, шёл изучать физику и химию, слушать лекции биологов и постигать социальные процессы? Да щас. Он, в массе своей, шёл бухать, а по воскресеньям в церковь. Возможно даже – в ту же самую, куда ходит сегодня рекомый антрополог. Но среди этой массы рабочих находились те, кому «больше всех надо», которые взаимонаходились с теми, у кого было время осознавать взаимосвязь физических, химических, биологических, социальных процессов ровно в силу того, что они получили университетское образование и не были вынуждены выживать, работая вместо жизни. Объяснять такое людям, которые читали «Что делать?» Ильича, кажется полнейшим кринжем, но на самом деле полнейший кринж – это сама ситуация, из-за которой приходится это объяснять.

Да, борьба классов не стоит на месте и сегодня сложилось специфическое состояние общественного сознания, то самое общество постмодерна, психиатрами которого были Дебор, Бодрийяр, Сартр, Фишер, Жижек и далее по списку.

Однако не надо всё списывать на эпоху и обобщать.

Когда автор сетует на победу пластмассового мира, он как будто говорит обо всём мире, почему-то начисто упуская из внимания страны «глобального Юга», где условия жизни и острота борьбы ничуть не пластмассовые.

Более того, как заметил Дж.Б.Фостер, для пролетариата этих стран борьба идёт уже не за достойные условия жизни, а за само выживание. Банановая корпорация из США постоянно устраивает в Гватемале химические атаки, просто как побочный эффект погони за прибылью. На головы трудящихся, живущих возле плантаций, сыпятся ядохимикаты, предназначенные для борьбы с насекомыми, но по факту отравляющие и людей (как тут не вспомнить оскароносный южнокорейский фильм). Гана и Гаити стали странами-помойками. Бангладеш представляет собой комбинацию фабрик «H&M», на которых гибнут женщины, и забитых мусором берегов моря, на которых травятся и гибнут все без разбора.

И не надо, уважаемый, употреблять понятие «постиндустриального общества». То, что в странах «глобального Севера» труд в большинстве сводится к отвёрточной сборке, IT, финансовым спекуляциям и сфере обслуживания, не означает, что мы живём в эпоху «после» промышленности. Хотя буржуазным идеологам очень хотелось бы внушить нам подобные мысли с целью пускания пыли в глаза.

Если буржуазия мыслит глобально, то и нам полезно уйти от парадигмы «мир – это наше болото и какие-то неизведанные земли за его пределами».

Так что же делать?

Мы не претендуем на истину в последней инстанции, но есть мнение, что:

1.   Не надо путать левое болото с его лягушачьими баталиями с классовой борьбой и её участниками. Организации квакунов дробятся из-за пустяков, занимаются схоластикой, маются дурью от безделья? Да и хрен с ними.

2.   Вместо того, чтобы бегать за марксистами в теории и увещевать их стать марксистами на практике, лучше побегаем за марксистами на практике, которые ещё этого не знают, чтобы вместе с ними осваивать классовую борьбу и изучать теорию классовой борьбы.

3.   Царевну-лягушку можете поцеловать в жопу. Это не сделает её революционно настроенной лягушкой, но зато смешно.

Формируя программу и подход к изучению теоретического минимума, мы исходили из двух основных вопросов:

1. Зачем нужна эта школа?

2. Каковы проблемы других аналогичных школ, кружков и курсов.

Задача школы сугубо прикладная — как ни странно, подготовить кандидата к работе «на земле». «ИнтерФронт» фокусируется на взаимодействии с инициативными группами и трудовыми коллективами, а точнее — на сопровождении низовой борьбы трудящихся против капитала в различных её формах, будь то забастовки или природозащитные противостояния, борьба за сохранение культурных и исторических ценностей, борьба за признание интересов местных жителей в решении вопросов местного значения.

Марксизм для нас — прежде всего, метод ведения такой борьбы, поэтому в качестве примеров для занятий отобраны кейсы из полевой практики. Например, в рамках занятия, посвящённого демократическому централизму — наглядно в игровой форме разбираются реальные эпизоды, показывающие, что демцен хорошо не потому, что «Ленин так сказал», а потому, что помогает распределить нагрузку, обеспечить безопасность участников группы и не позволить оппоненту нащупать слабые места коллектива.

Каких проблем, заметных в других организациях, мы стараемся избежать?

«Избы-болтальни», которой начинаются и заканчиваются встречи в организациях, для которых марксизм — своего рода интеллектуальные упражнения, повод для написания и критики текстов.
Тексты, по нашему скромному мнению, полезны в такой мере, в какой помогают вести практическую работу.

Часто аудиторией кружков и курсов становятся люди, которые ищут компании обсудить прочитанные ими книги классиков, свои соображения об устройстве вселенной и политической ситуации в мире. При всём уважении к людям, умеющим поддержать подобные беседы, у нас в рамках школы на это нет времени. Избегающим полевой практики товарищам, скорее всего, вежливо предложим статус сторонника.

«Кружка сталинского комсомола», то есть организации, для которой марксизм закончился в СССР 1950х. Марксизм — это не священные книги, записанные пророком Марксом, а что сверх того, то от лукавого. Марксистская мысль живёт и развивается вместе с борьбой, идущей в обществе. Современные авторы и направления могут ошибаться и нести откровенную дичь в одних вопросах, но выдавать меткие и ценные мысли в других. Их необходимо изучать.

Ревизионизма.
Учитывая, что не ругают друг друга ревизионистами только ленивые, а кто не ревизионист — тот догматик и начётчик, наше стремление не быть ревизионистами довольно смелое, не так ли?
Тем не менее, линия водораздела есть и, по нашему мнению, она ровно такова, какой её обозначил, например, Ленин в «Трёх источниках»: классовый анализ, трудовая теория стоимости, но, главное, метод диалектического материализма.

Как бы ни были нацелены на полевую практику, без владения методом диалектического материализма она не столь уж ценна для нас.

Нам известны примеры, как — в полном соответствии с принципами диалектики — мутировали взгляды организации, где на определённом этапе от диалектики отказывались в пользу научного мировоззрения буржуазного позитивизма. Следом в корзину пытались отправить трудовую теорию стоимости — ведь есть модное и современное, такое популярное у левых, неокейнсианство. А дальше обычно выясняется, что классы — это несовременно и ненаучно. Следовательно, классовая борьба существует только в наших головах, а задача такого «осовремененного» марксизма — сглаживать углы общественных противоречий, призывать к доброте и гуманизму и так далее, и тому подобное. Радости в столкновении с такими явлениями среди соратников мало, но практическая польза, всё же, есть: участникам тех долгих идеологических баталий важность метода объяснять не нужно. Мы постарались систематизировать этот опыт и строим школу в том числе и на нём.

Другое слабое место левых организаций, которое отчётливо проявилось четыре года назад – их участники могут авторитетно рассуждать о Гегеле и политэкономии, но, когда приходится прямо сейчас делать политический выбор, начинают искать, какую буржуазию поддержать в империалистическом конфликте. Ситуация развилась в следующие: одни, вроде бы, не глупые и теоретически подкованные люди принялись организовывать союзы и мероприятия по принципу «хоть с чёртом лысым, лишь бы этот чёрт называл себя красным», а другие стали проситься на правах «в семье не без левака» в стан буржуазной оппозиции, полагая, что всякий враг правящей верхушки заведомо наш друг. Не заставили себя ждать «альтернативно левые» трактовки теории и основополагающих принципов научного коммунизма.

Полагая, что выбирать из двух противоположных пролетариату вариантов действий и ждать победы рабочего класса это такая же глупенькая наивность, как и выбирать из двух и более кандидатов в ожидании реальной демократии, мы дополнили общетеоретический и особенно практические блоки разбором опыта оппортунистов разнообразного масштаба.

Школа включает костяк в виде базового теоретического курса из 13 занятий, идущих от абстрактного к конкретному: от наиболее общего рассмотрения метода, основного вопроса философии, основ диалектики, сущности товара и товарности, к конкретным вопросам о том, как проявляется империализм в современном обществе, каковы социальные последствия нарастающей коммодификации («отоваривания») жизни, как формируется и проявляется общественное сознание определённых типов и почему на острые социальные проблемы капитализм всё чаще может ответить только симулякрами, то есть имитациями-пустышками.

Теоретический блок дополняет блок «активизма»: основы низовой организации, методы отстаивания интересов рабочего класса в разных сферах жизни и тому подобное.

Обязательная часть – блок про офлайн и онлайн безопасность.

Во многом социальное происхождение и, следовательно, уровень семейной культуры учащихся прямо влияет, насколько он будет успешен в обучении, насколько будет дисциплинирован и лоялен к школьным правилам и учителям. Следует также учитывать потребность сырьевой экономики России в неквалифицированной рабочей силе, а не в высокообразованных специалистов.

Проблемы дисциплины и учебной неуспешности преимущественно вызваны не психологическими особенностями, но особенностями самого общественного уклада и среды, в которой живет учащийся. В глазах ученика из рабочего класса со сравнительно небольшой семейной культурой знания теряют роль проводника к лучшей жизни, поскольку он понимает, что не сможет сдать ЕГЭ и поступить в вуз на бюджет. Ведь это требует много денег и времени, которых нет в силу раннего начало трудовой деятельности или низкого материального уровня семьи.

В отличие от тех учащихся, которые являются фанатами индивидуального успеха, навязываемого в школе или социальных сетях, они понимают отсутствие для них перспектив карьерного роста, презирая или отвергая этот культ успеха.

Такой учащийся понимает, что его ждет перспектива физического труда, поэтому ему неинтересны занятия по профориентации. Какое дело ему до формы труда, если суть остается прежней: тяжелый, однообразный физический труд, который не будет являться для него средством личного самовыражения и счастья.

Он понимает, что школа – это малополезное занятие, а учителя – бесполезные болтуны, тогда зачем подчиняться этим правилам и этим людям?

Мы привыкли, что школа – это социальный лифт и при должном старании можно подняться выше социального происхождения своих родителей. Однако результаты  нашего мини-исследования подтверждают, что школа прямо воспроизводит социальное неравенство и закрепляет его.

В одной из школ Москвы было проведено анкетирование около 74 учащихся 8-11 классов преимущественно из семей служащих и рабочих. Респонденты отвечали на вопросы, связанные с уровнем образования родителей, их профессией, доходом семьи и их досугом. Также нас интересовало отношение  учащихся к учебе и оценка собственных перспектив в жизни.

Первая корреляция была обнаружена между уровнем доходов семьи и частотой обращения к платным образовательным ресурсам (репетиторам, онлайн-школы).

Так, например, на вопрос используете ли вы платные образовательные услуги для подготовки к ЕГЭ\ОГЭ был получен следующий ответ:

В таблице отражена другая ключевая корреляция – социальное происхождение. Далее станет очевидно, что доход и социальное происхождение – это ключевой фактор, влияющий на учебные достижения и будущее школьника.

Отсутствие у семьи возможности оплатить услуги репетиторов заставляет учащихся устраиваться на работу параллельно с учебой или в каникулярное время.

Кроме того, дети рабочих в случае затруднения с учебой чаще всего обращаются к родственникам, родителям или сайтом с  готовыми домашними заданиями (67%), тогда как дети служащих и предпринимателей – к платным репетиторам.

Напрашивается вывод. Дети из рабочего класса имеют меньшие возможности в учебе, что прямо или косвенно может определить их профессиональное будущее. Ведь не имея хорошей подготовки к государственной итоговой аттестации, у них нет  возможности повысить свой социальный статус.

Это все влияет на планы детей рабочих после школы. 33% респондентов из рабочих семей видят свое будущее в колледже или на работе/ в армии. Те, кто рассчитывает на поступление в вуз, испытывают сомнения в успешности такого исхода (66%)

Дети служащих, предпринимателей  чаще видят свое будущее в вузах на платной основе или бюджетной.

Таким образом, мы говорим о прямой корреляции социального происхождения и социального будущего респондента. Но ведь школа должна давать «путевку в жизнь»? Она и дает, но каждому — свою.

Помимо самой учебы в школе проходит процесс социализации личности, где ребенок учится взаимодействовать с окружающими людьми, познает социальные нормы, роли. Было обнаружено, что отношение к самой школе также испытывает на себе влияние социального происхождения ребенка.

К примеру, дети рабочих и дети из семей с низким доходом чаще испытывают негатив к школьной жизни или считают это бесполезной тратой времени. В то время как остальная масса респондентов относятся к школе нейтрально или положительно.

Такое отношение к школе детей из рабочих семей и из семей с низким доходом влияет  на дисциплину. Так, например, большинство респондентов из рабочих семей и с низким доходом на уроках сидят в телефонах или отвлекаются. В то время как дети иного социального происхождения ведут себя  лучше.

При этом на провокационный вопрос «Учит ли школа подчинению?» респонденты единодушно ответили положительно.

Помимо вышеуказанных факторов влияние на учебную успеваемость обнаруживает и культурный уровень семьи, который в свою очередь связан с социальным происхождением. Чем выше доход и социальное происхождение, тем чаще дети из таких семей посещают выставки, театры и музеи.

Как можно объяснить подобные результаты?

Определенная часть детей объективно не имеет возможности успешно сдать государственные экзамены и поступить в вуз на бюджетной основе. В этой ситуации школа должна протянуть руку помощи детям из рабочего класса или из семей с низким доходом. Однако на деле усилия школы никак не меняют ситуацию, поскольку без дополнительных (чаще всего платных) образовательных услуг средний ученик успешно подготовиться к ОГЭ\ЕГЭ почти наверняка не сможет. Дети из рабочего класса не всегда могут заниматься самообразованием в силу культурных особенностей семьи или необходимости трудиться, чтобы оплачивать дорогие услуги репетиторов.

Бесплатных школьных уроков и внеурочных занятий как правило недостаточно для подготовки к поступлению в ВУЗ на бюджет, но в колледж вполне.

В 2025 году президент России подписал закон о расширении доступности среднего профессионального образования. Согласно закону, чтобы учащийся смог поступить  после 9 класса в колледж необходимо сдать государственный экзамен в формате ОГЭ по русскому языку и математике. Если учащийся желают поступить в 10 класс, необходимо сдать 4 предмета в формате ОГЭ. Это нововведение будет расширятся на все регионы России.

Мы наблюдаем продолжение тенденции по  снижению количества учеников, переходящих в 10 класс и далее поступающих в вузы.

Недалеко то время, когда большинство детей будет получать среднее профессиональное образование, пополняя армию труда. И школа ничего не может с этим сделать в условиях капитализма. Напротив, школа сама  воспроизводит неравенство, поскольку она не может (нет такой задачи) компенсировать материальное, культурное отставание детей из рабочих или малообеспеченных семей. С другой стороны, школа успешно работает с детьми более высокого социального происхождения, которые имеют ресурсы для более качественного образование. Так происходит закрепление социального статуса учащихся.

Школа закрывает потребность сырьевой экономики РФ в низкоквалифицированной обслуживающей рабочей силе, тем самым воспроизводя неравенство. Преодолеть влияние социального происхождения, дохода и культуры семьи на успеваемость и дисциплину ребенка школа не может в условиях капитализма. Иными словами, господствующее социальное неравенство закрепляется теми институтами общества, которые должны по своему призванию его сглаживать. Ведь образование в капиталистическом обществе остается чуть ли не единственным социальным лифтом для рабочего класса.

Таким образом, реальной помощи в виде комплексных занятий для подготовки к экзаменам в школе нет. Дети из обеспеченных семей оплачивают дополнительные занятия или услуги репетитора вне школы, дети из рабочего класса – довольствуются минимальной школьной подготовкой и самоподготовкой.

Вследствие этого отверженные учащиеся обесценивают знания и  учителей. Они понимают, что не смогут сдать экзамен и поступить в вуз, у них нет перспективы карьерного роста. Они знают, что их ждет низкоквалифицированная физическая работа и неважно в какой форме она будет (отсюда идет безразличие к профориентационным школьным мероприятиям).

Однако при этом сохраняется повальная вера всех респондентов в  культ индивидуального успеха.

Результаты локального анкетирования подтверждают, что школа в капиталистическом обществе воспроизводит неравенство, а не сглаживает его. Общество все больше и больше делиться на две непримиримые противоположности. Какое будущее ждет нас и наших детей?

27 мая 1907 года в Спрингдейле, штат Пенсильвания, США, родилась Рейчел Карсон: биолог, писательница и подвижница экологической борьбы, вдохновительница массового низового природозащитного движения и феминизма.

Её главный труд, «Безмолвная весна», очень актуален и сегодня.

Родители Рейчел жили не очень богато, но могли покупать дочери книги и журналы. Маленькая Рейчел зачитывалась статьями о живой природе и уже с восьми лет начала писать рассказы сама, а когда ей было десять, её рассказ впервые напечатали в журнале. Окончив пенсильванскую школу лучшей из 45-ти учеников, Карсон поступила в Пенсильванский женский колледж, а затем в балтиморский Университет Джона Хопкинса. Из-за проблем с деньгами Рейчел получала образование на вечернем отделении, а днём работала в биологической лаборатории. Те же проблемы семьи с деньгами, а также начавшаяся Великая депрессия, не позволили Карсон заняться докторской диссертацией после получения степени магистра. После смерти отца в 1935-м она была вынуждена бросить обучение и целиком заняться работой. Она поступила на подработку в Бюро рыболовства, где пишет заметки по своей любимой теме – морской живой природе. С этой же темой она выступает на радио, и, благодаря большому успеху своих статей и радиопередач, становится второй женщиной в истории, взятой в Бюро на квалифицированную должность на постоянной основе.

В 1940-е выходит несколько книг Карсон о природном мире морей и океанов. В 1953 году документальный фильм на основе книги «Море вокруг нас» получает «Оскар», а сама книга приносит автору премию в области научно-популярной литературы.

Но Карсон была вынуждена оставить столь дорогую ей морскую тематику, поскольку всё чаще видела огромную экологическую проблему, грозящую и животным, и людям. В годы Второй мировой химическая промышленность наладила массовое производство синтетических хлорорганических пестицидов, прежде всего – ДДТ. Им обрабатывали поля для защиты посевов, порошком посыпали солдат и их одежду.

Применение ДДТ и родственных химикатов сопровождалось повальной гибелью птиц и рыб, домашнего скота, кошек и отравлением людей.

Считается, что после того, как Карсон получила письмо о массовой гибели дроздов в 1956 году, она полностью переключилась на исследование проблемы пестицидов.

Несколько лет Рейчел собирала факты о последствиях применения ядохимикатов, общалась с учёными и официальными лицами.

В 1960-м работу притормозил рак, давший метастазы. Несмотря на смертельную болезнь, Карсон завершила труд и в 1962-м году её главная книга вышла в печать.

«Безмолвная весна»

Эту книгу открывает глава, рисующая картину возможного будущего: пришла весна, но не слышно птичьего пения, пчёлы не опыляют цветы; земля превращается в бесплодную пустошь, люди болеют и гибнут. Химическая война, начатая против родной природы, оборачивается болезнями и гибелью тех, ради кого якобы была начата.

Впрочем, добросовестность заявлений о том, что пестициды использовали ради благополучия людей, опровергает практика.

Карсон приводит показательный пример – кампания борьбы с огненным муравьём. Этот инвазивный вид попал в США из Южной Америки приблизительно во времена Первой мировой и сорок лет муравейники никого особо не беспокоили, разве что мешали сельскохозяйственной технике.

«С появлением различных ядохимикатов официальный взгляд на муравьев неожиданно переменился.  — Пишет Карсон.  — В 1957 году Министерство земледелия США развернуло одну из наиболее примечательных в своей истории пропагандистских кампаний. Огненный муравей вдруг стал целью, по которой правительство открыло сокрушительный огонь из сообщений для печати, кинофильмов и инспирируемых правительством литературных произведений, рисовавших его как врага сельского хозяйства южных штатов, как убийцу птиц, животных и людей. Был объявлен план широких мероприятий, согласно которому федеральное правительство совместно с властями 9 южных штатов, где водились муравьи, должны были обработать в общей сложности около 20 млн. акров площади.

«Американские фабриканты пестицидов, похоже, напали на золотую жилу в виде все расширяющихся планов Министерства по борьбе с вредителями», — радостно писал один торговый журнал в 1958 году, когда борьба с муравьями была в самом разгаре».

Примеров массированного применения ядохимикатов на те годы приходится много: новые вещества использовали против непарного шелкопряда в лесах и для борьбы с жучком, переносящим голландскую болезнь вяза, в городах, для уничтожения комаров, докучающих рыболовам, и мало ли, по каким ещё поводам. Государство не скупилось на финансирование, а химические корпорации купались в прибыли.

При этом никто толком не заботился о том, чтобы изучить вредные последствия применения химикатов. Руководствовались логикой «если не известно о вредных последствиях, значит, их нет».

«Впервые опрыскивание японского жучка с воздуха было проведено в штате Мичиган. В качестве ядохимиката был выбран алдрин, самый смертоносный ядохимикат, и не потому, что он наиболее действенное средство против жучка, а из желания сэкономить деньги. Алдрин был самым дешевым химическим средством. Хотя в сообщении для печати и признавалось, что алдрин ядовит, но давалось понять, что он не может причинить вред людям в густонаселенных районах, в которых препарат применялся. (На вопрос: «Какие меры предосторожности следует мне принять?» — официальный ответ гласил: «Вам — никаких».)

Позднее представитель Федерального авиационного управления заявил, как указывалось в местной печати, что «операция безопасна», а сотрудник Детройтского департамента парков и мест отдыха со своей стороны заверил, что «пыль абсолютно безопасна для людей и не повредит растениям и животным». Надо полагать, никто из этих должностных лиц не читал опубликованных и вполне доступных отчетов Службы здравоохранения США, а также отчетов Службы охраны рыбных богатств и диких животных и материалов, свидетельствующих об исключительной ядовитости алдрина.

Действуя под защитой существующего в Мичигане закона о борьбе с вредными насекомыми, позволяющего властям применять химические средства, не ставя об этом в известность отдельных землевладельцев и не спрашивая их разрешения, над районом Детройта начали летать самолеты. В городскую администрацию и Федеральное авиационное управление посыпались телефонные звонки от встревоженных жителей. Ответив почти на 800 звонков в течение часа, полиция попросила радио, телевизионные станции и газеты «объяснить наблюдателям, что́ они видят, и сообщить им, что это безвредно».

В результате гибли дикие рыбы и птицы, умирал домашний скот. ДДТ и аналогичные вещества не разлагаются в окружающей среде. Более того, они хорошо накапливаются в жировых тканях, и чем выше живое существо в пищевой пирамиде – тем большую дозу получает. После распыления «безопасных» доз яда хищные рыбы гибли от отравлений, наевшись добычи, а птицы – наевшись рыб. Под деревьями россыпью лежали мёртвые птицы. Домашним кошкам порой достаточно было попить из лужи, в которой после дождя растворялся порошок пестицидов, чтобы в скором времени забиться в судорогах и умереть.

Грунтовые воды разносят ядохимикаты на огромные расстояния и фермеры на землях, далёких от мест обработки, обнаруживали, что у них гибнет скот и посевы.

ДДТ обнаружили даже в материнском молоке! У детей после распыления химикатов часто начались судороги, обмороки и рвота. У рабочих, контактировавших с ядохимикатами, также начинались судороги, тошнота, потери сознания.

А каковы последствия многолетнего накопления этих ядов в телах людей?

Самое священное право

«Нам еще недостаточно известно, чем все это чревато. Нынешний век — это век специалистов, каждый из которых занят своей собственной проблемой и не задумывается или не хочет думать о всем комплексе, частью которого она является. Это век, в котором доминирует промышленность и в котором редко оспаривается право любой ценой заполучить лишний доллар. Когда общественность, столкнувшись с совершенно очевидными пагубными последствиями применения инсектицидов, начинает протестовать, ее кормят маленькими успокоительными пилюльками полуправды. Нам надо немедленно покончить с этими фальшивыми заверениями, с подсахариванием неудобоваримых фактов. Народу предлагают пойти на риск, необходимый по мнению тех, кто занимается борьбой с насекомыми. Народ и должен решать, хочет ли он и дальше идти по этому пути; а решать народ может только в том случае, если ему известны все факты. Как сказал Жан Ростан, «обязанность сохранить жизнь дает нам право знать» - пишет Рейчел Карсон в «Безмолвной весне».

Ещё до выхода «Безмолвной весны» государственные органы получали многочисленные жалобы граждан. Поступали петиции с требованиями отказаться от программ распыления ядохимикатов. Но все их отметали, как несущественные.

Фермеры, чьи хозяйства пострадали от яда, обращались с исками в суд, но все инстанции вплоть до высшей ответили отказом.

С негодованием Карсон приводит примеры того, как чиновники замалчивали опасные стороны синтетических пестицидов или вовсе давали заведомо ложные ответы обеспокоенным американцам. Врали, проще говоря.

Но, может быть, химические атаки были необходимы?

Как бы не так. Карсон приводит многочисленные примеры иных способов бороться с вредителями:

«Практическим примером служат парки в одном голландском городе. Здесь плохо росли розы. При исследовании образцов почвы было обнаружено, что земля в сильной степени заражена крошечными ленточными червями — нематодами. Научные сотрудники Службы защиты растений не рекомендовали опрыскивание химикатами или обработку ими почвы. Они предложили вместе с розами посадить ноготки. Это растение, которое пуристы, несомненно, сочтут сорняком, если оно попадет в розарий, выделит из корней вещества, которые убивают нематоды, находящиеся в почве. Предложение было принято. На некоторых участках вместе с розами посадили ноготки, а на других (контрольных) — одни розы. Результаты оказались поразительными. Благодаря ноготкам розы пышно расцвели а на контрольных участках они имели болезненный, поникший вид. В настоящее время ноготки широко используются для борьбы с нематодами».

Другой пример:

«Кламатский сорняк [зверобой продырявленный] в отличие от растений местного происхождения вроде кустарникового шалфея не приносит никакой пользы ни животным, ни другим растениям. Более того, там, где он появился, скот становится «худым, кожа у него покрывается струпьями, а ротовая полость — болячками», из-за того что питается он этим токсичным растением. Стоимость земель упала.

В Европе этот сорняк никогда не представлял проблемы, поскольку там вместе с ним появились различные насекомые, которые пожирают его в таком количестве, что распространение его сильно ограничено. В частности, два вида жучков величиной с горошину, которые водятся на юге Франции, настолько приспособились к этому сорняку, что питаются только им и на нем же размножаются.

Историческим событием явилась доставка в Соединенные Штаты в 1944 году первых партий этих жучков; это была первая попытка в Северной Америке уничтожать вредные растения с помощью насекомых. К 1948 году оба вида жучка настолько хорошо прижились, что завоза новых партий не потребовалось. Распространение жучков осуществлялось путем их собирания в первичных колониях и их развозом по стране партиями по нескольку миллионов штук в год. В небольших районах жучки передвигались сами; как только сорняк вымирал, они безошибочно находили новые места, заросшие им. На землях, освобожденных от кламатского сорняка, снова появились полезные растения.

Десятилетнее обследование, завершенное в 1959 году, показало, что уничтожение кламатского сорняка было осуществлено «более полно, чем надеялись даже энтузиасты». Сорняка осталось не более 1 процента.

Такое символическое количество сорняка безвредно и даже необходимо для сохранения жучков на случай разрастания сорняка в будущем».

А вот применение ядохимикатов как для борьбы с «сорными» растениями, так и для борьбы с насекомыми часто бьёт по всем, за исключением тех, в кого целились.

У беспозвоночных короткий жизненный цикл, поколения сменяются быстро.

«Выдающийся канадский энтомолог д-р Браун провел по поручению Всемирной организации здравоохранения глубокое исследование вопроса сопротивляемости насекомых. В написанной им и опубликованной в 1958 году монографии говорится: «Через каких-нибудь десять лет после начала применения сильнодействующих синтетических инсектицидов у насекомых, против которых они применялись, появилась устойчивость к ним». Публикуя эту монографию, Всемирная организация здравоохранения предупредила, что «энергичному наступлению, которое ведется сейчас на болезни, разносимые насекомыми, такие, как малярия, тиф и чума, грозят серьезные неудачи, если не будет быстро решена эта проблема».

Чем измеряется степень неудачи? В настоящее время в перечень устойчивых видов входят практически все группы насекомых, опасных с медицинской точки зрения. Черные мухи, стенные мухи и мухи цеце, по-видимому, еще не выработали иммунитет против ядохимикатов. А стойкость домашней мухи и платяной вши замечена уже во всех странах мира. Планам борьбы с малярией угрожает сопротивляемость комаров. На Востоке крысиные блохи, главный переносчик чумы, недавно проявили стойкость к ДДТ, что является очень серьезным обстоятельством. Об устойчивости многих видов насекомых сообщают из всех стран».

При этом часто возникает такая ситуация: насекомые успевают выработать устойчивость к яду, а вот птицы и другие мелкие животные, которые в естественных условиях сокращали численность этих насекомых – нет.

Почему применение инсектицидов приводит к массовому размножению паукообразных клещей? Кроме того очевидного факта, что эти клещи сравнительно малочувствительны к инсектицидам, имеются еще две причины. Во-первых, в природе размножение клещей ограничивается различными хищниками, такими, как божья коровка, крайне чувствительными к инсектицидам. Во-вторых, инсектициды нарушают образ жизни клещей. Обычно они густо скучиваются в укрытых от врагов местах. При опрыскивании колонии рассеиваются, так как клещи, раздражаемые ядохимикатами, расползаются в поисках безопасных мест. При этом они находят для себя гораздо больше места и пищи, чем в прежних колониях. Враги их погибли, и поэтому им нет необходимости тратить энергию на выделение защитной паутины. Вся их энергия теперь расходуется на размножение. Плодовитость клещей может повыситься в три раза, и все это под благотворным действием инсектицидов.

В долине Шенандоа (в Виргинии), знаменитой своими яблоневыми садами, орды небольших насекомых, так называемых краснополосых листоверток, накинулись на сады, как только вместо мышьяковокислого свинца начали применять ДДТ. Раньше листовертки не приносили большого вреда; однако скоро ущерб, наносимый ими, составил 50 процентов урожая, и они стали самыми опасными вредителями яблок не только в этом районе, но и на Востоке и на Среднем Западе, когда расширилось применение ДДТ.

Проще говоря, Карсон вскрыла и предъявила общественности тот факт, что широкомасштабная химическая война против природы, щедро финансируемая из бюджета, по-настоящему решает только одну проблему: проблему нехватки денег у хозяев крупной химической промышленности.

Храбрая сердцем и её товарищи

Она прекрасно понимала, что женщине, да ещё и не имеющей поддержки в виде научной или общественной организации, тяжело будет заставить себя слушать. Как и понимала, что никакой радости среди правящего класса и бюрократии, обслуживающей  интересы правящего класса, книга не принесёт.

По иронии, отважную женщину, вступившую в борьбу с ядами, пытались выставить, как теперь принято говорить, токсичной.

Как только не называли Рейчел Карсон, какими словами не поносили! И что пишет она не по-научному эмоцианально, и что смутьянка она, паникёрка. Что бездетная одинокая женщина не имеет права рассуждать о здоровье детей. «И, наверное, коммунистка» – так обрушивался на неё бывший руководитель Управления сельского хозяйства Э.Т. Бенсон.

Карсон понимала, что ухудшающееся здоровье оставит мало сил на то, чтобы защитить своё дело и своё доброе имя, но всё равно пошла на публикацию «Безмолвной весны».

Адресатами её послания не были чиновники – она убедилась, что с ними разговаривать бесполезно. Не был им и хвалёный «социально ответственный» бизнес. По тем же причинам.

Образный и богатый слог, который Рейчел оттачивала с детских лет, был обращён к трудящимся. Слова, которыми она объяснялась в любви к Жизни и Природе, которыми открывала народу красоты морских глубин, теперь звучали набатом.

Карсон била фактами, била беспощадно и точно. В книге множество примеров катастрофических последствий, преступной безответственности и глухоты власти к интересам простого американца.

Попытки опорочить защитницу природы оборачивались фиаско. Единственные публичные теледебаты против представителя химической промышленности Карсон была вынуждена вести из собственного дома, надев парик, чтобы скрыть выпавшие из-за рака волосы. Едва живая, она была так сильна духом и убедительна, что её выступление имело оглушительный успех. Нападки стали неубедительны и постепенно сошли на нет.

Рейчел Карсон умерла в 1964 году, не застав создание федерального природоохранного агентства (1970 г.), принятия Закона о дикой природе (англ. Wilderness Act) (1964), Закон о национальной политике в области окружающей среды (1969), Закон о чистой воде (англ. Clean Water Act) (1972) и Закон о вымирающих видах (англ. Endangered Species Act) (1973).

Фонд защиты окружающей среды, созданный в 1967 году на волне популярности её книги, использовал аргументы Карсон для полномасштабной общественной кампании за ограничение применения ДДТ, подал новые иски против американских властей и добился почти полного запрета на использование ядохимикатов в 1972м году.

В честь Карсон назвали несколько особо охраняемых природных территорий и эколого-просветительских премий.

Конечно многие из тех природоохранных законов 60-х, принятых под влиянием общественного резонанса от книги Карсон, были отменены администрацией Рейгана в 1980-х в рамках неолиберальных реформ, но главное достижение – массовое низовое природозащитное движение – живо и развивается. Многие экозащитники и экозащитницы признаются, что именно со страниц «Безмолвной весны» к ним пришло понимание

подлинной ситуации и необходимости борьбы.

Своеобразным подтверждением её успехов стало и то, как спустя десятки лет после смерти Рейчел Карсон её пытаются «разоблачать» публичные фигуры правого толка, сторонники нерегулируемого рынка.

Сегодня, как показывает,  например, массовое уничтожение пчёл на Ставрополье, труд Рейчел Карсон сохраняет большую актуальность.

Бесплатно скачать оцифровенное советские издание книги на русском языке можно в архиве по этой ссылке.

Закон первый: всё связано со всем

В природе этот принцип проявляется постоянно.

Экосфера построена на бесчисленных взаимосвязях живых организмов, их популяций и среды их обитания. Изменение одного элемента так или иначе отражается на всех остальных. Коммонер иллюстрирует это примером экосистемы озера. Давайте упростим её до четырёх элементов: неорганические питательные вещества, бактерии, растения и рыбы. Все они находятся в непрерывном круговороте, причём скорость обращения цикла этой экосистемы в целом следует определять по «самому медленному» из участников, в данном случае по рыбам. Одним из главных свойств экосистем является саморегуляция и принцип «если где-то убыло — то где-то прибыло». Допустим, был необычайно солнечный год. Растения разрослись, одновременно поглотив больше неорганических питательных веществ, чем обычно. Вслед за этим вырастет численность рыб, питающихся растениями. Отмершие растения, испражнения рыб и погибшие рыбы приведут к усиленному размножению бактерий, которые питаются этой органикой, разлагая её вновь на неорганические питательные вещества. Вот и замыкающийся круг природы!

Но способности экосистем саморегулироваться не безграничны, предупреждает Коммонер. Допустим, в реку в больших количествах слили навоз и удобрения. Бактерии начинают питаться и размножаться вовсю. Но для расщепления органических веществ они забирают кислород из воды. Если размножение бактерий (из-за слива удобрений и навоза) будет чрезмерным, они буквально могут «задушить» озеро: погибнут рыбы, погибнут растения, погибнут и сами бактерии. На некоторое время озеро станет безжизненным, и даже погибшие живые существа какое-то время не будут разлагаться — бактерии, которые этому способствуют, тоже задохнулись!

Именно такую картину регулярно можно наблюдать в печально известном озере Эри на границе США и Канады, где в силу слива органики с ферм регулярно вымирает всё живое.

Если в реке возле вашего дома (в нашей стране, увы, тоже частое явление) массово всплыла рыба, совершенно необязательно причиной тому стал слив в речку каких-то ядов. Это может случиться просто из-за того, что в воду поступают городские канализационные воды или сливаются стоки из частных домов, содержащие отходы человеческой жизнедеятельности.

Принцип «всё связано со всем» не раз подбрасывал сюрпризы: отстрел волков в старейшем в мире Йеллоустоунском заповеднике привёл к тому, что реки вышли из берегов и весь ландшафт начал рушиться. Волки не давали травоядным животным пастись на открытых местах на берегу. Когда волков не стало, олени съели травы и кустарники, корни которых удерживали склоны от сползания.

Бобров часто обвиняют в том, что они вредят природе, так как уничтожают деревья и устраивают запруды. Но более тщательные исследования показали, что бобровые запруды создают места для жизни огромного количества животных, а когда бобры переселяются на другое место — что происходит регулярно — на заиленной почве леса растут гораздо лучше. Такова диалектика природы: бобр помогает лесам расти, а сокращение численности бобров, напротив, в конечном счёте вредит деревьям.

Закон второй: всё должно куда-то деваться

Коммонер начинает объяснение просто: материя никуда не исчезает, это фундаментальный закон физики. Природа не знает понятия «мусор», продолжает Коммонер: например, отходы нашего дыхания — углекислый газ — необходим для жизни растений, а «отходом» жизнедеятельности растений является кислород.

Люди же, перестав пользоваться какой-то вещью и отправив её в мусор, относятся к ней так, будто эта вещь бесследно испарилась и про неё можно забыть. Но законы природы действовать не перестают.

Коммонер приводит и такой пример: использованная батарейка отправляется в мусорный бак. Оттуда она попадает на мусоросжигательный завод. Вместе с дымом пары ртути оказываются в атмосфере, где смешиваются с дождём и снегом. Вода, выпадающая в виде осадков, собирается в реки, а оттуда в моря, где в конечном счёте ртуть накапливается в организмах рыб. Дальше рыба попадает — через тарелку — в наш организм. Которому ртуть, мягко говоря, не на пользу.

Поэтому можно встретить вот такие разъяснения о том, как есть морепродукты и снизить возможность отравления ртутью.

Одна из главных проблем современного хозяйства, которую отмечает Коммонер, говоря о втором законе экологии — огромное количество вещества было изъято из природной среды, преобразовано, а затем выброшено и забыто без всякой мысли о том, что всё должно куда-то деваться.

Третий закон: природе лучше знать

В вестибюле Федерального агентства лесного хозяйства в Москве на Пятницком шоссе стоит бюст основателя отечественного лесоводства Г. Ф. Морозова, а сверху цитата: «творческая задача лесоводов должна суметь законы жизни леса превратить в принципы хозяйственной деятельности». Мы с товарищем Коммонером подписываемся под каждым словом, хотя деятельность российских лесоводов порой заставляет поинтересоваться, знают ли они эту цитату.

Соглашается с этими словами (и третьим законом Коммонера) и Фридрих Энгельс, в чьём труде «Диалектика природы» читаем: «на каждом шагу факты напоминают нам о том, что мы отнюдь не властвуем над природой так, как завоеватель властвует над чужим народом, не властвуем над нею так, как кто-либо находящийся вне природы, — что мы, наоборот, нашей плотью, кровью и мозгом принадлежим ей и находимся внутри нее, что все наше господство над ней состоит в том, что мы, в отличие от всех других существ, умеем познавать ее законы и правильно их применять».

Раз за разом ругая капиталистов в общем и США в частности, в контексте третьего закона Коммонера невозможно не вспомнить Китай, устроивший грандиозную охоту на воробьев. В 1957 году на съезде партии биолог Чжоу Цзянь, заместитель министра образования, предложил кампанию по массовому истреблению воробьёв, уничтожающих посевы. Ссылался он на опыт Фридриха Великого, который, якобы, успешно практиковал такие же воробьиные геноциды. Возражения звучали, но в итоге партия приняла решение начать кампанию. К 1958-му году воробьи были практически полностью перебиты, а урожай 1959-го был небывало обилен, что заставило замолчать скептиков, несмотря на сообщения о росте числа разнообразных насекомых. А в 1960-м вспышка роста насекомых (в частности, саранчи), обусловленная отсутствием воробьёв, оставила Китай почти полностью без урожая и в стране начался голод.

Хотя, читая это, антикоммунисты уж должны были набрать побольше воздуха в лёгкие, чтобы хохотать и тыкать пальцами, заметим: подобные «достижения» бывали и в самых что ни на есть капиталистических странах.

К примеру, многолетнее (длившееся более ста лет) интенсивное земледелие просвещённых английских  буржуа привело к тому, что почва в Великобритании оскудела и едва давала урожай. Чтобы как-то это исправить, англичане перемалывали в костную муку и сыпали на поля останки солдат, погибших в наполеоновских войнах. А затем они стали завозить в страну кости жертв других военных конфликтов и древнеегипетские мумии в придачу.

Столь отчаянные меры потребовались именно потому, что земледелие стали вести по принципу «главное получить прибыль поскорее да побольше», несмотря на предостережения отца агрохимии Юстуса фон Либиха.

Подробнее об этом мы советуем читать в недавно вышедшем материале «Интерфронта».

Впрочем, и английским фермерам, и даже маоистскому Китаю в известном смысле простительны такие ошибки: в девятнадцатом столетии экология только зарождалась, как самостоятельная научная дисциплина, а в 50-е годы XX века делала первые шаги, причём, мягко говоря, не в Азии.

Но попытки насиловать природные закономерности и навязывать природе законы, принятые Госдумой, не прекращаются.

В самом деле, кто лучше знает, как надо жить природе: деревья без титулов и регалий, безмозглая почва, или начальник какого-нибудь отдела благоустройства в службе городского хозяйства? Ответ очевиден!

Примеры несоблюдения третьего закона, как верно заметил Энгельс, на каждом шагу. В городах неграмотные управленцы часто устраивают повсеместный покос травы «в целях борьбы с вредителями и сорной травой». Но кошение распугивает птиц, которые охотятся на тех самых вредителей, и не оставляет им места для гнездования. Зато те самые клещи и вредные насекомые благоденствуют: им устранили угрозу куда более страшную, чем газонокосильщики. От покосов из травостоя в затенённых местах парков и лесопарков исчезают наиболее чувствительные лесные растения, и на освободившиеся ниши заползает крапива.

Иными словами, пытаясь «регулировать вручную» природу, не разобравшись толком в её закономерностях, можно буквально начать тушить пожар керосином.

Другой пример приводит Рейчел Карсон в книге «Безмолвная весна». Эта отважная женщина, бросившая вызов крупному агрохимическому бизнесу, несмотря на смертельное заболевание, и её книга, которую часто называют началом массовой низовой борьбы за сохранение природы, заслуживают отдельного и обстоятельного рассказа.

Поэтому пока ограничимся небольшим пересказом:

Клир-Лейк (по-английски «Чистое озеро») было популярным местом любительского рыболовства. Но рыбакам досаждали комары. Причём конкретно этот вид комаров не нападал на человека, но всё равно сидеть с удочкой в окружении роящихся насекомых некоторым людям не нравилось. Из-за постоянных жалоб власти решили применить ядохимикаты. Были взяты пробы воды, тщательно рассчитаны дозы. После внесения химикатов комары и правда на некоторое время пропали. Пробы воды показали, что ядохимиката в ней нет, и яд внесли повторно. Пробы показывают, что содержание яда минимально, и операцию повторяют.

После чего начинается мор рыбы и гибель птиц. Как оказалось, ядохимикат, ДДД (родственный известному ДДТ) «гулял» по пищевой цепочке и накапливался в организмах рыб, причём когда крупная рыба ела множество мелких рыб и других животных, она получала весь накопленный ими яд и в итоге ДДД собрался в телах крупных хищных рыб, убив их.

Тут даже не знаешь, кому следует посочувствовать: тем рыбакам, которые по своей глупости добились, что самые желанные крупные рыбы всплыли кверху брюхом, или тем рыбакам, которые поймали эту рыбу раньше, чем её убил яд, и отнесли ядовитые трофеи домой на кухню?

Наверное, всё же посочувствуем самому озеру и его обитателям, которые стали жертвой глупости и желания ставить свой комфорт выше всего остального мира, других живых существ и взаимосвязей между ними.

Коммонер, рассказывая о третьем законе, особенно предостерегал против попыток «улучшать» природу внесением в экосистемы искусственно созданных веществ и организмов, которые ранее в ней не встречались.

Даже когда в краткосрочной перспективе результаты строго положительные — вспомним ещё раз, что первый урожай после избиения воробьёв в Китае и правда был хорошим.

Четвёртый закон: ничто не даётся даром

Дословно по-английски закон выражен известной поговоркой: «нельзя поесть на халяву». В том смысле, что рано или поздно официант принесёт чек и придётся раскошелиться.

Так Коммонер начинает изложение этого закона с известного у экономистов анекдота: нефтяной магнат собрал экономистов и велел написать ему полное собрание всей экономической науки. Получилось много томов. Тогда заказчик распорядился изложить всю сумму известной экономической мудрости короче. Потом ещё короче. В итоге осталась одна эта фраза.

Также Коммонер отмечает, что четвёртый закон суммирует в себе все три предыдущих и наводит мост между экологией и экономикой.

Как отмечал Маркс в Экономико-философских рукописях 1844 года, «природа есть неорганическое тело человека, а именно — природа в той мере, в какой сама она не есть человеческое тело. Человек живет природой. Это значит, что природа есть его тело, с которым человек должен оставаться в процессе постоянного общения, чтобы не умереть. Что физическая и духовная жизнь человека неразрывно связана с природой, означает не что иное, как то, что природа неразрывно связана с самой собой, ибо человек есть часть природы».

Человек (в смысле всего человеческого общества) и природа, таким образом, в принципе не должны рассматриваться, как нечто отдельное и тем более противостоящее друг другу. Мы — единый живой организм, пронизанный экологическими и хозяйственными взаимосвязями.

В то же время открытый Марксом закон роста капитала (прибыль — это неоплаченный труд рабочего, это «даром» присвоенное рабочее время) распространяется и на отношения капитала с природой (прибыль — это также «даром» присвоенные у природы материалы и отказ платить за то, чтобы «всё куда-то девалось»).

Коммонер подчёркивает: для нормального экологически устойчивого взаимодействия человеческого общества с природой необходимо, чтобы человек своим трудом возмещал природе то, что своим же трудом забрал оттуда; чтобы человек своим трудом обеспечивал те процессы обращения вещества, которые были нарушены в результате хозяйственной деятельности.

Проще говоря, чтобы отношения человечества с природой строились, как сказали бы рыночники, на началах взаимовыгодного и равноценного обмена.

Правда, на практике рыночники говорят совершенно другое. В Экологических тетрадях Маркса, впервые обнародованных в 2019-м году, приводятся выдержки из работы Уильяма Уолтера Гуда «Заблуждения в области политики, сельского хозяйства и торговли» (1866): «По этой же причине, помня, что в сельском хозяйстве действуют законы политической экономии, телята, которые прежде из округов, ведущих молочное хозяйство, отправлялись на юг для откармливания, теперь в массовом количестве, часто в возрасте 8-10 дней, забиваются на бойнях Бирмингема, Манчестера, Ливерпуля и других соседних больших городов... Теперь же, когда этим мелким хозяйчикам рекомендуют выкармливать телят, они отвечают: мы очень хорошо знаем, что выкармливание молоком окупилось бы, но для этого мы сначала должны были бы затратить наличные деньги, а этого мы не можем сделать, и затем нам пришлось бы долго ждать, пока мы снова выручим эти деньги, тогда как при молочном хозяйстве мы получаем их немедленно».

Комментируя эту выдержку и другие аналогичные явления, Маркс подчёркивает, что такой подход не может считаться прогрессивным. Здесь в явной форме проявляется противоречие между пользой обществу и быстрой краткосрочной выгодой отдельному предпринимателю.

Во втором томе «Капитала» Маркс уделил внимание лесоводству: от закупки семян до заготовки древесины, если выращивать лес неистощительным, безопасным для природы способом, может пройти больше времени, чем живёт человек.

«Длинное время производства (включающее в себя лишь относительно незначительное рабочее время) и связанная с ним продолжительность периодов оборота делают лесоразведение невыгодным для частных, а следовательно для капиталистических предприятий, — ведь капиталистическое производство по существу своему является частным производством, хотя бы на место отдельного капиталиста и выступал капиталист ассоциированный. Развитие культуры и промышленности вообще настолько энергично проявило себя с давних пор уничтожением лесов, что по сравнению с этим всё, что было сделано им для поддержания и насаждения леса, представляет собою совершенно ничтожную величину».

Одним из важных понятий современной экологической мысли стал экологический долг. Это расхождение между тем, сколько мы взяли у природы, и тем, как быстро природа восполняет взятое. Обычно его — для наглядности — обозначают датой. К примеру, в 2025-м году день экологического долга наступил 24 июля. В этот день жители Земли исчерпали годовой «бюджет» природы планеты и хозяйство пошло строго на истощение. По подсчётам, в среднем мировое производство сегодня потребляет ресурсы планеты на 80% быстрее, чем природа их восполняет.

Весьма показательно, что под все лозунги, международные конвенции и программы, международные соглашения и все принимаемые крупными корпорациями обязательства заботиться о Матушке-Земле, день экологического долга сдвигается ежегодно в худшую сторону.

Проще говоря, в совокупности все принимаемые сегодня меры по спасению человечества от экологического кризиса не действуют.

«Спасает» нас только, что кафе, в котором капиталисты всего мира едят в долг, пока не выставило счёт. Но четвёртый закон экологии указывает, что этот счёт однажды будет выставлен. Проблема экологических кризисов (что хорошо видно на локальных кризисах) в том, что они — тут работает закон диалектики о переходе количества в качество — делятся на две фазы: «вроде всё хорошо, чего вы паникуете» и «уже поздно что-то делать».

Представьте, что вы надуваете шарик воздухом. Дуете и дуете. Он растёт и растёт, и ничто не предвещает беды. Вдруг: «бум!» — шарик лопнул.

Если исходить из того, что человек всё же часть природы, а человечество — часть глобального организма, биосферы, то подобный капиталистический способ обмена веществом с остальной природой — это заболевание, нарушение обмена веществ. А если вдобавок вспомнить про саморегулирующие свойства экосферы, то получается: механизмы саморегуляции в природной среде запустят «иммунный ответ» на тот фактор, который расшатывает природное равновесие.

Проще говоря, природа, скорее всего, выживет. Шансы того, что Земля станет безжизненным булыжником, невелики. Но при этом перейдёт в такое новое устойчивое состояние, при котором перестанем выживать мы, причём перейдёт в него в результате наших собственных действий.

Знают ли это великие умы дня нынешнего? Да. Это даже особо не скрывается от публики.

Вслед за Гретой Тунберг хочется спросить: «так чего ж вы ничего не делаете, а если делаете, то понарошку, половинчато, и в итоге результата нет?!»

Профессор Университета штата Орегон, марксист-эколог Джон Беллами Фостер комментирует ситуацию: правительства стран, где господствует крупный капитал, согласны на любые меры, при условии, что они не помешают зарабатывать. «Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы ВВП росло». А если нет решений, которые позволяют сохранить экономику, основанную на частной прибыли, и при этом вытащить нас всех из экологического кризиса?

Свободный от какого-либо внешнего регулирования конкурентный рынок, который сторонники капитализма предлагают нам в качестве решения всех проблем, называет победителем рыночных боёв не того предпринимателя, который поставит на рынок товар самого лучшего качества, произведённый самым экологичным способом, а тот товар, который поставлен на рынок быстрее и с меньшими затратами, чем у конкурентов.

Конечно, нам тут же могут возразить, ссылаясь, например, на модного экономиста Ребекку Хендерсон, что для решения экологических проблем нужен этот самый свободный рынок плюс социально ответственный покупатель, который купит только тот товар, который произведён социально ответственным бизнесменом.

Что нужно обновить капитализм, не меняя его сущности: просто вместе (а не вместо!) с прибылью капиталист должен ещё стремиться принести пользу обществу и Матушке-Природе.

Забавно, что подобные утопические заявления звучат со стороны тех, кто следом твердит: переход к социализму невозможен, поскольку человек по природе своей эгоистичен и своекорыстен.

Но проблема даже не в «нравственной природе человека» (к слову сказать, весьма гибкой и изменчивой). Проблема в природе капиталистических отношений.

В повести «Рассуждение о бедности и богатстве» японского писателя Уэды Акинари (1734 — 1809) самурай спрашивает духа золота, почему тот одаривает людей гнусных и подлых, а достойных оставляет в бедности. Дух золота спокойно отвечает: я не бог и не святой, я не понимаю добра и зла; я просто иду к тому, кто старается разбогатеть, и ухожу от тех, кто старается плохо или направляет силы на что-то другое.

Маркс описал в первом томе «Капитала» такое явление, как товарный фетишизм. Дикарь, высмеиваемый просвещёнными современниками Маркса, делает своим руками фигурку-фетиш и искренне полагает, что этот фетиш может диктовать дикарю решения и имеет больше власти над судьбой дикаря, чем он сам. Однако, те же просвещённые современники сами оказались в положении, когда уже не человек управляет деньгами, а деньги — человеком. Потребности капитала — бестелесной системы экономических отношений — они воспринимают, как свои собственные или даже нечто более важное, нежели интересы людей. Обезличенная система общественных отношений запросто отбрасывает, подобно духу золота из повести Акинари, всех, кто действует вопреки «воле» капитала.

Поэтому исторические реалии таковы, что на каждого утописта, твердящего о социально ответственном капитализме, найдутся капиталисты, до поры благосклонно кивающие, но затем молча достающие оружие и начинающие стрелять, едва только пострадают их инвестиции.

Аргументы Хендерсон и ей подобных, что самое главное, не новы. Профессор Хендерсон приводит пример компании «Юнилевер», которая стала производить чай пусть и более дорогой, но зато экологично выращенный, и такой чай в Британии стал продаваться лучше. Из этого она делает вывод, что потребитель будет платить за более полезный для окружающей среды (то есть, опосредованно, для самого себя) товар. Замечательно! И очень метафизично, поскольку почему-то не следует уточнение: которая часть потребителей, в какой мере, в каких условиях?

Нечто подобное писал в «Философии нищеты» некто Прудон, за что подвергся разгромной критике в «Нищете философии» своего приятеля Маркса. «Прудон мне друг, но истина дороже!», — сказал, должно быть, Маркс и написал:

«Потребление продуктов определяется общественными условиями, в которые поставлены потребители, а сами эти условия основаны на антагонизме классов.

Хлопок, картофель и водка представляют собой наиболее распространённые предметы потребления. Картофель породил золотуху; хлопок в значительной степени вытеснил лён и шерсть, несмотря на то, что шерсть и лён во многих случаях полезнее хлопка, хотя бы с точки зрения гигиены; наконец, водка взяла верх над пивом и вином, несмотря на то, что водка, если её употреблять в качестве пищевого продукта, является, по общему признанию, отравой. В течение целого столетия правительства тщетно боролись с этим европейским опиумом; экономика победила; она продиктовала свои законы потреблению.

Почему же хлопок, картофель и водка являются краеугольным камнем буржуазного общества? Потому, что их производство требует наименьшего труда, и они имеют, вследствие этого, наименьшую цену. А почему минимум цены обусловливает максимум потребления? Уж не вследствие ли абсолютной, внутренне присущей этим предметам полезности, их полезности в смысле способности наилучшим образом удовлетворять потребности рабочего как человека, а не человека как рабочего? Нет, это происходит потому, что в обществе, основанном на нищете, самые нищенские продукты имеют роковое преимущество служить для потребления самых широких масс».

«Если безвозмездное присвоение природных ресурсов капиталом превращается в экологический долг, то во что превращается безвозмездное присвоение человеческого труда, той самой прибавочной стоимости? В чём выражается «социальный долг» капитала перед обществом, аналогичный «экологическому долгу» перед природой?», — спросит проницательный читатель.

В растущем неравенстве. Причём растущее экономическое неравенство, которое называется ещё относительным обнищанием, выражается не просто в «мы едим хлеб, они едят пирожные». Оно проявляется во всех сферах жизни.

Говоря, что предприниматель заинтересован в том, чтобы народ был богат и мог покупать дорогие товары предпринимателя, Хендерсон и ей подобные лукавят.

Если предприниматель не хочет разориться и уступить место более деловитому предпринимателю, он должен быть заинтересован в том, чтобы основная масса народа не могла позволить себе никаких других товаров, кроме тех, которые поставляет этот конкретный предприниматель. Конечно, среди потенциальных покупателей может быть более или менее обширная прослойка тех, кто может позволить себе блага среднего качества — тот самый мифический «средний класс» — и потому эта прослойка готова поддержать любые меры, направленные против бунтующих низов, требующих равенства. Молчать, пока армия бомбит протестующих рабочих; сама брать в руки дубинки и выходить дубасить «качающих лодку» демонстрантов. Стоны совести так хорошо заливать экологичным чаем, говоря: но смотрите, зато я забочусь о Земле, как и эта хорошая социально ответственная компания!

Это даже может быть большинство населения какой-либо страны, вроде Великобритании. Но необходимым условием существования такой прослойки сознательных покупателей является огромное большинство тех, кто либо вообще не может позволить себе никакого чая, либо покупает самый дешёвый.

Причём желательно, чтобы это нищее большинство проживало на территории другого государства — вроде Бангладеша, Ганы или Гватемалы — чтобы сознательному потребителю было легче отгородиться от них и не видеть между собою и ними связей. Тех самых связей, что связывают всё со всем и в природе, и в обществе.

Сформулированные им четыре постулата стали основой экологической мысли и практики многих природозащитных движений по всему миру.
В этой заметке мы кратко расскажем о жизни и достижениях Коммонера, а непосредственно в День Земли (22 апреля) опубликуем развёрнутую статью о его четырёх постулатах.

Барри Коммонер родился в Бруклине в 1917 году в семье иммигрантов из Российской Империи.

Получив биологическое образование бакалавра в Колумбийском университете, магистра и доктора в Гарварде, он 34 года преподавал физиологию растений в Университете Вашингтона в Сент-Луисе; был редактором, учредителем и автором статей в различных научно-популярных журналах.

Активная политическая борьба началась для Коммонера в 1950-х. Он стал одним из ведущих противников ядерного оружия. На страницах журнала «Окружающая среда», который он основал, Коммонер с единомышлениками-учёными рассказывали простым американцам о последствиях ядерных испытаний и применения ядерного оружия для всей Земли; о том, как радиация оседает в природной среде и уничтожает здоровье человека.
В 1970 году за эту работу он получил премию Международного гуманистического и этического союза.

В 1971 году Коммонер издал свою самую известную научно-популярную книгу, «Замыкающийся круг». В ней он в доступной для широкой аудитории форме на понятных примерах объяснил азы устройства мира природы и его связи с экономикой и благополучием человека.

Капиталистическая система (Коммонер эзоповым языком называет её экономической системой, основанной на частном предпринимательстве) не может быть устойчива по самой природе капитала, требующего бесконечного роста и постоянного наращивания скорости и объёмов обращения ресурсов. Рано или поздно спираль этой погони за прибылью выйдет за объективные рамки циклов обращения вещества тех экосистем, на которые опирается соответствующее производство. При этом те, кто получают выгоды от такого устройства хозяйства — собственники производств и инвесторы — стремятся не снизить экологические издерджки, а просто переложить их на чужие плечи: на рабочих своей страны, на население других стран. Социалистическая экономика, пишет Коммонер, анализируя опыт Советского Союза, хотя и не лишена проблем и перегибов (обусловленных погоней за перевыполнением плана), может быть экологически устойчивой. Более того: если для капиталистической экономической системы экологические проблемы — это тупик, для социалистической экономики экологические проблемы — преодолимая трудность, ведущая к более рациональному обращению с ресурсами. Главное — чтобы хозяйственная деятельность общества была подчинена цели обеспечения людей всем необходимым для полценной жизни, а не погоней за частной выгодой в условиях конкуренции.

В 1972 году Барри Коммонер выступил на всемирной экологической конференции в Стокгольме. Там он подверг действия властей США — в частности, войну во Вьетнаме — такой суровой критике, что представитель американского правительства грозил ему преследованием по возвращении на родину.
Но угрозы остались пустыми, а Коммонер в 1976 год опубликовал вторую по известности книгу-бестселлер «Нищета власти». В ней он обозначил взаимосвязанную проблему трёх «э»: экологии, экономики и энергетики. Причину кризиса этих трёх «э» Коммонер видит в капиталистической системе и предлагает решение через социалистическое устройство общества.
В 1979 году он учредил леволиберальную Гражданскую партию, в которой собрал активистов, занимающихся охраной природы и борьбой за гражданские свободы. В 1980 году Барри Коммонер был кандидатом в президенты США от основанной им партии.

После президентской кампании Коммонер переходит к исследовательской деятельности в Куинз-колледж (Queens college) в Нью-Йорке.

В 2000-м году возглавляемая им межправительственная комиссия публикует результаты исследования загрязнения диоксинами Арктики: оно столь велико, что ядовитые вещества обнаружены даже в материнском молоке местных жительниц. Удалось отследить, что источники загрязнения находятся в США. Благодаря этой публикации организовали проверку 44 тысяч источников загрязнений, выявили 19 крупнейший из них, ответственных за треть всех выбросов, а также вычислить главного виновника загрязнения — частный мусоросжигательный завод в Саскачеване. Эти исследования помогли снизить выбросы диоксинов и защитить здоровье людей. За этот подвиг в 2002 году Коммонер получил премию имени Дж. Коллуэя за гражданское мужество.

Умер Барри Коммонер в 2012 году в Манхэттене. В 2014 году исследовательский центр в Куинз-колледже (Queens college) в Нью-Йорке был переименован в его честь.

Как бюрократы облегчили жизнь бизнесу

Пока волонтеры в Анапе собирают мешки с мазутом, а дельфины продолжают гибнуть в сетях, правительство РФ тихо, но уверенно готовит почву для будущих катастроф.

Постановление № 401 от 13 апреля 2026 года, подписанное Михаилом Мишустиным, вносит изменения в Положение о государственной экологической экспертизе. Суть обновлений проста и цинична: теперь для повторной экспертизы после получения отрицательного заключения можно представить лишь «часть документов». Остальное чиновники будут «запрашивать» сами.

На практике это означает, что компания, чей проект нанесет вред природе, может получить «отрицаловку»… и тут же подать на повторную экспертизу, исправив пару формальностей. Весь остальной компромат останется в старых бумагах. Это легальная лазейка, позволяющая «загрязнителю» экономить время и нервы.

Этот бюрократический маневр — прямое следствие декабрьской трагедии 2024 года. Владельцы танкеров тогда отделались смехотворными штрафами (30 и 600 тысяч рублей), а государству и волонтерам пришлось вытаскивать мазут своими силами. Теперь же, когда гигантские иски на 85 млрд рублей повисли в судах, а компании их оспаривают, власть решила: проще ослабить контроль на входе, чем снова разбирать завалы.

Пляжи откроют 1 июня? Доверие турбизнеса граничит с безумием

Несмотря на реальность, в которой мы живем, губернатор Вениамин Кондратьев на встрече с президентом 10 апреля 2026 года заявил: все пляжи края могут открыть уже в 2026 году. Вице-премьер Виталий Савельев еще в марте «рассчитывал» на 1 июня.

На чем основан этот оптимизм? На формальной статистике:

• Собрано 185 тыс. тонн загрязненного грунта (более 90%).
• Очищено 3,4 тыс. км береговой линии (повторно).
• На космических снимках «подтвержденных пятен» нет.

Но эти цифры не выдерживают суровой реальности, которую показывают волонтеры.

• 12 апреля 2026 года спутники RiskSat зафиксировали в Анапском заливе пятно нефтепродуктов площадью более 100 кв. км (оценка объема — 300-350 тонн). Оно растянулось на 43 км и достигло Витязевской косы.

• Источник — не старый мазут. Судя по снимкам, это может быть танкер на якорной стоянке у Керченского пролива, у которого зафиксирован разлив 7 апреля.
• За несколько дней до этого на побережье нашли более 300 птиц, перепачканных в нефтепродуктах. Вода, в которой они сидели, имела цвет мазута.

Пока МЧС и «Морспасслужба» отрабатывают видимые участки, волонтеры бьют тревогу: нефтепродукт уходит в камни и на дно. В районе Большого Утриша установили боны для удержания пятна на поверхности, но если оно осядет — каменистое дно станет могильником, очистить который будет невозможно.

Дельфины и птицы как индикаторы беды

Пока чиновники рапортуют об успехах, природа подает сигналы SOS.

С марта по 10 апреля на побережье от Тамани до Сириуса нашли 132 погибших дельфина. Центр «Дельфа» связывает это с сезонным фактором и приловом в рыболовные сети (порезы, отрезанные плавники у 17,4% особей). Но реальная цифра, как всегда, выше — многие тела просто не успевают найти, прежде чем их уберут «специализированные службы».

Птицы — еще один маркер. На мойке в Витязево удается спасти единицы птиц. Немногочисленные волонтеры не справляются с объемом загрязненных особей. Напомним, что этот проект до сих пор остается частной инициативой и стабильно не финансируется из госбюджета. Активисты отмечают, что государство уже утвердило решение “открыть Анапу” и не собирается предпринимать системные действия по очистке акватории.

«Почему мы до сих пор собираем мазут?»

Ответ на вопрос «почему мы до сих пор собираем мазут?» лежит в физике процесса и экономике.

1. «Исторический» мазут. За год тяжелые фракции впитались в песок и грунт. При каждом шторме волны размывают берег, и черное месиво выходит наружу. Это будет длиться годами, как это уже было с другими разливами.
2. Риски новых атак. БПЛА одной и другой стороны конфликта регулярно атакуют гражданские суда в портах Измаил и паромы в Керченском проливе (паром «Славянин» атакован дважды за месяц). Каждый такой удар по танкеру с топливом это потенциальный новый разлив. Власти списывают радужную пленку на «атаки БПЛА», но от этого нефть в воде не становится менее токсичной.
3. Ветры и течения. То, что не дособрали водолазы у затонувших «Волгонефтей» (а коффердамы-саркофаги только установили в феврале 2026 года), будет мигрировать. Пятно от танкера на якорной стоянке доказательство того, что инциденты продолжаются, просто их перестали широко освещать.

Что будет, если разлив случится в разгар сезона?

Представьте картину. Июль 2026 года. Анапа забита туристами (спрос уже вырос на 40-50%, отели распроданы). Внезапный шторм или диверсия. На пляжи, где час назад загорали дети, волнами выбрасывает тонны свежего мазута.

Последствия будут катастрофическими:

1. Эвакуация и хаос. Пляжи придется закрывать в экстренном порядке. Тысячи людей с билетами на месяц окажутся на улице. Курорт потеряет не половину, а 90% турпотока в моменте.
2. Удар по здоровью. Мазут — канцероген. Контакт с ним вызывает ожоги, дерматиты, отравления. Врачи местных больниц не справятся с наплывом пострадавших.
3. Экономический коллапс. Отели, рестораны, сувенирные лавки — всё встанет. Иски туристов к туроператорам, банкротство малого бизнеса. Государству придется выплачивать компенсации, которых никто не закладывал в бюджет.
4. Простые семьи с детьми с низким доходом, которые не смогут себе позволить отдых у моря в Сочи, Абхазии или Турции, потеряют возможность восстановить здоровье на морском побережье.

Чья это будет победа?

Власти готовятся к «открытию сезона» как к военной операции: любой ценой, с нарисованными цифрами в отчетах. Показывая «чистый песок» на центральных пляжах, они игнорируют тот факт, что в бухтах и на камнях проблема остается.

Правительство, облегчая проведение экологической экспертизы, фактически санкционирует будущие катастрофы. Бизнес, отправивший старые танкеры в шторм, не понес реального наказания (процесс выплаты 85 млрд затянут и оспорен).

Настоящими героями, как и год назад, остаются волонтеры. Те, кто в дождь и ветер собирает мазут с уреза воды. Те, кто достает из черной жижи птиц. Те, кто не верит красивым отчетам и фиксирует пятна со спутников.

Их борьба — единственное, что противостоит воле властей и бизнеса «открыть сезон любой ценой». Но их ресурсы не бесконечны.

Главный вопрос катастрофы звучит так: когда в следующий раз море выбросит мазут на головы отдыхающим, кто возьмет на себя ответственность — те, кто это допустил, или те, кто снова придет убирать за просто так?

ИнтерФронт продолжает следить за ситуацией. Мы не дадим списать эту катастрофу в архив. Потому что Черное море помнит всё. И мы тоже.

Мэттью Хубер — профессор географии в Сиракузском университете, автор широко обсуждаемого труда «Борьба с изменением климата как классовая борьба: построение социализма в условиях глобального потепления» (2022 г.), где резко критикует переход природозащитной борьбы от рабочих к т.н. «среднему классу», вследствие чего экологическая борьба стала беззубой и лицемерно позитивной; в том же труде Хубер предлагает своё видение тактики борьбы пролетариата за свои классовые интересы в вопросах экологии.

Мы предлагаем вам перевод его заметки от 13 июня 2024 г.

Для пущего вдохновения перед чтением статьи рекомендую прослушать песню «Забастовка» группы «Алерта». С Уважением, переводчик.

Недавно я с некоторым удивлением увидел, как лидеры движения Санрайз (выступают с реформистскими лозунгами «зелёного неокейнсианства», т.н. Green New Deal – прим. пер.) у себя в твиттере заявили, что климатическое движение мертво. Оно умерло в 2022-м. Предполагаю, что причиной тому стало принятие Закона о снижении инфляции (принятый американским Конгрессом 16 августа 2022 года закон о субсидировании «зелёной энергетики» и сопутствующих протецкионистских мерах — прим. пер.). Что ж, покойся с миром, климатическое движение.

Но что это вообще за «климатическое движение» и каковы были его возможности реально влиять на исторический вызов мирового масштаба, каковым является изменение климата? Я бы хотел поговорить о более широкой проблеме левых, которую некоторые называют «движенчеством». Движенчество заразило левых политических деятелей с 1960-х, с времени взрыва «новых общественных движений» — феминистского, экологического, антивоенного, антирассистского и других. С тех пор закрепилось представление, что путь левых лежит в меньшей степени в направлении старых общественных движений — рабочего и социалистического, и всё больше в направлении коалиционного «движения движений». С этой точки зрения рабочее движение это просто одно из множества других движений, которые, сложенные вместе, станут силой, способной противостоять капиталу и построить справедливое общество. Вот уже полвека, как эта идея укоренилась среди левых, и я полагаю, что стоит заметить: в эти же самые полвека произошла самая мощная в истории консолидация богатства и власти капиталистов. Как гласит знаменитое высказывание Уоррена Баффета, «Да, классовая война действительно идёт… но это мой класс, класс богатых, ведёт эту войну, и мы выигрываем».

Так что уже есть все основания говорить, что подход «движения движений» не работает. Он повлёк разложение политической борьбы на разрозненную мозаику «однозадачных» организаций и групп — некоторых из которых, надо заметить, на своём поприще добились немалых успехов — но в общем и целом движения не дали никакого существенного отпора капиталу в масштабах всего общества.

Так что я полагаю, что надо перестать думать, будто бы есть некое отдельное «климатическое движение», которое может набрать силу, необходимую для того, чтобы по-настоящему решить проблему изменения климата. Мой тезис: нам следует вернуться к руизму «старых общественных движений» — что в рабочем движении есть то, что даёт ему уникальное значение в построении широкомасштабной политической силы. Рабочий публицист Иона Ферман хорошо разъяснил это в статье «Нет левых без левых рабочих»: построение сильного рабочего движения это первый и ключевой шаг, «если мы вообще хотим добиться чего-либо значимого...»

Именно рабочие, занятые в материальном производстве, обладают возможностью прервать его при помощи забастовок, что даёт рабочему классу особую структурную силу. Но социалистические органайзеры знают, что эта сила мало чего стоит, если использовать её только для выбивания лучших зарплат и условий труда. Нам также необходим политический механизм — если хотите, называйте его партией — который способен выстроить более широкий политический курс трудящихся, поставить задачи и выработать программу, которая объединит широкие слои общества в массовую силу.

Не поймите меня неправильно: я вовсе не призываю бросить все «специальные» общественные движения вроде борьбы с расизмом или экологической борьбы. Как раз наоборот: рабочее движение только тогда сможет набрать силу, когда сможет на основе солидарности и связей разнообразных угнетаемых слоёв общества и людей, бьющихся за решение разных задач, выявить общий интерес и сформулировать общие требования — и противопоставить их интересам общего противника, класса капиталистов.

Мы уже стали свидетелями того, как возрождение «боевого» профсоюза в Ассоциации работников автопрома (в США — прим. пер.) не только мобилизовало силы трудящихся для успешной забастовки, но также и направило силы и ресурсы профсоюза на протест против геноцида, который ведёт Израиль в Газе, а также на другие требования «движенчества».

Что же это значит для климатического движения? К несчастью, мою книгу можно прочесть так, будто бы я предлагаю сделать работников энергетической отрасли новыми экологическим движением. Другими словами, предлагаю превратить работников электроснабжающих компаний в климатических активистов, которые сагитируют и организуют своих сослуживцев продвигать климатические цели. Но на самом деле мне кажется, что это было бы попыткой натянуть движенчество на профсоюзную борьбу.

Скорее, путь к достижению климатических и каких ещё угодно целей состоит в том, чтобы воссоздать мощное, демократическое и настроенное на борьбу рабочее движение. И я полагаю, что такое движение будет шире, чем просто борьба за сохранение природы; это должно быть всеобщее движение против политики «затягивания поясов населению», которое требовало бы широкомасштабных вложений в общественные блага и инфраструктуру, а также массового перераспределения богатств и дополнительного налогообложения богатых. Большая часть этих требований едва ли будут иметь какое-то отношение к экологии — например, обеспечить достойное здравоохранение и образование каждому — но должно быть очевидно, что это всеообщее движение против урезания благ с легкость покрывает задачи климатического движения — такие, как развитие общественного транспорта, экологичного общественного жилья, и, прежде всего, дешёвую и общедоступную энергетику (я чуть ли не ежедневно думаю о том, как  рекламный слоган Американской энергетической компании в 1930-х, «электричество — каждому», актуален сегодня, когда малоимущим отключают электричество за неуплату и это приводит к смертям).

В заключение скажу, что мощное рабочее движение может стать той силой, которая вырвет контроль над общественным прибавочным продуктом, который создают сами же рабочие. Не случайно страны с наиболее социально ориентированным государством это те же страны, где наиболее многочисленны профсоюзы. Адольф Рид очень хорошо заметил, что «неолиберализм это просто капитализм без сопротивления со стороны рабочего класса*». Мы так долго жили без этого сопротивления, что забыли, какую пользу оно способно принести. Если мы сможем его воссоздать, то и климатические проблемы станут решаемы.

Чтобы понять глубину проблемы, нужно заглянуть в прошлое. Веками женщины находились в зависимом положении — и это считалось нормой. Их жизнь была предопределена: семья, дом, дети. Ни о каком праве голоса или участии в политике не могло быть и речи.

Философы закрепляли этот образ. В текстах позднего Средневековья главной женской добродетелью называли молчание. Многие ссылались на Аристотеля: он прямо утверждал, что молчаливость красит женщину. Особенно показателен в этом смысле трактат Эгидия Римского, учителя французского короля Филиппа Красивого (XIII век). Он всерьез обосновывал, что молчание женщины приносит тройную пользу: во‑первых, молчаливая женщина кажется недоступной мужчинам, во‑вторых, молчание позволяет избежать неосмотрительных речей, а в‑третьих, так женщины не будут вступать в перебранки, к которым, по мнению Эгидия, они склонны от природы .

На Руси ту же мысль закреплял «Домострой» (XVI век): «Жена добрая, трудолюбивая, молчаливая — венец своему мужу». А если женщина болтает попусту и сплетничает, то «жена она никудышная» .

Особую роль в обосновании женского подчинения играл и церковный авторитет. Проповедники и моралисты постоянно обращались к словам апостола Павла из Первого послания к Коринфянам: «Жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить, а быть в подчинении, как и закон говорит. Если же они хотят чему научиться, пусть спрашивают о том дома у мужей своих; ибо неприлично жене говорить в церкви». Эти слова на века стали главным аргументом в пользу того, что место женщины — в безмолвии и послушании.

Кристина Пизанская, одна из первых женщин-философов, в «Книге о Граде женском» точно описала это: «Мужчины, и ученые в том числе, заявляют, будто природа женщин исполнена пороков и недостатков». Юридическая практика того времени узаконивала насилие. Кристина Пизанская писала: «Законы разрешают мужьям бить своих жен, и это считается нормальным, если только не забивают до смерти». Побои не просто допускались — их считали полезными для «воспитания».

Не секрет, что средневековое и даже современное право во многом сложилось в результате рецепции (заимствования) — римского права, где женщина находилась в положении собственности отца семейства или своего мужа. 

Вспомним также, что знаменитейший текст античного мира, оказавший влияние на европейскую культуру — “Иллиада” — начинается с конфликта из-за того, что завоеватели не поделили трофей, дочь жреца.

Любопытно отметить, что в т.н. варварских культурах положение женщины было несколько лучше: ирландские скелы (саги) упоминают великую женщину-воительницу Скатах, наставницу героя Кухулина, и властную королеву Медб, чей военный поход стал основой эпоса “Похищение быка из Кульнге”. Дохристианское ирландское право (законы Брехона) разрешало развод, устанавливало более суровое наказание за убийство женщины, чем за убийство мужчины (штраф за мужчины, отсечение или казнь - за убийство женщины), но положение женщин древней Ирландии было лучше только по сравнению с Древним Римом или положением женщин в других европейских странах того же времени. Владеть собственностью и управлять хозяйством они могли только в исключительных ситуациях.

Право от древних германцев времен Тацита, до конца эпохи викингов, называло именно женщину главой семьи и давало ей право носить все ключи от дома, а также дать мужу развод.

Однако, с христианизацией и замены “варварского” права на осовремененные римские законы эти небольшие преимущества были упразднены.

Прошли века, прежде ситуация начала меняться. Но настоящий перелом наступил позже — в конце XIX – начале XX века, когда женщины массово пришли на фабрики и заводы.

Промышленность и урбанизация вынудили их продавать свой труд, занимая все более важные позиции в сфере производства. И тут же обнаружилась обратная сторона прогресса: нищета, низкие зарплаты, откровенная дискриминация. Изобретение станков, работа на которых не требовала большой физической силы, привело к тому, что фабриканты повсеместно стали сбивать цену на труд рабочих-мужчин при помощи женского и детского труда. Стало очевидно, что проблема не в злой воле отдельных мужей или хозяев предприятий, а в устройстве самого общества.

Ключ к пониманию этого устройства дал Фридрих Энгельс. В книге «Происхождение семьи, частной собственности и государства» он объяснил корни угнетения с точки зрения экономики. Энгельс показал, что семья стала первой формой собственности. «Появление частной собственности, — писал он, — означало всемирно-историческое поражение женского пола. Муж стал господствовать в доме, а жена была низведена до положения служанки».

Развивая эту мысль, Энгельс приходит к выводу: классическая моногамная семья становится инструментом подчинения — женщины мужчине, а ее тела и труда — интересам наследства. Её задача не любовь и гармония, а чисто хозяйственная функция — обеспечить «бесспорность отцовства». Вот его слова: «Моногамная семья основана на господстве мужчины с определенной целью — рождать детей, происхождение которых от определенного отца не подлежит сомнению». Из этой экономической причины вырос двойной стандарт: «Муж получил право на любовь и верность жены, но не на свою собственную. Супружеская неверность жены карается гораздо строже, чем мужа, — это право мужчины, освящённое законом и обычаем»

Жизнь в индустриальных центрах наглядно демонстрировала всю глубину этого неравенства, подталкивая женщин к организации и совместной борьбе за свои права. Они активно поддерживали забастовки, протесты и выдвигали требования равной оплаты труда. В этот период появилось множество женских организаций и союзов, боровшихся за экономические, социальные и политические права.

Особое место среди них занял Женотдел - структура, созданная в Советской России после революции 1917 года. При этом женское коммунистическое движение имело и международное крыло — Коммунистический женский интернационал под руководством Клары Цеткин. Женотдел занимался проведением мероприятий, борьбой с проституцией, насилием в семье и обучением женщин профессиям.  Создавались детские сады, столовые, прачечные - вся та инфраструктура, которая была призвана освободить женщин от "домашнего рабства".

Организация стала важным двигателем гендерной политики, оказывая юридическую и социальную поддержку, помогавшую женщинам отстаивать свои права во всех сферах жизни. Благодаря работе Женотдела женщины получили больше возможностей для участия в различных сферах жизни страны. К 1927 году 70% работниц фабрик участвовали в его программах.

Но уже к 1930-м годам в СССР начались обратные тенденции, сворачивающие многие достижения. Аборты запретили, семью вновь объявили «ячейкой общества». Проблемы остались: двойная нагрузка, гендерные стереотипы, ничтожная роль женщин в политике.

Исторический опыт показывает: освобождение не дается раз и навсегда. Права, завоеванные в борьбе, легко становятся пустой формальностью, если не меняется повседневность. И сегодня, как сто лет назад, анализ Энгельса по-прежнему точен. Его тезис об уничтожении домашнего хозяйства как «частной отрасли» женщины идеально ложится на современное понятие «второй смены». Мало дать женщине право работать — надо освободить её от неоплачиваемой работы дома.

Вглядитесь в обычный вечер среднестатистической семьи. Женщина возвращается с работы уставшая – после смены за кассой или после многочасовой работы за станком на заводе. Она такой же работник, как и её партнер. Но дома отдых для нее не предусмотрен. Здесь начинается вторая смена. Пока партнер листает ленту новостей, занимается хобби или просто лежит на диване, для женщины автоматически включается бесконечный бытовой цикл: приготовить ужин, запустить стирку, проверить уроки, прибрать разбросанные вещи. Общество по-прежнему привязывает её к плите и раковине, называя это «природным предназначением» и «традиционными ценностями».

Кто-то  возразит: «Но многие женщины сами хотят заниматься домом, это их выбор!» Вопрос не в выборе, а в его отсутствии у тех, кто не хочет. И в том, что за этот «выбор» общество не предлагает мужчинам брать на себя половину домашних забот. Пока «выбор» жены оплачивается ее усталостью, а выбор мужа — его свободным временем, это не выбор, а принуждение.

Страдает и психологическое здоровье. Чувство вины — «плохая мать» (если задержалась на работе) или «никудышный сотрудник» (если взяла больничный из-за болезни ребенка) — ведет к выгоранию, неврозам и обесцениванию себя.

Но «вторая смена» и эмоциональное истощение — лишь вершина айсберга. Глубже то, о чем мы, казалось бы, забыли еще в эпоху Просвещения. Формальное равенство есть, но патриархальные устои никуда не исчезли — они просто стали менее заметными. В XXI веке все еще есть мужья (и сожители), которые избивают женщин и детей для «воспитания», чтобы «уважала и ценила». Методы средневековья никуда не ушли — многие по-прежнему считают побои рабочим инструментом удержания власти в семье.

В XV веке открыто писали: законы разрешают бить жен «только не до смерти». Сегодня другая крайность: формально насилие запрещено, но на практике жертве редко помогают. После заявления в полицию женщина чаще слышит: «Это семейное, ничего страшного, перетерпишь». Если дело заводят, то чаще оно годами пылится без движения, пока его не закроют.

Почему домашнее насилие до сих пор считают «личным делом», а не преступлением? Потому что семья в общественном сознании остается той самой «частной собственностью», о которой писал Энгельс. Считается, что за порогом дома начинается зона личной власти мужчины, куда государству вмешиваться не стоит. Патриархальный уклад никуда не исчез — он просто стал невидимым для закона. Поэтому в  России всё еще нет отдельного закона о противодействии домашнему насилию. Его отсутствие — не случайность, а отражение убеждения, что семья — это дело самих супругов, даже если дело доходит до побоев. А разговоры о «вмешательстве в частную жизнь» и «традиционных ценностях» развязывают руки тем, кто привык доказывать правоту кулаком.

Исторический опыт коммунистического движения в решении женского вопроса наглядно демонстрирует: проблема гендерного неравенства сложнее, чем кажется. Подлинная эмансипация требует не только экономических преобразований (вроде равной оплаты труда) и изменения законодательства, но и глубокой культурной революции — трансформации повседневной жизни и человеческих отношений.

Здесь важно сказать и о демографии. Власти бьют тревогу из-за падения рождаемости, но не замечают главного: женщина не хочет рожать в рабство. Зачем ей обрекать себя и детей на «вторую смену» и бесправие? Пока материнство в России означает риск остаться без защиты, без помощи и без работы — демографическая яма будет только углубляться.

Мы привыкли говорить о равенстве как о цифрах: зарплата, должности, часы работы. Это важно, но это только часть правды. Равенство — это еще и про достоинство. Про то, имеет ли человек право на усталость. Про то, считается ли его время чем-то ценным.

И вот здесь мы упираемся в главное. Сегодня время женщины не считается ценным по умолчанию. Общество исходит из того, что она должна успевать всё: работать, воспитывать, готовить, убирать. А если не успевает, то значит, что она плохая хозяйка, мать и жена. Мужчине такой счет не предъявляют. У него есть «помощь», а у неё — «обязанности».

В 1970-е в западных странах стали открыто ставить вопрос об оплате домашнего труда, вспоминая ироничную крылатую фразу: «Не можешь больше платить домработнице? Женись на ней!».

“Работа по дому была обречена на то, чтобы стать естественным атрибутом, а не признанным общественным договором, потому что с самого начала в системе капитала эта работа для женщин была задумана как неоплачиваемая. Капитал должен был убедить нас в том, что это естественное, неизбежное и даже приносящее удовлетворение действие, чтобы заставить нас согласиться с нашей неоплачиваемой работой. В свою очередь, условие, что домашний труд не должен оплачиваться, остается самым мощным оружием для укрепления убеждения, что работа по дому не является работой, тем самым предотвращая борьбу женщин против нее, допуская разве что ссоры в частном пространстве кухни-спальни, которые в обществе принято вышучивать, унижения тем самым главного действующего лица борьбы. Нас считают ворчливыми стервами, а не рабочими, борющимися за свои права” - говорит одна из идеологов борьбы за оплату труда домохозяек, американская марксистка Сильвия Федеричи.

Но важно понимать: равенство нужно не для того, чтобы женщины стали «как мужчины». Иначе это просто добавит им вторую смену, не снимая первой. Оно нужно для другого. Чтобы у детей были не только матери, но и отцы. Чтобы мальчики росли с пониманием: дом — это и их ответственность тоже. А девочки знали: их жизнь не предрешена с рождения.

Отсюда вытекает и то, каким должен быть новый уклад. Где работа выбирается по способностям, а не по полу. Где усталость считается усталостью независимо от того, за каким станком ты стояла. Где дом — это место жизни, а не вторая работа.

Пора начинать строить мир, где работа, творчество, отдых и домашние обязанности распределяются не по полу, а по желанию, способностям и договоренностям. Только через разрушение «домашнего рабства», через честный разговор о неоплачиваемом труде, через изменение сознания — своего и окружающих, мы сможем выйти из этого тупика.