Да, я знаю, что название этого текста – слишком дерзкая отсылка к классическому труду Ерофеева, но, тем не менее.

Мераб…как много в этом слове для сердца моего слилось. Да, я сейчас буду говорить о том, что я люблю. И о человека, которого я, в великой дерзости считаю одним из своих учителей. Хотя, конечно же, я не был с ним знаком, но довелось общаться с теми, кто знал его лично.

Мамардашвили ценен для меня тем, что один из тех немногих, кто показал, что возможна философия на русском языке. Смотрите, я рос на французах и немцах. И страшно комплексовал по этому поводу, ибо Россия – страна с богатейшей культурой, а вот философии своей нет. Сначала она почти не родилась, а потом у нас ее старательно добивали.

Почему она не родилась – понятно. В Средние века у нас не было своих университетов, по массе причин. Но философия живет именно там, в университете. Уточню, в свободном университете. В XIX веке у нас она начала зарождаться, но ближе к его финалу. А потом и революция подъехала, а с ней и институт философии АН СССР, о котором очень хорошо сказал доктор А.С. Арсеньев: «С начала 1953 года я стал сотрудником Института философии АН СССР и воочию увидел культурный, теоретический и нравственный уровень людей, возглавляющих советскую философию. В их руках (и в руках карьеристов помельче, несть им числа) „марксизм-ленинизм“ стал своеобразным „Молотом ведьм“, которым сокрушали все подряд: биологию, генетику, психологию, кибернетику, всех инакомыслящих, а также просто мешающих собственной карьере (и, — хочется продолжить по М. Е. Салтыкову-Щедрину: „всех тех, кто унылым видом своим смущает благонамеренность обывателей“). Ложь, невежество, хамство, цинизм с помощью „марксизма-ленинизма“ маскировались под принципиальность, преданность делу, и тому подобные добродетели».

Дело вот в чем. Старую гуманитарную профессуру разогнали до скорости философского парохода или поезда в Сибирь, а новую создали ускоренными темпами в институте красной профессуры, который просуществовал с 1921 по 1938. О, это было удивительное место. Из среды социально близкой туда набирали молодежь и готовили их на роль преподавателей марксисткой философии, такой же точно экономики и такой же истории. Делали из рабочих или деревенских парней интеллектуальную элиту за полчаса.

Потом это макабрическое детище Покровского, к сожалению не исчезло, но превратилось в Высшую школу марксизма-ленинизма, а потом еще в какую-то шарагу, название которой мне было лень уточнять, ибо оно того не стоит.

Так вот, сильные гуманитарии выживали в этом интересном мире с большим трудом и, зачастую, вопреки. Историкам здесь везло сильнее, ибо у них была за плечами историографическая традиция и конкретный предмет исследования. Вполне можно было вознести хвалы руководящей роли родной партии в начале книжки, а дальше уже писать по делу. К слову, там почти все и делали.

А вот философам в этом смысле было сложнее. Даже если это честные философы-марксисты. Но именно философы, а не партийные функционеры. Тут можно вспомнить Эвальда Васильевича Ильенкова, который, с моей точки зрения, является наверное лучшим российским философом-марксистом. В 1953 году он вздумал вести семинар на философском факультете МГУ. Семинар был посвящен логике «Капитала» Маркса. И маститая профессура, проводя проверку преподавания общественных наук и идейно-воспитательной работы (восхитительная формулировка) задавила семинар и его автора, найдя в нем «рецидив давно разгромленного и осуждённого партией меньшевиствующего идеализма». Студенты молодого преподавателя слишком увлеклись чистой наукой и чистым мышлением и, как оказалось, давно не читают советских газет. Это не шутка.

Ему придется уйти из МГУ, его книги будут резать, то талант был такой силы, что не печатать их будет невозможно. С Ильенковым мирились, иначе не скажешь, его терпели. Но как быть философу, если тебя лишь терпят, не дают высказаться до конца. В его биографии меня удивляет только то, что он перерезал себе горло в 55 лет, а не раньше.

Так вот, философы той поры, настоящие, большие, случались, как мне кажется, вопреки. А случившись, старались уходить в филологию, психологию, искусствоведение или историю. Оставаться чистым философом было тяжело. Кто хотел философии и не хотел рукоплескать президиумам, уходил в гносеологию или логику. О социальной философии можно было забыть.

По этой причине Лосев, Аверинцев, Ильенков, Мамардашвили и Щедровицкий (при всем моем сложном к нему отношении, которое, все же, скорее негативно) являются для меня редкими и дорогими жемчужинами, которыми я восхищаюсь уже за то, что они были.

Вообще, на эту тему стоит прочитать «Историю историка» Гуревича. Там не про институт философии, но про то, что творилось на соседней полянке. Сильно поможет сложить в голове картинку.

Ну а теперь перейду к самому Мерабу Константиновичу – русскому Сократу. Нет, Сократ он не по той причине, что сделал столько же, а пой причине, что он почти ничего не написал. Он говорил. Есть философы, которые мыслят в тиши рабочего кабинета, а есть те, мысль которых живет в процессе проговаривания текста. Так вот, он из вторых.

Кроме того, говорить в СССР для философа было проще, чем писать. Пока ты в аудитории, ты наедине с мыслью и аудиторией, ты свободен и чуть меньше занимаешься самоцензурой. Потом с магнитофона запись снимаешь и получаешь прекрасный курс лекций. Самые сильные книги Фуко, к примеру, сделаны по этой схеме, так что тут Мераб был не одинок.

Так вот, Мамардашвили занимается философией вслух. И делает это опираясь как на философские тексты, так и на литературные. У него есть прекрасные курсы, посвященные Канту, Декарту, Прусту. И в этом смысле он классический средневековый лектор. Он читает текст с аудиторией и промысливает прочитанное в слух. С него (за что я ему отдельно и особо благодарен) можно снять схему, метод философствования.

Мамардашвили не занимался историей философии, чем отличался от большинства университетских преподавателей, он занимался ею самой. И за его мысль можно было ухватиться. Он учил философствовать самостоятельно. И в этом его великое достоинство. При этом, но не только учитель философии. Как философа его очень интересует теория познания. Что мы знаем на самом деле, когда мы это знаем и с чего мы взяли, что мы это знаем. И этот свой философский интерес он прекрасно встраивает в свои курсы. Это проходит там красной линией. Что сильно помогает становлению у себя того, что сейчас принято называть критическим мышлением.

И его книги сохраняют это обаяние мастера, который при тебе идет по спирали мысли, увлекая за собой. Скажем так, если бы я прописывал курс философии и, по какой-то причине, не начал его с Платона, я бы начал его с Мераба.

Дело было так. Моя коллега, влекомая к получению все наиболее высшего образования, опять пошла учиться. И в университете ей, само собой разумеется, попался курс философии. Точнее, она на него нарвалась, как нарываются на старую мину в лесу. Ничего не предвещало беды, а тут – пожалуйста, получите.
Взрывателем той мины был и остается преподаватель философии, который относится к делу с уважением, перетекающим в легкий фанатизм, а к студентам с безжалостностью: там такие задания – мое почтение коллеге. Заряд же мины трехсоставный: Хайдеггер, Сартр и Мамардашвили. То есть такой, что посечь может серьезно.

Так вот, драгоценная моя коллега на курс к нему попала и тем самым привела сию машину в действие. Как я понял, там вообще без шансов: дверь в аудиторию играет роль нажимного датчика. Ты наступил, а препод сделает все так, чтобы тебе хватило. Но это для студентов очного отделения. А она, увы, заочница. По этой причине была, не иначе, как в острой осенней фазе хронической филантропии, разработана система контрольных и заданий, которые, при должном их исполнении студентами заочниками, сами сыграют роль препода и взорвут студенту голову.

Коллега моя, будучи человеком весьма умным и столь же ответственным, пошла читать все, что ей было задано. Но вот беда. От философии она далека, как Выборг от Гибралтара и единственное, чего она добилась чтением – не взрыв мозга красотой мысли, а знатного ступора. Ну, знаете, такого, когда расползается ткань бытия, а натянутые канатами трансценденции обрываются и бессильными щупальцами умирающего кракена бьют по песку.

Ну еще бы, без подготовки и сразу Хайдеггера. С целью понять.

И вот, ловит она меня в электрическом поезде и говорит человеческим голосом: «Помоги, золотая рыбка, не то жить тебе с разбитым корытом». А дороги впереди – час. И деваться решительно некуда.

Разобрать философию трех представленных мужей за час, особенно с нуля – дело неблагодарное и невозможное. Хуже только рассказывать про реформу Лютера семиклассникам. Но можно рассказать о самих философах и попытаться пунктиром наметить то, что привело их к их философии. Попытаться в общих (предельно общих) штрихах набросать социальный и культурный контекст их высказываний. В каких условиях они говорили, к кому обращали свои слова, что там вообще вокруг творилось.

Итак, что вообще можно сказать об этой троице? Что их объединяет? Это философы ХХ века, философы-звезды, оставившие след или изрядно наследившие (это я о Сартре) и, можно сказать, что экзистенциалисты. Сартр и Хайдеггер – точно, а Мераб Константинович – не везде, но в лекциях о Прусте – вот точно.

Вообще для ХХ века тема бытия, экзистенции, личностного бытия, моего бытия, если угодно – одна из определяющих тем. По нескольким причинам. Во-первых, когда половина мира марширует рядами и колоннами в сторону чего-то общего и коллективного, очень хочется не потерять в этом единении себя, не раствориться. И я сейчас не только про тоталитарные и авторитарные режимы, но и про то, что Гассет называл массовым человеком. Во-вторых, когда рушится то, что казалось незыблемым (четыре империи, для начала), а на их месте восстает новое, объявляющее незыблемым (или, по крайней мере, тысячелетним) уже себя, то логично задаться вопросом, что же все-таки в этом мире есть подлинно. Что есть на самом деле. И тут, это почти «в-третьих», к вопросу о личностном бытии добавляется вопрос о бытии, как таковом.

Так вот, Хайдеггер, человек великой и страшной судьбы, которой я бы никому не пожелал. Его, как человека, достаточно трудно понять. С одной стороны, в 1927 году он пишет свой величайший труд «Бытие и время». Событие масштаба не меньшее, по размаху и глубине, чем, в свое время, как мне кажется, стала Сумма Аквината. Хотя нет, труд Аквината понятнее, стройнее и полнее. Но, так или иначе, «Бытие и время» оказало влияние на всех, кто в эту сторону думал после. С другой стороны, Хайдеггер, став ректором университета в 1933 году активно включился в чемпионат Германии по хайльгитлеру: толкал речи, размежовывался со старыми друзьями, воспевал немецкий дух, проклинал мировое еврейство. И это был тот же самый Хайдеггер, который написал то, что написал.

И у меня в голове очень долго не могли сложиться два этих Хайдеггера в одного. До того момента, как я посмотрел на него с несколько другой стороны. Смотри, это же немецкий романтик. Не по текстам, по образу жизни. Он влюбляется в великолепных женщин (один роман с Арендт чего стоил) пишет стихи, читает классиков на древнегреческом, а схоластов на латыни. Ему тесно в обыденном мире. Он в мире героев и предельных состояний. Ему нужно стоять на границе человеческой мысли, бросая проклятия в мировую бездну.

Если бы Бодлер написал свое стихотворение «Маяки» не про живописцев, а про философов, то доктору Мартину предназначалась бы та часть, что досталась Микеланджело. И было бы как-то так: «О Хайдеггер, мир грандиозных видений, где с гераклами в вихре смешались христы»… Как-то так. Да и исполинские тени, вызванные к жизни его пером, встают, послушные его воле. Может именно эта героика, проповедуемая нацистами, и оказала на него воздействие, не знаю. Разве что у них она была простенькая, быстрорастворимая, а вот у него все было по-взрослому.

И, как мне кажется, именно по этой вот романтической природе своей натуры он задается предельными вопросами. Что есть бытие? Не что в мире или за миром бытийствует, а именно то, что я сказал в самом начале: «что значит бытие»? Вопрос, что был бы предельнее, трудно себе представить. А он его ставит и отвечает. Отвечает предельно сложно, четко структурированно, но все равно сложно. Я пока не могу его понять. Точнее так, мне сложны его тексты, но я могу представить его, как человека, если начинаю мыслить о нем в гумбольдтовской парадигме, гласящей, что доктор философии сам по себе есть наивысшее из произведений искусств. Вот, в этом смысле Мартин Хайдеггер именно таков – предельный человек, титан. И тексты его предельны. И да, начать понимать его философию я бы советовал с чтения его поэзии. Это совсем не похоже на стихи в нашем понимании, но они, по-моему, прекрасны:

Разве кто-нибудь видел когда-нибудь орла в стаях?
Жить в Близи, значит: быть соседом;
Человек сосед смерти.
Смерть - это внезапный разворот сути забвения.
Мышление это не явленный глазомер для Непомысленного.
Кто говорит, не думает; так как он занят высказыванием.
Кто думает, не говорит; так как он должен считаться с забвением.
Кто ещё мыслит помысленное?
Человек нужен Бытию для смерти.
Смерть - это густая тень Бытия, отбрасываемая сутью человека.

Да, я тоже ничего не понял. Точнее, мне кажется, что понял, но развернуть это понимание в текст я не смогу, значит, я не понял. Но тут ведь вот что: бывает такое непонимание, когда тебе ясно, что высказывание пустое. Когда ты понимаешь, что что-то сказал глупец. А бывает такое непонимание, когда ты понимаешь, что глупец здесь – ты. Непонимание бывает проблемой говорящего, а бывает дефицитом слушающего. И вот мне кажется, что не понимая Хайдеггера я имею дело именно со вторым непониманием.

Ну, помолчим и перейдем к Сартру с Мерабом?

Пока я болел добрые вы посоветовали мне почитать историческое фэнтези. И я прочитал пару романов из цикла Надежды Поповой «Конгрегация». И мне есть что сказать по этому поводу. Хорошего, плохого и, как мне кажется, интересного.

Но до всего это отвлекусь на введение. Для тех, кто с романами не знаком. Итак. Имеет место некое параллельное Средневековье. В котором служба святого следствия родилась аж на сто лет раньше. И начала жечь. Прям не по-детски. Оно и не удивительно, ибо в этом мире реально есть колдуны, которые могут много чего (убить поцелуем – запросто). И всякая нечисть тоже есть: стриги, оборотни и прочее животноводство. И эта инквизиция начинает рубить лес ереси и зла, не особо задумываясь о судьбе летящих щепок, чем вызывает к себе жесточайшую неприязнь. И вот, германский император придумывает завести собственную инквизицию. С чистыми руками, горячим сердцем и ну очень холодным умом. Папа дает добро и кайзер создает академию, в которой будут обучаться будущие слуги короны и Святого престола. Серия романов повествует о судьбе одного выпускника этой вот академии на его нелегком пути борьбы со злом. Идет XIV век. Судя по частым упоминаниям о недавней эпидемии чумы – его вторая половина. Как-то так. А теперь перейдем к хорошему плохому и интересному.

Начну с хорошего. Детективы реально занятные. Вот прям затягивают, хочется дочитать. Сюжет бодрый, герои делом заняты, что не может не радовать. К кульминации все ускоряется настолько, что отложить книжку возможным не представляется. Язык, опять же, весьма и весьма хорош. Не враг народа Акунин, признанный иностранным агентом, но тоже вполне себе. Диалоги прописаны – мое почтение. Колдуны правда похожи на тех, кого реально брали (правда в XVI веке) борцы со всякой нечистью. То есть, они скорее злодеи с небольшими магическими способностями, которые используют ум, хитрость, ловкость и лишь чуть-чуть магии, нежели хтонические твари, разбрасывающиеся фаерболами. То есть, яд, разврат, клятвопреступления и реальное желание служить злу – все почти по-настоящему.

А теперь – о погоде. То есть, о плохом. Это не XIV век, не XIII и даже не XVI. Это не Средневековье. Конечно, это все очень красиво и замечательно, но такого просто не было, ибо быть не могло. Инквизиторы набирают в академию мальчиков по тюрьмам и улицам – прям коммуна имени Дзержинского. Там их учат суровые попы и боевые кардиналы всякой премудрости: от распознания еретической ереси и правилам ведения дознания до рукопашного боя с мечом и кинжалом или даже двумя кинжалами. В XIV веке, ага. Прям ведьмачья школа боя имени высокопреосвященного Сфорца. И уже в двадцать один год они выходят на тропу войны с Сатаной. В двадцать один год… Полноценный инквизитор. Такого успеха даже у Макаренко не было. Им, конечно же выдают ведьмачий знак (то есть медальон инквизиции), а на спину бахают тавро: номер жетона, герб академии и все такое.

Выходят они на работу, аки оперуполномоченные: с мечом, кинжалом и лютыми штуками, изобретенными сумрачным клерикальным гением в пиздемельях Ватикана: лезвиями, что спрятаны в ремне, карманными арбалетами, распятьями с клинками и прочей невидалью.

В каждом крупном городе у них есть отделения, возглавляемые обер-инквизитором. Прям вот ГОВД, только божественное. При задержании они кричат «Всем стоять, святая инквизиция», а укладывая злоумышленника лицом в пол, не забывают упомянуть, что тот имеет право хранить молчание.

В личной жизни все вообще не понятно. Они и клирики и нет. Они женятся, открыто заводят любовниц, не молятся (за два романа ни разу не мелькнул розарий, хотя они считают Доминика своим патроном), не ходят к мессе, но некоторые из них имеют право ее служить. И именуют коллег по церковной корпорации «святыми отцами». Однако, последнее уже к уровню погруженности автора в тему церковной иерархии и приличествующих обращений.

Но почему это интересно? Ответ я нашел только один. Автор, желая того или нет, показал нам не средневековых инквизиторов и средневековых людей, как сделал Эко. Но показал нам современных людей, с современной психологией и современными замашками, помещенными в условно иную эпоху. Такие вот попаданцы, но без попаданчества.

К примеру, герои романов ведут диалоги об этичности пыток в особо важных для государственной безопасности расследованиях. Хотя для человека Высокого Средневековья этот диалог был бы невозможен по двум причинам. Во-первых, он не понял бы, что такое государственная безопасность, а, во-вторых, не понял бы, что такое возможность или невозможность пытки: всегда все пытали и нет проблем.

Видя возможность уестествить красивую (и на все согласную) даму, герой производит все необходимые процессы и у него нигде не шевелится мысль, напоминающая ему о том, что его поступок – грех. Вот прям смертный. Где там раскаяние Адсона – нет. Все легко и буднично, как будто на дворе не 1300-е, а 1700-е. А сам герой – не, клирик, пример, образец и все такое, а просто скучающий столичный дворянин. Да и коллеги его, намекающие о том, что барышне следовало бы продемонстрировать разницу между отношениями платоническими и отношениями неоплатоническими – не лучше. И такого там – масса.

Но, однако же, чтение занимательнейшее. И как мне кажется, я понял, по какой причине. Во-первых, антураж. Красиво. Весьма. Автор много где врет в бытовых деталях, но это видно мне – историку. Если вы – не медиевист, то не заметите. Но сам факт расследования в старом замке, который принадлежит барону, что от горя почти сошел с ума – красиво.

Второе, быстро, динамично, задорно. Этого не отнять.

Третье, самое важное. Читая такие произведения, человек вполне может прийти к заключению, что люди во все века были одни и те же самые. Ценностную картину мира имели одинаковую, хотели одного и того же, социальная иерархия выглядела примерно так же. В общем и целом там можно увидеть таких же как мы людей, задающихся теми же вопросами о роли государства, пределах допустимого насилия, социальной стратификации, что и мы. Правда вместо пистолета у них карманные арбалеты, а вместо мобилы – гонцы да голуби. Все остальное – те же фаберже, только в профиль.

Отсюда, поминая книгу доктора Николса о смерти экспертизы, можно прийти к следующему выводу: человек, не сведущий в истории, прочитав такое произведение, уверится в своей уверенности в том, что люди в те века были такими же, как и мы с вами.

Вот, а если иметь историческое образование, то книги эти тоже весело читать, однако же, понимать, что к истории это все не имеет никакого отношения.

Когда я был маленьким, а интернета не было, мы смотрели любимое кино по видику. Была такая приспособа во времена оны. Но абы что смотреть не получалось, нужна была кассета с фильмом. Кассеты те покупали, брали в прокате, у друзей, а еще дарили на день рождения. И самые любимы фильмы засматривали до дыр. И по причине того, что фильмы были хорошими, и по причине того, что выбора особо не было. Прокат стоил денег, а шиковать и покупать – вообще не на каждый день удовольствие.

И вот однажды друзья на день рожденья мне подарили фильм «Гладиатор». Он тогда только вышел на экраны и стоил достаточно дорого. Но даже на стареньком Панасонике и в пиратском качестве он был прекрасен. Рассел Кроу, Хоакин Феникс и Оливер Рид честно отрабатывали сэкономленные моими братюнями денежки. Ну и Ридли Скотт с Хансом Циммером, куда без них.

Но со временем, вот удивительное дело, я стал видеть в фильме все больше деталей, которые в реальном Риме были бы невозможны. И об одной из этих деталей я сейчас хочу рассказать. И нет, я сейчас не буду говорить про странные костюмы, вырвиглазные доспехи, оружие, не имеющее аналогов и совершенно невозможные имена. Это и так бросается в глаза, это и так понятно.

Я сейчас про сюжет. Как мы помним, Марк Аврелий и военачальник Максимус празднуют победу над лютыми германцами, а тут приезжает Коммод, сынуля старика Марка (да, актер играет персонажа, которому хорошо так за восемьдесят, а Аврелий не дожил и до шестидесяти).

И старый император решает тут сходу решить все проблемы разом, сделать императором Максимуса, а Коммода, в силу его абсолютно не нордического характера, отстранить от власти. Максимус мнется, как весталка на оргии – никак не хочет в анператоры. Коммод, не согласный с родительской волей, суровым удушающим приемом помогает папе умереть от старости, приказывает казнить военачальника, но тот кромсает палачей и бежит. И все завертелось. В фильме.

А теперь про суровую реальность. Начнем с конца. Коммод был странным человеком, но не клиническим идиотом. И приказать казнить победоносного военачальника, да так, чтоб полководца потом со связанными руками выводили из каструма, просто не мог. Не дожил бы Коммод до конца вынесения приговора. Взбешенные легионеры порвали бы его на британский флаг (заодно изобретя оный). И им бы ничего за это не было.

А Максимус получил бы серьезнейший повод повести легионы на Рим. И так уже бывало, когда верховная власть катила бочку на удачливого полководца, тот чувствовал себя оскорбленным и поднимал войска, чтобы отстоять (нет, конечно, не свое право) попранные свободы римского народа. Так было при Цезаре, так будет в эпоху солдатских императоров. То есть прямо древняя и уважаемая традиция.

Но верховная власть если катила бочку, то делала с безопасного расстояния, из Рима. А чтобы прямо в каструме, под прикрытием небольшого отрядика преторианцев, сразу после большой победы, какой-то столичный пряник – нет, таких идиотов не рожала римская земля.

Второе. Коммод так удивляется тому, что папа отказывает ему в троне, как будто этого никогда не было. Хотя последние пять правлений все было именно так. И вообще нас должно удивлять именно то, что Марк Аврелий оставил трон своему сыну.

А сейчас подробнее. Марк Аврелий Антонин был пятым (и последним) в ряду так называемых «хороших императоров». Ему предшествовали Нерва, Траян, Адриан, Антонин Пий. И каждый из них, каждый усыновлял преемника, руководствуясь принципом «достойнейший усыновляет достойнейшего». Император находил толкового преемника, проводил его через официальное усыновление (и всем с Тарпейской скалы было плевать, что это, зачастую, вполне взрослые дяденьки) и вот вам пожалуйста. То есть без малого сто лет высшая власть передается именно так, а Коммод вдруг удивляется. Он вообще в курсе, что Антонин Пий ему не родной дедушка? И откуда его святая уверенность в том, что после внезапной смерти отца солдаты выкрикнут императором именно его? Если он уж так хотел власти, то можно было тихо отравить Максимуса, когда он отъедет в Испанию (именно туда он собирался по сюжету), а потом активно показывать папе, какой он, Коммод, душечка и лапочка.

Ну и главное. Максимус говорит, что он не интересуется политикой. И вот тут встает очень римский вопрос: «О Марс-отец! А зачем этот квирит тогда в Германии тестикулы морозит? Клянемся Сильваном и Термином, что лучше бы ему было славить Бахуса в своем имении, попивая вино и почитывая Цицерона с Варроном».

А теперь подробнее. Начиная с ранней республиканской эпохи сложилась традиция и правило, что военная служба есть ступень к получению гражданских должностей. Смотрите, некий гражданин возжелал общественных должностей и общего признания. Что ему нужно? Денег и известности. И он, как человек благородный идет в армию. Разумеется, что не на солдатский паек. Благородным путь сразу в офицеры.

Но он мерзнет в палатке, переносит с солдатами все тяготы и прочее. Они, как часть римского народа, избиратели, смотрят на него, делают выводы: хорошо ли он рулит вверенным его попечению участком, сыты ли солдаты, честно ли распределяется добыча и вообще.

Старшие офицеры тоже смотрят на молодого, делают свои выводы. Может ему повышение дать, протекцию оказать, а может лучше под благовидным предлогом сплавить туда, куда Марк поросят не гонял.

Ну и вот, молодой толковый офицер возвращается через год-два-три в Рим, он известен, он при деньгах, ибо военная добыча и все такое. И вот тут он начинает предвыборную кампанию. Он работает адвокатом. Это не оплачивалось, но хорошие речи в защиту римлян приносили известность не меньше, чем служба в армии. Он дает игры. Но не в честь себя, упаси Юпитер от такой нескромности. Исключительно в честь своих дедов-прадедов, которые делали Город великим. И все видят, какой он храбрый воин, честный гражданин и благодарный сын своих предков.

Помимо этого он занимает жреческие должности, ибо наш герой не только верный сын, но и благочестивый гражданин, хранящий мир с великими богами. Цезарь, который Гай Юлий, начинал путь к вершинам власти со жреческой должности фламина. Так что для римского cursus honorum – пути чести, были равно необходимы и жреческий штампик в трудовой, и военный, и гражданский. И щедрость. Щедрость и еще раз щедрость. Как свежесть для советского буфетчика.

Ну а потом он занимает гражданскую должность в Городе, которая, к слову, тоже не оплачивается. А через год он по жребию получает на год-другой провинцию в управление. И вот там он хорошо так поправляет свое финансовое положение: поборы, налоги и прочие эльфефокусы с отчетностью. Он с самого начала не беден и его семья не прозябает в нищете, но если тратить семейное достояние на игры и хлебные раздачи для плебса, то никакого состояния не хватит. Так все что угодно прозябать можно. А фамильное благосостояние нужно крепить.

Целую провинцию могут сразу не дать, ибо должность в провинции примерно соответствовала должности в Городе. Могут поставить помощником к проконсулу или пропретору - сделать прокуратором. Но денег срубить можно. А потом опять выборы, потом опять должность, только более высокая. А если на выборах в этот раз не выйдет, можно опять воскурять фимиам пред очередным алтарем, собирая силы и ресурсы.

Да, провинция может оказаться ни разу не мирной. А это опять война, опять армия, но уже другие должности и масштаб ответственности. И другой масштаб военной добычи.

Ну а потом, устав ото всего, можно было с умным видом протирать скамьи в сенате. Преторская и консульская магистратуры давали это право.

И никак нельзя отговориться тем, что я де человек не военный, а сугубо гражданский. Рим не знал этого разделения. И лапушка Цицерон, гуманитарий из гуманитариев, философ и пряник, человек тонкой душевной организации, оратор и все такое, даже он носил калиги и гладиус. А когда он был наместником Киликии, то настолько удачно разбил орды местных бунтовщиков, что солдаты выкликнули его императором войска. Чем он страшно гордился. Вот такой вот пряник.

Во времена принципата дело, конечно же, обстояло уже несколько иначе. Но, тем не менее, военная служба для римлян всегда была ступенью к гражданской. И полководец, который не интересуется политикой и не имеет видов на консульское кресло, как минимум странен.

Вот такая вот книжка. Очень рекомендую.

Итак. Если вы учитесь в 8-11 классах, то вас уже начали, простите, профориентировать (а если там учится ваш ребенок, то и Вам текст будет полезен). Некоторых профориентировать начали в извращенной грубой форме. Или уже начали. Или вы сами себя начали. В индивидуальном порядке Мол, ты уже почти взрослый, решай, чем ты будешь всю жизнь заниматься, запишись на курсы, присмотрись, подготовься к поступлению в профильный ВУЗ и все, вперде. Не записался – лузер, стыд отца своего.

Но! Не вздумайте вестись на этот развод.

А теперь подробнее.

ПЕРВОЕ

Что есть профессия в современном (российском) понимании данного слова. Это способность выполнять некий алгоритм трудовых процедур. Качественно или не очень. К примеру, мой родной педагогический. Чему он нас учил, что проверял на экзаменах? Историю и способность вести школьный урок. Школьный, Карл. То есть мы не получали представления о всей широте педагогической практики (в рамках курса), как и об исторической науке, к слову, мы учились работать в государственной системе образования. Или в системе очень похожей на государственную. А накройся, вдруг, эта система? Или пойми я, через десять лет работы, что это не про меня (а больше я ничего, допустим, не умею)?

И, ориентировать себя на одну профессию сейчас тупо опасно. Профессия, которая десять лет назад была на пике, сегодня может переживать не лучшие времена. За исключением некоторых. Люди всегда будут кушать, болеть, косячить и умирать. Общепит, больница, полиция и кладбище могут быть спокойны. Школа, к сожалению, тоже.

Так вот, хотя я об этом писал, как о различии техникума и университета. Университет не дает профессию. Университет погружает в некую сферу человеческого знания, опыта, набора соответствующих практик (видов деятельности). Например, мама Ро получила диплом по специальности английская филология. Что она потом может делать? Все, что, так или иначе, коррелирует с предметом ее интереса: преподавание, лингвистика (как наука), журналистика и много чего еще. И может, что очень важно, менять профессии внутри своей сферы в зависимости от настроения и условий момента.

Я это к чему. К тому, что не стоит искать себе сейчас некую профессию. Во-первых, Вы можете не угадать, и то, что представлялось интересным, окажется пристанищем уныния и тлена (со сферой такое тоже может быть, но вероятность меньше). Во-вторых, предлагаемая сейчас модная профессия, может завтра оказаться на периферии. В третьих, Вы точно уверены, что сейчас Вы сможете решить за того себя, каким Вы станете через пять-семь лет? В четвертых, школа Вам предлагает из имеющихся вариантов, то есть из того, что могут предложить окрестные университеты и институты, а вдруг именно Вам это не интересно.

Попытайтесь определиться со сферой Ваших интересов. Про то, как это сделать есть один умозрительный эксперимент. Представьте, что некий выше среднего доход выплачивается Вам в виде ренты. Просто за то, что Вы есть. Чем бы Вы занимались в этих условиях. На что потратили бы жизнь при условии, что деньги зарабатывать не нужно.

Но, давайте еще раз: на примере. Джоан Кейт Роулинг окончила университет со степенью кого-то там в английской филологии. Где она может работать «по специальности»? Везде, где применима ее сфера: в журналистике, в науке филологии, в преподавании, копирайтером может быть или, в конце концов, книжки писать. То есть сфера от профессии отличается тем, что профессия затачивает какой-то один (или несколько похожих) алгоритм, а сфера дает понимание управляющей модели самой практики. Второе, определяясь со сферой, стоит понять не только то, что ты очень сильно любишь, но и то, чего ты не переносишь, чтобы никак с этим не пересечься. Вот рассказывали мне как-то о человеке, который никак не мог работать в женском коллективе, что он осознал на пятом курсе педагогического. Вот его жизнь-то покидала, пока он не нашел место, где можно работать педагогом и нет женщин.

ВТОРОЕ — ЛЮДИ

Определяясь со сферой, нужно не только внимательно смотреть на то, что ты будешь делать, но (во вторую первую очередь) еще и с кем. Всякая сфера это, прежде всего, люди, на которых живет та или иная практика.

И когда ты будешь определяться со сферой внимательно на этих людей посмотри: кто такие, как живут, чем дышат, какие среди них есть профессиональные деформации, какие элементы биографии типичны, какого они, в конце концов, материального достатка. По пути ли будет тебе с этими людьми? Захочешь ли ты, со временем, таким стать? Каждая сфера дает нам несколько основных типажей своего представителя. Есть, конечно, исключения, но они не настолько часты, чтобы всерьез обращать на них внимание. Вот, например, захотел ты стать историком, не дай Господь, но всякое бывает. До того, как ты подашь документы известно куда, тебе стоит знать, что представляют из себя люди, оттуда вышедшие. Стоит знать, что те, кто пошел по этому пути, далеко не зожники (в массе своей), регулярно встают на тропу войны с зеленым змием (составляя изрядную конкуренцию медикам) и с точки зрения всего остального человечества, хоть и весьма эрудированны и говорить могут долго и красиво, но глубоко (хотя есть те, кого не сильно зацепило) припи…нутые граждане. При этом, историк может быть не только чистым ученым, но и скрываться под обличием журналиста, сотрудника известно чего, офицера УФСИН, чиновника, священника, политика либерального и политика консервативного. Несть числа этому клану безликих (простите мне мой панегирик).

ТРЕТЬЕ — ДВЕРИ В БУДУЩЕЕ

Когда тебе говорят, что школа открывает тебе двери в жизнь, выдавая тебе аттестат — это правда. Но не вся.

Вся состоит в том, что открыв одну из ста дверей, ты одновременно с этим закрываешь остальные девяносто девять. Некоторые захлапываются наглухо и самозабиваются на длинные гвозди, некоторые — неплотно притворяются.

И это, наверное, единственная грустная штука на всю статью. Но это факт — пойдя в ту или иную сферу помни о том, что в ближайшие три-пять лет в другие стороны ты смотреть не сможешь. Тебе будет некогда: сначала постигается своя сфера, а потом ты видишь возможные пересечения и взаимосвязи. То есть, из недр своей сферы ты увидишь дверки в смежные области. Но для этого ты должен сначала неплохо уметь в свое. Но это не существенно. Существенно на данном этапе то, что выбор (любой выбор) - это одно «да» и девяносто девять «нет». То есть про «авто-мото-вело-фото- а еще и петь охота» близкое и родное со школьных времен придется забыть. Профессионализм требует времени.

Из архива блога

Случилось сегодня подслушать разговор двух мамочек о том, как они отвели детей в первый класс. Честно, я не специально его подслушивал, просто они сидели за соседним столиком в кафешке и весьма экспрессивно рассказывали друг другу о том, какой треш устроили их чадам неумелые завучи по УВР.

У одной из собеседниц треш заключался в том, что школьные галстуки детям выдали такого цвета, который никак не гармонировал ни с цветом костюмов школьников, ни с цветом интерьера классной комнаты, что обязательно выльется в то, что ребенок вырастет совершенно без чувства вкуса. Скорбь другой была в том, что у детей забирали шарики, с которыми они пришли. Суть здесь в том, что детям показали, что толпой с имуществом надо расставаться безропотно и молча, а это сделает их терпилами.

И на фоне этого вот всего мне вспомнилось, как под светлые своды средней общеобразовательной школы провожали меня. Треш, конечно, по уровню ни разу не дотягивал до описанного, но тоже было весело.

Шел девяносто третий год. Началось все за пару месяцев до сентября. С того, что мальчику, то есть мне, надо справить костюмчик, а то что он, как пролетарий. Почтенный родитель мой, который, к слову, был вполне себе пролетарием, помотавшись по магазинам (весьма немногочисленным) и друзьям, понял, что купить костюм – не вариант. Надо искать портного. Нашли, готового пошить все, что угодно, был бы материал. А его нет. Ни через завсклад, ни через товаровед, ни через задний кирильцо. Просто нет. От чего у почтенного труженика иголки и нитки грустное, недоуменное и голодное лицо.

Батя, сказав много и витиевато, достал из шкафа свой свадебный бархатный костюм и широким жестом отдал его на растерзание. Был долгий спор с портным о том, сколько оставлять на подгиб и прочее, чтобы парень и в следующем году пошел в школу в нем же. Да как они ни рядились, а в апреле, несмотря на все подгибы, костюмчик был уже безбожно мал.

Я все это время невероятно скучал. И скуку мою скрашивал только чудесный китайский пенал. Это была лютая пластмассовая коробка с кучей кнопочек, нажатием на которые открывались отделы для резинок, карандашей и прочих точилок. Игрушки круче у меня еще не было. По сравнению с ним меркли даже трансформеры. Это была настоящая шпионская штуковина. Там, неведомо для чего, даже были компас и градусник. Видать в Китае школу искали исключительно методами спортивного ориентирования.

Пинал, в городе, в котором не было костюмной материи, попал мне в руки хитро. Мой дядя работал в аэропорту, в полиции. И однажды они приняли некоего ушлого контрабандиста с кучей вот таких вот пеналов, сумок для сменной обуви и вырвиглазного цвета рюкзаков такого размера, что туда мог вместиться я сам. Что там дальше случилось с лихим коробейником - я не ведаю, но часть необходимых для школы вещей у меня появилась. Вместе с желанием стать милиционером. Оно, правда, быстро прошло.

Рюкзаку я был тоже нереально счастлив – на нем были черепашки. Те самые. И даже злой Шредер был. Но им можно было любоваться только дома. Ибо до школы еще месяц, а на улицу нести, показать пацанам нельзя, ибо угвазадать можно. Или утратить пионерским способом, при непосредственном участии старших ребят.

И наступил долгожданный день. Меня разбудили рано, вручили коробку с офигительным конструктором из деревянных кубиков и усадили перед телеком, по которому, в честь праздника, крутили мультики про кота Леопольда.

В то время, когда внимание наивного ребенка было усыплено добрым котом, ему навели прическу и вылили на голову чуть ли не ведро лака, чтоб все держалось. Трогать руками запретили. Да и не было такого желания - когда на голове ни то сахарная вата, ни то стеклянный хед краб.

Потом меня упихали в костюм. И я понял, почему у взрослых такие грустные лица: в нем было нельзя ничего. Совсем ничего. Только стоять ровно и сидеть смирно. И ходить спокойно.

И в таком виде меня доставили на линейку, побрызгав лютыми отцовскими духами.

На линейке тоже было занимательно. Сначала нам раздали октябрятские значки, но запретили их надевать. Сказали отнести их домой и спросить у родителей, можно их нам носить или нет. Потом раздали пионерские галстуки. С теми же словами. Сразу. В первом классе. Видать, где-то были залежи и надо было это добро куда-то слить.

Родители перешептывались за нашими спинами, но ничего нам не говорили.
Ну а потом пригласили батюшку. В рясе и епитрахили. Он прочел молебен и всех щедро окропил. Родители примолкли. Видать не знали, как на это реагировать. Ну а мы видели этакое чудо в первый раз.

Ну а потом нас отпустили по домам на недельку, сказав, что в школе еще ремонт и нам туда нельзя.

И я это все к чему. Как круто, что проблемы нынешней школоты такая фигня по сравнению с нашими. Футболки не того цвета. Это же фигня. Особенно для нашего поколения. И круто, что даже на эту фигню начали обращать внимание. Для моего деда, к примеру, фигней было то, что у него к первому сентября не было никакого костюма, ибо вопрос стоял в том, успеет ли колхоз убрать урожай и можно ли отпускать первоклашек за парты или пускай в поле корячатся.
А что вам запомнилось из вашего первого похода в школу?

Когда я был маленьким и ходил в университет, я посещал курс истории религий. Вел его Воеводин Илья Львович, человек ну очень старой закалки, атеист, немного хулиган и большой умница. Человек очень сильного, яркого и парадоксального ума. Вот знаете, есть философы немцы. Они глубоки, тяжеловесны и грандиозны. Есть французы, они пронзительны и парадоксальны. А есть англичане, они скептичны и занимаются тем, чем занимаются с видом показательной несерьезности: мы же джентльмены, у нас все – хобби, ни к чему потеть. На самом деле за их деланным раздолбайством могут стоять годы усилий, но демонстрироваться будет именно оно – раздолбайство и непринужденная легкость.

Вот такое чисто английское впечатление лично на меня производил Илья Львович. Но однажды он стал глубок как немец и страстен как, даже не француз, но испанец. Дело было так: он много шутил на занятиях и нам тоже иногда позволял. Так вот однажды мы решили, что будет очень смешно пошутить по поводу Мигеля Сервета, типа еретики сожгли еретика, вот умора. Мы вообще тогда были юны и думали, что можно зубоскалить по поводу смерти на костре.
И вот тут он посмотрел на нас очень строго, так, что аж пробрало, и изменившимся голосом даже не сказал, а рек, чтобы мы не смели шутить ни об одном еретике, никогда. Ибо это искренне заблуждающийся человек, который ради верности своей совести посмел пойти против всего мира. Мы тогда ничего не поняли, но примолкли.

Но тогда особо и понимать не хотелось, просто подвесил вопрос и пошел дальше.

Да, подвешивать вопросы нас уже научили. Это такая интеллектуальная практика, похожая чем-то на «римскую комнату» - метод запоминания Цицерона. Суть подвешивания состоит в том, что ты откладываешь некий не отвеченный, но важный вопрос в определенное место в голове. Вот натурально, придумываешь себе вешалку и мысленно вешаешь на нее вопросик, к которому нет ответа. Казалось бы, глупость, но работает.

С вешалки вопрос этот я снял, когда нашел точно такие же слова в работе митрополита Антония (Блума). И вот тут бздынькнуло: одну и ту же идею подают и православный архиерей и вполне себе атеистический университетский преподаватель. Значит что-то в этих словах есть, значит надо разбираться. Разбираюсь я, к слову, до сих пор.

Но вот что могу сказать на текущем этапе. Есть два типа ересиархов и еретиков.
Первый тип – тип Оригена (очень условно). Когда человек, находясь в условиях не до конца проявленного и не до конца сформированного догмата, богословствует не в ту сторону. При этом нельзя сказать, что Ориген воевал совсем не туда. Он создал невероятно интересную и (при доработке) вполне рабочую систему сравнения разных библейских переводов, создал термин «Богочеловек», описывая природу Христа и вообще, сделал массу толковых вещей. Однако его аллегорический метод толкования писания оказался слишком уж аллегорическим, что завело его не в ту степь. Но, и это важно, это выяснилось уже после его кончины. После того, как Ориген проложил путь к истине, люди, шедшие по этому пути поняли, что это все куда-то не туда. И пришли к выводу, что учитель сделал серьезную ошибку.

Чем-то похожим отличился и великий апологет Тертуллиан, которого наравне с Иустином Великим (Иустином Философом) считают отцом западного богословия.

Он написал массу прекрасных полемических работ, отмеченных тонким юмором и превосходным знанием римских законов, обратил ко Христу многих, но сам не устоял. В его эпоху не было четких законов аскетики: куда можно и нужно заходить, а где уже опасно. И вот он довел проповедуемую строгость до жесточайшего ригоризма, согласно которому все должны стать как Его Воробейшество: в лохмотьях и без детей. И страдать непрерывно. И тем вывел себя за границы Церкви.

И вот тут мы видим двух еретиков, которых занесло от рвения к истине прямиком в ересь, в то время, когда это поле еще не точно или вообще никак не было помечено как еретическое. Ошибки этих гигантов дали нам понять, что ibi sunt leones.

А есть граф Толстой, который начал свои религиозно-философские экзерсиции тогда, когда все уже написано: и догматика и аскетика и даже библейская критика как наука начала развиваться. И вот он советует своим читателям (в статье «Как читать Евангелие») подчеркнуть синим то, что в Завете нравится, красным – то, что не нравится и жить по исправленному. Вот такой вот интересный выворот сознания.

Нет, не разбираться в греческом и еврейском текстах, а просто взять синодальный перевод и начать черкать от ветра головы своея.

И вот это – еретик курильщика. Да, великий писатель здорового человека, но еретик пошлейший. А два первых героя сегодняшней статьи – еретики очень здоровые. Такие, над которыми точно нельзя смеяться.

И вот вам фоточка того человека, который натолкнул меня на эту мысль.
А подробнее о еретиках и ересиархах христианского мира мы будем говорить вот на этом курсе на который я вас приглашаю.

Влекомые служебной необходимостью и чувством долга, я, мои коллеги и друзья временами посещаем одно чудесное мероприятие. Проходит оно регулярно по всей России и, вне зависимости от региона, называется примерно одинаково: «конференция по духовно-нравственному воспитанию и развитию демографии».
Выглядит это праздник всегда примерно одинаково: батюшка, кокошник, погоны, калинка-малинка, ответственный, уполномоченный, педагоги и те, кому положено по долгу службы.

Содержательно все, наоборот, весьма вариативно. Это может быть вполне хорошая конференция, где хорошие люди делятся своими наработками по дополнительному образованию и знакомятся с не менее хорошими людьми и планируют что-то совместное и крутое. Хотя бывает и по-другому. Но в целом, обычно, все очень душевно и достаточно продуктивно, если не обращать внимание на калинки и малинки. Их по какой-то неведомой мне причине лепят везде, не взирая на то, что взрослые люди собрались не на концерт, а по делу.
Вот. А теперь к важному. На всех таких конференциях (о которых я слышал и в которых участвовал сам) регулярно забывают про одну супер важную вещь. Я бы сказал, что забывают про ключевое: про определение того, что из себя представляют эти самые ценности. Духовно-нравственные.

И я долгое время думал, что все так обстоит по причине того, что все участники мероприятия (кроме меня и моих друзей и коллег, естественно) не очень умны. Но это не билось с тем, что они учились на тех же факультетах, что и мы. А по лестнице служебной иерархии вскарабкались даже выше. Ну не может дурак стать заместителем губернатора. Он может быть не очень хорошим человеком по другим параметрам, но дураком точно быть не может. Вот можете мне на слово поверить.

Так вот, я (и не только я) задавался следующим вопросом: как столь не глупые люди, говорящие о ценностях, в том числе духовно-нравственных, пропускают один важный момент: иерархию ценностей.

Дело в том, что аксиология – тот раздел философии, что про ценности, четко обозначает, что раз ценности происходят от слова цена, то у них должна быть иерархия. За ценность второго порядка отдаются ценности третьего, четвертого и пятого, а за ценность порядка первого отдается вообще все.

Помню, как еще в школе нам задавали вопрос из сферы аксиологии: «ценна ли жизнь». На что мы хором отвечали, что ценна. Потом нас спрашивали о том, что ценнее, наша конкретная жизнь или жизнь наших будущих детей. И мы, конечно же, отвечали, что жизнь моего ребенка для меня ценнее, чем моя собственная. Этот короткий мемуар иллюстрирует две вещи. Во-первых, он иллюстрирует иерархию ценностей (когда жизнь ребенка для родителя ценнее, чем его собственная), во-вторых, что не менее важно, он иллюстрирует умение преподавателя задавать предельный вопрос. Тот вопрос, ответ на который, с одной стороны, ставит точку в дискуссии, с другой же – делает саму дискуссию возможной и задает верхнюю, крайнюю ценность, ценность высшего порядка. Ту, выше которой ничего нет и быть не может.

Так вот, все эти конференции и круглые столы имени памяти конференций грешат одним, они не ставят финальный, предельный вопрос. Тот, с которого все начинается и которым все заканчивается. Не ставят, ибо сконструированы так, что они и не могут его поставить.

Итак, давайте представим себе лютую конференцию, такую, чтобы вот. Мать-конференцию. На которой есть и батюшка, и балалайка, и чиновник и, конечно же, кокошник. Так вот, на этой конференции, чтобы она имела аксиологический смысл, должен быть, в самом начале, поставлен ровно один вопрос: «А что ценнее, Отечество или Христос»? Какая ценность здесь будет ценностью первого порядка? Что, в случае чего духоно-нравственнее: сохранить верность Кресту или Флагу?

Ну, если Государство и Церковь вдруг поссорятся, на чью сторону должен встать юноша, прошедший самый наиполнейший курс духовно-нравственного воспитания?

Вот с ответа на этот вопрос можно начинать выстраивать ценностную иерархию. А если ответа на него нет, то придется ходить вокруг да около, обходясь недомолвками. Что сейчас и происходит. Но почему так происходит – понятно, ибо вопрос честный и страшный.

Очень личные размышления

Фестивали реконструкции прекрасны много чем. В том числе приездом друзей из родного города, которых ты бы век не увидел. А в этот раз все вышло совсем интересно. Как многие знают, я перебрался обратно в Питер (в Замке я работаю, но живу на два города), но выборгскую квартиру еще не сдал. И вышло так, что друзья из Красноярска и Новосибирска поселились у меня, ибо можно, ибо жена и дети в Питере и страшные, но такие родные рожи сибиряков никому не помешают.

И вот, друзья селятся, но не одни, а с молодой реконструкторской порослью, которую они привезли с собой. И это создает совершенно дивные вечера. С одной стороны, мы собрались той компанией, которой собирались лет пятнадцать назад и в тех же условиях: кухня, простая еда, усталые после турнира мужики. Но разговоры уже другие: не только про железо, клепочки и шовчики, но и про почивших товарищей. А еще про народившихся в обилии детей, что радует.

И еще одна необычность. Нас спрашивали. И про то, как оно было тогда и про то, как мы достигли того, что есть сейчас. И не только про реконс, но и про жизнь.
И вот один молодой коллега по мечу спросил меня о том, как оно так получается, что у меня получается писать. Урод ли я (в хорошем смысле слова), что на меня постоянно вдохновение нисходит или секрет какой есть. И я начал отвечать. Ответ, по его просьбе, записываю, чтобы он не потерялся.

Итак. Никакого особого секрета нет, но, в то же самое время, он есть. Вдохновение, понимаемое, как состояние высшего интеллектуального и эмоционального подъема, концентрации и работоспособности есть вполне себе обычное состояние. То есть это не то, что испытывали пророки, получая откровения от Всевышнего. То есть, мистики и тайны в этом состоянии нет совершенно. А вот техника есть.

Большинство людей, поймав состояние максимальной концентрации и эмоционального подъема, считают его случайным. Но есть люди, профессия которых связана с тем, чтобы находиться в этом состоянии почти по графику. И график может быть разным. Следовательно, они должны уметь это состояние вызывать, поддерживать, аккуратно из него выходить, восстанавливаться после него и снова входить.

Некрасов, к примеру, перед тем, как сесть за стол, играл на деньги несколько дней к ряду. Чтобы «нервишки расшатать». Бодлер писал в похмелье и после ночи с проституткой. А вот Бальзак полагал, что секс противопоказан писательскому делу, а воздержание полезно, ибо дети и книги делаются из одного материала. Так что тут нет единого рецепта.

Но не стоит зацикливаться на пьянке и барышнях. Есть и более прозаические вещи, которые помогают в деле тонкой настройки. А это очень тонкая настройка. Для Дюма была важна бумага строго определенного качества, на другой он просто не мог писать. А для Вирджинии Вулф было важно использовать в работе массу разноцветных чернил. Ницше мод думать только в дороге, а кто-то из великих перемены мест не терпел. Стивен Кинг пишет в растянутой майке и тапочках, а Гайдн и Чехов, садясь за стол, одевались в выходные костюмы. Тот же Чехов старательно проветривал комнату, а у Шиллера в рабочем столе лежали гнилые яблоки. Их запах его бодрил. Как Пушкина бодрил лимонад, а Владимира Соловьева (здорового человека) возбуждал запах скипидара.

Это сказано не к тому, что смотрите, какие они все глубоко контуженные люди. Это я к тому, что у каждого, кто хочет вызывать состояние вдохновения, рано или поздно, но обычно рано, выработается свой ритуал. И фишка в том, что этот ритуал именно свой. И он такой не только у писателей, актеров и композиторов. Серьезные ученые и философы тоже отличаются интересными способами входа в состояние вдохновения и выхода из него. Менделеев, к примеру, отдыхал, делая чемоданы. Вот чемоданы и все тут. И плевать ему было, что профессору и светилу это как-то не слишком пристало. Как и графу Толстому – косить.

Так вот. Поймав, пусть и случайно, состояние вдохновения, стоит остановиться и попытаться отрефлексировать, что именно это состояние вызвало. Какая-то одна деталь или же совокупность факторов. А потом – экспериментировать. И не бояться странностей. Ну если вам пишется только на коленке в блокнотике, пишите так.

Бояться стоит опасных для здоровья способов вхождения в состояние. Почитайте, как Кинг упарывался коксом (а это не только опасно для здоровья, но и противозаконно) и какого труда ему стоило слезть с этой кочерги. И вообще чудо, что он выжил. А вот Хемингуэй не вывез. И много кто не вывез. Так что романтика пьяного творчества – не самый крутой дзен. Точнее, вообще не крутой. Мне в этом вопросе можно верить, ибо я знаю, что это. И, увы, не из книжек.

И не повторяйте чужого пути – не сработает. Могу привести один мемуар. Как-то в юности, я оказался в Париже. Это было великолепно. Чрево города, музеи, храмы, гулкие мостовые и вот это вот все. И томик моего любимого Бодлера в рюкзаке. И я подумал, что если я сейчас попытаюсь воспользоваться его техниками, хотя бы некоторыми, то у меня выйдет не хуже. Я пришел в бар, выпил, по дороге в гостиницу купил еще и прям понял, что готов творить. Достал лист бумаги, открыл окно и пошел процесс. Утром на листе были неразборчивые каракули, нарисованный банан и все. Такая вот история.