Утро. 7:39. Просыпаюсь и встаю быстро, не как обычно. С чего бы вдруг? Из-за страха. Давно я его не чувствовал. Вчера подъебал хача-быдлоклассника. Он угрожал расправой. Ноги тряслись, как дряблая грудь шестидесятилетней старухи-хохлушки-феминистки на Майдане.
Рюкзак собран с вечера. Быстро съедаю сварганенное матерю-шлюхой-алкоголичкой подобие на завтрак. Привожу своё вонючее и потное тело в боле-менее подобающий вид. Долго одеваю свои грязные и испачканные в говне берцы. Одеваю псевдоджинсовое полупальтишко с капюшоном на свои атлетичные, спасибо бате-шизофренику-расисту-ватнику-ПГМщику за муштру, плечики и пиздую в школу.
Не опоздал. Даже рано пришёл. Всё ещё страшно. 8:25, пришёл тот самый хач. Внимания не обращает. Вроде, пронесло.
13:15. Приехал старший брат, поговорить с хачём по душам. Спустя два часа заканчиваются уроки. Они идут за близлежащий дом, обсуждать весь сыр-бор.
А я? Я пошёл в актовый зал, на концерт, посвящённый 23-ему Февраля. Полное дерьмище. Но я его не смотрел и не слушал. Мысли были о брате. Волновался.
Через полчаса зазвонил телефон. Брат. Просит подойти. Снова страшно. Очень. Отпрашиваюсь в туалет. Вместо него иду в раздевалку. Пальто, перчатки. Открываю рюкзак. Медленно. Достаю её. Маску Осьминога Чарли. Дааа... Давно не виделись. Страх пропал. Резко. Будто его и не было. Одеваю маску на свои сальные патлы. Душно. Даже жарко. Потею ещё сильнее. Однако... Некое чувство силы неожиданно ворвалось в мой мозг.
Иду к месту встречи твёрдым шагом. Уже совсем не страшно. Ничего не страшно. Вот и они. Удивлённо смотрят на меня. Кроме брата. Он не удивлён. Знает, что это.
— Эй, капйушон снеми, блэт! - сказал хач-быдлоклассник, когда я подошёл к ним максимально близко. — Ты рузкей язик нэ панимаеш?
Смотрю на него в упор через осьминожьи глаза. Прямо в душу сквозь глазное яблоко. Он повторяет несколько раз свою просьбу. Я отказываюсь. Секунда, и его волосатая чёрная рука на моём капюшоне. Ещё секунда, и мой правый кулак летит ему в еблет. Кровь. Губа разбита. Брат останавливает его дружков-хачей. Быдлоклассник снова делает выпад. Подсечка, удар по почкам, поддых, рёбра. Он харкает кровью. Ещё удар. Ещё. Я снимаю капюшон. Их лица полны изумления. Из-за маски? Или из-за такой неожиданной силы и смелости от очкастой омежки? Не важно.
— Да кто ти ваще такой? - перебирает своими окровавленными губами Ганжи. В его глазах я вижу страх. Тот самый страх, что чувствовал вчера вечером и сегодня утром.
— Я - мужеподобная лесбиянка. - Сильный удар берцом по уродливой дагестанской морде. Несколько зубов выбито, он в отключке. Один из дружков вырывается из цепких рук моего брата и решительно направляется в мою сторону. Третий уже всё понял. Он хороший человек, умный.
Второй уже рядом, занёс кулак для удара. Я сую правую руку в куртку и достаю оттуда кукри. Удар по лицу. Щёки разорваны. От неожиданности он падает на снег. Бью по яйцам. Корчится от боли. Ещё бы. Не каждый день обитый сталью берц прилетает по твоим будущим наследникам. Снова старая схема: почки, поддых, рёбра. Снова лицо. Снова отключка.
Третий хач стоит в оцепенении.
— С тобой у меня нет разногласий, Гоги, - говорю я спокойным, прокуренным голосом, - вызови этим двоим скорую.
Ко мне подходит брат. Георгий вызывает скорую помощь. Братишка кладёт руку на плечо и говорит:
— СЛАВКА, ПРОСНИСЬ, ТЫ ОБОСРАЛСЯ!

Утро. 7:39. Постель и труханы в говнище. Рядом орёт мать. Батя несёт ремень, чтобы отпиздить. И мне снова страшно. Ведь всё это был лишь утопический сон. Собирая рюкзак, открываю его. Смотрю и вижу её. Страх пропадает. Ведь это маска Осьминога Чарли.

Вот был у меня дед, как обычно у многих бывает. Жил с нами, завтракал, получал пенсию, спал. Ну в общем, стандартное времяпровождение деда. Вот только мой дед – не совсем обычный. Готов спорить, что никто из вас не связывался ни с чем подобным. Помимо основных занятий, кои выполняются дедами на подсознательном уровне, мой обладал мозгом, генерирующим рандом как словесный, так и действующий на практике дедовыми руками.
Не вспоминая, с чего же все началось. Просто однажды дед, сидя в кресле и проводя время за очередным русским сериалом о ментах, вымолвил фразу, после которой приступил к немедленному действию. «Забыл выключить дом». – он сказал, затем взял свой ботинок из прихожей и сунул его в кипящий чайник. Я стоял в оцепенении некоторое время, наблюдая за всей этой вакханалией. Дед отправился досматривать сериал, а я полез извлекать башмак из чайника. На эту тему я старался с ним не говорить, потому как после этого случая для меня он превратился в подозрительного вида пришельца.
Однажды был дождливый день, я сидел в своей комнате и читал. То ли подкравшись, то ли попросту передвигаясь тихо, в мою комнату внезапно ворвался дед и громко закричал: «Короли вникли! Фургоны!». Затем резким движением снял домашние шорты и метко метнул их на люстру. Посмотрел на них секунды три, развернулся и отправился восвояси, генерируя очередной рандом.
Я пытался разговаривать с родственниками, совещаться с ними по поводу странного состояния деда, предлагал отправить его на лечение. Но, как это обычно бывает, они лишь покачали головой, сказали, что да, мол, надо обязательно. И благополучно забыли, проводя все свое время не дома, с дедом и со мной, а на работе и в развлекательных местах. На что дед изрек очередную глубокую мысль: «Застои дурманят!». После чего громко расхохотался и потрепал меня по голове.
Так продолжалось несколько лет. Каждый день дед выдавал очередной хаос, за которым следовали не менее безумные действия. Не буду описывать каждое, но с уверенностью могу сказать, что ни один человек в мире не мог бы сознательно сгенерировать в мозгу то, что вытворял мой дед. Одним из самых безумных моментов был тот случай, когда родственники, оставив меня наедине с дедом на несколько суток, уехали отдыхать за бугор. Хоть я и был подготовленным к развлечениям дедули, я был наготове, старался быть с ним в одной комнате и не спускать с него глаз. В один из таких вечеров я сидел на диване, в одной с ним комнате, и читал. Дед опять смотрел телевизор. Какие-то злые силы заставили меня заснуть, потеряв контроль над своим разумом и разумом деда. Проснулся я от того, что дед, громко вопя: «Мельком питается зародыш! Холод без имени!», рисовал на обоях монтажной пеной, стоя при этом без штанов. Точнее говоря, рисовать монтажной пеной у него не получалось, ибо она разлеталась по всей комнате большими белыми лопухами, прилипая к мебели, техники, ковру, и легко отслаивалась от обоев. Я мигом набросился на него и отобрал баллон. После чего усмирил его, усадив в кресло перед работающим телевизором, на котором было несколько крупных кусков монтажной пены. Дед покорно подчинился и направил свой взор на мерцающую картинку.
Все эти дни я провел за отскабливанием засохшей пены от предметов. Что меня поразило до глубины души, так это то, что дед ни разу не делал никаких рандомных вещей, заставляющих меня сходить сума вслед за ним. Он словно понял, прочитал мои мысли, что я дико устал от всего этого безумия и очень хочу отдохнуть в перерывах между уборкой. Знали бы вы, как сложно удалять монтажную пену, одновременно при этом боковым зрением следить за распространителем хаоса, в любой момент готового выкинуть очередной трюк по воле своего мозга.
Наконец настал последний день без родственников, на выходных они должны будут уже появиться. Я полностью все прибрал, но следы от этой пены до сих пор встречаются на каждом шагу. Я сел в кресло рядом с тем, в котором сидел дет, пристально наблюдающий за меняющейся картинкой. Я тоже посмотрел в
телевизор. Очередной сериал про добропорядочных ментов. Невольно даже поймал себя на мысли – а не этот ли шлак виноват в том, что мой дед поехал? Кто знает, может и он. Мы сидели так пол часа, наблюдая, как бравые русские милиционеры ловят зазнавшихся личностей, до определенного момента. Дед повернул голову в мою сторону. Честно говоря, я ожидал самого худшего. Но дед лишь сказал: «Прости, что досаждаю тебе». Я снова находился непонимании, как в тот день, когда он устроил варку ботинка в чайнике. Он продолжал: «Я знаю, что делаю иногда глупые вещи». Мне стало жалко этого человека. Вот он – больной человек, с кучей проблем в плане психического и физического здоровья, раскаивается в том, что он – больной человек. Я не знал что ответить. Он, видя моё лицо, полное непонимания, выдал последнюю фразу: «Я понимаю, что у меня с головой не в порядке, но запомни, Саша, главную вещь – где арахисы, там и зима».
Через неделю деда не стало. Последнюю неделю он старался всеми силами не усложнять нам жизнь и сгенерировал безобидный хаос лишь однажды, попытавшись засунуть утюг в унитаз. Я долго вспоминал те годы, когда он был нормальным, как учил меня рыбачить, показывал на практике, куда нужно ходить по грибы, какие грибы можно есть, а какие топтать сапогом. Рассказывал байки из жизни, из работы. Этого человека уважали все его друзья и коллеги. И я уважал до переломного момента, после которого он стал для меня непонятен и даже враждебен. Но сейчас, когда его нет, я чувствую некоторую пустоту,некоторую дивную особенность, без которой жизнь становится серой и последовательной, без доли хаоса и непредсказуемых деяний. Я как и раньше ходил на учебу, где серыми и скучными словами излагался материал лекций. Я ходил на работу, скучную и рутинную, даже не смотря на требование применять свой креативный ум на практике. Все казалось каким-то заранее распланированным за нас, кем то жестким, подавляющим наши эмоции, чувства и свободу мышления. Он отделял нас от хаоса, от безумия. Последнее время я часто вспоминаю последние слова деда. Где арахисы там и зима. Они дают мне чувство свободы. Свободы от идиотских серых законов это мира, где положено быть культурным, адекватным и вежливым. Свободы от мира, где каждое твое действие должно быть распланировано, оговорено и построено логичным образом. Дед изменил мою жизнь, пускай и таким диким способом. Ломоть. Курага. Желеобразное месиво. Колокольня на отшибе. Орландо Блум. Рэкетир. Береза. Догорающий фитиль.

В августе сего года мне пришлось ехать поездом в Волгоград к родителям. Я люблю ездить одна, беру всегда боковые полки, чтоб избежать лишнего общения. А так можно молча уставиться в окно и наблюдать, как мелькают деревья и дома. Попутчика моего не было, и я обрадовалась, что поеду без соседа. Но оказывается, зря радовалась. Вскоре ко мне подсела женщина. Уже не молодого возраста, достаточно красива, и самое главное огромная коса по спине. Толстая длиннющая коса. Это бросалось в глаза, я ещё подумала, может это шиньон. Но разглядев получше, сделала вывод - волосы свои. Ох, думаю вот морока помыть и расчесать. Осанка такая, что позавидовать можно, высокая, чёрные глаза. Одним словом, красавица. Соседка распаковала чемодан, и не взирая на людей, начала переодеваться. У всех глаза на лоб и повылазили. Не хочу сказать, что она демонстрировала нижнее бельё, вовсе нет, но все переодеваются как обычно в туалете. Ну, видать это правило на неё не распространялось. Она быстро задрала юбку и надела просторные шорты, потом футболку, а уже через футболку вытянула лямки платья и через ноги сняла. Да так быстро, у меня очки на кончик носа сползли от удивления. И всё это с такой лёгкостью, с таким задором.

Мы познакомились, мою попутчицу, звали Лилия Николаевна, ей 52 года, вдова и у неё есть дочь, которая живёт отдельно. Если честно знакомиться и общаться хотела только она, я будучи воспитанным человеком отвечала на вопросы, но разговор не вязался. Наконец она замолчала, и мы стали просто смотреть в окно. Пауза росла, и стало как- то неловко от молчания. Я достала ноутбук и все видом дала понять, что буду занята своим делом. Тогда Лилия просто уселась поудобнее и стала на меня смотреть. Не люблю я этого, такая злость сразу накатывает. Я опустила голову внутрь ноутбука , и стала редактировать какой - то свой очередной рассказ. Ну что вы думаете, моя соседка взяла и закрыла крышку моего компа и говорит:

- А я вас видела где-то.

Я на нее, наверное, очень, нехорошо посмотрела, потому что улыбка слетела с её лица:

– Ну, Оксана, ну что вы ей- богу, ну скучно же ехать, давайте поговорим.

- Хорошо, говорю, сейчас схожу за кипятком и будем болтать. Я взяла стакан и пошла в сторону проводника, где обычно кипяток наливают. Немного задержалась, а когда вернулась, заметила, что Лиля повернула к себе мой комп и что-то там читает. Я как раз у себя на сайте редактировала свои творения, так со страницы не ушла. Я не думаю, что она многое успела прочитать и понять, но настрой у моей соседки явно изменился. Она отвернулась к окну и замолчала. Она молчит, и я пью кофе и молчу. Потом, Лиля начала резко стелить себе на верхней полке, так громко, мне не по себе стало. Вскарабкалась туда и накрылась простынкой. И только её длинная коса свисала, чуть ли не до стола. Великолепные волосы, никогда такого не видела. За окном уже было темно, я постелила себе и пошла в туалет, переодеться, и смыть косметику. Когда возвращалась, заметила, как из под простыни вздрагивают плечики Лили. Она плакала. Ну, думаю, что я такого сделала то. Открываю ноутбук и вижу мой рассказ «Ведьма» в Самиздате, я его редактировала. Лилия когда открыла мой комп, на него наверное и наткнулась. Не все люди это понимают, и я решила сделать шаг к примирению и выяснить, что же случилось.

Оперившись на свою полку, я подтянулась к Лиле и говорю, мол, Лилечка, давайте поговорим, я не знаю, что вы там такого страшного прочитали. Но поверьте, не так страшен чёрт, как его малюют. Давайте я схожу куплю у проводника сливок, и мы попьём кофейку и поговорим.

Лиля резко отдёрнула простынь, своей же косой утёрла нос и стала слезать вниз. Такие движения все агрессивные, что я подумала как бы мне в Волгоград с синяком не приехать. Она слезла и уселась рядом со мной. Я пошла, купить сливки и заодно принести кипятку. Кондиционер исправно работал, и уже становилось немного зябко в вагоне.
Надо было, как то начинать разговор, но Лиля меня перебила:

- Я расскажу, почему у меня такая реакция на ваши рассказы. Я же не глупый человек, прекрасно понимаю, что просто так вы такие вещи писать не будете. Вы с этим как-то связаны. Хотя, если честно я удивлена, всё о чём вы пишите- надо скрывать, а вы это на обзор выставляете. Людям не нужно это, понимаете? У вас же там все названия, то ведьмы, то лешие, то домовые. Ну жить то страшно становиться. Я этого боюсь, я расскажу почему:

- Я сама городская, но каждое лето меня отправляли к бабке моей на хутор. Так же приезжали и другие внуки. У бабани был огромный огород, и она его уже не могла содержать, надо было полоть и много поливать. Мы приезжали и помогали. Меня Бог не обидел, всё было при мне, а вот с волосами проблемы были. Вся родня смеялась, мол девка красивая, а волос - три тычины на голове. Очень редкие волосы были и постоянно выпадали. Понравилась я там одному местному парню. Петро его звали, на лето пастухом работал. Все деревенские парни на лето работали, то пастухами, то в поле. А мне стыдно было, я ж городская, а тут какой - то пастух ухаживает. А Петро ночевал возле нашего дома и в саду спал, свернувшись калачиком, только чтоб рядом со мной быть. Неприметный такой, угрюмый, не понравился он мне, и стала я его избегать. А тут к бабане ещё родня приехала и нам с сестрой постелили на летней кухне, в хате мест уже не было. Дверь на кухне не закрывалась, да и бояться было не кого, все друг друга знали. Мы легли с сестрой и вскоре уснули.

Проснулась я утром и смотрю, сестра сидит за столом и смотрит на меня. В глазах ужас застыл. Я перевела её взгляд на себя, смотрю, а у меня на груди тарантул сидит, у нас в степи много их развелось. Но этот паук был лохматый и просто огромный. Он встал в позу угрозы и резко меня укусил за грудь. Я заорала, толи от боли или больше от испуга. Залетел отец и смял паука в ладони, только жижа между пальцев полилась. Мне стало плохо, вызвали фельдшера, он сказал, что в данный момент эти пауки не ядовитые, но укол сделал и ушёл. К ночи у меня поднялась температура, меня тошнило и выворачивало. Пришёл меня проведать Петро, как зашёл, так мне хорошо стало. Ушёл- мне опять плохо. Бабуля то моя это дело заприметила и позвала с соседней улицы бабку одну. Та пришла, глянула на меня и давай меня раздевать и оглядывать. Потом поворачивается и говорит: - Сделано сильно, с живым существом сюда пришло и на двух ногах ушло. Поворачивается и говорит мне, мол, кому из женихов отказывала или нет? Я ей и сказала, что Петру нравлюсь, и что как приходит, так меня боль отпускает. Уходит - и мне плохо становиться.

Бабка начала что-то варить на плите, вскоре запахло травами на кухне. Потом подходит и говорит:

- Ты должна мне, что- то своё отдать, с чем тебе расстаться тяжко? Моя бабуля попыталась встрять в разговор, но та её отстранила. Я задумалась, с чем мне трудно расстаться. А бабка между делом подаёт мне стакан с отваром и говорит:

- Волосы мне свои отдай.

Я тут как подскачу, говорю мол, у меня они и так жидкие, я ж лысая буду совсем. А она подошла близко и говорит: - Лысая, да живая. Не хочет этот парень, чтоб ты жила, да другому досталась, через неделю умрёшь. Соглашайся, и мы накажем, того, кто с тобой это сотворил. Сегодня же ночью и узреешь, к кому твой Пётр обращался. Она сама к вам придет.
Я согласилась. Мне дали чёткие указания, что делать и как себя вести. Отвар выпила, и бабка ушла, выдрав у меня из головы несколько волос. Бабушка от меня не отходила, вместе и спать легли. В ночь, стали стучать в ставни, бабушка на ночь их накрепко заперла.

Сперва негромко, а потом уже посильнее. Тут мы услышали голос :

- Матвеевна, открой, мне спичек надо взять у тебя, свет в доме потух. Мы молчим, но по бабушкиному виду я поняла, что бабуля узнала голос.

Опять стук, прямо по всем окнам сразу, куры в курятнике стали сходить с ума. Потом опять у самого крыльца:

- Матвеевна, ну выйди хоть соли дай.

Мы опять сидим, молчим. Страшно обеим, бабулю мою трясти стало, я за неё испугалась. Тут начали в сарае стёкла биться, кто - то швырял все, что попадало в руки. Потом резкий рык в окно:

- Открой по хорошему, немедленно открой мне дверь, всех кур твоих поморю, сама ходить под себя будешь. Открой мне дверь! Крикнул наш петух, всё сразу поутихло, но мы не спешили выйти во двор. Вскоре в окно тихо постучали и бабушку позвали по имени. Мы вышли, перед нами стояла моя вчерашняя бабка. Они с бабушкой прошли в летнюю кухню, а я так и осталась стоять на крыльце. Все цветы были в огороде поломаны, а какие выдраны с корнем. Вскоре бабушка вышла вместе с нашей гостьей, и направились ко мне. Баба Агафья (так звали эту старушку) подошла ко мне и говорит:

- Ты не печалься за волосы то, как только я умру, у тебя их столько будет, что все будут завидовать, главное не стриги, - это твоё здоровье. С тем и ушла.

На следующее утро я узнала, что Пётр упал с мопеда и сломал ногу, да так сильно, что его повезли в областную больницу. Наша ночная гостья, которая ломала ставни? Через неделю преставилась, умерла возле своего туалета во дворе. Бабуля так и не сказала мне, кто это была. Волосы мои по приезду в город почти все вылезли, я ходила в беретке, и многие думали, что я больна. Позже я купила парик из настоящих волос, и уже никто не мог догадаться, что это не мои собственные волосы. Но через пару лет, у меня стали появляться мои, густые волосы. Росли быстро, как по волшебству. Я поняла, что бабка Агафья умерла. И до сих пор не стригу их, тяжело с ними, но помню наказ. Теперь вы понимаете, как я ко всему этому отношусь, а тут вы про это же и пишите. Меня просто надо понять.

Лиля, завернувшись в одеяло, тоскливо смотрела в окно, отхлёбывая свой кофе.

Я была ошарашена рассказом. Эта женщина имеет право негативно относиться к ведьмам, потому что пережила много худого в своей жизни. Мы ещё много говорили, обменялись телефонами, обещали звонить друг другу и не теряться. В Волгограде мы тепло попрощались и разошлись. Вот такая встреча у меня состоялась в поезде Москва-Волгоград.

— Э. Ты чего здесь? — растерянно спросил большой медведь.
— Ничего, — спокойно ответила Маша, продолжая деревянной ложкой поедать кашу, выскребая ее со дна третьей тарелки. Потом посмотрела на медведя невинными глазами в пол-лица. — А что?
Михайло Потапыч тяжело привалился к дверному косяку. Обвел взглядом разгромленную кухню: открытые настежь шкафы, перевернутые ведра, рассыпанную по полу картошку.
— Ты понимаешь... — он хотел сказать "девочка", но сдержался, взглянув на сидящее перед ним и жующее маленькое чудовище, — ты понимаешь, что это были запасы на зиму для меня и моей семьи? Понимаешь или нет?!!
Машенька согласно кивнула и облизала ложку.
— Знаешь, — сказала она, — это ведь обычное дело. Процесс естественного отбора. Дарвин когда-то очень точно подметил, что все в природе только и делают, что отбирают еду друг у друга. Даже самые маленькие, как вон та белочка.
Рыжая белка, заскочившая в открытую дверь, метнулась к последнему уцелевшему ореху, схватила его и выскочила обратно. Медведь проводил ее тяжелым взглядом. Потом перевел его обратно. Видимо, было в его глазах что-то такое, отчего Маша начала торопливо говорить дальше:
— Ты же понимаешь, что мне, как венцу творения, нельзя сидеть, сложа руки и ждать, пока я ослабею и умру. Наподобие, скажем, тасманийского сумчатого волка или птицы Дронт...
— При чем тут волк?! — взревел Михайло Потапыч. Под его когтями взвизгнуло и завилось длинной стружкой дерево столешницы.
— Как при чем? — удивилась девочка. - Его вытеснили из экологической ниши и он исчез. А вас, медведей, вытеснить труднее. Вы под охраной государства.
— Что тут происходит? - послышался с порога недоуменный голос. В кухню вошла Настасья Филипповна, медведица, мать и жена. Одного профессионального взгляда ей хватило, чтобы оценить масштабы разрушений. На секунду она застыла столбом, потом сказала "так" и ухватила Машу за ухо, крепко его выкрутив.
— Так. Давно у нас гостей не было... Да еще в отсутствие хозяев.
— Ой-й! - завизжала та. - Вы не имеете права так со мной... Ой-й!
— Ты куда ее? — спросил Михайло Потапович, который уже занялся ликвидацией последствий вторжения и стоял теперь с веником в лапе.
— Объяснять конвенцию ООН... — буркнула жена в ответ, — не будь наивным, ты же понимаешь, что нашему Мишутке нечем играть. А тут - такая новая кукла. К тому же разборная и наглядная!
Маша отчаянно завизжала. Медведь сокрушенно покачал лобастой головой.
— Как-то это слегка негуманно, — сказал он, снова принимаясь подметать пол, — хотя, если подумать... Вот и Дарвин то же самое говорил о естественном отборе.
Из детской комнаты слышался хруст и сосредоточенное сопение. Михайло-младший вдумчиво разбирал новую куклу.

Если растопырить все пальцы на ладони и показать, вот столько лет мне скоро и будет. Я Алёша. У меня семья крутая, как Бамблби. Это трансформер такой, неумехи! Мама, правда, уехала. Вначале она лечилась, долго лежала в кровати, меня обнимала. А потом бабушка сказала, что мама уехала в санаторий, очень далеко. Вот бы она мне привезла Оптимуса Спрайма!

После того как мама уехала, папа тоже заскучал. Начал сильно уставать на работе, так сильно, что когда приходил домой, смотрел на меня и плакал. Кто-нибудь знает главного на работе? Скажите ему, чтобы папу не нагружали. Неправильно, когда взрослый дядя плачет. Ещё он говорил, что больше не может, снова уходил, а возвращался совсем уставший, пахло от него противно. Наверное, он у меня спортсмен, бегал, а потом из лужи пил. Круто же я про лужу придумал, ржака?

Однажды я уже почти спал, но слышал, как бабушка кричала на папу, что пора забыть, отпустить, что есть я. А он ревел, почти как Анька со второго этажа, она во дворе у нас главная плакса. В том, что папа плачет, точно виновата работа. Значит, он трудолюбивый. И весёлый был, до того как мама уехала. Мы с ним собрали почти полную коллекцию

Биёниклов, чей ещё папа так может?

Потом бабушка повела меня в садик. Я всю дорогу говорил, что мне и дома хорошо. Но бабуля упёртая, хоть и добрая. В садике мне не понравилось. Во-первых, Алёш там много, а должен быть один, это я. Во-вторых, девчонки. Я не против девчонок, но они дурёхи. Ноют, выделываются, банты на голове носят. Вот вы носите? И я нет. Но хуже всех в садике Валентина Семёновна, воспитательница. Почему она бабушке нравится, не пойму, наверное, упёртые друг друга любят. Мы с папой называем её Тётя Босс.

В садике я больше всех дружу с Платоном, нам вместе весело, а Валентина Семёновна завидует. Однажды сказала, что если не замолчим, она нам языки проколет дыроколом. Дырокол всегда стоит у неё на столе. Дырка в языке – это круто, я по телеку видел. Но, наверное, больно, поэтому приходится слушать Тётю Босса.

На сончас у меня есть кровать. Дома своя и тут своя, прикиньте? Мы с Платоном спим рядом. Но вообще не спим, а разговариваем про Оптимуса. Валентина Семёновна ругается, что надо молчать в тряпочку. Не знаю, в какую, может, есть специальная тряпочка для молчания, но мы не нашли. Невезуха.

Я вот о чём думаю. Тётя Босс говорит, что мы не понимаем своего счастья и будь у нее такая возможность, она спала бы с утками. В чём прикол? Это неудобно и утки щипаются, я точно знаю, был же в деревне.

На полдник в садике дают компот с ватрушкой. Ох, как же это вкусно. Давайте я сейчас помолчу, а вы купите себе ватрушку. Подожду немного.

Ну как? Я же говорил, что понравится. Сейчас ещё расскажу, как меня забыли в саду, классная история. Короче, был вечер. Всех уже забрали родители, мы с Платоном одни остались. Валентина Семёновна набирала папе на сотовый, а он отключен. Позвонила бабушке, та сказала, что кто-то въехал на машине в столб. Я не понял, в чём там дело, но Тётя Босс заплакала, а пока она разводила сырость, за Платоном пришла мама. Воспитательница попросила её взять меня на ночь. Прикиньте, как круто? К другу с ночёвкой!

Мы сели в машину к ним. Мама Платона работает в такси, офигеть. Она быстро водит, как Шумахер, и ругается за рулём плохими словами. Папа Платона тоже уехал далеко, Платон думает, что в Японию, искать секрет японского производства.

Квартира оказалась тесная, но было всё равно весело. Мы втроём играли в жмурки и пили газировку с пузырьками, дома такой нет. Мама классная у Платона, помыла мне голову и подстригла ногти, говорит, если на ногах ногти, то на руках рукти. Вот прикол! Был очень крутой день! Потом она нас уложила и прочитала сказку про Русалочку. Как мама.

* * *

Утром меня забрал папа. Сказал, что потерял машину. Не понимаю, как можно потерять такую огромную штуку, это же не Биёникол. Ещё у папы на лице были страшные порезы и синяки. Так парился веником в бане, что поцарапал лицо. Глупый папа бывает, мне его иногда жалко.

Вечером к нам в гости пришёл папин лучший друг Серёга. Самое главное, что у Серёги есть Чарли! Настоящая собака. Клыки огромные, как у волка, но он меня никогда не кусает, только руки лижет. Пока мы с Чарли играли, взрослые поссорились. Серёга кричал: «Ты совсем офигел, на кого Лёху оставишь? Так нельзя, живи, ради неё и нас живи». Папа в ответ орал, что утешать не надо. Они подрались в конце, то ли папа первый Серёгу ударил, то ли наоборот, в общем, боролись на кухне и сопели, а мы с Чарли разнимали. Чарли молодец, укусил за попы обоих, чтобы никому не было обидно. Потом мы устали, лежали на полу все вместе. Я сказал:

– Вы зачем дерётесь? Плохая привычка, маме не понравится.
– Её нет, – ответил папа.
– Чего нет? – не понял я.
– Рано! – сказал Серёга папе, а мне объяснил, что нет машины.
Папа точно глупый, нашёл из-за чего расстраиваться. Пришлось его утешать.
– Ты только не реви, это всего лишь машина. Новую купим. Ты у меня умный, придумаешь что-нибудь, и Серёга поможет. Помнишь, я потерял большого Скуби-Ду? Ну да, вначале трудно, плакал каждый день. Потом так решил: я есть, а его нет. Мне тут хорошо, а Скуби-Ду в другом месте хорошо. Нечего грустить.

Папа сильно обнял меня. Они с Серёгой молчали и плакали, точно вам говорю, я видел слёзы. Чарли скулил. Двое взрослых, и разнюнились из-за машины. Потом все с пола встали, папа пообещал Серёге постараться и взять себя в руки. Чарли в ту ночь спал со мной, какой же он крутой и тёплый!

* * *

На следующий день папа пришёл за мной в садик пешком. Притащил мне велосипед, а маме Платона – цветы, долго просил прощения. Они улыбались, мы с Платоном тоже. Его мама про машины понимает, сразу сказала: ничего, бывает. Хорошо они смотрятся, как жених с невестой.

Потом я ехал домой на велосипеде, а папа бежал за мной. Я смеялся, а он почему-то и у меня просил прощения. Взрослые все странные, даже свои.

* * *

Папу как подменили с тех пор, как они с Серёгой подрались и Чарли укусил за попу. Теперь приходит домой пораньше. Наверное, кто-то поговорил с главным по работе. Спасибо! Ещё мы с папой по вторникам ходим в бассейн. Он плавает как дельфин и обещал, что меня тоже научит. По четвергам у нас каратэ, надеваем белые кимоно и махаемся прям до полусмерти. Особенно папе нравится бить грушу, он может двадцать минут колошматить без остановки, такой злой, вам и не снилось. А потом улыбается. Сходили вчера на китайский язык, думаем, туда тоже запишемся. Папа говорит, китайский знать полезно. Мне нравится, что там рисуют каракули, а на самом деле это не каракули, а слова. И учат есть двумя палочками, как в кино.

* * *

Недавно у меня был детский корпоратив. Так папа в шутку называет день рождения. Я спросил, приедет ли мама, но оказалось, она очень занята в санатории. Зато папа позвал всех моих друзей из садика, чтобы день рождения был лучшим в жизни. Он звонил организаторам праздников, клоунам, людям, которые торты делают. Говорит, проще на Луну слетать, чем устроить день рождения ребёнку. Бабушка умная, предложила подключить маму Платона. Суперкруто вышло! Они с папой быстро договорились, все сделали, она торт испекла с Бамблби. Чарли пришёл, мы с ним танцевали и с девчонками тоже. Иногда и девчонки на что-то годятся. Жалко, что мама не позвонила.

* * *

Прошёл год. Мы живём вчетвером. Я, папа, Платон и его мама. Круто иметь брата-друга. Мама Платона добрая. Вы бы видели, как она наркомана отделала, который хотел забрать мой велик. Папа с ней после работы не устаёт. Сегодня бабушка и папа сказали, что хотят со мной серьёзно поговорить. Я знаю о чем. Конечно, выберу Бамблби. Оптимус, только не обижайся! А когда мама приедет, я ей расскажу, что папе с мамой Платона жить лучше, он уже привык. Я умный, всё объясню как надо.

Второй автомат с полным магазином мирно покоился под крышей заимки, надёжно укрытый от влаги в пакете и стареньком ватнике поверх слоя песка над досочным перекрытием. Автоматные патроны Егорча расходовал экономно с тех пор как на ладан дышала старенькая двустволка, полученная в наследство от прежнего хозяина заимки четыре года назад. Да и особой нужды расходовать боезапас не было. Рыбы на зиму Егорча солил в достатке, пока сетевал на осеннем нересте. Года не проходило, чтоб не вальнуть лося, либо оленя, опять же по осени, чтоб навялить мяса на зимнее межсезонье, упрятать опять же в добротной кадушке в сенях, рядом с рыбным соленьем.

А тут такое дело. Четыре патрона и трое отморозков, невесть откуда взявшихся. Егорча шумно выдохнул, и, уберегаясь, сдерживая дыханье, двинул вглубь острова, по каменистому взгорью, стараясь не оставлять следов. Аккуратно отводил ветви, стараясь ступать по каменистой россыпи, не оставляя следов во мху.

Что они смогут сделать? Двинут следом, рассыпавшись веером. Из вида друг друга не упустят, вряд ли поодиночке решатся ходить. В таком разе, если примут по следам вправо, вдоль прибрежного ельника, то так и пойдут, по восточному побережью острова. Знают ли остров, не знают, но вариантов у Егорчи пока что много. Либо забрать по каменистому взгорью левее, выйти к перешейку, а там перебраться на вторую, большую часть острова. Моторку вряд ли найдут, если только случайно не наткнутся. Либо, если пойдут вдоль берега. Но на то им резона нет. Поразмыслив, Егорча этот вариант откинул. Схорониться на западной части острова, оно, конечно, надёжнее, но оставлять избу на руки этим охотникам. Пока у них хмель выветрится. Так, если прикинуть, какие-то залётные, погульбанят, запасы попортят, пока водка у них есть, может и уйдут по добру. А ну как набедокурят, заимку сожгут? Им-то что.

Нет, оставлять хозяйство без ведома не годится. Пугнуть бы их хорошенько, да так, чтоб издали. Но для этого сперва надобно к избе, разжиться патронами для автомата. А после так выгадать, чтоб издалека быть, иначе достанут с ружей, хоть и дробью.

Егорча остановился, шумно выдохнул, прислушался. Вроде перекликаются голосами вдали. Доносит ветром отголоски с побережья. Ин так и вышло, видать забрали вправо, вдоль берега. Тут, либо схорониться и спробовать пропустить их вглубь острова, затаившись. Схронов Егорча по всему острову знал прилично. Большей частью прошлых лет найденные берлоги. Но таиться зайцем в неведении, да с четырьмя патронами в запасе, опять же не зная, пройдут они мимо, или ещё чего удумают. Не годится.

Странно, но Егорча, прислушавшись к себе, удивился своему спокойствию. Казалось бы, дрожать ему всеми поджилками, скрываясь от негаданной напасти, ан нет. То ли хозяйство своё, выстраданное годами, вымученное трудами, столь дорого, то ли огрубел душой за время одиночества. Тут, как ни поворачивай, но пришлецов надо отвадить.

И Егорча решился. Круто заворачивая налево, к центральной части острова, не жалея дыхалки, побежал, уберегаясь, чтобы, дав хорошего круга, выйти к заимке с наветренной стороны.

***

Мокий, потеряв этого лесовика из виду в густом ельнике, сразу прикинул, что так за ним по острову не угнаться. Будет петлять зайцем, или залезет в какую нору и затаится. С другой стороны, не резон ему, вроде как, и в прятки играть. Вышел же на выстрелы, значит избушка его. Сразу видно, что обжитая. А то, что сконил и с автоматом в бега ударился, тоже хорошо. Значит прищучить его можно будет, никуда не денется. Мокий направил Сахара с Кнышом вдогон, пусть идут следом, да шумят погромче, а сам, повернувшись в обратку, двинул к избушке. Если он не разучился ещё соображать, этот Робинзон Крузо будет ошиваться где-то поблизости, вместо того, чтобы играть в кошки-мышки.

Мокий, держа наизготовку ружьё и прислушиваясь к долетавшим с побережья порывам ветра, неслышно продвигался, петляя в густом ельнике. На автомате вспоминалось всё то, что казалось уже давно забытым. Все навыки и умения, приобретённые Мокием на войне.

***

Родители Серёжки Мокеева развелись, когда ему было пять лет. Отчим пришёл к матери уже на следующий день после отъезда отца. Это потом уже Серёжка понял, что развелись мамка с папкой именно из-за него.

— Серёж, дядя Саша будет жить с нами, ты не против ведь, правда? – мама стоит в коридоре, рядом с ней дядя Саша. Мама поглядывает виновато, сминает нервно в ладони подол ситцевой юбки.
— А папа? Где папа, мам? Он уехал, да?
— Да, Серёж.
— По работе уехал, да? А когда вернётся?

Отчим напивался вечерами на кухне. Сидел перед печкой на скрипучем расшатанном табурете, курил папиросу в поддувало. Бывало, позовёт Серёжку к себе.

— Ты мужик, или не мужик? У тебя яйца есть? – спросит отчим и раскачивается на своём табурете, пристально всматриваясь Серёжке в глаза. А Серёжка стоит перед ним, растерянный, ёжится в одной майке и не знает, что отвечать. Отчим не отпускает, говорит что-то невнятно, клюёт носом, опуская голову всё ниже и ниже.

Это потом научится Серёжка отвечать. Позже, гораздо позже.

Мама избегала разговоров об отце, сколько бы Серёжка ни спрашивал. Когда ему исполнилось восемь лет, он спросил об отчиме напрямую.

— Ты уже совсем взрослый, Серёж. Я не прошу, чтобы ты понял меня. Надеюсь, что когда-нибудь сможешь простить. Так бывает, сыночка.

Серёжка молчал. Он научился молчать. И не плакать научился со временем. Ночью, в подушку, сдерживаясь. Потому, что за ситцевой занавеской, на диване мамка с отчимом.

В тринадцать лет Серёжка записался в качальный зал при погранотряде. Проводил там каждый вечер. Он был выше своих сверстников на голову. Как и отец в своё время. Серёжка видел фотографии. Потом мамка куда-то дела этот альбом, но у него сохранилось с десяток фотографий. Вот папка капитан футбольной команды в старших классах. Вот папка в армии. Он ВДВ. И был в Афганистане. Вон он с автоматом в руках и в песочного цвета форме.

Первый серьёзный разговор с отчимом у Серёжки случился, когда ему исполнилось пятнадцать. В тот вечер отчим, как обычно, напился.

— Серёга! А ну-ка иди сюда! Или тебе уже поговорить со мной не о чем? Ты мужик, или не мужик в конце концов, а?
Серёга зашёл на кухню, и не глядя, с правой ноги ушатал отчима виском прямо об печку. Схватил за руку, вытащил в коридор.
— Ты на кого залупаешься, сучонок? Да я тебя на ноги поднял, бля! Да я тебе ща…

Серёга приподнял отчима за подмышки, толкнул ногой дверь и уже с руки вышиб через крыльцо на улицу. Обернулся. Мамка стояла на пороге комнаты. На Серёгу она не смотрела. Нервно комкала в ладони ситцевую занавеску.
Отчим умер через полгода. Замёрз пьяный зимой в сугробе. Мамка не плакала на похоронах. Стояла на стылом ветру, пока закапывали могилу, кутала шею в чёрный шарф. Потом запила. Через год Серёга, после девятого класса, собрав немногочисленные свои вещи, поехал в город поступать, чтобы выучиться на тракториста.

Высотная улица, дом 1. Именно так значился адрес военкомата в приписном Серёги Мокеева. Вместе с повесткой о прибытии к шестнадцатому июня. Тогда всё и началось. К тому времени у Серёги была за плечами хабзайка и среднее техническое на тракториста. Вариантов было немного, и, как и ожидалось, Серёга по распределению попал в танковые войска. Извещение о смерти мамки пришло спустя полгода учебки. Возвращаться в деревню было не к кому. А ещё через месяц в часть пришла первая разнарядка по призыву желающих в так называемую «горячую точку».

После второй компании боевых действий в Чечне Серёга Мокеев и вернулся. На словах всё было проще. Гораздо более просто, нежели в новостных сводках по центральным телеканалам. Выводили контингент из Грозного. Те, кто там был, предпочитали не говорить лишнего. Опять же давали подписку о неразглашении. Да и говорить не хотелось. Ничего не хотелось.

Спился Серёга быстро. Встречи с друзьями детства, геройское возвращение в качестве ветерана войны. Конечно, вёз с собой деньги, и немалые. Поправил обветшавший после мамкиной смерти дом, накупил бытовой техники. Но встроить себя в мирную жизнь не удавалось. Леспромхоз к тому времени уже не работал, население перебивалось случайными заработками. А палёной водки было много. Как и желающих выпить вместе с Серёгой. Через год он уже практически бичевал. Родительский дом более походил на притон таких же, как и Мокий, деревенских отщепенцев. В это лето к нему повадились ходить пьянствовать Кныш и приехавший на лето из города к своей престарелой бабке Женька Сахаров.

Собственно, Сахар и предложил сгонять развеяться на рыбалку. Притащил оставшиеся после деда ружья, снарядил лодку. Отправились на острова, Кныш обещал знатную рыбалку, бывал когда-то в этих местах. По пьяни заплутали, так и наткнулись на это зимовье на одном из случайных островов.

***

Мокий забрал сперва чуть к берегу, проверил моторку, на которой они с Сахаром и Кнышом приплыли на остров. После, пригибаясь к земле, осторожно стал подкрадываться к избе. Короткими перебежками, всё как раньше. Правда, нет привычного автомата в руках, как нет и всех ребят, что прикроют фланги и тыл. Давно уже никого нет.
Изредка Мокия накрывало тоскливыми мыслями о своей никчёмной жизни. Старался заглушить очередными запоями. А что оставалось делать? Можно было, конечно, остаться в своё время и дальше по контракту в армейке. Потому как втиснуть исковерканную войной психику в укладку обычной мирной жизни не удалось. А водка как никак глушила всё то, что неизбежно всплывало в памяти после тех лет.
Мокий не ошибся. Он вовремя заприметил, как осторожно подобрался к избе этот местный житель. Теперь Мокий успел разглядеть его получше. Сносная лесная одёжа, лицом не заросший, хотя, судя по зимовью, обосновался он тут основательно. Навскидку, лет на пять младше. Оглянувшись по сторонам, этот с автоматом быстро взобрался по короткой лестнице, приставленной к срубу со стороны входа и исчез под двускатной крышей зимовья. Понятное дело, он сам Мокию был ни к чему. Мокию был нужен автомат. Его можно загнать за хорошие деньги мужикам в деревне, что промышляют по зиме медведем. Мокий взвёл курок и, благо скрадывали шаги порывы ветра в шумящих кронах, успел подобраться под прикрытие бревенчатой стены как раз в тот момент, когда этот стал спускаться обратно. Вот теперь никуда не денется. Выждав пару секунд, Мокий вывернул с ружьём наизготовку из-за угла и направил ствол прямо в спину Егорче, спускавшемуся вниз с автоматом в руках.

— На землю, быстро. На землю, лицом вниз, я сказал.

***

Егорча после своего марш-броска вышел к заимке аккурат с берега. Уберегаясь, с оглядкой вышел из-под прикрытия елей. Вроде никого. Ни голосов, ни шума погони. Сдерживая шумное дыхание, метнулся по лестнице под крышу, наскоро разгрёб сухой песок в дальнем левом углу. Вытянул свёрток со вторым автоматом, переменил магазин на полный. Теперь главное вовремя схорониться на выгодной позиции неподалёку. Так, чтоб самому успеть заприметить возвращение нежданных гостей. Мелькнула было мысль затаиться тут же, под крышей, но нет. Всё одно их трое, а Егорче, в случае чего, в одиночку отсюда справляться будет не с руки. Считай, сам, как на ладони, взаперти, да и всяко лучше иметь в запасе возможность манёвра.

Наскоро окинув взглядом ту часть подступающего к заимке леса, что была видна Егорче с под крыши, он стал было спускаться вниз, когда уже возле самой земли почувствовал уткнувшееся в спину дуло ружья.
— На землю, быстро. На землю, лицом вниз, я сказал.
Это был Мокий.
— Спокойно, паря, не дрейфь. Побегал и будет. Автомат аккуратно прислонил к стене, а сам лицом в пол.

Пока Егорча медленно припадал на левое колено, судорожно соображая, как быть дальше, Мокий отступил на полшага назад, снял палец со спускового крючка, чуть отставив дуло ружья в сторону, чтобы подхватить автомат. В этот самый момент что-то с еле различимым шорохом порскнуло вниз с близстоящей ели. Тяжёлый удар в бок и в спину отбросил Мокия в стену сруба, длинные когти с двух сторон облапили голову, резанули по брызнувшим мякотью глазам.
За спиной Егорчи раздался истошный, раздирающий воздух крик. Это Мокий заваливался на спину, прижимая руки к окровавленному лицу. Он нутром почувствовал, что это всё, что это уже не исправить. Ненужное боле ружьё валялось тут же, выпавшее из левой его руки. Обернувшись, Егорча успел увидеть, как длинными стремительными прыжками уходила в густолесье крупная рысь.

Та самая рысь, с которой Егорча был знаком чуть ли не с самого начала своей жизни на острове. Бывало, он подкармливал её, оставляя рыбу или мясо чуть поодаль от избы, особливо по зиме, в пору стылых, трескучих морозов, когда вся лесная живность замирала в ожидании растепления. Два года назад, опять же зимою, в феврале Егорче случилось ей помочь. Он как раз выходил к перешейку, когда увидел, как стая волков, растянувшись широким полумесяцем по заснеженному озеру, отсекла эту рысь от спасительного берега. То ли она неосторожно пыталась успеть проскочить напрямки через пролив между близлежащими островами, то ли стая нарочно её выслеживала, но Егорча в тот раз, не дожидаясь неминуемой кровавой развязки, дал короткую очередь в три выстрела по волкам. Хоть и близко было, но торопился, стрелял не прицельно. Стая метнулась в одну сторону, рысь в другую. На том и разошлись.
Егорча схватил ружьё Мокия, и, аккуратно спустив курок, забросил его на сруб, под крышу. Пусть полежит там покуда. Подобрав автомат, бросился в другую сторону, под укрытие елей. Отбежав метров тридцать, притаился. Мокий тем временем успел отползти на карачках от избы в сторону побережья, не переставая кричать. Скоро следует ожидать появления его приспешников. Если не успели далеко уйти, аккурат должны появиться из-за избы, будут как на ладони.

Так и вышло. Не прошло и пяти минут, как Сахар с Кнышом, тяжело дыша, как оглашенные вывалились из ельника, ошалело глядя по сторонам. Увидели Мокия, с криками ползающего по земле, и разом посерев лицами, подбежали к нему.

— Мокий, что с тобой? – первым оправился от испуга Кныш, пытаясь разлепить тому крепко прижатые к окровавленному лицу руки.

Мокий, не в силах видимо говорить, по-прежнему пытался на коленях ползти вперёд, рыча сквозь стиснутые зубы что-то нечленораздельное. Когда Кнышу удалось взглянуть на его изувеченное лицо, он невольно вскрикнул и подался назад. Оглянулся на Сахара. Тот вообще стоял, не двигаясь с места, с белым от испуга лицом. О чём-то перекинувшись короткими фразами, они подхватили Мокия под руки и потащили к берегу, к своей моторке. Егорче издалека не было слышно, о чём они говорили. Он, потихоньку пробираясь за прикрытием деревьев вслед на ними, видел, как они перебросили Мокия через борт лодки, покидали следом ружья. Черпая сапогами прибой, спихнули лодку в воду, преодолели мелководье, толкаясь вёслами. Кныш бросился к мотору. Видно было, как нервничая и торопясь, он дёргает раз за разом стартер. Моторка взревела на холостых и тут же на полной гари пошла прочь из залива.

Егорча проводил её взглядом и, уже не таясь, вышел на побережье. Ветер постепенно стихал к ночи. Волны, обрушиваясь на прибрежный песок, шипели, пенясь, стирали оставшиеся следы сегодняшних непрошенных гостей.

Егорча постоял на берегу, слушая успокаивающий шум прибоя. Сгущались сумерки, накрывая серой пеленой безмолвную громаду острова. Егорча повернулся и скрылся в густом подлеске прибрежь.

До двенадцати лет я принимал ванну в трусах. По-другому не мог. Не получалось. Я стеснялся купаться голым. Самого себя стеснялся. Однако, я смог преодолеть это стеснение. Однажды, когда я в очередной раз мылся, из дополнительного сливного отверстия показал свои усищи гигантский таракан. Он намеревался вылезти наружу. Он хотел моей гибели. И своей тоже. Я снял трусы и заблокировал ему выход. Я дрожал в ванне, полной горячей воды, пены и солдатиков. Это был переломный момент в моей жизни. И в жизни таракана, по всей видимости. Больше я его не видел. Больше я не мылся в трусах.

У Айзы была порочная задница. Иначе и не скажешь. В этой части у Айзы был несомненный приоритет, по сравнению с остальными работницами деревообрабатывающего комбината. Айза перемещалась по цеху, виляя задом. А может и зад вилял Айзой, перемещая её по цеху. Трудно было разобрать. Но зрелище завораживало. Подобные задницы могут увести за собой чёрт знает куда. Как Иван Сусанин. Меня уводило пару раз в жизни. Но смотрелось всё это празднично. Карнавал и волшебство. Глядишь - и понимаешь, что никогда не умрёшь. Однако, лица Айзы я не помню. Помню только смутно, что она была похожа на опечалившегося пожилого киргиза.

Я вернулся из армии в родимый дом. Я возвращался шесть суток. Без двух лет, конечно. На четвёртые сутки я осознал как широка и пространна наша Родина. А на пятые меня стало тошнить от родных просторов, из-за их тягучести. Я курил в тамбуре одну за одной. И считал поганые шукшинские берёзки за окошком. В моей сумке находились две ворованные полевые рации, трусы с носками и немного пожрать. Отдав долг, голодранец возвращался домой. К маме и папе. К своим повзрослевшим на два года друзьям-ханурикам. Под Волгоградом у меня украли ворованные рации.

Кончались девяностые. В стране что-то определённо происходило. Явно кто-то что-то творил. Но всё это пролетало мимо меня. Я жил как-будто на другой планете. Или на астероиде. Я напивался каждый день, начиная с утра. Родители терпели молча. Ждали чего-то. Я выкинул армию из головы, к чёртовой матери. Через неделю после возвращения, я занял денег и купил себе берцы. И раздумывал - не подковать ли их мне.

Пили мы с моим дружком детства Соплёй. Он был безумен. Но он был моим другом. Мать Сопли отмазала его от армии. Что не пошло ей на пользу. Матери не пошло, армии как раз-таки повезло. Сопля гонял мать по всей четырёхкомнатной квартире. Там было где погонять. Где развернуться. В день, когда мне принесли повестку, Сопля прокусил мне кисть. Он был мне почти братом. Он не хотел, чтобы я уходил. Тогда он плотно сидел на реланиуме.

Но сейчас он стал алкоголиком. Простым и без затей, как июньское солнышко за ситцевой занавеской. Квартира была просрана вместе с матерью. Времени Сопля не терял. Когда я сдирал мозоли на своих пятках, он расшатывал свою жизнь. И всё пошло вразнос в его малоинтересной судьбе. И теперь он гонял свою бабушку, в домике рядом с вещевым рынком.

И мы с Соплёй стали квасить. Но я знал меру. А Сопля нет. Он допивался до горизонтального положения. И лёжа на асфальте он затягивал гимн Советского Союза. Он знал его наизусть. Потом он вырубался и я тащил его к бабушке. Я поздоровее был. Я сдавал Соплю на руки бабушке. Она пинала его ногой, пока можно было, и оставляла спать в прихожке. Я выходил на крыльцо. Я смотрел на звёзды. Спускался с крыльца и шёл домой. Я хотел умереть. Я останавливался перед первым кустом и мочился на листики. Тоскливый куст, тоскливая струя.

Однако, даже у такого алкаша, как Сопля, была душа. Неоднократно вывернутая наизнанку, но всё же. Однажды утром мы сидели на скамейке, пили тёплый самогон и закусывали редиской.

— Давай убьём кого-нибудь, — сказал Сопля.
— Кого?
— Всё равно.
— Давай.
— Нет, не всё равно. Давай работяжку какого-нибудь. Или ветерана. Можно школьницу. Просто так, забьём арматурами, да и всё.

Идея мне понравилась. Я сидел и обдумывал её. Анализировал всесторонне. И она становилась всё привлекательней. И в этот день Сопля даже не лёг на асфальт. Мы не стали догоняться, а разошлись по домам, готовиться.

Я лёг на диван. Дома никого не было. Может даже и меня не было. Кто-то лежал на диване в моих шмотках. Ну, хорошо, допустим это я лежал на диване. И мне становилось всё хуже и хуже. Неплохо бы, думал я, меня кто забил арматурой. Какой-нибудь добряк. Я слез с дивана и лёг на пол. Ниже некуда было ложиться. У меня не было сил. Я не мог встать и вскрыть себе вены. Но хотелось сильно -это было бы чудесно и светло. Кумачовые обои. Праздник, да и только. И я заснул.

Я проснулся на следующий день. Почему-то на кровати, раздетый и укрытый одеялкой. Я встал, умылся, выпил три стакана молока и пошёл устраиваться на работу в ближайший деревообрабатывающий комбинат.

Я зашёл в первый попавшийся цех. И будто попал в рай. В цехе всё грохотало и выло. И подвывало. Можно было орать во всю глотку и не слышать самого себя. Вот, что мне нужно было. Место, где даже думать было трудно. И я отправился бродить по цеху, в поисках какого-нибудь начальства. И тут я увидел Айзу. Вернее, она увидела меня. Она выключила станок, на котором вертелась огромная пила и побежала ко мне. Я увидел, что ко мне несётся какой-то нерусский мужик в фуфайке. И я струхнул немного. Мужик в фуфайке подбежал ко мне и прижал к стене. И тут я понял, что это вовсе не мужик, а страшненькая баба. Это и была Айза.

— Кого ищешь, меня ищешь? — прокричала она мне в ухо.
— Мне начальника цеха надо.
— Ты женатый?
— Вдовец я. Пропусти меня, пожалуйста.
Айза повернулась и пошла к станку. Чтобы продемонстрировать кое-что. Это было дефиле специально для меня. Я решил, что буду здесь работать. Стану специалистом. Многостаночником. Меня приняли подсобником в тот же день.

Работа была занудной и тупой. Лучше и желать нельзя. Я отрабатывал смену, приходил домой, ужинал и заваливался спать. Соплю я послал, буквально. И он совсем пропал. В обоих смыслах. Зарплату я отдавал матери, себе оставлял чуть-чуть. По выходным я покупал портвешок и шёл в библиотеку. В абонементе я брал книгу ( какого-нибудь Селина или Платонова ) и устраивался на диванчике в холле. В библиотеке никого не было. Только я и библиотекарша. И несколько тонн всякой лабуды. Я сидел на диванчике, незаметно потягивал три семёрки и читал книжку. За три года я перечитал кучу литературы. И мне не нравилось почти всё из прочитанного.

Айза стала меня преследовать. Домогаться. Бывало, когда я шёл мимо её станка в подсобку обедать, она включала торцовочную пилу, становилась на транспортёр и ехала на нём прямиком под эту пилу.

— Сними меня, Рахманчик, СНИМИ, ПОЖАЛУЙСТА! СПАСИ! — орала Айза.

Ну, я и снимал. И спасал. А что делать-то? Она обнимала меня, целовала в щёчку и лезла рукой в штаны. В мои штаны. Мужики кругом посмеивались. В первый же день меня просветили относительно Айзы.

— Она с двенадцати лет жахается как кошка. С двенадцати лет блядовала с химиками, — сказали мне.

А я в двенадцать лет...

Мне было плевать на эти разговоры. Но на Айзу у меня не стояло. И было мне неудобно из-за этого перед ней. И однажды я сказал ей:
— Айза, у нас с тобой ничего не будет.
— Почему это не будет?
— Потому что ты похожа на мою маму. Как две капли прямо.

И Айза успокоилась. В половом смысле. Но она решила женить меня на своей дочери, моей ровеснице. Она расписывала мне её достоинства - доброту, хозяйственность и скромность. Отец её, правда, был неизвестен. А звали её Индирой.

И я заинтересовался. Почему бы и нет? Может эта Индира только задницей в маму, а спереди всё благополучно и миловидно. Такие вещи случаются.

И однажды Айза привела Индиру в цех. Я как раз выходил из подсобки, плотно пообедав. И тут же зашёл обратно. Я закрыл дверь на щеколду. У Индиры был ДЦП. Она передвигалась как зомби, об которого изломали три табурета. Она запрокидывала голову. Айза держала Индиру под руку. Они направлялись в подсобку. Я открыл окошко, спустился по водосточной трубе и был таков.

Выкиньте к чёрту последующие семь лет.

Однажды я встретил Индиру на улице, случайно. Я шёл куда-то. Она прогуливалась с двумя малышами. То есть, прогуливалась - это не тот термин. Она боролась с гравитацией. Малыши топали себе по дорожке. Я прошёл мимо, и заглянул Индире в глаза. Добрые и умные.

Ты прости меня, чего там. Не унывай. Мы все умрём. И вытянемся в полный рос.

Утро субботы. За окном нетипичный для июля день. Небо затянуто серой пеленой, форточку на кухне колышет довольно сильный ветер. Несмотря на это, на улице весьма тепло.

Я сижу у себя в комнате, лениво почитывая «Войну и мир» Толстого, заданного нам в школе, на летнее обязательное чтение.

В дверь постучали. Кажется, я знаю кто это.

Я иду открывать дверь. И я оказываюсь прав. В щель глазка я вижу бабулю, со знакомой мне, кастрюлей в руках. Сердце начинает биться быстрее.

Я открываю дверь.

- Привет внучек. Ну как ты? Голодаешь уж, совсем, наверное. – Ковыляя, она проходит через порог и направляется на кухню.

- Привет, бабуль. Да нет, что ты, вовсе не голодаю, сыт, как никогда, все хоро…

- А я вот тебе супчика принесла горячего, кишки хоть попаришь свои. Изголодало, наверное, дитё. Ничего, сейчас, сейчас. Славный сегодня супчик вышел.

Слова даются ей тяжело, она говорит сипло, туго, с трудом выговаривая каждое слово.

На кухне, она ставит суп на стол и идет копаться в посуде.

- А родители где? Одного то уж оставили, а поесть чего приготовили, аль нет?

- Приготовили, приготовили, не переживай. Мама должна через пару часов с суток прийти, а отец в командировке еще, где-то через неделю должен вернуться.

- А, ну и ладно, внучек, ну и ладно. – Обшарпав, наконец, все столы и ящики на кухне, она все же находит ополоник, висевший на видном месте все это время. -Садись, садись, внучек, чеуг сбуто,- Последние слова она произносит в крайней степени не разборчиво, но имелось ввиду: «Чего стоять-то».

Я сажусь за стол, спиной к прихожей.

Она медленно наливает суп в тарелку. Из кастрюли так и парует.

Подвинув ко мне тарелку с супом, она трясущимися руками дает мне ложку и накрывает кастрюлю крышкой.

Она усаживается слева от меня, спиной к окну.

Ее тяжелый, усталый, серый взгляд, смотрит на меня не отрываясь. Ее морщинистое, худое лицо, монотонно трясется в нервном тике. Она ждет. Ждет, что я скажу о ее блюде.

Суп томатного цвета, очень густой. Настолько густой, что моя ложка остается стоять вертикально, воткнув ее в суп. От него идет такой смрад, словно в нем полоскались все мои грязные носки, вдобавок с тухлыми яйцами.

На краю тарелки, я вижу черный, кудрявый волос, торчащий из супа.

Я делаю вид, что это, наверное, с моей «шевелюры», и аккуратно убираю волос.

Бабуля продолжает съедать меня глазами, не отрывая взгляда. На ее лице нет никаких эмоций. Только ожидание.

Я беру на пробу первую ложку - только юшки, в ней я нахожу еще один волос.

Вкус ужасен. Настолько ужасен - насколько вы можете себе его представить.

Во рту - словно побывала кислота, всю полость рта обдало кислятиной, разъедающей язык, щеки и небу. Рвотный позыв накатывает незамедлительно. Я закрываю рот рукой, затем выплевываю остаток супа изо рта и начинаю взахлёб кашлять, говоря бабуле, что первая ложка пошла не в то горло.

Ее иссохшие, потрескавшиеся губы, начинают слегка дергаться, в попытках что-то сказать.

Через несколько секунд, она говорит:

- Аккуратнее, внчк (внучек), аккуратнее…

Последнее слово она скорее прохрипела, чем сказала.

Закашлявшись так, что стало драть горло, я вытер рот тыльной стороной ладони и взял ложку вновь.

Немного размешав суп (насколько это было возможно, учитывая кол-во гущи), на поверхности появились кусочки мяса. Очень странного мяса. Бордового цвета, с кожей, с весьма длинными, черными волосками.

Рвотный позыв вновь атаковал в полной мере, но я справляюсь.

Затем, на поверхность всплывает серый, сопливый комочек, напоминающий глаз человека.

Выудив его ложкой и рассмотрев его поближе, я понимаю, что это он и есть.

У бабули изо рта стал слышен монотонный хрип, который становился все громче и громче.

Крючковатые, худые пальцы на руках, стали дергаться и выгибаться, словно от какой-то болезни.

Я схватил ложку в кулак, - как это делают годовалые дети, - и с закрытыми глазами начинаю заливать в себя то, что плавает в этой тарелке.

Мерзость. Я прочувствовал ее на вкус в полной мере, до последней капли.

Во рту что-то хрустит, скользит, липнет к небу, застревает в горле. Это длится бесконечно долго.

Я считал. Думал о маме. Об отце, который вот-вот должен приехать из командировки. Я думал о книге «Война и мир», которую читал до этого. Думал о красивом, синем море. О теплом, нежном песке. О любимых сериалах и фильмах. О девушке, которая нравится. Я думал обо всем подряд, лишь бы не о том, что похрустывая, чавкает у меня во рту.

Казалось, прошла целая вечность, прежде, чем я проглотил последний, мерзкий комок, - который процарапал мне чем-то горло, - и открыл глаза, с которых обильно текли слезы.

На дне тарелки остались лишь какие-то комки волос, остатки вареных, гнилых овощей и почерневшая зубная коронка.

Я в который раз, с трудом превозмогаю сильному рвотному позыву, вытираю слезы, и с улыбкой говорю:

-Спасибо за суп, бабуль, очень вкусно. Я бы с радостью осилил еще тарелочку добавки, но уж больно сытным вышел суп. - Я стараюсь смотреть ей в глаза, сдерживая натянутую, фальшивую улыбку, из последних сил.

Желудок издает громкий, ужасающий звук. Горло, словно заливается бетоном. Я вновь закрываю рот рукой. – При этом продолжаю смотреть на нее добрыми, благодарными глазами.

Бабуля рывком хватает со стола кастрюлю. Молча, мигом (уже совсем не ковыляя), уходит из квартиры.

Как только я услышал, что дверь захлопнулась – меня рвет. Рвет сильно и долго. Прямо на кухне. Рвет с кровью.

На полу, в красной луже месива плавают: Черные, кудрявые волосы, в огромном кол-ве. Желтые, огромные ногти, обломки зубов, куски бордового мяса. Какие-то крысиные лапки и кусочки хвоста. Глаз, который я умудрился проглотить целым. И еще куча всего, что останется для меня загадкой, в виде черно-серой каши, пережеванной мной.

Я стою на коленях, тяжело дыша. Пытаюсь успокоиться, восстановить дыхание,- но тут меня рвет вновь.

Бабушкин супчик вышел действительно «славный».

Вот только это не бабушка.

Она похожа на нее практически всем. Внешностью, походкой, голосом, тапочками и халатом. Даже точно такой же кастрюлей, которая была у бабушки. В ней она и приносила нам вкусный, ароматный борщ или суп. Похожа всем, кроме взгляда.

Как я уже говорил, у этой твари, очень тяжелые, мрачно-серые глаза, не выражающие ничего. Абсолютную пустоту. Они всегда вызывают у меня тревогу. Трепет. Запуская ужас в самые глубины моего мозга.

Моя бабушка и впрямь жила с нами на одной лестничной площадке, но уже как два года, она переехала в дом престарелых, за 126 км от нашего города.

По большей части - это было ее инициатива. Жизнь стала для нее в тягость, не хватало ни здоровья, ни сил. Конечно, мы всегда помогали ей, чем только могли. Хотя, скорее это и стало основным аргументом для нее самой, что бы сделать этот решающий для нее шаг. Она не хотела, что бы она была для нас абузой. Даже слушать нас не хотела.

Как оказалось, в ее новом доме ей очень понравилось. Там у нее появились подруги болтушки, - с которыми она и проводит большую часть своего свободного времени, прерываясь лишь на процедуры и тихий час.

На прошлой неделе мама звонила ей. Бабушка сказала, что чувствует себя более чем хорошо. Что она словно помолодела лет на десять. Что тут за ней очень хорошо ухаживают. Говорит, что бы мы не переживали за нее, что она скучает и ждет нас в гости.

Эта же, тварь, в зеркальном отображении моей бабушки, приходит каждую неделю, уже на протяжении полутора месяца. Она может навестить тебя абсолютно в любой день недели, в любое время, но всегда только раз за неделю.

Как-то раз, она (оно), пришла в три часа ночи, неся всю ту же кастрюлю с супом. Мать была на сутках, а отец на тот момент, уже уехал в командировку.

Она ни разу не приходила, когда кто-то был дома, помимо меня.

Она всегда приносит разную смесь мерзости, составленную ей за неделю. Которая всегда именуется как: «Супчик».

Но почти всегда, рецепт этого «супчика», состоит из частей тела человека или животных, гнилых овощей, а так же разного хлама, в виде пуговиц, проволоки, песка, скорлупы, шерсти и прочего мусора.

Один раз, в супе присутствовали кусочки стекла, но я тщательно старался пропускать их, оставляя на дне тарелки. Благо, все обошлось.

Она всегда сидит на одном и том же месте, и молча пожирает меня взглядом, не отводя его ни на секунду.

В случаи, если я не ем, просто сижу, или под предлогом нужды, выхожу в туалет, из ее рта начинает вырываться какое-то сдавленное, хриплое рычание, - такой звук издают собаки, когда скалятся. Из левого уха у нее начинает течь жидкость, темно рыжего цвета, а руки начинают трястись, словно в припадке, все сильнее и сильнее, пока я не продолжу есть.

Но самое главное то, что я должен оценить ее суп. Оценить положительно. Поблагодарить ее, вне зависимости, что произошло, и что она туда положила. Каким бы мерзким, тошнотворным и невыносимым ни был вкус – я должен похвалить его. После этого - оно всегда уходит. Молча.

Уходит наверх по лестнице, на девятый этаж. При этом всем - мы живем на восьмом, в девятиэтажном здании.

Никаких закрывающихся или открывающихся дверей на лестничной площадке, после ее ухода, мне слышать не доводилось.

Пойти за ней – мне никогда не хватало духу. После ее ухода, стоя на коленях в слезах, в блевотине, в состоянии, которое мне не под силу описать, у меня просто не хватает сил пойти за ней.

Конечно, я пытался не открывать дверь, когда она приходит. Она будет стоять перед дверью без движения, лишь вновь и вновь отбивая по двери своими маленькими, черствыми кулачками.

Я не открывал несколько часов, но звук, который она издает - все громче и страшнее, с каждой минутой. Ее присутствие за дверью. Монотонный стук в дверь. Это сводит меня с ума. Я не выдерживаю. Едва попадая дрожащими руками по ручке замка – я открываю.

Я не знаю, как об этом адекватно рассказать маме. Я не знаю, как мне спросить у соседей, не видели ли они мою бабулю в подъезде, рычащую и с кастрюлей в руках. Сумасшествие.

Я просто привыкаю к этому, к одному и тому же заученному сценарию, которому я следую.

Сдерживая страх в себе, впускаю ее – давлюсь ее супом – избавляюсь от него – мою кухню рыдая – и вновь жду ее, в следующий раз.

В один из тех редких дней, когда серая пелена растворилась в прекрасном голубом небе, и на улице выглянуло яркое солнце. Я ушел гулять.

Возвращаясь вечером домой, выходя из лифта, я слышу голос этой твари в квартире:

- Кушай, сынок, кушай, на ногах стояла, все готовила, гила (готовила), о вас думая… рыемьи..(родные мои).

Затем, я слышу голос своего отца: - по всей видимости, он вернулся из командировки на неделю раньше обычного.

- Что с тобой, мам? Тебе плохо?

- Нет, нормально, все нормально. Ты ш (ешь), ш (ешь).

Небольшая пауза.

- Господи... мама… это что, глаз? Что за… ЭТО ЧТО, ПАЛЕ… ЧТО ЗА Х***Я, Б**ТЬ? ТЫ СОВСЕМ С УМА ЧТО-ЛИ СОШЛА, МАМ!? ОТКУДА ТЫ… ТАК... МАМА! ПРОСТИ, НО ЧТО ЭТО ЗА ДЕРЬМО, Б**ТЬ? ЧТО ПРОИСХОДИТ?

У меня сдавило грудь. Перехватило дыхание. Ватными ногами я вбегаю в квартиру, в секунду оказываясь на кухне.

Она сидит на привычном для нее месте. Ее глаза смотрят на меня, не отрываясь.

Ее морщинистое, сухое лицо, расползается в душераздирающей улыбке, обнажая пасть…

С моих уст успевает вырваться лишь: «Славный су…».

Утро субботы. За окном нетипичный для июля день. Небо затянуто серой пеленой, форточку на кухне колышет довольно сильный ветер. Несмотря на это, на улице весьма тепло.

Я сижу у себя в комнате, лениво почитывая «Войну и мир» Толстого, заданного нам в школе, на летнее обязательное чтение.

В дверь постучали. Кажется, я знаю кто это.

Я иду открывать дверь. И я оказываюсь прав. В щель глазка я вижу бабулю, со знакомой мне, кастрюлей в руках. Сердце начинает биться быстрее.

Я открываю дверь.

- Привет внучек. Ну как ты? Голодаешь уж, совсем, наверное. – Ковыляя, она проходит через порог и направляется на кухню.

- Привет, бабуль. Да нет, что ты, вовсе не голодаю, сыт, как никогда, все хоро…

- А я вот тебе супчика принесла горячего, кишки хоть попаришь свои. Изголодало, наверное, дитё. Ничего, сейчас, сейчас. Славный сегодня супчик вышел.

Слова даются ей тяжело, она говорит сипло, туго, с трудом выговаривая каждое слово.

На кухне, она ставит суп на стол и идет копаться в посуде.

- А родители где? Одного то уж оставили, а поесть чего приготовили, аль нет?

- Приготовили, приготовили, не переживай. Мама должна через пару часов с суток прийти, а отец в командировке еще, где-то через неделю должен вернуться.

- А, ну и ладно, внучек, ну и ладно. – Обшарпав, наконец, все столы и ящики на кухне, она все же находит ополоник, висевший на видном месте все это время. -Садись, садись, внучек, чеуг сбуто,- Последние слова она произносит в крайней степени не разборчиво, но имелось ввиду: «Чего стоять-то».

Я сажусь за стол, спиной к прихожей.

Она медленно наливает суп в тарелку. Из кастрюли так и парует.

Подвинув ко мне тарелку с супом, она трясущимися руками дает мне ложку и накрывает кастрюлю крышкой.

Она усаживается слева от меня, спиной к окну.

Ее тяжелый, усталый, серый взгляд, смотрит на меня не отрываясь. Ее морщинистое, худое лицо, монотонно трясется в нервном тике. Она ждет. Ждет, что я скажу о ее блюде.

Суп томатного цвета, очень густой. Настолько густой, что моя ложка остается стоять вертикально, воткнув ее в суп. От него идет такой смрад, словно в нем полоскались все мои грязные носки, вдобавок с тухлыми яйцами.

На краю тарелки, я вижу черный, кудрявый волос, торчащий из супа.

Я делаю вид, что это, наверное, с моей «шевелюры», и аккуратно убираю волос.

Бабуля продолжает съедать меня глазами, не отрывая взгляда. На ее лице нет никаких эмоций. Только ожидание.

Я беру на пробу первую ложку - только юшки, в ней я нахожу еще один волос.

Вкус ужасен. Настолько ужасен - насколько вы можете себе его представить.

Во рту - словно побывала кислота, всю полость рта обдало кислятиной, разъедающей язык, щеки и небу. Рвотный позыв накатывает незамедлительно. Я закрываю рот рукой, затем выплевываю остаток супа изо рта и начинаю взахлёб кашлять, говоря бабуле, что первая ложка пошла не в то горло.

Ее иссохшие, потрескавшиеся губы, начинают слегка дергаться, в попытках что-то сказать.

Через несколько секунд, она говорит:

- Аккуратнее, внчк (внучек), аккуратнее…

Последнее слово она скорее прохрипела, чем сказала.

Закашлявшись так, что стало драть горло, я вытер рот тыльной стороной ладони и взял ложку вновь.

Немного размешав суп (насколько это было возможно, учитывая кол-во гущи), на поверхности появились кусочки мяса. Очень странного мяса. Бордового цвета, с кожей, с весьма длинными, черными волосками.

Рвотный позыв вновь атаковал в полной мере, но я справляюсь.

Затем, на поверхность всплывает серый, сопливый комочек, напоминающий глаз человека.

Выудив его ложкой и рассмотрев его поближе, я понимаю, что это он и есть.

У бабули изо рта стал слышен монотонный хрип, который становился все громче и громче.

Крючковатые, худые пальцы на руках, стали дергаться и выгибаться, словно от какой-то болезни.

Я схватил ложку в кулак, - как это делают годовалые дети, - и с закрытыми глазами начинаю заливать в себя то, что плавает в этой тарелке.

Мерзость. Я прочувствовал ее на вкус в полной мере, до последней капли.

Во рту что-то хрустит, скользит, липнет к небу, застревает в горле. Это длится бесконечно долго.

Я считал. Думал о маме. Об отце, который вот-вот должен приехать из командировки. Я думал о книге «Война и мир», которую читал до этого. Думал о красивом, синем море. О теплом, нежном песке. О любимых сериалах и фильмах. О девушке, которая нравится. Я думал обо всем подряд, лишь бы не о том, что похрустывая, чавкает у меня во рту.

Казалось, прошла целая вечность, прежде, чем я проглотил последний, мерзкий комок, - который процарапал мне чем-то горло, - и открыл глаза, с которых обильно текли слезы.

На дне тарелки остались лишь какие-то комки волос, остатки вареных, гнилых овощей и почерневшая зубная коронка.

Я в который раз, с трудом превозмогаю сильному рвотному позыву, вытираю слезы, и с улыбкой говорю:

-Спасибо за суп, бабуль, очень вкусно. Я бы с радостью осилил еще тарелочку добавки, но уж больно сытным вышел суп. - Я стараюсь смотреть ей в глаза, сдерживая натянутую, фальшивую улыбку, из последних сил.

Желудок издает громкий, ужасающий звук. Горло, словно заливается бетоном. Я вновь закрываю рот рукой. – При этом продолжаю смотреть на нее добрыми, благодарными глазами.

Бабуля рывком хватает со стола кастрюлю. Молча, мигом (уже совсем не ковыляя), уходит из квартиры.

Как только я услышал, что дверь захлопнулась – меня рвет. Рвет сильно и долго. Прямо на кухне. Рвет с кровью.

На полу, в красной луже месива плавают: Черные, кудрявые волосы, в огромном кол-ве. Желтые, огромные ногти, обломки зубов, куски бордового мяса. Какие-то крысиные лапки и кусочки хвоста. Глаз, который я умудрился проглотить целым. И еще куча всего, что останется для меня загадкой, в виде черно-серой каши, пережеванной мной.

Я стою на коленях, тяжело дыша. Пытаюсь успокоиться, восстановить дыхание,- но тут меня рвет вновь.

Бабушкин супчик вышел действительно «славный».

Вот только это не бабушка.

Она похожа на нее практически всем. Внешностью, походкой, голосом, тапочками и халатом. Даже точно такой же кастрюлей, которая была у бабушки. В ней она и приносила нам вкусный, ароматный борщ или суп. Похожа всем, кроме взгляда.

Как я уже говорил, у этой твари, очень тяжелые, мрачно-серые глаза, не выражающие ничего. Абсолютную пустоту. Они всегда вызывают у меня тревогу. Трепет. Запуская ужас в самые глубины моего мозга.

Моя бабушка и впрямь жила с нами на одной лестничной площадке, но уже как два года, она переехала в дом престарелых, за 126 км от нашего города.

По большей части - это было ее инициатива. Жизнь стала для нее в тягость, не хватало ни здоровья, ни сил. Конечно, мы всегда помогали ей, чем только могли. Хотя, скорее это и стало основным аргументом для нее самой, что бы сделать этот решающий для нее шаг. Она не хотела, что бы она была для нас абузой. Даже слушать нас не хотела.

Как оказалось, в ее новом доме ей очень понравилось. Там у нее появились подруги болтушки, - с которыми она и проводит большую часть своего свободного времени, прерываясь лишь на процедуры и тихий час.

На прошлой неделе мама звонила ей. Бабушка сказала, что чувствует себя более чем хорошо. Что она словно помолодела лет на десять. Что тут за ней очень хорошо ухаживают. Говорит, что бы мы не переживали за нее, что она скучает и ждет нас в гости.

Эта же, тварь, в зеркальном отображении моей бабушки, приходит каждую неделю, уже на протяжении полутора месяца. Она может навестить тебя абсолютно в любой день недели, в любое время, но всегда только раз за неделю.

Как-то раз, она (оно), пришла в три часа ночи, неся всю ту же кастрюлю с супом. Мать была на сутках, а отец на тот момент, уже уехал в командировку.

Она ни разу не приходила, когда кто-то был дома, помимо меня.

Она всегда приносит разную смесь мерзости, составленную ей за неделю. Которая всегда именуется как: «Супчик».

Но почти всегда, рецепт этого «супчика», состоит из частей тела человека или животных, гнилых овощей, а так же разного хлама, в виде пуговиц, проволоки, песка, скорлупы, шерсти и прочего мусора.

Один раз, в супе присутствовали кусочки стекла, но я тщательно старался пропускать их, оставляя на дне тарелки. Благо, все обошлось.

Она всегда сидит на одном и том же месте, и молча пожирает меня взглядом, не отводя его ни на секунду.

В случаи, если я не ем, просто сижу, или под предлогом нужды, выхожу в туалет, из ее рта начинает вырываться какое-то сдавленное, хриплое рычание, - такой звук издают собаки, когда скалятся. Из левого уха у нее начинает течь жидкость, темно рыжего цвета, а руки начинают трястись, словно в припадке, все сильнее и сильнее, пока я не продолжу есть.

Но самое главное то, что я должен оценить ее суп. Оценить положительно. Поблагодарить ее, вне зависимости, что произошло, и что она туда положила. Каким бы мерзким, тошнотворным и невыносимым ни был вкус – я должен похвалить его. После этого - оно всегда уходит. Молча.

Уходит наверх по лестнице, на девятый этаж. При этом всем - мы живем на восьмом, в девятиэтажном здании.

Никаких закрывающихся или открывающихся дверей на лестничной площадке, после ее ухода, мне слышать не доводилось.

Пойти за ней – мне никогда не хватало духу. После ее ухода, стоя на коленях в слезах, в блевотине, в состоянии, которое мне не под силу описать, у меня просто не хватает сил пойти за ней.

Конечно, я пытался не открывать дверь, когда она приходит. Она будет стоять перед дверью без движения, лишь вновь и вновь отбивая по двери своими маленькими, черствыми кулачками.

Я не открывал несколько часов, но звук, который она издает - все громче и страшнее, с каждой минутой. Ее присутствие за дверью. Монотонный стук в дверь. Это сводит меня с ума. Я не выдерживаю. Едва попадая дрожащими руками по ручке замка – я открываю.

Я не знаю, как об этом адекватно рассказать маме. Я не знаю, как мне спросить у соседей, не видели ли они мою бабулю в подъезде, рычащую и с кастрюлей в руках. Сумасшествие.

Я просто привыкаю к этому, к одному и тому же заученному сценарию, которому я следую.

Сдерживая страх в себе, впускаю ее – давлюсь ее супом – избавляюсь от него – мою кухню рыдая – и вновь жду ее, в следующий раз.

В один из тех редких дней, когда серая пелена растворилась в прекрасном голубом небе, и на улице выглянуло яркое солнце. Я ушел гулять.

Возвращаясь вечером домой, выходя из лифта, я слышу голос этой твари в квартире:

- Кушай, сынок, кушай, на ногах стояла, все готовила, гила (готовила), о вас думая… рыемьи..(родные мои).

Затем, я слышу голос своего отца: - по всей видимости, он вернулся из командировки на неделю раньше обычного.

- Что с тобой, мам? Тебе плохо?

- Нет, нормально, все нормально. Ты ш (ешь), ш (ешь).

Небольшая пауза.

- Господи... мама… это что, глаз? Что за… ЭТО ЧТО, ПАЛЕ… ЧТО ЗА Х***Я, Б**ТЬ? ТЫ СОВСЕМ С УМА ЧТО-ЛИ СОШЛА, МАМ!? ОТКУДА ТЫ… ТАК... МАМА! ПРОСТИ, НО ЧТО ЭТО ЗА ДЕРЬМО, Б**ТЬ? ЧТО ПРОИСХОДИТ?

У меня сдавило грудь. Перехватило дыхание. Ватными ногами я вбегаю в квартиру, в секунду оказываясь на кухне.

Она сидит на привычном для нее месте. Ее глаза смотрят на меня, не отрываясь.

Ее морщинистое, сухое лицо, расползается в душераздирающей улыбке, обнажая пасть…

С моих уст успевает вырваться лишь: «Славный су…».

Вдоль шоссе среди заснеженного леса шагал мальчик лет 7-8. Вид у него был потрёпанный и уставший, ноги путались. Мимо по шумному асфальту метались безучастные автомобили.

Уже сгущалась ночь, а дорога всё вихляла бесконечностью. И когда детские ноги вконец перестали слушаться, когда отчаяние сменилось тупой обречённостью, мальчик сквозь сумерки и метель разглядел несколько приближающихся четвероногих фигур.

Это бежали бродячие собаки, закинув язык далеко назад. В прыжках по сугробам казалось, что их морды улыбаются. Но сравнявшись с мальчиком, одна из собак схватила его за рукав и резким рывком опрокинула в жижу обочины.

Мигом налетели остальные псы и принялись трепать, и без того видавшие виды, обноски.

Мальчик не сопротивлялся. Только изредка вскрикивал.

Всё шло к логичной победе четвероногих бродяг, когда воздух пронизал выстрел. Один из псов повалился на бок. По снегу вкруг мохнатого тела поползло бордовое пятно.

Остальные собаки разбежались.

Неожиданное спасение заставило сердце мальчика биться чаще, но сил повернуть лицо на спасителя у него не нашлось.

Чавкая сапогами в подтаявшем снеге, кто-то уверенной походкой подошёл к ребёнку. Крепкие руки подхватили за живот и бросили его на плечо:

— С-спас-си-бо, — прохрипел мальчик. Ответа он не услышал, ушёл забытьём.

***

— А-а-а, проснулась Марфа краса — длинная коса. Горазд же ты спать, найдёныш. Как звать-то?
— Санька, — мальчик протёр глаза онемевшими руками. Он ехал в дребезжащем салоне машины, сильно пахнущей табаком и старостью.
— Знакомы будем, тёзка, Сан Саныч! — говоривший протянул костлявую ладонь. Всю в пятнах и шишках. Это был дед, с виду переживший на жизнь или две больше, чем способен человек. Впрочем, лицо не получалось разглядеть. Свет выхватывал только руки и гладко выбритый подбородок, похожий на распаренную пятку.

Мальчик робко ухватился за стариковские пальцы и тут же отдёрнул ладонь. Машина летела на безумной скорости. Впереди в темноте плясали дорожные фонари, а дед спокойно поглядывал на мальчика и справлялся с управлением одной левой:

— Пить хочешь, небось?
— Хочу, — признался Санька и облизнул потрескавшиеся губы.
— Назад обернись, там повороши. Бурдюк где-то лежит.

Мальчик подогнул одно колено и обернулся в сумрак салона. Всё заднее сиденье было завалено какими-то круглыми предметами, которые мерно потряхивались от езды, и в нечётком свете проносящихся фонарей, сильно походили на человеческие головы. Сверху поблёскивала двустволка.

Машина скакнула на кочке, и Санька треснулся головой о потолок:

— Что это у вас там, дедушка?
— Капусты на полях набрал. Внукам везу, — бросил дед, не задумываясь
— А я подумал, вы охотник.

Сан Саныч хрипло усмехнулся:

— Те хвостатые ребята, поди, тоже так подумали. Их тут по полям целые стада носятся. Вот я и ношу ружьё, — сказав, дед глухо раскашлялся и потянулся к бардачку, достал пачку папирос, — кашель нехороший. Горло продымить надобно.

Санька понаблюдал, как костистая ладонь ловко выуживает папиросу из пачки "Примы", и заметил:

— От этого кашель ещё сильнее станет, дедушка.
— Дедушке виднее, воробушек, — правая дедовская ладонь сплюснула белую полоску, а левая крутанула затвор окна. В салон ворвался ветер. Дед чиркнул спичкой о рукав и закурил, — Ты бы лучше рассказал, как тебя угораздило в даль такую от мамки забрести.

Мальчик минуту молчал, делая вид, что ищет бурдюк с водой. Потом решил, что тянуть дальше нельзя и уселся на сиденье с кожаным пузырём в руках. Раскрутил горлышко и сделал два жадных глотка. В глазах поплыло:

— Да тут вино, дед!
— А чего ж плохого? — выдохнул дед с дымом.
— Вы же за рулём!
— То-то и оно, что я, а не ты. Грейся и рассказывай. Кому говорю?!
Санька ещё раз нерешительно пригубил вина. Вкус алкоголя был ему знаком:
— Мамка с папкой пьют. Им до меня дела нет. Вот меня и угораздило.
— Тоже мне, Михаил Васильевич нашёлся. А что налегке тогда? Куда шёл-то?
— Кто нашёлся? — не понял Санька. Голова начинала кружиться.
— Кто-кто... Ломоносов в пальто! Что ты, как я не знаю? Собак увидел, и сразу валиться на лопатки? Спасите люди-добрые! Думал тебя собачки, как Маугли приютят?
— Ничего я не думал. Надоело всё! — прорычал мальчик.
— Ишь ты! Видали мы таких надоед. Скоко видали — стока и закопали! — сказав, дед шершаво собрал мокроту, и метко циркнул в щель окна.

Мальчик не нашёлся, что ответить. Только скрестил руки и нахохлился.

— Во-во! — продолжал Сан Саныч, искоса поглядывая на мальчика, — так и тащитесь по жизни. Ищете сиську послаще да бок помягче. Так до моих лет не доживёшь. Слушал бы деда, а не дулся! Я тебя, воробья, не для того на старом горбу нёс чтобы ты тут носом хороводил!
— А сколько вам лет, Сан Саныч?
— Столько не положено нынче. Да только — всё мои, — дед докурил папиросу и выкинул на дорогу, крутанул стекло обратно.

Санька вяло кивнул и загляделся в окно. Голова продолжала кружиться от вина и, наверное, от этого скорость машины уже не казалась такой безумной.

За окном раскинулось широкое заснеженное поле, залитое светом луны. Фонарей здесь уже не было, да и деревья едва виднелись на горизонте. Безразмерное блюдо пейзажа медленно поворачивалось вслед за движением маленького автомобиля, где ехали двое: мальчик 7-8 лет от роду и дед примерно того же возраста от смерти.

— А где ваши внуки, Сан Саныч?
— За полем. Доедешь — познакомлю.
— А почему же мне не доехать?
— Не каждому жизни хватит, чтобы это поле перейти.
— Шутите! — Санька начинал клевать носом и не заметил, как серьёзен стал дед.
— Шучу, конечно! И байки травлю! Вот тебе одна:

Было мне 45 лет, когда умерла моя жена от пневмонии. Детей, слава Богу, мне оставила. Да только повырастали они все к тому времени. Кто-куда разъехался. А кто и в тюрьму сел. Семеро по лавкам, одного не досчитались!

Разбежались они, и никто их не трогал никогда. Жили себе и жили...

Ну, тут уж, мать померла, давай Сан Саныч звонить по деткам-бедкам. Звоню, значит, одному: "Ой, пап, да ты зна-а-аешь, тут работа-забота, да и с деньгами сейчас..." Бросил трубку. Следующий:

— Как умерла? Это ж надо, мама! Ты похорони её, как надо, пап. Денег я вышлю!
— Дуралей ты, — говорю, — матери не деньги, а ты нужен! Приезжай!
— Не могу, пап. Хоть режь, хоть проклинай! А денег, правда, не нужно?

Тьфу! Эх ты ж, думаю. Вот те, на те! Посадил дед репку, а репка и…тю-тю.

Потом третьему-четвёртому набрал. И вышло, как в сказке. Младшенький… Иванушка-дурачок. Откликнулся и приехал маму хоронить. Только ни денег, ни кола, ни двора у него. Студентом был. Пришлось ещё и дорогу оплатить.

Ну, приехал с утра-пораньше. Встретил его, как полагается:

— Пойдём, — говорю, — с дороги посидишь. Я кой-чего сготовил.

Сели на кухне, выпили за мать по рюмке. Закусили. А Иванушка жуёт, головой вертит, да всё об одном: «О, часы, какие у тебя, бать, висят. Дорогущие, небось! Холодильник взяли какой, молодцы! А телевизор?! О-о-о!» И пошёл по всем предметам. Даже про гроб спросил, сколько, мол, стоит-то.

Я ему:
— Хватило на всё, сына! Спасибо Господу! Не беспокойся ни о чём! И маму похороним! И тебе в дорогу дадим! Сиди-ешь…

Он, вроде, понял, что к чему и молча жевал уже. Только башкой всё вертел.

Потом пошли в комнату, там гроб стоял. А Ивашка говорит: «Бусы красивые, какие у ней!»

Я уж не нашёлся, что ответить. Только крышкой накрыл: «Всё. Идти пора».

Дом у меня от кладбища недалеко. Похоронили, как полагается. Помянули с теми, кто пришёл. Не сказать, что много народу было, но и не мало. Хорошая была жена у меня. Тихая и правильная.

Сидим с Ивашкой на кухне:
— Ну, — говорю, — ещё по рюмке и спать.
— Давай, бать! Правда, спать охота!

И разошлись по комнатам. Я ночью встал покурить и к Ивашке в комнату — глядь. А нету его. Где носит? И что мне в голову ударило тогда? Бог весть! Но взял, в тулуп влез, да и пойди на могилу жены. Там и нашёл его. Как он таким вырос, до сих пор понять не могу. Голодно ему разве было когда? Или, может, наркоман?

Могилу матери разрыл. За ожерельем золотым полез. Застал его как раз, когда он на дне ямы крышку обратно прилаживал. Гляжу, лопата лежит на краю. Долго не думал — хвать по затылку!

Как говорится, я тебя породил — я тебя и прибью! Потом уложил, сверху крышку набросил и закопал.

До-о-олго мне ещё снилось, как этот обормот под землёй вертится. Господи, прости!

Никто ничего не прознал о преступлении моём, а я ушёл в монахи. Тридцать лет служил, а потом узнал, что детей своих всех пережил. Ну, чего быть — того не миновать. Стал наводить справки, нет ли внуков. И оказалась такая штука интересная, что у Ивашки-воришки дочка была заделана! Родилась без отца. Спасибо, Сан Саныч постарался…

Сдали её в детдом. Там и выросла... такая же непутёвая, как отец. А 7 или 8 лет назад родила мальчишку. Живёт — не тужит, водочку глушит.

Дед тормознул машину, поднял ручник:

— Во-о-от, внучек. Приехали!

Санька, хоть и задрёмывал, но историю расслышал. Вздрогнул от остановки:
— Куда приехали? — он огляделся и понял, что машина стоит среди кладбища. Где-то вдалеке горели окна многоэтажек.

Сан Саныч молча вышел из салона и, не закрывая дверь, прочавкал по грязи вокруг автомобиля. Открыл со стороны мальчика:

— Вылазь. С остальными внуками буду знакомить.
— В с-смысле, с ос-стальными? — Санька мелко задрожал. В свете луны он, наконец, увидел скуластое лицо деда, всё изрытое морщинами и в растрёпанных белёсых волосах.
— Ну как же? Санька, ты сам видел, тут на заднем сидении. Или ты в капусту поверил?! Так ведь снег кругом. Лежат головушка к головушке. Десять лет коллекцию собираю. И ты: мой венец! Сколько я твою непутёвую мамашу искал-то. Ой-ёй-ёй! А ты едва не ускакал от деда! Видать, чуйка у тебя! Но догнал-догнал! Ух! — дед весь передёрнулся, как от укуса, и заквохтал мерзким смехом, показывая гнилые зубы.

Саньку трясло, он потянул руку на заднее сиденье, надеясь найти ружьё. Но его там не было: «Когда дед успел забрать? Пока я дремал?» Рука наткнулась на округлый предмет, пальцами можно было различить впадины глаз и острый нос. Мальчик в ужасе отдёрнул руку, выскочил из проклятой машины, разревелся:

— Кто ты? Зачем ты?! — топал он на каждом слове.
— Я — дед твой, Сан Саныч. Я тебя породил — я и прибью, — ружьё висело на дедовском плече. Неведомо откуда он вынул «Приму» и спички. Закурил.
— За что?! Что я тебе сделал, дедушка?
— Яблонька от яблони. Вот что. Не выйдет из тебя путёвого…— дед снял ружьё и взвёл курок.
— Нет! Я друго-о-ой!
— Как докажешь? — Сан Саныч, как бы невзначай положил ствол на плечо. Шарахнул выстрел в небо. Деду опалило волосы, а мальчик бросился прочь.

Он всё бежал, утопая в кладбищенской грязи по щиколотку, к свету домов, когда позади раздался весёлый дедовский крик: «Смотри, Санька! Найду — проверю, какой другой ты стал!»

Выбежав с территории кладбища, мальчик быстро сообразил, что это его район. Видимо, хитрый дед проехал какой-то окольной дорогой. Детские лёгкие обжигали холод и страх, но до дома он так и не сумел угомонить ноги. Добежал едва дыша. У подъезда стояла полицейская машина.

Мальчик поднялся на свой этаж, дверь в квартиру была не закрыта. Там трезвые и перепуганные родители показывали полицейскому фотографии своего сына. Что-то шумно лопотали.

Когда вошёл Санька — всё остановилось.

— Может, хоть этот станет человеком, — пробормотал Сан Саныч и отбросил окурок. Потом открыл заднюю дверцу старой «Волги» и выгреб головы манекенов из салона, — пора спать ехать, дедушка. Пора спать…