Маленькая Швейцария не теряет, а выигрывает от того, что в ней нет одного общегосударственного языка, а их целых три: немецкий, французский и итальянский. В Швейцарии 70 % населения немцы (в России 43 % великороссов), 22 % — французы (в России 17 % — украинцев), 7 % — итальянцы (в России 6 % — поляков и 4½% — белорусов). Если итальянцы в Швейцарии часто говорят по-французски в общем парламенте, то они делают это не из-под палки какого-нибудь дикого полицейского закона (такового в Швейцарии нет), а просто потому, что цивилизованные граждане демократического государства сами предпочитают язык, понятный для большинства. Французский язык не внушает ненависти итальянцам, ибо это — язык свободной, цивилизованной нации, язык, не навязываемый отвратительными полицейскими мерами. Почему же «огромная» Россия, гораздо более пестрая, страшно отсталая, должна тормозить свое развитие сохранением какой бы то ни было привилегии для одного из языков? Не наоборот ли, господа либералы? Не должна ли Россия, если она хочет догнать Европу, покончить со всеми и всяческими привилегиями как можно скорее, как можно полнее, как можно решительнее? Всякий понимает, что кроме вопроса об общегосударственном языке либеральная буржуазия выступает столь же предательски, лицемерно и тупоумно (даже с точки зрения интересов либерализма) по целому ряду других однородных вопросов. Вывод отсюда? Вывод тот, что всякий либерально-буржуазный национализм несет величайшее развращение в рабочую среду, наносит величайший ущерб делу свободы и делу пролетарской классовой борьбы. Это тем опаснее, что прикрывается буржуазная (и буржуазно-крепостническая) тенденция лозунгом «национальной культуры». Во имя национальной культуры — великорусской, польской, еврейской, украинской и прочей — обделывают реакционные и грязные делишки черносотенцы и клерикалы, а затем и буржуа всех наций. Таков факт современной национальной жизни, если смотреть на нее по-марксистски, т. е. с точки зрения классовой борьбы, если сличать лозунги с интересами и политикой классов, а не с пустыми «общими принципами», декламациями и фразами. Лозунг национальной культуры есть буржуазный (а часто и черносотенно-клерикальный) обман. Наш лозунг есть интернациональная культура демократизма и всемирного рабочего движения.

Нам известно о возможной критике, касаемо обилия цитат перед непосредственным текстом самой статьи, но привести их было совершенно необходимо, чтобы снять с себя возможные обвинения в вырывании слов Ленина из контекста или же обвинений в однобокой репрезентации позиции Владимира Ильича по данному вопросу:

Пролетариат не может относиться безразлично и равнодушно к политическим, социальным и культурным условиям своей борьбы, следовательно, ему не могут быть безразличны и судьбы его страны. Но судьбы страны его интересует лишь постольку, поскольку это касается его классовой борьбы, а не в силу какого-то буржуазного, совершенно неприличного в устах социал-демократа «патриотизма».

Как мы видим, уже исходя из позиции самого Ленина, мы можем сказать, что никакую идею великодержавного шовинизма или же патриотизма Ленин не нес. Наоборот же, Ленин всячески критиковал излишний национальный уклон по целому ряду вопросов, кроме того, никак не выделяя ни русскую нацию, ни русскую культуру, отдельно от остальных и не выделяя ей никакого приоритета над другими. В этом настоящая позиция Ленина расходится с той позицией, которую пытается предоставить нам буржуазная пропаганда, регулярно выставляя Ленина то патриотом, то представителем русской мысли то кем-нибудь еще и позицией всевозможных национал-большевистских формирований, в которых от большевизма только красная тряпка. Замените слово «большевизм» на слово «социализм» в их названии, и вы получите точную характеристику их идеям, доказанную при реализации на практике еще в XX веке.

Кроме того, другие его цитаты касаемо патриотизма и отношению к так называемой родине зачастую либо вырывают из контекста, либо интерпретируют так, как это выгодно буржуазной пропаганде игнорируя все прочие его высказывания, которые этому противоречат. В качестве примера можно представить уважаемому читателю одну из цитат Ленина из «О национальной гордости великоросов», которую чаще всего трактуют неверно:

Чуждо ли нам, великорусским сознательным пролетариям, чувство национальной гордости? Конечно, нет! Мы любим свой язык и свою родину, мы больше всего работаем над тем, чтобы её трудящиеся массы (т. е. 9⁄10 её населения) поднять до сознательной жизни демократов и социалистов. Нам больнее всего видеть и чувствовать, каким насилиям, гнету и издевательствам подвергают нашу прекрасную родину царские палачи, дворяне и капиталисты. Мы гордимся тем, что эти насилия вызывали отпор из нашей среды, из среды великорусов, что эта среда выдвинула Радищева, декабристов, революционеров-разночинцев 70-х годов, что великорусский рабочий класс создал в 1905 году могучую революционную партию масс, что великорусский мужик начал в то же время становиться демократом, начал свергать попа и помещика.

С первого взгляда, если не вникать в контекст и другие цитаты Ленина, показывающие его истинное отношение к патриотизму, может показаться что речь идет о том самом великодержавном шовинистическом и буржуазном патриотизме. В этом плане одновременно и да и нет. Когда речь заходит о том чужды ли его народу такие настроения Ленин с уверенностью отвечает, что нет ни чужды и великодержавный шовинизм распространен в том числе и среди великоросов то есть русских. Однако насколько искренни его слова? Давайте рассматривать контекст эпохи: дореволюционная Россия 1914 года, ещё не свергнута монархия; отсталая, умирающая империя, разрываемая на куски национальным вопросом. Национальные идеи все еще крепки. Ведь именно под эти идеи шел на убой русский солдат в первую мировую. Еще не успели распространится по всему миру транснациональные корпорации, еще не успела сформироваться эпоха глобализма. В эту эпоху Ленин вынужден спорить со своими политическими противниками в РСДРП, защищаясь от их упреков в его непатриотичности и не любви к родине.

Мы помним, как полвека тому назад великорусский демократ Чернышевский, отдавая свою жизнь делу революции, сказал: «жалкая нация, нация рабов, сверху донизу — все рабы». Откровенные и прикровенные рабы-великороссы (рабы по отношению к царской монархии) не любят вспоминать об этих словах. А, по-нашему, это были слова настоящей любви к родине, любви, тоскующей вследствие отсутствия революционности в массах великорусского населения. Тогда ее не было. Теперь ее мало, но она уже есть. Мы полны чувства национальной гордости, ибо великорусская нация тоже создала революционный класс, тоже доказала, что она способна дать человечеству великие образцы борьбы за свободу и за социализм, а не только великие погромы, ряды виселиц, застенки, великие голодовки и великое раболепство перед попами, царями, помещиками и капиталистами.

Ленин явно напирает на национальную гордость, однако в том числе в этих словах просматривается некая нотка презрения к собственному народу. И сам Ленин так же не мог не понимать объективную материальную силу, которую принял национализм, когда завладел умами широких масс людей. Не являются ли эти слова подтверждением того, что Ленин пытался воззвать к национальной гордости и использовал национальную риторику только и исключительно как инструмент мобилизации масс для дела революции? Ведь в конечном счете Ленин низводит все чувство национальной гордости до гордости за революцию и революционный класс. Не значит ли это, что для Ленина все чувство национальной гордости и патриотизма является не более чем прикрытием для дел революции или же что как минимум для Ленина идея нации и национальной гордости тождественна идее об этой самой революции? Но в таком случае нация по Ленину не имеет никакого смысла, поскольку будет либо тождественна всему пролетариату, либо будет иметь отмирающий вид, отрицающий сам себя.

И в этом плане мы коммунисты одновременно и интернационалисты и космополиты. Интернационалисты, поскольку выступаем за единение пролетариата всех стран здесь и сейчас, а космополиты, поскольку имеем цели построения коммунизма и без государственного общества, которое неизбежно сотрет все границы национальной идентичности и национального мышления, в виду отсутствия государственных границ:

Закрепить национализм в известной, «по справедливости» отграниченной сфере, «конституировать» национализм, разгородить крепко и прочно все нации между собой посредством особого государственного учреждения — вот идейная основа и содержание культурно-национальной автономии. Эта мысль насквозь буржуазная и насквозь ложная. Никакого закрепления национализма пролетариат поддерживать не может, — напротив, он поддерживает все, помогающее стиранию национальных различий, падению национальных перегородок, все, делающее связи между национальностями теснее и теснее, все, ведущее к слиянию наций. Поступать иначе — значит встать на сторону реакционного националистического мещанства.

Однако, Ленин в своих заметках явно не учитывал возможный фактор реакционного пролетариата, ведомый реакционной буржуазной пропагандой, а также на тот момент еще не сформировавшимися реакционными идеями такими как фашизм и нацизм. Поскольку в виду своего рабского положения и зачастую отсутствия свободного времени на тщательное изучение материала, пролетариат может быть одурачен этими реакционными силами и самим стать реакционным. Он также может быть реакционен в виду мелкобуржуазного мещанского мышления. Следовательно здесь Ленин подразумевает именно прогрессивные силы пролетариата.

Мы, коммунисты должны понимать, что социализм как политическая доктрина есть идеология интернационализма, включающая себя дружбу народов и их равенство, но сохраняющая государственные границы. Коммунизм в политике – идеология космополитизма, стирающая классовую структуру общества, государство и как следствие государственные и национальные границы. Но поскольку коммунисты перешагнуть период построения социализма никак не могут, то мы, одновременно; и интернационалисты и космополиты:

Буржуазный национализм и пролетарский интернационализм — вот два непримиримо-враждебные лозунга, соответствующие двум великим классовым лагерям всего капиталистического мира и выражающие две политики (более того: два миросозерцания) в национальном вопросе. Отстаивая лозунг национальной культуры, строя на нем целый план и практическую программу так называемой «культурно-национальной автономии», бундовцы на деле выступают проводниками буржуазного национализма в рабочую среду.

Интернационализм основан на идее дружбы народов. Однако, такая идея допускает идею существования наций, а всякая национальная идея конфронтальна по своей природе, поскольку является буржуазной и ориентированной на узкогрупповые интересы нации, которые неизбежно будут конфликтовать с интересами других наций. Дробление человечества на нации обрекает их на неизбежные столкновения интересов, преодолеть которые, оставаясь в рамках национального дискурса невозможно. Следовательно, оставаясь на этапе социализма и не отказываясь полностью от национального мышления мы обрекаем себя на последующую контрреволюцию и возвращение к капиталистическому строю. Не имел ли в виду Ленин, говоря об интернационализме, подразумевая на самом деле космополитизм или же скорейший переход к космополитизму? Ведь Ленин, в конечном счете, был противником и идеи отстаивания национальной культуры.

Теперь, если принимать во внимание контекст эпохи, становится ясно почему Ленин так говорил и тактика коммунистов в этом отношении. Однако является ли тактика Ленина легкого заигрывания с национальной идеей и национальным популизмом ошибочной в современном мире? Ведь в конечном счете, с реставрацией капитализма в России, многие республики бывшего СССР разделились именно по национальным границам, а в саму Россию вернулся из закромов истории тот самый пресловутый и недобитый Лениным великодержавный шовинизм.

Список использованной литературы:

1. «Критические заметки по национальному вопросу», декабрь 1913 года, опубликовано: журнал «Просвещение» №№ 10, 11 и 12, цитируется по ППС В. И. Ленина, изд. 5, т. 24, стр. 113-150.
2. Полное собрание сочинений В. И. Ленина 5-е издание, 17 том, с. 190

автор: Иван Емелин

Для Литвы распад СССР сопровождался тяжёлым экономическим кризисом. В 1990–1994 годах реальный ВВП страны сократился примерно на 45%, что стало одним из самых глубоких спадов среди постсоциалистических государств. Разрыв хозяйственных связей с бывшими советскими республиками привёл к закрытию многих предприятий, росту безработицы и резкому падению промышленного производства. По оценкам исследователей, к концу 1993 года ВВП Литвы составлял лишь около 40% от уровня 1990 года, а промышленный выпуск сократился более чем вдвое. Особенно сильно пострадало сельское хозяйство, объём производства которого в 1989–1994 годах упал более чем на 50%.

После распада СССР Литва пережила тяжёлый социально-экономический кризис. ВВП страны упал до минимума в 1994 году, промышленное производство только за 1992–1994 годы сократилось на 36%, а население уменьшилось с 3,7 млн человек в 1991 году до менее чем 2,9 млн в наши дни, то есть более чем на 20%. И если экономические показатели, пусть и не полностью, восстановились к середине 2000-х годов, то демографические потери оказались во многом необратимыми. В данной статье мы рассмотрим три взаимосвязанных аспекта этого кризиса: падение реального ВВП и промышленности, демографическую катастрофу и деиндустриализацию. С марксистской точки зрения эти процессы не были случайными или неизбежными издержками перехода к рынку, а представляли собой закономерный результат реставрации капитализма сознательного демонтажа социалистической экономики в интересах нового эксплуататорского класса.

1. Шоковая терапия и падение ВВП на душу населения

Подобные графики публикуют Всемирный банк, МВФ и исследователи постсоциалистических экономик. На них обычно видно резкое падение производства в 1991–1994 годах с последующим восстановлением лишь во второй половине десятилетия. Республика Литва, обретшая независимость в 1990 году, столкнулась с глубочайшим трансформационным спадом, сопоставимым с Великой депрессией 1930-х годов по своим масштабам и социальным последствиям. К 1994 году реальный ВВП в странах Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ), включая Литву, и странах Балтии сократился более чем на 40% от уровня 1989 года. Однако Литва, в отличие от Польши или Венгрии, входила в группу с наиболее глубоким и затяжным падением. Если для региона ЦВЕ в целом дно кризиса было пройдено к 1992–1993 годам, то литовская экономика продолжала сжиматься вплоть до 1994 года, а в отдельные моменты (1992–1993) темпы падения достигали двузначных значений. Разрыв хозяйственных связей с бывшими республиками СССР, шок либерализации цен, потеря традиционных рынков сбыта и гиперинфляция (до 1000% в 1992 году) привели к тому, что промышленное производство в Литве сократилось практически вдвое.

Восстановление носило крайне неравномерный характер. Если в странах ЦВЕ устойчивый рост начался уже с 1993–1994 годов, то Литва, наряду с другими балтийскими республиками и странами СНГ, вступила в фазу оживления только после 1995 года. Тем не менее, именно Литва к концу 1990-х продемонстрировала одну из самых агрессивных стратегий выхода из кризиса, опередив соседнюю Латвию по темпам приватизации и привлечения иностранных инвестиций. Однако полное восстановление уровня ВВП 1990 года в Литве заняло почти полтора десятилетия и было достигнуто лишь в середине 2000-х — это наглядно показывает, насколько разрушительным оказался «шок без терапии» в первые годы независимости.

Параллельно с падением производства рухнули и реальные доходы населения. Таблица, иллюстрирующая изменение условных показателей дохода (вероятно, в долларовом эквиваленте или национальной валюте с поправкой на курс) в Эстонии, Латвии и Литве с 1995 по 2021 год, позволяет уточнить траекторию для Литвы в сравнении с соседями. В 1995 году Литва отставала от Эстонии, которая уже начинала интеграцию с североевропейским рынком, примерно на 30% по номинальным показателям. Если в 1995 году литовский показатель едва достигал 4500 условных единиц, то Эстония демонстрировала результат 6500, а Латвия — 4500 (наравне с Литвой). Однако к 1999 году Литва и Латвия синхронно вышли на 6000 единиц, сократив разрыв с Эстонией (8500). Пик «лихих 90-х» для Литвы пришелся на 1997–1999 годы, когда после российского дефолта 1998 года рост замедлился, но не остановился.

Примечательно, что к 2001 году Литва догнала Латвию по номинальным доходам (6500 против 6500), а к 2003 году вплотную приблизилась к эстонскому уровню (7500 у Литвы против 10500 у Эстонии, но с учетом разницы в стартовых условиях это был прогресс). Таким образом, именно Литва, а не Латвия, выступила «середняком» Балтии, который избежал как экстремально быстрой эстонской либерализации (сопровождавшейся высокой безработицей), так и латвийской стагнации в середине десятилетия. Социальная цена этих изменений была огромна: деиндустриализация, безработица в 12–15%, обнищание пенсионеров и научно-технической интеллигенции. Тем не менее, к концу 1990-х в Литве сформировался новый экономический уклад, основанный на малом и среднем бизнесе, торговле с Западом и постепенной реструктуризации сельского хозяйства.

Для Литвы 1990-е годы стали временем не просто «шоковой терапии», а глубочайшей структурной перестройки. Падение реального ВВП (более -40% к 1994 году) и медленное восстановление доходов — лишь верхушка айсберга. На фоне других переходных экономик Литва выбрала умеренно радикальный путь, позволивший ей к концу десятилетия создать институциональные основы для будущего роста, но заплатив за это резким расслоением общества и потерей почти трети промышленного потенциала. Приведенные графики наглядно демонстрируют, что «лихие 90-е» в Литве — это не метафора, а точное описание периода, когда страна прошла путь от развала советской системы до входа в рыночную экономику, оставаясь на полюсе наиболее пострадавших, но и наиболее динамично реформирующихся государств бывшего соцлагеря.

2. Демографическая катастрофа как закономерный итог реставрации капитализма

Здесь картина ещё более впечатляющая: население Литвы сократилось примерно с 3,7 миллиона человек в начале 1990-х до менее 2,9 миллиона в наши дни. Значительную роль сыграли эмиграция и снижение рождаемости. Однако марксистский анализ требует поставить вопрос иначе, почему социалистическая Литва на протяжении десятилетий демонстрировала устойчивый рост населения, а капиталистическая Литва за одно поколение превратилась в одну из самых быстро вымирающих наций Европы?

Советский период, который глашатаи литовского национализма спешат назвать «оккупацией», на самом деле был временем демографического расцвета Литвы. С 2,77 миллиона в 1960 году население республики неуклонно росло, достигнув исторического максимума в 3,7 миллиона к 1990 году. Это был закономерный результат советской системы при которой всеобщая занятость, доступное жильё, бесплатное здравоохранение и образование, уверенность в завтрашнем дне, социальные гарантии для молодых семей способствовала высокому росту рождаемости. Женщины могли рожать детей, не опасаясь оказаться на улице или потерять работу. Детские сады, ясли и школы были доступны каждому. Это и есть материальная основа демографического благополучия, и она была заложена советским реальным социализмом. Реставрация капитализма в 1990-е годы привела к мгновенному и предсказуемому краху всех этих завоеваний. Литва обрела независимость, но какой ценой? Ценой разрыва хозяйственных связей, тотальной безработицы, гипернифляции, уничтожения социальной сферы. С политэкономической точки зрения, произошло то, что и должно было произойти при переходе от плановой экономики к рыночной производительные силы были подорваны, а вместе с ними рухнула и вся система воспроизводства человека. Падение рождаемости в первой половине 1990-х годов было не просто статистическим трендом, а социальной катастрофой. Если в 1990 году в Литве родилось 56 тысяч детей, то уже через четыре года лишь 43 тысячи. К концу десятилетия ежегодное число рождений сократилось до 35 тысяч почти на сорок процентов ниже уровня последнего советского года. Это не «свободный выбор» женщин, как любят рассуждать неолибералы, а вынужденное решение в условиях, когда содержать ребёнка стало непозволительной роскошью. Молодые семьи не могли получить жильё, не имели стабильного дохода, боялись потерять и то немногое, что имели. Социалистическое государство защищало материнство и детство; капиталистическое государство объявило их частным делом граждан.

Одновременно с обвалом рождаемости страну захлестнула волна преждевременной смертности, особенно среди мужчин трудоспособного возраста. В 1990 году умирало 40 тысяч человек, а на пике кризиса в 1994-м уже 45,5 тысячи. Что убивало людей? Не старость и не неизлечимые болезни, а социальный стресс, алкоголизм, самоубийства, убийства, сердечно-сосудистые заболевания, спровоцированные потерей работы, смысла жизни и перспектив. Литва в 1990-е годы стабильно входила в пятёрку стран мира с самым высоким уровнем суицидов — это статистический эквивалент социальной катастрофы. Марксизм объясняет это просто: капитализм, придя на смену социализму, не принёс с собой «невидимой руки рынка», которая всех накормит. Он принёс «видимую руку» обнищания, отчаяния и социального дарвинизма, где слабый обречён. Но самым разрушительным фактором стала массовая эмиграция. В отдельные годы Литву покидали до 2,5 процента населения масштаб, невиданный в Европе со времён Второй мировой войны. В 1992 году выехали 33 тысячи человек, в 1999-м - 22 тысячи, в 2000-м - 23 тысячи. Однако настоящий исход произошёл после мирового финансового кризиса 2008 года, когда в 2010 году страну покинули 88 тысяч человек. Кто уезжал? В первую очередь молодёжь, люди с образованием, те, кто мог бы работать на благо Литвы, создавать семьи и растить детей. Капитализм превратил литовцев в товар, который экспортируется на западные рынки труда. Литва стала страной-донором для Ирландии, Великобритании, Норвегии, Германии именно туда устремились те, кого не смогла обеспечить работой «независимая» экономика.

Для марксиста здесь нет ничего удивительного. Страна, которая уничтожила свой промышленный потенциал, разорвала кооперационные связи, приватизировала заводы за бесценок в интересах узкой компрадорской буржуазии, не может предложить своим гражданам рабочих мест с достойной оплатой. Закономерный итогом чего стала трудовая эмиграция, которая при социализме была сведена к минимуму, а при капитализме стала главным социальным лифтом. Но этот лифт ведёт вниз. Литва теряет свой человеческий капитал, стареет, вымирает и не может восполнить потери даже за счёт иммиграции, которой практически нет. Превосходство советского строя в демографической сфере не требует специальных доказательств оно лежит на поверхности. Социалистическая Литва росла численно, капиталистическая сокращается. При социализме страна была донором для других республик СССР, при капитализме донором для западных стран. При социализме матери могли не бояться за будущее своих детей, при капитализме не могут быть уверены даже в завтрашнем дне для самих себя. Лихие 1990-е не были стихийным бедствием или трагической случайностью они были закономерным и предсказуемым результатом реставрации капитализма. И демографическая яма, в которой Литва находится до сих пор, это не проклятие истории, а прямой материальный след рыночных реформ, проведённых в интересах нового эксплуататорского класса.

Долгосрочные последствия этого демографического коллапса будут ощущаться ещё десятилетиями. Литва стареет, её медианный возраст приближается к 45 годам, численность трудоспособного населения неуклонно падает, система пенсионного обеспечения трещит по швам. Малочисленные поколения, рождённые в 1990-е годы, никогда не смогут воспроизвести население страны даже на уровне простого замещения. И пока буржуазные политики будут рассуждать о «демографической политике», предлагая смехотворные пособия и налоговые льготы, единственным честным выводом остаётся старый марксистский тезис радикальное улучшение демографической ситуации невозможно без радикальной смены общественного строя возвращения к плановой экономике, социальным гарантиям и приоритету человека над прибылью. Советская Литва это доказала на практике. Капиталистическая Литва, к сожалению, подтверждает обратное каждый год своей «независимости».

3. Развал промышленного производства в следствии рыночных реформ

Советская Литва обладала одной из самых развитых промышленных баз в Прибалтике. На её территории работали заводы общесоюзного значения: Вильнюсский завод электроизмерительных приборов (ВЗЭПП), выпускавший сложную радиоэлектронику; Каунасский завод «Аудиокомплект» по производству акустической техники; предприятия точного машиностроения в Шяуляе и Паневежисе; электротехнический гигант «Эльфа»; химический комбинат в Кедайняе; судоремонтный завод в Клайпеде; предприятия лёгкой и пищевой промышленности, работавшие на весь СССР. Все они были частью единого народнохозяйственного комплекса, где каждая республика вносила свой вклад в общее дело. Литва давала стране высококачественную электронику, оборудование для сельского хозяйства, ткани, мебель, продукты питания. Взамен она получала сырьё, энергоносители, комплектующие и гарантированные рынки сбыта. При социализме заводы работали в три смены, очередь в детские сады была из-за того, что работали оба родителя, а безработица отсутствовала как явление. Это и есть материалистическая основа промышленного процветания: плановая экономика, общественная собственность на средства производства и производство ради потребления, а не ради прибыли.

Реставрация частно-либерального капитализма в 1991 году нанесла по этой промышленности удар, от которого она не оправилась до сих пор. За 1992–1994 годы промышленное производство сократилось на 36%, а отдельных отраслях падение достигало пятидесяти-семидесяти процентов. Произошло это, во-первых, по причине разрыва хозяйственных связей с предприятиями в России, Беларуси, Украине и других республиках приведший к тому, что литовские заводы потеряли поставщиков комплектующих и рынки сбыта одновременно. Целая производственная цепочка, созданная десятилетиями, была разорвана в угоду националистической риторике и курсу на разрыв с постсоветским пространством. Во-вторых, шоковая либерализация цен и гиперинфляция сделали оборотные средства предприятий обесцененными, а готовая продукция часто стоила дешевле сырья для её производства. В третьих, приватизация в Литве, как и во всех постсоветских государствах, проходила по принципу компрадорской реставрации когда заводы за бесценок скупались бывшими директорами-номенклатурщиками, спекулянтами и иностранными инвесторами, чья цель была не развитие производства, а извлечение прибыли любыми средствами. Типичный сценарий выглядел следующим образом; завод останавливался, его оборудование распродавалось по частям, здания сдавались в аренду под офисы, склады и торговые центры, а рабочие, включая высококвалифицированных инженеров и техников, выбрасывались на улицу. Промышленные гиганты, собиравшие сложную продукцию с тысячами компонентов, не могли существовать в условиях, когда каждый цех становился отдельным юридическим лицом, а поставки решались через рыночные торги. Капитализм в Литве означал не модернизацию, а демонтаж.

Результат этой политики оказался поистине катастрофическим. Литва, которая при социализме была промышленно развитой республикой, к концу 1990-х годов превратилась в страну с доминированием сферы услуг и торговли. То, что буржуазные экономисты называют «постиндустриальной экономикой», на деле является деклассированием рабочего класса и превращением его в продавцов, кассиров, курьеров и разнорабочих. Некогда мощные заводские комплексы либо простаивали, превращаясь в индустриальные кладбища с заросшими бурьяном цехами и выбитыми окнами, либо были снесены, а на их месте выросли торговые центры и автосалоны символы спекулятивного, а не производственного капитализма. Квалифицированные рабочие кадры, годами нарабатывавшие уникальные компетенции, оказались невостребованными. Тысячи инженеров и техников эмигрировали или ушли в неквалифицированный труд. С марксистской точки зрения, здесь нет ничего случайного. Капитализм, в отличие от социализма, не заинтересован в развитии производительных сил ради удовлетворения общественных потребностей. Его интересует прибыль. И в глобальной экономике 1990-х годов прибыльнее было не производить в Литве сложную технику, а продавать подержанные немецкие автомобили, перепродавать польские продукты питания или обслуживать западные компании, размещавшие в Литве свои сборочные и логистические мощности. Промышленная база социалистической экономики оказалась не нужна новому эксплуататорскому классу, который предпочёл роль посредника и младшего партнёра западного капитала. Литва перестала быть страной, которая производит, и стала страной, которая перепродаёт и обслуживает под лозунгами свободы и независимости.

Сейчас в странах Балтии не проводят много опросов о том, улучшилась ли экономическая ситуация, но если прочитать Baltic Times за 2009 год, когда в Литве проводился такой опрос, результаты показали, что 48% литовцев считали, что они жили лучше в советские времена, 15% думали, что ситуация осталась примерно той же, и 23% считали, что она улучшилась с 1991 года.

Список источников:

1. Департамент статистики Литовской Республики (Lietuvos statistikos departamentas). Lietuvos statistikos metraštis / Statistical Yearbook of Lithuania. Vilnius, 1990–2017. Официальные демографические данные: рождаемость, смертность, эмиграция, численность населения.
2. Havrylyshyn, O., Wolf, T., Berengaut, J., Castello-Branco, M., van Rooden, R., & Mercer-Blackman, V. Growth Experience in Transition Countries, 1990–98. IMF Occasional Paper №184. Washington, DC: International Monetary Fund, 1999.
   Данные о динамике реального ВВП в странах ЦВЕ, Балтии и СНГ.
3. World Bank. Lithuania: The Transition to a Market Economy. Washington, DC: World Bank, 1993. Данные о ВВП, государственных финансах, промышленности и приватизации на раннем этапе реформ.
4. World Bank & IMF Staff Estimates. Fiscal Data for Lithuania, 1991–1994 (таблицы государственного бюджета и ВВП). Статистика ВВП в литах и процентах, бюджетный баланс.
5. Bražukienė, I. O. "Apdirbamoji gamyba Lietuvoje atkūrus nepriklausomybę" [Manufacturing in Lithuania after the Re‑establishment of Independence]. Geografijos metraštis, 2013, №1, p. 121–129. Данные о падении промышленного производства на 40% в 1990–1994 годах и сокращении занятости на 18%.
6. Samonis, V. "Transforming the Lithuanian Economy: From Blueprint to Reality". CASE Foundation & Institute for EastWest Studies, 1995 (рабочий документ).
   Анализ шоковой терапии, приватизации, роли бывшей номенклатуры и политической борьбы в Литве 1990–1994 годов.
7. Salyga, J. Capital, State and Labour in the Enigma of Baltic 'Post-Communist' Transformation. Диссертация, 2020. Марксистский анализ постсоциалистической трансформации в странах Балтии, включая Литву.
8. Tenikaitytė, V. Socialiniai – ekonominiai pokyčiai Šiauliuose Antrosios Lietuvos Respublikos laikotarpiu [Социально-экономические изменения в Шяуляе в период Второй Литовской Республики]. Магистерская диссертация, Шяуляйский университет, 2015. Анализ деиндустриализации на примере крупного промышленного города, падения промышленности и роста безработицы.
9. Rutkauskas, G. "From and After 1990: On Lithuanian Mentality and Modernization". Problemos, Vilnius University Press, 1998. Анализ постсоветской трансформации и её социально-психологических последствий.

автор: Кирилл Дурдомовский

Как-то само собой получилось, что из календаря незаметно исчез еще один красный лист – 18 марта. Этот день всегда был рабочим, но, тем не менее, отмечался изображением парижского коммунара к кепи национального гвардейца, женщины во фригийском колпаке, или мальчишки Гавроша, хотя персонаж романа Гюго «Отверженные» беспризорник Гаврош погиб во время восстания 1830 года, а не в 1871-м. Между тем, в событиях Парижской Коммуны участвовали и наши соотечественники, в том числе и те, чья судьба оказалась связанной с Сибирью. Данный очерк об одном из них – Михаиле Сажине основан на его воспоминаниях.

УТРО ЭМИГРАНТА

Коммуна доживала последние дни. Даже самые преданные ее защитники знали, что гибель неизбежна. Глава версальского правительства Тьер уплатив Пруссии часть военной контрибуции, получил согласие Бисмарка на возвращение во Францию из плена огромной армии в сто тысяч штыков. Большинство офицеров были бонапартистами и, потерпев позорное поражение в войне с пруссаками, горели желанием отыграться на своих же французских пролетариях и интеллигентах, вставших под знамена Коммуны. Число коммунаров к началу Кровавой недели, как потом назвали те трагические майские дни, не превышало тридцати тысяч.

Утром 22 мая 1871 года молодой человек лет двадцати пяти, приехавший в Париж из Швейцарии в конце марта, вышел на бульвар Сент-Оуэн. Люди говорили о вчерашних событиях. В воскресенье пушки маршала Мак-Магона разрушили часть стены, опоясывающей город, и версальцы ворвались в Париж.
Город покрылся баррикадами, булочные и другие лавочки закрывались, поэтому молодой человек поторопился купить продукты и вернулся домой. По дороге он забежал к Елизавете Дмитриевой, снимавшей комнату неподалеку, но хозяйка сказала, что русская мадам вчера вечером съехала.

Дмитриева была идейным противником, марксисткой и даже подругой дочерей Маркса, но она была русской и вместе с Луизой Мишель, которую называли «красной девой Монмартра», возглавляла «Союз женщин для защиты Парижа и ухода за ранеными» и, несмотря на молодость, пользовалась большим авторитетом среди работниц. Если Лиза «смотала удочки», значит дело плохо. Скорее всего, ушла на баррикады и на квартиру больше не вернется.
Арман Росс так он называл себя в Америке после побега из вологодской ссылки – внимательно осмотрел свою квартиру. Необходимо убрать все лишнее, «подчистить» жилье. Собственно, квартира была не его, а писателя и ученого Петра Лаврова, с которым он познакомился в ссылке три года назад. Когда в Цюрих пришло известие о революции, Росс немедленно написал своему наставнику Михаилу Бакунину о том, что выезжает в Париж. Вместе с польским эмигрантом Лонкевичем и французским революционером Паратоном он пересек границу, но недалеко от столицы версальцы арестовали Паратона и расстреляли, как участника Лионской Коммуны. Лонкевич сейчас где-то здесь, в частях генералов Домбровского и Врублевского. На стороне Коммуны сражаются больше полутысячи поляков, а вот русских раз-два и обчелся. Даже Петр Лавров – идеолог русской молодежи – и тот сбежал. Как только Росс явился к нему, Лавров руками замахал: «Зачем вы приехали? Вы можете здесь очень сильно пострадать! Вас даже могут убить! Ведь здесь и стрельба, и бомбы, и все, что хотите... Я сам решил выехать в Лондон, ибо все, здесь происходящее, не является моим делом в тесном смысле слова». Эх, Петр Лаврович, Петр Лаврович! Полковник артиллерии, ни разу в жизни не стрелявший из пушки. Кабинетный ученый, угодивший в ссылку по недоразумению и по недоразумению же оттуда сбежавший. Преподавал в своей артиллерийской академии, посещал либеральные салоны, красиво и умно говорил о народе и на тебе! – опубликовал серию очерков под псевдонимом «Миртов» и загремел в Вологду. После Чернышевского напуганное правительство начало гонять даже либералов.

УЛИЧНЫЙ БОЙ

Однако надо уходить. Грохот разрывов сменился ружейной пальбой, которая, похоже, приближается. Арман Росс, он же Михаил Сажин, бывший студент Технологического института, бывший ссыльный, один из первых русских беглецов, бывший рабочий американских заводов, друг «апостола разрушения» Михаила Бакунина и приятель печально известного «беса» Сергея Нечаева – вышел на парижскую улицу, чтобы умереть на баррикаде.

Когда-то Тургенев в своем романе «Рудин» описал гибель русского на парижской баррикаде в 1848 году. Прототипом Дмитрия Рудина был Бакунин. Он тоже был тогда в Париже, позже дрался на баррикадах Праги и Дрездена, но его не убили. Он отделался всего-навсего двумя смертными приговорами и двенадцатью годами тюрем и ссылки, из Иркутска бежал в Америку, оттуда снова в Европу, чтобы опять не давать спокойной жизни всем монархам и насмерть схватиться в Интернационале с немецким диктатором Марксом. Удастся ли сегодня выжить Сажину-Россу? Лучше об этом не думать.

Росс присоединился к строителям баррикады на бульваре Сент-Оуэн, выворачивал камни и укладывал их в груду. Большинство коммунаров были в форме национальных гвардейцев, но встречались и штатские. Под натиском версальцев коммунары отступали к центру округа Батиньоль, где находилось укрепление Росса. Ему дали ружье, и он стрелял вдоль бульвара вместе со всеми. Убитых и раненых было пока немного. В сумерки стрельба прекратилась. Оглохший, голодный и грязный Росс и еще трое штатских были отпущены по домам на отдых с приказом вернуться к пяти утра. Придя на квартиру, он умылся, выпил крепкого чаю и улегся спать. Сон был тревожным. Проснулся Росс от страшного грохота. Ночью версальцы обошли Батиньоль с севера, поставили батареи и начали обстрел. В ответ с Монмартра ухало огромное морское орудие, снятое с какого-то корабля. Там дрались верные Коммуне моряки.
Росс выбежал на улицу, но добраться до баррикады было уже невозможно. Версальцы вели сильный огонь и атаковали. Несколько штатских жались в углу, боясь высунуться. Вскоре одному из них прострелило ногу. Росс и еще один человек потащили раненого на себе. Вдоль переулка свистели пули. Баррикада пала, оставшиеся в живых защитники ушли на Монмартр.

ПРЕКРАСНОЕ ПОРАЖЕНИЕ

Весь вторник Росс просидел дома в самом отвратительном настроении. Канонада не смолкала – шла атака на Монмартр. Поблизости время от времени раздавались выстрелы – версальцы расстреливали пленных и подозрительных.
Почему все так закончилось? Генерал Домбровский еще в марте призывал к походу на Версаль и аресту правительства Тьера. Генерал Врублевский предлагал атаковать противника, а не отсиживаться за крепостными стенами. Но депутаты из якобинско-бланкистского большинства произносили речи, создавали комиссии, делили портфели. В результате меньшинство, состоявшее из анархистов и левых социалистов, вышло из состава Коммуны и вернулось в свои округа, чтобы сражаться на баррикадах. Эжен Варлен, Огюст Верморель, Огюстен Авриаль, Гюстав Лефрансе, Жюль Валлес, Бенуа Малон, Луиза Мишель, Жан Пенди, Альбер Тейс, Лео Франкель и другие «меньшевики» сражались до последнего.

Вечером 23 мая погиб генерал Домбровский. Его адъютант, сын русского помещика из Варшавской губернии Валериан Потапенко вынес тело генерала из-под огня и продолжал сражаться до 27 мая. А 28 мая был схвачен и расстрелян любимец парижских пролетариев, соратник Бакунина Варлен. В июне в тюремной больнице умер от ран Верморель. Пламенная Луиза Мишель, узнав об аресте матери, сама явилась к версальцам и добилась ее освобождения. Луизу сослали в Новую Каледонию. но она и на каторге не угомонилась – приняла участие в восстании меланезийцев на этом острове, а вернувшись после амнистии на родину, стала самой знаменитой анархисткой Франции, соратницей Кропоткина.
Ничего это Росс пока не знал. В среду 24 мая он рискнул выйти на улицу и увидел разрушенные баррикады и трупы расстрелянных. Фургоны свозили мертвые тела в парк Монсо, где закапывали убитых. Жители по ночам слышали стоны заживо погребенных. Версальцы прочесывали кварталы, производили массовые аресты. Росса обыскивали трижды, но его спасал американский паспорт. Дома консьерж сообщил ему, что его квартиру обыскивала полиция. Пора убираться из Парижа!
Утром 2 июня Росс пришел на Лионский вокзал, сел в поезд и на другой день благополучно добрался до Цюриха.

ДОЛГАЯ И СЛАВНАЯ ЖИЗНЬ

Дальше было много всего. Летом 1871 года Михаил Сажин вступил в Юрскую федерацию Интернационала, руководимую Бакуниным. Юрцы, среди которых было много бывших коммунаров, в том числе Малон и Лефрансе – тот самый, которому Эжен Потье посвятил гимн «Интернационал», боролись против диктатуры Маркса в международном рабочем движении. Через год к юрцам примкнул приехавший из России 30-летний ученый-географ, бывший казачий офицер князь Петр Кропоткин. Сажин участвовал в революционном движении в Италии, а в 1875 году – в восстании против турецкого ига в Герцеговине. Находясь в горах вместе с юнаками и четниками, он приобрел опыт партизанской войны, который намеревался применить в России. И он пробрался в Россию в 1876 году, чтобы подготовить восстание на Урале, но на обратном пути попался на границе. Полтора года в каземате Петропавловки, процесс «Ста девяносто трех». Харьковский каторжный централ и ссылка в Восточную Сибирь.
Когда каторжан привезли в Красноярск, оказалось, что в этом городе живет бывшая коммунарка Елизавета Дмитриева. После Кровавой недели, во время которой она в составе женского батальона участвовала в уличных боях, ей удалось бежать в Женеву, а затем перебраться в Россию. Полиции не был известен ее псевдоним – она была урожденная Кушелева, по мужу Томашевская. В Красноярск она приехала вслед за вторым мужем – Дапвыдовским, судимым по какому-то уголовному делу и сосланным на поселение. Дмитриева каким-то образом узнала о прибытии в красноярскую тюрьму Михаила Сажина и пыталась увидеться с ним, но безуспешно. Так пересеклись их пути через десять лет после Коммуны.

Сажин отбыл каторгу в 1888 году и вышел на поселение. Сначала он служил на ленских золотых приисках, где ему пригодились навыки, приобретенные на американских заводах, затем работал в пароходствах на Байкале и на Лене, несколько лет прожил в Иркутске. На поселении познакомился с сестрой знаменитой народоволки Веры Фигнер Евгенией, которая стала его женой – первой и единственной. На рубеже веков Сажину разрешили переехать в Нижний Новгород, где шестидесятилетний анархист принял участие в революции 1905 года. Современник Бакунина и Герцена, Чернышевского и Кропоткина, Лаврова и Нечаева, друг и соратник одних, противник и оппонент других, участник Парижской Коммуны, много лет проживший в Сибири, Михаил Сажин умер в Москве в 1934 году в возрасте 88 лет. Крепкие люди были среди бакунистов!

Список источников и литературы:

[1] – Источник: И.Ю. Подшивалов, «Вехи Истории: анархист Михаил Сажин на баррикадах Парижской коммуны».

Введение

После объединения Германии в 1990 году в общественном сознании многих стран закрепилось представление о Германской Демократической Республике как об экономически отсталой стране, которая проиграла соревнование более успешной капиталистической Федеративной Республике Германии. В популярной литературе и СМИ ГДР часто изображается как государство дефицита, низкого уровня жизни и экономической неэффективности.

Однако более внимательное изучение статистики, архивных документов и исторических исследований показывает, что реальная картина была значительно сложнее. ГДР являлась наиболее развитой страной социалистического лагеря, обладала мощной промышленностью, развитой системой образования и здравоохранения, а также высоким уровнем социальной защищённости населения. Несмотря на существование серьёзных проблем и недостатков, многие распространённые представления о «бедной и безнадёжно отсталой» Восточной Германии не соответствуют историческим фактам.

Миф о неэффективности социализма в ГДР

ГДР была образована в 1949 году на территории советской зоны оккупации Германии. Стартовые условия её развития были крайне тяжёлыми. Война нанесла огромный ущерб промышленности и инфраструктуре. Кроме того, в отличие от ФРГ, которая получила значительную финансовую помощь по плану Маршалла, Восточная Германия выплачивала репарации Советскому Союзу. Несмотря на это, уже к 1960-м годам ГДР превратилась в одну из ведущих индустриальных держав Европы. В стране активно развивались машиностроение, химическая промышленность, энергетика, оптика, микроэлектроника и приборостроение. Восточногерманская продукция поставлялась во многие государства мира. К середине 1980-х годов экономика ГДР занимала первое место среди социалистических стран Европы по уровню развития. Согласно данным CIA World Factbook за 1986 год, уровень валового национального продукта на душу населения в ГДР был выше, чем во многих странах Восточной Европы и даже ряде государств Западной Европы. Особенно важно отметить, что экономическое развитие ГДР происходило в условиях отсутствия безработицы и крупных экономических кризисов. Государство гарантировало каждому гражданину право на труд, что являлось одним из фундаментальных принципов социалистической системы.

Учитывая практически полное отсутствие внешних валютных кредитов (СССР их предоставлял, но не в таких объемах, как США по «плану Маршалла» для ФРГ), груз репараций (ФРГ выплатила в меньшей степени) и расходы по содержанию советских войск (они были ограничены 5% годового бюджета ГДР только после 1953 г.), экономические достижения ГДР в 50-е годы можно назвать феноменальными. Если ФРГ (а ее темпы роста в разы превосходили показатели Великобритании и Франции) увеличила с 1950 по 1958 гг. выпуск промышленной продукции на 210%, то ГДР – на 241%. Средний ежегодный прирост промышленного производства в ГДР в 1950-58 гг. составлял 10%, а в ФРГ – 8,5%. В 1957 г. ГДР обошла ФРГ и по объему роста промышленности в сравнении с1936 г. Если взять уровень этого года за 100%, то в 1957 г. промышленный потенциал ГДР вырос в 2,4 раза, а ФРГ – в 2,26 раза. Причем стартовые позиции обеих стран в1950 г. были примерно одинаковыми: ГДР – 110,6% от уровня 1936 года, ФРГ – 110,9%. А в 1980-ее годы экономика ГДР стабильно росла. Даже быстрее чем экономика ФРГ . С 1980 по 1989 г. экономика ФРГ выросла на 117.7%, экономика ГДР – на 127.7% Если в 1984 году ВВП страны составлял 164 миллиарда долларов, то к 1988 он достиг 207.2 миллиарда долларов (12500 долларов на душу населения). По объёму промышленной продукции ГДР стала занимать 6-е место в Европе.

Наоборот, переход к рынку в соцстранах плохо повлиял на ГДР: экономика Восточной Германии была заточена на страны СЭВ. Туда шло 70% восточногерманского экспорта. Когда в Польше, Чехословакии, Венгрии и СССР начались «эффективные» рыночные реформы и их экономики стали рушится одна за другой, ГДР стала терять свои рынки сбыта. Если в 1988 году восточногерманский экспорт составлял 30 672 миллиона долларов, в 1989 он упал до 22200 миллионов долларов, а в 1990 году он свалился аж до 10 876 миллионов. На примере стран бывшего СССР можно доказать, что приватизация и переход к рынку привели к краху экономик бывших республик.

Миф о низком уровне жизни в Восточной Германии

Принято считать, что уровень жизни рабочих в ФРГ всегда был значительно выше, чем в ГДР. Однако статистика показывает более сложную картину. По данным исследований, цитируемых агентством «Интерфакс», в 1950-х годах средняя заработная плата в ФРГ действительно превышала восточногерманскую. Однако в дальнейшем разрыв постепенно сокращался.

Если пересчитывать доходы в сопоставимые современные значения, то к 1970 году средняя заработная плата в ГДР достигла уровня западногерманской и даже немного превысила её: около 2900 евро против 2870 евро в ФРГ. Кроме того, необходимо учитывать особенности обеих систем. В капиталистической экономике значительная часть социальных благ приобретается за счёт личных расходов гражданина. В социалистической системе многие услуги финансировались государством и предоставлялись бесплатно либо по символическим ценам.

Интересно также отметить, что западногерманское «экономическое чудо» сопровождалось активной борьбой рабочих за свои права. В 1950 году в забастовках участвовало около 79 тысяч человек, в 1951 году уже 176 тысяч, а в последующие годы десятки и сотни тысяч рабочих продолжали участвовать в трудовых конфликтах. В 1966-1971 годах ежегодно бастовало около 182 тысяч человек, а количество потерянных рабочих дней достигало сотен тысяч. Это показывает, что экономический рост в ФРГ не означал автоматического улучшения положения всех трудящихся. В ГДР подобные проблемы решались в иной системе отношений между государством и трудящимися. Полная занятость являлась государственной гарантией, а массовой безработицы не существовало.

Одним из наиболее сильных аспектов восточногерманской модели являлась также социальная политика. Согласно данным Госплана ГДР, рассекреченным после объединения Германии, уже в начале 1950-х годов республика демонстрировала высокие показатели социальной обеспеченности населения.

1. Средняя продолжительность рабочей недели в ГДР составляла около 48 часов, тогда как в ФРГ многие мужчины работали более 50 часов в неделю.
2. Особое внимание уделялось развитию образования, науки, культуры и здравоохранения. Государственные расходы на эти цели значительно превышали аналогичные показатели ФРГ в расчёте на душу населения.
3. Система образования обеспечивала высокий уровень грамотности и широкую доступность высшего образования. На каждые 10 тысяч жителей в ГДР приходилось около 32 студентов, тогда как в ФРГ этот показатель составлял примерно 25 человек.
4. В школах ГДР на одного учителя приходилось меньше учеников. Средняя наполняемость классов составляла около 29 человек против почти 38 в Западной Германии.

Система здравоохранения также была одной из сильнейших сторон восточногерманского государства. Количество больничных коек на душу населения превышало западногерманские показатели, а медицинская помощь оставалась бесплатной для граждан.

При сравнении уровня жизни важно учитывать не только размеры заработной платы, но и стоимость основных товаров и услуг. Хотя номинальная зарплата в ФРГ была выше, значительную её часть приходилось тратить на оплату жилья, транспорта и различных социальных услуг.

1. В ГДР государство сознательно поддерживало низкие цены на жизненно важные товары и услуги.
2. Средняя квартплата составляла около 75 марок, тогда как в ФРГ аналогичные расходы достигали более 400 западногерманских марок. Поскольку государство сохраняло цены на жильё практически на уровне конца 1940-х годов, расходы на аренду оставались символическими.
3. Стоимость общественного транспорта также была значительно ниже. Поездка стоила около 20 пфеннигов, что делало транспорт доступным для всех слоёв населения.
4. Детские сады, медицинская помощь, образование и многие культурные учреждения фактически субсидировались государством.

В результате значительная часть заработка гражданина оставалась в его распоряжении после оплаты базовых жизненных потребностей.

К 1968 г. более 60 % всех семей в ГДР имели телевизор. К началу 1970‑х гг. у 15,5 % семей был автомобиль. С 1980 по 1989 г. экономика ФРГ выросла на 117.7%, экономика ГДР – на 127.7%. Учитывая практически полное отсутствие внешних валютных кредитов (СССР их предоставлял, но не в таких объемах, как США по «плану Маршалла» для ФРГ), груз репараций (ФРГ выплатила в меньшей степени) и расходы по содержанию советских войск (они были ограничены 5% годового бюджета ГДР только после 1953 г.), экономические достижения ГДР в 50-е годы можно назвать феноменальными. Если ФРГ (а ее темпы роста в разы превосходили показатели Великобритании и Франции) увеличила с 1950 по 1958 гг. выпуск промышленной продукции на 210%, то ГДР – на 241%. Средний ежегодный прирост промышленного производства в ГДР в 1950-58 гг. составлял 10%, а в ФРГ – 8,5%. В 1957 г. ГДР обошла ФРГ и по объему роста промышленности в сравнении с 1936 г.

На одни только социальные пособия (материнские, по старости, инвалидности и т.д.) в ГДР уходило 15.6 % от бюджета (сравните с демократической Россией, сильно удивитесь). При этом пенсионный возраст в 70-х годах в ГДР был таким же, как в современной России (65 лет для мужчин и 60 для женщин). Была полностью ликвидирована безработица (а вот после объединения безработица в Восточной Германии стремительно выросла). К 1989 г. социальным страхованием было охвачено примерно 90 % населения. Благосостояние восточных немцев не то, что бы сильно отставало от благосостояния жителей ФРГ, и оставалось на достаточно высоком уровне.

Миф о Берлинской Стене

А со стеной всё гораздо сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Казалось бы, всё просто: жители ГДР не хотели жить в коммунистическом аду и бежали в капиталистический рай, поэтому руководство ГДР построило абсолютно незаконную и античеловечную стену. Среди причин постройки берлинской стены, действительно, было «голосование ногами», т.е. проблема миграции из ГДР, но она была не единственной.

К 1961 году, Западный Берлин стал представлять для ГДР смертельную опасность. Дело в том, что используя невыгодный для ГДР курс марки по отношению к марке ФРГ, группы жителей западного Берлина массово скупали в Восточном Берлине дешёвые товары и продовольствие. Что создавало серьёзную проблему по обеспечению граждан ГДР этими самыми товарами и продовольствием, поскольку механизмы действия этих спекулянтов порой просто не позволяли жителям ГДР приобрести необходимые им товары.

Также нужно понимать, что к 1961 году ГДР уже массово выпускал свои кадры, которых обучали за счёт государства. С ними начали серьёзную работу рекрутские службы ФРГ, которым было гораздо дешевле создать агентурную сеть в столице ГДР, чем готовить кадры самостоятельно. Агентурная сеть ЦРУ в Восточном Берлине являлась самым крупным филиалом (по количеству сотрудников) американской разведки. Предполагается, что если бы основной причиной миграции стал более высокий уровень жизни в Федеративной Республики — то стена была бы построена в период 1945-1960, например. Не поверите, люди в основном, не склонны всё бросать и переезжать в другую страну, даже если условия жизни там гораздо лучше. Для того, чтобы побудить значительные массы людей к подобному бегству, должен разразиться серьёзный кризис, который и заставит людей бежать из своей страны. В ГДР же подобным кризисом и не пахло. А вот потеря конкретных важных кадров для экономики ГДР могла спровоцировать настоящий коллапс, который было необходимо избежать.

Но угроза войны и напряжение в Берлине нарастало. План США заключался в том, чтобы ввести в ГДР несколько дивизий и броситься на соединение с Западным Берлином. Абсурдным считал такой военный сценарий США министр обороны ФРГ Штраус. Он не понимал, почему американцы уверены, что будущая война будет вестись ограниченными силами и только вдоль автобана Хельмштедт (граница ФРГ) – Берлин? Но министру обороны ФРГ стало окончательно не по себе, когда он узнал, что США планируют сбросить на территорию ГДР атомную бомбу. Позднее Штраус писал в мемуарах, что «к счастью» такие планы 13 августа 1961 г. (когда ГДР установила в Берлине нормальный пограничный режим) превратились в «ничто».

А в условиях внешнеполитического кризиса между СССР и США некоторые берлинцы начали пытаться через западную часть города просто сбежать от грядущей войны, которая казалась всем неизбежной (об этом чуть позже). Если в июне 1961 г. в ФРГ через Берлин ушли 19 198 граждан ГДР, то в июле – уже 30 415.

От ненормальной политической ситуации в Берлине выигрывали не только спекулянты. Огромное количество людей работало на территории Западного Берлина, а проживала в Восточной части, этих людей называли «гренцгенгеры» (der grenzgänger — пересекающий границу). Учитывая вышеупомянутую разницу между курсом марок ФРГ и ГДР эти люди получали огромные доходы за счёт того, что коммунальные платежи, платы за социальные нужды и пр. были рассчитаны на заработную плату жителя ГДР (следовательно, были гораздо ниже), а эти граждане получали как жители Западного Берлина (в котором граждане тратили на вышеуказанные нужды гораздо больше). В этих условиях руководство Восточным Берлином обратилось к своим западным коллегам с предложением платить их гражданам заработную плату в марках ГДР, но ответа не последовало. Тогда ГДР поступила проще: «гренцгенгерам» предписали платить за все социально-коммунальные услуги в западных марках.

Список использованных источников:

1. Нефёдов В. В. СЕПГ и развитие народного образования в ГДР в 1950-70-е гг. Наука и школа. 2009. № 4.
2. История Германии: учебник: в 3 т. Т. 3. Документы и материалы 1945-1990 гг. / под ред. Б. Бонвеча. М.: КДУ, 2008.
3. Семиряга М. И. Германский вопрос от раскола к объединению. М.: Наука, 1992.
4. Н.Н. Платошкин Берлин в августе 1961 г.: Установление пограничного. режима. 162. N.N. Platoshkin Berlin, August 1961: The Ascent of the Borderline Regime.

автор: Кирилл Дурдомовский

Владимир Ильич Линдерман родился 3 ноября 1958 года в Риге, в русскоязычной семье, что во многом предопределило его будущую борьбу за права национальных меньшинств в Латвии. По образованию он филолог, окончил Латвийский государственный университет. Однако академическая стезя его не привлекала: с юности Линдерман тяготел к радикальной политической деятельности.

Его политическое становление пришлось на конец 1980-х — эпоху перестройки и роста национальных движений в Прибалтике. В то время как местные «Народные фронты» выступали за независимость от СССР, Линдерман встал на сторону Интернационального фронта трудящихся (Интерфронта), отстаивавшего сохранение Латвии в составе Советского Союза и равенство прав для всех жителей республики, независимо от национальности. Новый, полный опасностей этап в жизни Линдермана начался в 1998 году. Он приехал на первый съезд Национал-большевистской партии (НБП), где лично познакомился с Эдуардом Лимоновым. Эта встреча кардинально изменила его жизнь. Линдерман вступил в НБП, получив партийную кличку «Абель», и вскоре стал одним из заместителей Лимонова и членом партийного совета организации.

Вернувшись в Латвию, он сосредоточился на борьбе за права русскоязычного населения, которое, по его мнению, подвергалось дискриминации. Для этого он создал правозащитное общество «Победа» и начал выпускать оппозиционные газеты «Трибунал» и «Генеральная Линия». Его деятельность быстро нашла отклик не только среди русских жителей, но и среди части латышских предпринимателей и бизнесменов, которые, по некоторым данным, оказывали его организации финансовую поддержку. Сам Линдерман, будучи «негражданином» Латвии, лишенным права голоса, стал олицетворением борьбы против института безгражданства, о котором он неоднократно высказывался.

Период с 2001 по 2007 год стал для Владимира Линдермана временем превращения из регионального лидера в ключевую фигуру федерального масштаба. Пока основатель и бессменный вождь Национал-большевистской партии (НБП) Эдуард Лимонов отбывал четырёхлетний срок по обвинению в хранении оружия, именно Линдерман принял на себя основную тяжесть оперативного управления и идеологической работы. В партийной иерархии он занял пост заместителя председателя, а после V съезда партии в 2004 году был избран в Центральный Комитет, став признанным «вторым человеком» в организации. Переезд Линдермана в Россию ознаменовал качественный и количественный рост организации. Если раньше НБП ассоциировалась с локальными акциями и литературными манифестами, то с приходом Абеля к оперативному руководству партия перешла к систематическим «акциям прямого действия». Его опыт латвийского правозащитника и издателя приучил его действовать в условиях постоянного давления со стороны спецслужб, что сделало его идеальным кризисным менеджером для полуподпольной организации.

Квинтэссенцией стратегии Линдермана стала серия дерзких публичных акций, которые принесли нацболам всероссийскую и международную известность. Главной из них, безусловно, стал захват приёмной Администрации Президента РФ на Ильинке 14 декабря 2004 года, когда несколько десятков активистов НБП ворвались в здание, забаррикадировались внутри, вывесили в окне партийные флаги и лозунг «Путин, уйди сам!», после чего были задержаны. Эта операция стала вершиной тактики нацболов, в основу которой Линдерман закладывал принцип максимального общественного резонанса при минимуме ресурсов. Позднее, в марте 2006 года, он публично комментировал тактику нацболов на примере другой резонансной акции — захвата отделения Сбербанка:

«Это очень справедливая акция. Сбербанк — процветающая организация, раздающая кредиты под проценты кому угодно в огромных размерах, кроме своих обворованных вкладчиков. Нацболы выступили, как всегда, на стороне народа».

Другим знаковым эпизодом стала акция во время проведения Всемирного газетного конгресса в Москве в июне 2006 года. Группа нацболов проникла в зал заседаний и развернула лозунг с надписью «Путин — палач свободы». Эта дерзкая выходка вызвала немедленную реакцию властей: пресс-секретарь НБП Александр Аверин связал именно с ней последующее задержание Линдермана и решение Кузьминского суда о его депортации. Власти, по мнению нацболов, пытались «зачистить» политическое пространство перед саммитом «Большой восьмёрки» в Санкт-Петербурге.

Латвийские власти объявили его в международный розыск по обвинениям в хранении взрывчатки и подготовке покушения на президента Вайру Вике-Фрейбергу. С этого момента началась многолетняя череда задержаний и попыток экстрадиции. Вплоть до финальной депортации в 2008 году он оставался в России на нелегальном положении, продолжая участвовать в планировании и координации партийных акций, что само по себе было формой противостояния государственной машине.

Вернувшись в латвийскую политику, он в 2009 году основал партию «Движение 13 января». Название отсылало как к исторической дате (расстрел рабочей демонстрации в Риге в 1905 году), так и к недавним уличным беспорядкам в городе. Партия позиционировала себя как социалистическая и ставила целью защиту прав русскоязычного населения.

Главным политическим проектом Линдермана в этот период стала борьба за государственный статус русского языка. Он и его единомышленники из общества «Родной язык» инициировали и провели масштабную кампанию по сбору подписей. Итогом стал референдум, прошедший 18 февраля 2012 года. По его результатам, около 25% участников поддержали идею сделать русский вторым государственным языком, но этого оказалось недостаточно для принятия поправок. Вскоре после этого, летом 2012 года, его партия была переименована в «За родной язык!».

В 2018 году Линдерман был задержан в связи с организованным «Русским союзом Латвии» митингом против перевода школ на латышский язык обучения. В 2020 году его имя (наряду с еще 13 журналистами) было включено в так называемое «дело российских журналистов» по обвинению в сотрудничестве с российскими СМИ.

Ситуация резко обострилась в 2022 году. В июне он был арестован Службой государственной безопасности Латвии. Ему были предъявлены обвинения по двум основным статьям: «оправдание военных преступлений» и «разжигание национальной ненависти». Поводом послужили его публичные высказывания в соцсетях и интервью, где он оправдывал действия ВС РФ на Украине. С 2022 года Линдерман находится под следствием. Четыре месяца он провел в рижском СИЗО, после чего был выпущен под залог в 6000 евро. Судебный процесс, стартовавший в мае 2023 года, продолжается. Сам Линдерман не признает свою вину и называет процесс политическим, отмечая, что за свою жизнь в отношении него возбуждалось 12 уголовных дел, и он ни разу не был признан виновным. В 2025 году прокуратура запросила для него 2 года реального лишения свободы. Находясь под судом, он продолжает свою деятельность, общаясь с прессой и комментируя политическую ситуацию в Латвии, критикуя власти за преследование инакомыслящих и «запрет русского языка».

автор: Рей-Расколов

Толстовство — представляло собой организованное общественное движение, объединяющее людей вокруг духовно-этических ценностей, основанных на учении Л.Н. Толстого. Оно возникло в 80-х годах XIX столетия и уже к началу XX века распространилось из Центральной России до Сибири и Кавказа. Сторонники этого учения исповедовали ненасильственный безгосударственный образ жизни, земледельческий труд, равноправие, свободу убеждений и верований.
Единственной формой совместной жизни, которая не подавляет человека и не провоцирует его на насилие, считал Толстой, является община. Социализм Толстого отличался от западноевропейского, в частности, в его марксистском варианте. Программа толстовского социализма основывалась на христианстве, имеющем своеобразную духовную интерпретацию. Ее главная особенность заключалась в категорическом отрицании всякого насилия и ориентации на «мирную, трудолюбивую земледельческую жизнь», «освобождение от всякой человеческой власти», взаимное уважение, «самоотречение, смирение и любовь ко всем людям и ко всем существам».

Массовое создание земледельческих коммун началось после Февральской революции, которая положила начало либерализации и демократическим преобразованиям общества. Коммуны возникли в различных губерниях России: Московской, Тульской, Орловской, Полтавской, в Крыму, Екатеринодарском крае; отдельная коммуна была образована в Алма-Ате, коммуна «Трезвая жизнь» — Москве. Обычно коммуны возникала из групп единомышленников Толстого, объединявшихся и вовлекавших в них свои семьи. В них входили люди из самых разных социальных слоев. Здесь находили себе место и бывший «барин», понявший весь стыд своей прошлой жизни, и забитый нуждой, придавленный церковью мужик, и студент, подходивший к диплому, и солдат, обовшивевший и чуть не погибвший в окопах мировой бойни, и рабочий оружейного завода, и следователь ЧК, под влиянием идей Толстого бросивший политическую деятельность и взявшийся за плуг. Толстовские земледельческие коммуны создавались и существовали как самостоятельные хозяйственные объединения, духовным стержнем которых было учение Л.Н. Толстого. Вокруг этого учения объединялись и жили бок о бок сектанты-малеванцы, субботники, адвентисты, баптисты, добролюбовцы и потомственные интеллигенты, такие как братья Тюрк, сестры Страховы, потомственные крестьяне — Д.Е. Моргачев, Г. Гурин, разночинец Б.В. Мазурин. В них входили люди разных национальностей. В коммунах было много молодежи. Они создавали в них семьи, обзаводились детьми; в коммунах как правило было много детей.

Главное правило, дающее любому человеку возможность проживать и трудиться в толстовской коммуне было закреплено в уставе коммуны — документе, официально зарегистрированном и дающем возможность коммуне существовать как юридическому лицу. Это правило гласило:

«Членами коммуны могут быть трудящиеся, достигшие 18-летнего возраста, занимающиеся, а равно приступающие к занятию сельским хозяйством или связанным с ним промыслом; разделяющие взгляды Л.Н. Толстого, отрицающие всякое убийство не только человека, но и животного, а так же отрицающие употребление дурманов: водки, табака и др., а так же мяса».

Таким образом, толстовские земледельческие коммуны — это не случайные объединения. Признанные государством как хозяйственно и юридически суверенные организации, они существовали на внегосударственной основе в полном согласии с духом толстовского учения, отрицаего всякое насилие, в том числе и государственное (воинскую повинность, государственные налоги и др.). И опыт толстовских земледельческих коммун, сумевших ужиться с советским режимом и выжить, фактически бесконфликтно сосуществуя с ним, представляет исключительный интерес.

Хозяйственную основу коммун составляло земледелие. Земля, жилища, труд, были обобществлены. Финансовые средства коммун состояли из вкладов их членов, а также из доходов от хозяйственных сделок, займов и т.д.
Высшим органом коммуны считалось общее собрание, которое утверждало все узловые вопросы организации и жизни коммуны. Исполнительным органом коммуны являлся Совет Коммуны, который избирался на общем собрании сроком на 1 год, количеством не менее 5 человек. Совет был обязан вести дела с государственными организациями, частными лицами, заключать договора, сделки и т.п., отвечая за все убытки коммуны, если они были понесены по его вине. Совет распределял членов коммуны на работы, давал отчеты о положении дел коммуны, определял хозяйственные планы. Особенностью коммун было то, что все работы производились трудом ее членов. Наемный труд был недопустим. Исключение составляли только срочные хозяйственные работы. Физический труд был обязателен, от него не мог отказаться ни один член коммуны. Освобождение от труда допускалось лишь по постановлению общего собрания (по инвалидности, беременности или болезни). Труд в коммуне оплачивался деньгами. Критерием оплаты было количество трудодней. Содержание детей, членов коммуны, медицинской помощи, образования, культуры начислялось из общих доходов. В случае ликвидации коммуны членам возвращались их паи и вклады, а судьба общего неделимого капитала решалась общим собранием. Главным условием земледельческого труда, его духовной установкой было работать честно, без ожесточения, а с любовью и желанием, с убеждением что физическая работа не только приносит пользу другим, но и оздоровительна для тела и ума, что физический труд – это необходимое условие, закон природы для каждого человека.

Не удивительно, что производительность труда в коммунах была высокой. Даже в артели ручников, т.е. приверженцев ручного земледелия. Ручники вручную, а некоторые даже не используя орудий труда, типа лопат или мотыг, обрабатывали по 5-7 гектаров зерновых и овощных культур, получая 8-10 пудов пшеницы с каждого гектара. Ручники принципиально не использовали рабочую силу животных, считая использование животных в производстве разновидностью эксплуатации и насилия. По этой причине они не только не употребляли в пищу мясо животных, но и отказывались от яиц, молока, не носили шерстяных и кожаных изделий. Опыт ручного земледелия, несмотря на понятные трудности, тем не менее имел впечатляющие результаты. Хотя коммуны создавались на неудобьях, «на голом месте» постепенно благодаря энтузиазму, инициативе, беззаветному труду коммунаров, превращались в крепкие хозяйства. Продукция коммун имела неограниченный спрос, ведь в основном хозяйства коммунаров имели огородническую и животноводческую направленность. Коммунары снабжали молоком больницы, детские учреждения, безвозмездно отдавали молоко одиноким женщинам и старикам, жившим в близлежащих деревнях. Местное население сочувственно относилось к коммунарам, люди приходили к ним за советом, часто покупали продовольствие, животных и другое.
В коммунах были ясли, библиотека, свой оркестр, негосударственная школа, основанная на принципах ненасилия и любви. Так что неверно видеть в толстовских земледельческих коммунах секту, отгороженную от других людей собственным мировоззрением, устройством жизни и быта. Коммунары старались «соединиться со всеми людьми»:

«Мы, — писал один из коммунаров, — не сторонники монастырей ухода от жизни со всем ее злом и добром, страданиями и радостью. Именно среди потока жизни должны мы стремиться быть лучше, быть людьми, так что не лучшие условия совершенствования привлекают нас в коммуну».
Коммуна по своим экономическим принципам и соответствующей структуре управления представляла собой общественное хозяйство, основанное на принципах равенства, равного распределения по труду, подчиняющееся системе планового хозяйствования.

Практическое осуществление идей Л.Н.Толстого было главным духовным фактором объединения людей в толстовские земледельческие коммуны. Коммунары исповедовали терпимость и заботу в отношении друг с другом:

«...никого не давить и не перед кем не пресмыкаться, говорить открыто правду и поступать так, как хочешь, с тем только непременным условием, чтобы не повредить другому, жить радостно, без озлобления и без малейшего страх».

Ненасильственное отношение ко всему живому обусловливало и образ жизни толстовцев-коммунаров: они были строгими вегетарианцами, не употребляли табака и спиртных напитков, не ругались. В толстовских коммунах не было замков, двери были открыты любому человеку, питание — общее и бесплатное. Особое мироощущение жизненной полноты и счастья пронизывало все стороны бытия коммуны:

«Не мир хорош, а хороша/Порой в тебе твоя душа/И не гармония природы/Звучит среди лесов и вод,/А сердце в чистый миг свободы/Само в груди твоей поет».

Отношения коммунаров с государственной властью и правительственными чиновниками были непростыми. Коммуны пытались сосуществовать с государством таким образом, чтобы не нарушать государственных законов и в то же время жить согласно своим принципам. Такое мирное сосуществование оказалось возможным до тех пор, пока сельское хозяйство России, разоренное революцией, гражданской войной, национализацией и перераспределением земель не могло давать достаточно продукции. К тому же в 1917-1927 гг. советская власть еще сохраняла элементы демократичности и допускала некоторый плюрализм в формах хозяйственной и культурной жизни. Именно в этот период толстовское земледельческое движение достигло наибольшего расцвета и пользовалось относительной свободой.

Обрушившаяся в конце двадцатых годов крестьян коллективизация, ликвидировала коммуны юридически, передав их хозяйства в собственность колхозов. По различным искусственным причинам (отсутствие государственного кредитования, хозяйственное ослабление и пр.) коммуны распускались. Государственные чиновники предлагали коммунарам переходить в колхозы, даже возглавлять их. Однако, эти предложения не находили ответа в силу принципиальных расхождений коммунаров и власти по вопросу о проведении государственной коллективизации, которая по существу имела насильственный принудительный характер. Показателен в этом плане ответ толстовца Б.В. Мазурина председателю Кунцевского райисполкома Морозову на его предложение возглавить колхоз:

«Да, мы за коллективный труд, но за добровольно коллективный по сознанию, а не против своего желания. Потом, у нас уклад жизни отличный от их уклада в отношении питания, вина, ругани, признания церкви и ее праздников и всяких обрядностей. Мы жили до сих пор коммуной и дальше думаем жить так, но сливаться в один коллектив, а тем более руководить этим делом мы не будем. Ничего из этого не выйдет. Что касается нашего опыта, то мы охотно будем делиться с теми, кому это будет нужно»

С другой стороны, сам факт самостоятельного существования коммун доказывал возможность негосударственной формы организации хозяйства. Пример крестьянского земледельческого социализма не укладывался в общую концепцию государственной коллективизации, тем более, что коммунары, исходя из позиции принципиального ненасилия, отказывались платить государственные налоги, нести воинскую повинность, выполнять хозяйственные наряды, связанные с обеспечением армии.

Коммунары, не желавшие изменять своим принципам, переселялись в другие места. Многие коммуны, как например, коммуна «Всемирное братство», просто разгонялись, а их члены подвергались арестам и высылке. Известны судебные процессы над толстовцами, отказавшимися от исполнения государственной и воинской повинности. Однако, если в 20-е годы была возможность их освобождения прямо из зала суда, то в 30-е и 40-е годы коммунаров либо расстреливали, либо ссылали в лагеря без суда и следствия . Не считая для себя возможным подчиняться государству, толстовцы решительно отказывались от участия в государственных выборах. Сохранились следующие протокольные записи общего собрания коммунаров:

«Мы, будучи единомышленниками Льва Толстого, отрицаем насилие и устройство общественной жизни людей путем насилия государственной власти и поэтому подчиняться и выполнять то, что от нас требуют, не противоречащее нашей совести, мы еще можем, но сами принимать участие в организации этого насилия мы не можем».

По свидетельству Д.Е. Моргачева, только в коммуне «Жизнь и труд» с 1936 по 1940 годы было арестовано и осуждено 65 человек, с 1941 по 1945 год за отказ носить оружие осуждено более ста человек. Большая часть из них была уничтожена. Толстовцы были принципиальными и бескомпромиссными последователями непротивления злу насилием. Вслед за Толстым они считали невозможным участвовать в насилии и стремились исполнять ненасильственные действия повсеместно. Так, в 1931-1932 гг. началось экономическое давление властей на сибирскую коммуну «Жизнь и труд». Толстовцам давали непосильные сельскохозяйственные задания. Если они их не выполняли, то приезжали представители власти и отбирали львиную долю урожая или укоса сена.

Естественно, провоцировался конфликт, который не возникал благодаря принципу толстовцев: «не раздувать зла», не озлобляться, «не вставать на путь взаимной злобы». В восьмом выпуске журнала «Истинная свобода» за 1921 г. опубликован эпизод из жизни толстовцев с.Раевка Орского уезда Оренбургской губернии. Крестьяне этого села были принципиальными последователями ненасилия. Исходя из этого принципа, они отказались избрать органы управления в своем селе. Во время восстания в 20-х годах восставшие призывали раевцев присоединиться к ним, от чего крестьяне отказались. Вместе с тем, когда вокруг убивали представителей власти, в этой деревне проживали солдаты продотряда, а когда восставшие потребовали выдать их, крестьяне им отказали. В других случаях ненасильственные действия толстовцев, выражавших протест действиям властей, демонстрировался в актах гражданского неповиновения. Например, толстовцы отказывались идти в суд или в тюрьму следующим образом: они ложились на землю и не двигались. Так что и арестованных их приходилось нести в суд на руках. Они устраивали голодовки, желая показать абсурдность и очевидную заданность обвинения, молчали, отказываясь отвечать на допросах не отвечали на вопросы и во время суде.

«Жизнь по совести», подчинение своих действий нравственным нормам и правилам, значили для толстовцев больше, чем материальное благополучие или исполнение государственных и судебных требований, когда они противоречили нравственным взглядам. Однажды на заработках, куда толстовцев приглашали с большой охотой как трезвых, деятельных и мастеровых работников, им приказали разобрать дома «раскулаченных семей», выбросив их на улицу. Толстовцы отказались это делать, и тем самым отказались от заработка. Другой случай произошел с одним из толстовцев, которого ранили ножом жители соседней деревни. После горячих споров коммунары решили не отдавать плененных ими пьяных крестьян в милицию, а затем отпустили, понимая, что осуждение тех по закону и заключение в неволю «добрых чувств у них не вызвало бы».
Нравственный максимализм, верность принципам, своей совести толстовцы пронесли через всю свою жизнь. Даже в лагерях, в адских условиях невыносимого труда, голода и издевательств они жертвенно проповедовали идеалы добра, человечности, верности толстовскому учению.

Список использованной литературы:

1. Мазурин Б. В. Рассказ и раздумье об истории одной толстовской коммуны «Жизнь и труд». — Новый мир. 1988, No 9
2. Синявский Б. По заветам Льва Толстого. — Известия. 07.01.1989.
3. Рогинский А. Б. Воспоминания крестьян-толстовцев. 1910-е — 1930-е годы. — М.: Книга, 1989.
4. Эджертон У. Толстой и толстовцы / Пер. с англ. Д. А. Карельского // Новый мир. — 1989. — № 3.

Социально-философский критицизм, присущий взглядам Герцена, во многом предопределил появление среди кавказской интеллигенции «критически мыслящих личностей». Колокольный звон Герцена, разливавшийся так широко, достигал, как видно, и российских окраин.

Идеи «одействорения» философии и поиска справедливого социального идеала, разрабатываемые Герценом, оказались привлекательными не только для русской, но и для формирующейся философской мысли на окраинах империи — например, на Кавказе, где интеллигенция была ориентирована на русскую культуру. Философия истории, философия деяния, социальная предопределённость возникающих идей вот та платформа, на которой базируется интерес кавказских шестидесятников к Герцену. Подобно тому как Герцен и Огарев объединились вокруг сен-симонизма (который, по словам самого Герцена, лёг в основу их убеждений и «неизменно остался в существенном»), интерес кавказских мыслителей питала уверенность в том, что философия способна объяснить ход исторического развития и указать пути к справедливому общественному устройству. В произведениях Герцена их привлекали в первую очередь политическая философия, идеалы свободы и гуманизма, а также философия как предпосылка к преобразованию действительности.

Значимой для историко-философских концепций, формировавшихся в республиках Северного Кавказа, в Армении, Грузии и Азербайджане, оказалась герценовская идея о возвращении человека из «анатомического театра» обратно в историю, то есть понимание человека как «социологического», как субъекта исторического процесса.

Просветительская деятельность, развёрнутая Герценом в эмиграции, материалы Вольной русской типографии, альманаха «Полярная звезда» и «Колокола» всё это, безусловно, формировало у кавказских мыслителей интерес к социалистической теории, которая, по их убеждению, могла бы обеспечить социальную справедливость. Сам жанр герценовского философствования от публицистики до высоких художественно-философских произведений также оказал влияние на кавказских мыслителей, в поэзии, публицистике и литературных трудах которых осмыслялись вопросы будущего человечества и отдельных народов, судьбы конкретных людей. Через Герцена и Чернышевского в кавказские языки проникал философский категориальный аппарат. Герцен развивал тезис о том, что идея социализма, разработанная на Западе, может реализоваться и в других странах. Отсталость страны, как у Чаадаева, может обернуться её преимуществом. Крестьянская община как прообраз социализма характерна как для России, так и для народов Кавказа.

Теоретической находкой для кавказских мыслителей стали идеи о необходимости критического отношения к концепции обязательного прохождения всеми народами одних и тех же ступеней развития. Разные аспекты русского «крестьянского» социализма, изложенные Герценом в работах «Русский народ и социализм», «О развитии революционных идей в России», «Крещёная собственность», «Россия» и других, формировали представление о справедливом социальном устройстве. Однако для реализации любого социального идеала необходим субъект его внедрения. В поиске ответа на этот вопрос бесценными оказались мысли Герцена о том, что нельзя «людей освобождать в наружной жизни больше, чем они освобождены внутри». Радикализм в социальном переустройстве сам по себе ведёт в тупик — это показала европейская революция 1848 года. Социальная идея должна быть понята и одобрена народом; нужны, по Герцену, «построяющие идеи» и осознанное понимание со стороны населения.

Н. Бердяев писал, что Герцен и Белинский имеют «центральное значение для русской судьбы». Аналогично можно сказать и о всей русской философии: она стала судьбоносным явлением в философских исканиях представителей кавказских народов второй половины XIX века.

Наследие Герцена опровергает точку зрения тех, кто упрекает русскую философию в недостатке системных трактатов и излишней литературоцентричности. К какой категории отнести тогда такие работы Герцена, как «Дилетантизм в науке», «Письма об изучении природы» и другие? В то же время литературные произведения Герцена, где поднимаются проблемы нравственности, семейных отношений, любви, человеческой неустроенности и окружающих «мерзостей», говорят о разносторонности и многоаспектности его творчества. Как он сам писал, слово «республика» имело «для меня нравственный смысл». В работе «С того берега» он провозглашает тезис о том, что «суд миру нашему пришёл». Это произведение — образец разработки философско-исторических проблем в художественной форме. Герценовский «Колокол» с эпиграфом «Vivos voco!» («Зову живых!») это обращение не только к тем, кто, как и сам Герцен, по всей России хотел отмены крепостничества. Это обращение к людям всех сословий, студентам и офицерам, мужчинам и женщинам, ко всем, кого волнуют проблемы крепостного состояния, бесправия в суде и полицейского своеволия. Это было обращение и к нарождающейся кавказской интеллигенции вне зависимости от национальности. «Колокол» читали в Москве и Петербурге, он тайно проникал в отдалённые губернии, в Сибирь, на окраины России. В «Колоколе» освещались не только универсальные социальные события, но и жизнь всех русских губерний и всех слоёв общества — от высшего придворного круга до крестьянской избы.

Армянский мыслитель М. Налбандян входил в число кавказской интеллигенции второй половины XIX века, испытавшей влияние идей А. И. Герцена. Ещё обучаясь в Московском университете, Налбандян пришёл к выводу, что национально-освободительное движение армянского народа должно развиваться в единстве с русским демократическим движением. Во время заграничной командировки он познакомился с Герценом, Огарёвым, Бакуниным, Тургеневым. В 1862 году Налбандян опубликовал книгу «Земледелие как верный путь». Исследования показывают, что основные идеи этой работы он обсуждал с Огарёвым. В тот период его взглядам были присущи:

1. а) культ разума;
2. б) прославление человека;
3. в) утверждение свободы и равенства;
4. г) ненависть ко всякому порабощению.

Позже к этим просветительским идеям он добавил вывод:

«...Европа пережила много исторических фаз…переменила и всё ещё меняет формы правления, но до сих пор не достигла своей цели, ибо она всё время старалась расширить свой путь, выправить его, выровнять, забывая, что её трудности не столько от обуви, которая жмёт и мешает её продвижению. Если обувь тесна, то как бы широка при таком несчастии ни была дорога, никому она не поможет....Европа стоит перед трудно разрешимым вопросом – это экономический вопрос».

В поиске ответа на этот вопрос Налбандян опирался на решения, найденные русскими радикальными мыслителями — А. И. Герценом, Н. Г. Чернышевским и другими. Трудно не согласиться с профессором В. А. Кувакиным в том, что «богатство русской духовности, русского философского духа уникально. Эта уникальность мирная и демократическая, открытая и человечная, поскольку не отрицает, а, напротив, предполагает уникальность всякой другой национальной философской традиции».

Наряду с общефилософскими вопросами (универсальные закономерности, субъекты истории, основы экономической сферы, идея общинного социализма и др.), которыми под влиянием Герцена и Огарёва был увлечён Налбандян, последний развивал и проблему национального. Для Кавказского региона, где столетиями бок о бок проживают десятки национальностей, философское и социологическое осмысление этого вопроса было особенно актуальным. Налбандян рассматривал нацию как социально обусловленное явление. В качестве основных признаков нации он выделял:

1. а) общность языка;
2. б) исторических традиций;
3. в) обычаев;
4. г) культуры;
5. д) образа жизни;
6. е) психического склада.

Нация не просто сумма индивидов, а качественно новое общественное явление.

«Нам остается признать это явление фактом точно так же, как мы признаем, что кислород и водород, соединившись, потеряли свои прежние свойства и превратились в воду, свойства которой отличают ее от кислорода и водорода».

У Налбандяна мы находим вывод о позитивности и прогрессивности национальной формы бытия человека и человечества. Без развития и расцвета национальной жизни и культуры невозможно возникновение общечеловеческой культуры. Он писал, что каждый народ имеет свой национальный облик, а генеральный путь развития человечества — это национальная и общечеловеческая солидарность через свободное развитие и расцвет культуры всех наций.

Философские искания, формулирование и обоснование справедливого социального идеала, характерные для русской общественной мысли второй половины XIX века, совпали по времени с тем, что царское правительство направляло представителей разных кавказских народов в Москву, Петербург и другие города России для получения образования. Среди них были М. Налбандян, Н. Николадзе, И. Чавчавадзе, А. Пурциладзе, Г. Зардаби, К. Хетагуров и другие. Определяющее значение в формировании взглядов перечисленных мыслителей имела русская философия. И. Чавчавадзе, студент юридического факультета Петербургского университета, и его единомышленники стали свидетелями времени, когда идейное движение против крепостничества и царизма вдохновляли лондонский «Колокол» под руководством Герцена и петербургский «Современник» во главе с Чернышевским. Увлечённость Чавчавадзе и его соратников идеями русских радикальных мыслителей была столь глубока, что его слова стали девизом для кавказской интеллигенции: «Каждого из нас взрастила русская литература, каждый из нас на выводах ее обосновал свои убеждения и предмет на поприще своей общечеловеческой деятельности выбрал согласно выводам ее».

Н. Николадзе, известный грузинский мыслитель, входивший в группу грузинских шестидесятников («тергдалеули»), познакомился с Герценом в 1865 году и сотрудничал в «Колоколе». В том же году в № 198–199 журнала он опубликовал статью «К освобождению крестьян в Грузии», затем в № 201 статью «Наши будущие адвокаты перед Московскими ведомостями», а в № 204 статью «Июньские дни в Тифлисе». Исследования показывают, что большое влияние на взгляды Николадзе оказали «Письма об изучении природы». Он присылал в редакцию «Колокола» различные материалы, которые использовались в публикациях по вопросу освобождения крестьян.

А. И. Герцен со своей философией действия, философией реализма и справедливого социального устройства оказал существенное влияние на общественную мысль народов Кавказа. Влияние Герцена и других русских мыслителей обусловило появление таких работ, как «Земледелие как верный путь», «Гегель и его время», «Речь об армянской словесности» М. Налбандяна; «День падения коммуны», «Девятнадцатое столетие», «Видение» И. Чавчавадзе; «К освобождению крестьян в Грузии», «Правительство и молодое поколение», «Июньские дни в Тифлисе», «Наши будущие адвокаты перед Московскими ведомостями» Н. Николадзе; «Переходное состояние горцев Северного Кавказа» К. Хетагурова и других.

Изучая русскую философию XIX века, можно бесконечно удивляться разнообразию её жанров и типов философствования: от монологического повествования до диалогического изложения, от поэзии до «полифонии» голосов в литературных произведениях, от эпистолярного жанра до сиюминутных философских дневниковых записей. Что касается разнообразия философской проблематики, то по этому критерию она отвечает любым стандартам. Уже в XIX веке, особенно во второй его половине, Россия воспринималась как огромная культурная реальность. Опыт закавказских и северокавказских народов показывает, что в процессе культурной ориентации они сделали один вывод ориентацию на Россию.

Именно эта осознанная, выстраданная и искренняя ориентация на Россию стала не просто политическим выбором, а подлинным единением душ и умов. Через философию, слово и общие идеалы родилось то удивительное братство, где неразрывность России и Кавказа это не юридическая формула, а живая, тёплая связь сердец. В этом единстве наша общая сила и наша общая радость. Как солнце одинаково согревает и русские берёзы, и кавказские горы, так и великая русская культура, которую олицетворяет собой гуманизм Герцена, навсегда объединила эти земли в одну прекрасную, неделимую семью. Это единство не знает вражды оно строится на взаимном уважении, любви к истине и светлой вере в то, что вместе, плечом к плечу, мы способны создать будущее, наполненное добром, справедливостью и счастьем для каждого человека, где бы он ни жил на равнинах или в горах. И это, пожалуй, и есть главный нравственный итог той эпохи, который продолжает согревать нас сегодня.

автор: Кирилл Дурдомовский

Содержание

1. Карл Маркс и синдикализм: проблема теоретической преемственности

2. Генезис революционного синдикализма и его место в истории рабочего движения

3. Синдикалистская критика II Интернационала: достижения и границы

4. Проблема всеобщей стачки и теория революции

5. Теоретики революционного синдикализма

6. Отношение синдикалистов к русской революции и большевизму

7. Примечания

Введение

В тематических интернет-сообществах и на специализированных сайтах можно обнаружить значительное количество публикаций, посвящённых отношению Карла Маркса к синдикализму. Не секрет, что в большинстве подобных материалов Маркс предстаёт как бескомпромиссный критик синдикалистской доктрины. Однако многие авторы систематически упускают из виду принципиальное обстоятельство: в области теоретической революционный синдикализм позиционировал себя как школу неомарксизма (в терминологии Ж. Сореля) либо как марксистский синдикализм (по определению итальянского теоретика Э. Оливетти). Данное течение стремилось взять «всё революционное, что есть у Маркса», освободив его наследие от оппортунистических деформаций, внесённых парламентским социализмом. Одновременно с этим революционный синдикализм «дополнял и исправлял» Маркса посредством соединения его идей с положениями П.‑Ж. Прудона, исходя из практического опыта синдикалистского движения. Важно подчеркнуть, что в настоящей статье речь идёт именно о революционном синдикализме, а не о его младшем анархо-синдикалистском ответвлении. Следовательно, тезис о тождестве синдикализма и анархизма является несостоятельным: применительно к рассматриваемой концепции он не работает.

Генезис революционного синдикализма и его место в истории рабочего движения

Революционный синдикализм представлял собой двойственную реакцию. Во-первых, он явился ответом на поражение Парижской коммуны 1871 года, которое означало свёртывание борьбы за диктатуру пролетариата. Во-вторых, он сформировался как противодействие реформизму и оппортунизму в западноевропейском рабочем движении. Последний аспект, после краха II Интернационала, заслуживает нового анализа и частичной переоценки. Характерно, что синдикализм не просто отворачивался от интеллигентов-реформистов и выходцев из буржуазной среды. Он также отторгал от себя те революционные элементы рабочего движения, которые стремились к завоеванию политической власти. Синдикалистская доктрина отрицательно относилась не только к реформизму, но и к бланкизму. Тем не менее именно синдикалистам принадлежит заслуга защиты марксовой теории государства в том пункте, где речь идёт о неизбежном разрушении капиталистической государственности в результате социалистической революции. Будучи совершенно новым социалистическим течением, синдикализм не полностью принимал общую теорию государства по Марксу, однако в отношении буржуазного государства он занимал позицию, значительно более близкую к революционному марксизму, нежели подавляющее большинство «ортодоксальной» социал-демократии II Интернационала. Подтвердим это несколькими цитатами. Главный теоретик революционного синдикализма Жорж Сорель в «Размышлениях о насилии» писал:

«Синдикалисты не предлагают реформировать государство, как это предлагали люди XVIII века. Они хотят его уничтожить, потому что хотят реализовать мысль Маркса о том, что социалистическая революция не должна окончиться заменой одного правящего меньшинства другим. Синдикалисты ещё более резко выявляют свою доктрину, они дают ей более отчётливое идеологическое обоснование, когда, следуя Коммунистическому манифесту, объявляют себя также антипатриотами» [1].

Разумеется, мотивы отрицания государства у разных синдикалистов различались. Те из них, кто вышел из анархической среды, обосновывали эту позицию иначе. Так, Ф. Пеллютье в своей «Истории бирж труда» замечал:

«Люди, которые верят в государство-провидение и для которых "научный социализм" состоит в государстве-патроне, испытывают известную антипатию к свободным ассоциациям людей, где администрируемые дискутируют чаще, чем это допускается для сохранения спокойствия администраторов» [2].

Синдикалистская критика II Интернационала: достижения и границы

Большая часть литературного наследия, оставленного теоретиками синдикализма, направлена против социалистического оппортунизма всех разновидностей. За исключением синдикалистов анархического толка (например, Пеллютье), большинство теоретиков претендовало на роль единственных и истинных последователей революционного марксизма. Синдикалисты вполне обоснованно констатировали полный разрыв с марксизмом не только со стороны оппортунистов типа Э. Бернштейна (которого они хвалили за смелое признание этого факта), но и со стороны так называемых «ортодоксов» вроде К. Каутского. Жорж Сорель неоднократно указывал, что у этих «учеников» Маркса от марксизма осталась одна лишь терминология:

«Сохранение марксистского языка со стороны людей, сделавшихся совершенно чуждыми идеям Маркса, составляет большое несчастье для социализма» 3].

В синдикалистской критике реформизма и идеологии II Интернационала в целом содержатся верные положения. Остановимся сначала на политической стороне этой критики. Синдикалисты вели резкую кампанию против парламентского кретинизма оппортунистов и здесь они были правы. Однако вместе с тем они восставали и против революционного использования парламента со стороны действительно революционных марксистских элементов. Выступая против подчинения рабочего движения буржуазному руководству через оппортунистический социализм, они выбрасывали из ванны вместе с водой и ребёнка, выступая против всякой политической борьбы вообще. Это привело их к резкому столкновению с бланкизмом не только в его отрицательных, но и в положительных аспектах. Например, Сорель, противопоставляя марксизм бланкизму, дошёл до утверждения, что

«Марксизм отличается от бланкизма, между прочим, и тем, что отрицает понятие партии, столь существенное в воззрениях классических революционеров, и возвращается к понятию класса» [4].

Нет нужды указывать, что у Маркса класс никогда не противопоставлялся партии в том смысле, какой вкладывает в это противопоставление Сорель. Революционные синдикалисты вполне своевременно объявили войну социалистической интеллигенции Франции, поскольку последняя использовала рабочее движение, и прежде всего парламентскую борьбу, для сделок с буржуазией от имени и за счёт рабочего класса. Однако сами лидеры синдикализма (Пеллютье, Сорель, Лагардель, Гриффюель, Берт, Лабриола, Оливетти, Леоне) все до единого были интеллигентами. Исторически их борьба с реформистской интеллигенцией оказалась лишь борьбой за влияние на рабочий класс со стороны того же социального слоя, но идеологически стоявшего ближе к пролетариату. Вместо того чтобы атаковать реформизм интеллигенции, они нападали на интеллигенцию как таковую и на её руководящую роль в рабочем движении, используя этот аргумент для прикрытия собственной кандидатуры на тот же руководящий пост. История политической борьбы знает подобный метод достижения цели. Особо следует отметить, что именно во Франции роль интеллигенции как идеолога различных классов и как кадрового резерва управления (журналисты и адвокаты играют доминирующую роль в парламенте и в местном самоуправлении) особенно велика. Однако и рабочий класс здесь не спешит выделять идеологов из собственной среды. Это в равной степени относится как к синдикалистам, так и к социалистам всех видов, а также к коммунистам.

Проблема всеобщей стачки и теория революции

Синдикалисты вполне правильно указывали на то, что социалисты II Интернационала порвали с марксовой теорией революции. С другой стороны, они сами выдвигали тезис, согласно которому между идеей всеобщей стачки и основными положениями марксизма существует в основном полное тождество [5]. Безусловно, это не совсем так. Маркс считал теорию «чудодействующей» всеобщей забастовки мифом. Однако всеобщие стачки как удачные, так и неудачные отнюдь не являются мифом. Они неоднократно имели место в прошлом и, вероятно, будут происходить и в будущем. Но именно та всеобщая стачка, которая могла бы ниспровергнуть капитализм и буржуазное государство, не перерастая в вооружённое восстание, действительно является мифом в самом точном смысле слова. Таких стачек не было и не будет.

Однако если Сорель (наряду с другими синдикалистами) ошибался, полагая всеобщую стачку единственным средством революционного переворота, то он наткнулся на верную и глубокую мысль о чрезвычайно важном организующем значении стачки для рабочего класса с точки зрения построения будущего общества. В сущности, стачка как феномен первостепенной важности — не столько для реконструкции капитализма, сколько для конструирования социалистического начала внутри капиталистического общества — всё ещё ждёт специального социологического исследования. В стачке, с одной стороны, проявляется, а с другой — крепнет новая система отношений между производителями, резко противоположная системе отношений товарного хозяйства и системе отношений, складывающихся на базе капиталистической конкуренции.

Теоретики революционного синдикализма: Сорель и другие

Мы могли бы ещё долго перечислять сходства и противоречия между теориями синдикализма и марксизма, однако необходимо перейти к позиции, которую синдикалисты занимали по отношению к общетеоретическим положениям марксизма. Остановимся главным образом на Жорже Сореле, признанном теоретике именно революционного синдикализма. Сорель неоднократно заявлял о своей принадлежности к марксизму, но при этом считал необходимым дополнить Маркса, с одной стороны, Прудоном, а с другой опытом синдикального движения. В Прудоне его привлекает анархическая критика государства, критика парламентаризма, критика буржуазной демократии, а также отдельные замечания относительно справедливости, добродетели, общего блага и т.д. В Марксе ему импонирует могучий идейный натиск на буржуазное общество, обоснование насильственной революции против капитала, признание исключительно за пролетариатом освободительной миссии, борьба за обособление пролетариата от мелкобуржуазных влияний. Следует, однако, отметить, что Сорель, хотя и считал себя сторонником исторического материализма, усвоил его недостаточно глубоко. Удельный вес сорелевского марксизма в области теории легче всего проверить не по количеству цитат из Маркса и не по числу одобрительных замечаний, а по применению марксова метода к трактовке конкретных фрагментов человеческой истории (см., в частности, его неудачные попытки применения исторического материализма в работе «La ruine du monde antique»). Что касается других синдикалистских теоретиков, то одни (например, Берт) в основном излагали мысли своего учителя, делая их более доступными; другие (как Лабриола) вульгаризировали и марксизм, и синдикализм. Лагардель, до перехода на фашистские позиции, был талантливым публицистом синдикализма, преимущественно по политическим проблемам. Наиболее близким к марксизму из синдикалистов был итальянец Леоне, который, как уже указывалось, в вопросе о государстве приблизился к позиции революционного марксизма. У этого автора влияние прудонизма выражено слабее всего. Особое место среди французских синдикалистов занимает Пеллютье, давший значительный материал для сорелевских «Размышлений». Съедаемый чахоткой, за короткий промежуток жизни, отпущенный ему природой, он торопился — вместе с кусками лёгких — выбросить из себя всю массу ненависти, накопленную против буржуазной цивилизации, капиталистического государства, капиталистического угнетения, с одной стороны, и против мелкобуржуазного парламентского социализма — с другой.

Отношение синдикалистов к русской революции и большевизму

В заключение необходимо сказать несколько слов о том, как теоретики синдикализма отнеслись к русской революции и к тактике большевистской партии. Если не только жоресисты, но и гедисты сплошь относились презрительно и враждебно к Октябрьской революции и к большевистской партии, то синдикалисты в этом отношении резко раскололись на два лагеря. Одна часть синдикалистов (например, Лагардель) поплелась за патриотической волной 1914 года и приняла участие в общем шовинистическом психозе буржуазии. Наоборот, другая часть и это весьма знаменательно осталась верной своим антипатриотическим позициям и заняла враждебную позицию по отношению к мировой войне. Эта часть синдикалистов поняла исторический смысл Октябрьской революции в России и открыто выразила симпатии большевикам.

Так, Сорель в послесловии к последнему изданию своих «Размышлений о насилии» поместил апологию в пользу Ленина. В этом послесловии он, между прочим, писал:

«Я не имею никакого основания предполагать, что Ленин заимствовал свои идеи из моих книг; но, если бы это имело место, я немало был бы рад тому, что участвовал в формировании взглядов человека, который мне представляется в одно и то же время и наиболее великим теоретиком, какого социализм имел со времен Маркса, и шефом государства, гений которого напоминает Петра Великого».

Далее Сорель утверждал:

«В момент падения Парижской коммуны Маркс написал манифест Интернационала, который современные социалисты рассматривали как наиболее законченное изложение политической доктрины учителя. Речь, произнесённая Лениным в мае 1918 года о проблемах Советской власти, имеет не меньшее значение, чем этюд Маркса о гражданской войне 1871 года. Быть может, большевики потерпят поражение на долгий срок под ударами наёмников, вдохновляемых антантовской плутократией, но идеология новой формы пролетарского государства не погибнет; она будет жить в мифах, которые будут иметь своим содержанием народное предание о борьбе, которую вела Республика Советов против коалиции великих капиталистических держав».

Сорель завершает свою апологию следующими словами:

«Презрение демократическим плутократам, которые хотят победить Россию голодом; я сейчас только старик, которому осталось немного жить. Но как бы я хотел, чтобы раньше, чем сойти в могилу, я мог бы увидеть униженной гордую буржуазную демократию, цинически торжествующую сегодняшний день» [6].

А в предисловии к последнему изданию «Материалов к теории пролетариата», вышедшему в 1921 году, Сорель незадолго до смерти писал:

«Идея конструировать правительство производителей не погибнет; …нужно быть слепым, чтобы не видеть, что русская революция является зарёй новой эры» [7].

Берт, устанавливая в своей статье «Большевизм и синдикализм» точки соприкосновения между этими двумя направлениями в рабочем движении, ставил вопрос: почему многие революционные синдикалисты приветствовали русскую революцию, тогда как не только жоресисты, но и гедисты все без исключения отнеслись к ней враждебно? Берт соглашается с тем, что русская революция представляет собой тип революции, которого не предвидели синдикалисты. Однако это не мешает и ему приветствовать в её лице победу рабочего класса над буржуазным обществом [8].

Примечания:

1. Sorel Georges. Réflexions sur la violence. 4e édition. Paris, 1919. P. 163.
2. Pelloutier F. Histoire des Bourses du travail. P. 261.
3. Réflexions. P. 72.
4. Сорель. Évolution du socialisme.
5. Sorel. Réflexions. P. 185.
6. Réflexions. P. 442, 454.
7. Matériaux d’une théorie du prolétariat. P. 53.
8. Berth. Les derniers aspects du socialisme. P. 8, 9, 12, 13, 15, 17, 26, 39.

Введение

1. Миф о «безвластии» как хаосе
2. Миф о «кулацком» и «антигородском» характере движения
3. Экономическая программа и её реализация
4. Проблемы переходного периода и эволюция взглядов
5. Заключение

Список использованной литературы

Введение

За многие годы, прошедшие со времен деятельности Нестора Махно, в обществе накопилось немало мифов о так называемой «махновщине» (также известной как «Вольная территория» повстанческий район в украинском Приазовье в период Гражданской войны 1918—1921 гг.). Этот феномен до сих пор вызывает острые споры: одни видят в нем образец подлинного народного самоуправления, другие —лишь эпизод хаоса и бандитизма. Попробуем же разобрать несколько ключевых мифов, попутно рассматривая общественную социально-экономическую формацию «Вольной территории», которую смогли воплотить на практике анархисты батьки Махно, и оценить, насколько их эксперимент был последовательным, жизнеспособным и уникальным для своего времени.

Миф о «безвластии» как хаосе

Пожалуй, один из самых распространённых мифов гласит, что анархия, за которую боролся и которую строил Махно, представляет собой тотальный хаос, разгул и произвол отдельных индивидуумов или групп людей; когда все люди делают то, что им вздумается, и не существует никаких ограничений или правил поведения. Проще говоря, махновская идея, название которой дословно переводится как «безвластие», была истолкована мифотворцами как отсутствие всякой власти. При этом стоит отметить, что данный миф является подобием «переходного этапа» от одного мифа к другому, чтобы «доказать» на практике, что идея «безвластия» невозможна, вследствие чего данные идеи были объявлены утопией.

На самом деле, под «безвластием» Махно и его соратники теоретики анархо-коммунизма, такие как Петр Аршинов и Всеволод Волин понимали не отсутствие власти как таковой, а только власти человека над человеком, одной части общества над другой, то есть положения, при котором одни люди могут принимать решения, а другие такой возможности лишены. Критикуя как монархию, так и диктатуру пролетариата в большевистском исполнении, махновцы выступали за то, чтобы решения принимали все люди, и, таким образом, власть принадлежала всему народу, а не отдельной группе лиц. Это было не отрицание организации, а отрицание принуждения и иерархии, неотчуждаемых от государства.

В воззвании «Чего добиваются повстанцы-махновцы» (1919 год), написанном в разгар борьбы на два фронта против деникинцев и против большевиков, пытавшихся подчинить повстанческую армию было сказано:

Не в замене одной власти другою найдет народ свое избавление от позора рабства и гнета капитала, но лишь в устройстве жизни, при которой вся полнота власти находится у самого трудового народа и ни в какой степени не передается какому бы то ни было органу или политической партии. Освобождение трудящихся есть дело самих трудящихся — этот лозунг означает не только то, что трудящиеся могут освободиться от капиталистического рабства лишь своими усилиями, но также и то, что новая свободная жизнь трудящихся может быть построена самими трудящимися и никем больше… Мы пережили все виды государственной власти, начиная от самой реакционной — монархической и кончая самой революционной — большевистской. Все они показали нам невозможность творить свободную жизнь народа силою государственной власти… Мы, дети революции и сыны трудового народа, будем творить свою свободу у себя на местах. У себя в деревнях и селах мы, прогнав помещиков и прочих дармоедов и угнетателей, а в городах фабрикантов, банкиров и иных капиталистов и взяв в общее достояние их собственность, соединяемся в вольные общины, здраво и дельно обсуждаем наши хозяйственные и общественные дела и сообща решаем их. Если для проведения в жизнь наших общинных дел нам нужны исполнительные органы, мы создаем их, не наделяя их никакой властью, а лишь давая им определенные поручения, которые являются их прямой обязанностью.

Но власть народа не должна была ограничиваться местным самоуправлением. Как писали позже Н. Махно и П. Аршинов в своей «Организационной платформе Всеобщего союза анархистов» (1926), уже находясь в эмиграции, обобщая опыт поражения, местные народные советы, «связанные между собою в пределах города, области и затем всей страны, образуют городские, областные и наконец всеобщие органы руководства и управления производством. Будучи избираемы массой и находясь под ее постоянным контролем и воздействием, они постоянно будут обновляться, осуществляя идею подлинного самоуправления масс». Это был проект, сочетавший идеи снизу-вверх с пониманием необходимости координации в масштабах целого региона или страны.

Для решения вопросов, касавшихся территории в целом, созывались районные съезды крестьян, рабочих и повстанцев. Всего за период свободного существования махновщины были проведены три таких съезда (в июне, августе и октябре 1919 года), на которых обсуждались не только военные, но и социально-экономические вопросы: землепользование, снабжение, организация школ, судопроизводство. Делегаты избирались на местах прямым голосованием, и ни одна политическая партия не имела квот или преимуществ. За этот порядок, при котором, по словам Махно:

Вся страна покрывается местными совершенно свободными и самостоятельными социально-общественными самоуправлениями тружеников», он выступал не только словесно, но и осуществлял его на практике вместе со своими товарищами и народными массами. Высшая власть в махновской республике принадлежала съездам советов районов, решения которых вступали в силу в районах после одобрения сельскими сходами — принцип, напоминающий низовое вето. Высшим исполнительным органом съезда советов был Военно-революционный совет (ВРС), под контролем которого находилась даже гражданская и военная деятельность штаба Махно. Конечно, в условиях войны штаб и командиры часто выходили из-под контроля ВРС, но обычно не узурпировали власть, и в мирных зонах контроль оставался достаточно строгим. Резолюции съездов советов, принятые путем дискуссий, обсуждений и голосования, были созвучны махновским идеям. Так, один из районных съездов «настоятельно призывает товарищей крестьян и рабочих самим на местах без насильственных указов и приказов, вопреки насильникам и угнетателям всего мира строить новое свободное общество без властителей господ, без подчиненных рабов, без богачей и без бедняков.

В результате большевик Антонов-Овсеенко, который не испытывал симпатий к махновцам и был направлен для их «усмирения», после визита на Гуляйпольщину признавал, что им удалось создать там один из самых культурных и развитых центров Южной Украины, а махновские воинские части оказались одними из наиболее боеспособных в гражданской войне, что признавали в итоге и белогвардейцы, например Деникин, который в своих мемуарах с горечью писал о дисциплине и боевом духе махновцев.

Миф о «кулацком» и «антигородском» характере движения

Немало мифов ходит о социально-экономической теории и практике махновцев. Якобы они поддерживали кулаков, ненавидели города и городских рабочих, а также выступали за построение «рыночного социализма», то есть системы, основанной на собственности трудовых коллективов и торговле (обмене продукцией) между ними. Эти обвинения активно тиражировались большевистской пропагандой в период, когда РКП(б) стремилась дискредитировать анархистов как «мелкобуржуазную стихию».

Что же было на самом деле? Участники махновского движения (П. Аршинов, В. Волин, Г. Кузьменко) свидетельствуют, что в селах Махновщины был ликвидирован наемный труд и другие виды нетрудовых доходов, вследствие чего кулаки были временно ликвидированы как класс, а их земля и имущество в большой степени подвергалось экспроприации. В отличие от большевистской политики «военного коммунизма», которая воспринималась крестьянами как продналог и реквизиции, махновцы действовали через местные сходы, которые сами определяли, чья земля подлежит переделу, а кто считается нетрудовым элементом.

С целью возрождения своего класса кулаки становились на сторону всех оккупантов Украины в их борьбе против Махновщины. Еще во время немецкой оккупации помещики и кулаки начали создавать специальные вооруженные отряды для борьбы с махновцами. Затем белогвардейский генерал Деникин вспоминал, что во время оккупации Украины его войсками махновские повстанцы убивали кулаков, очевидно, вследствие того, что последние поддерживали белых оккупантов, видя в них защитников частной собственности. Еще позже, во времена большевистской оккупации, кулаки начали искать защиты от махновского террора у большевистских властей и находили его, что создавало парадоксальную ситуацию временного союза части зажиточного крестьянства с продотрядами.

Махновская теория недвусмысленно выступала за тесный революционный союз рабочих и крестьян. В программных документах подчеркивалось, что только объединенная борьба городского пролетариата и сельского трудового крестьянства способна сокрушить капитал и государство. Сполна реализовать на практике этот замысел не удалось потому, что повстанцы в результате гражданской войны не имели постоянного контроля над городами и всей территорией распространения своего движения. Крупные промышленные центры Екатеринослав, Харьков, Александровск переходили из рук в руки, и закрепиться в них надолго махновцам не давали ни белые, ни красные. Также они вели борьбу против большевиков, которые укрепились в городах, что позволяло последним в своей пропаганде искажать смысл этой борьбы, представляя ее антигородской. По тем же причинам махновцам не удалось ликвидировать капиталистическую частную собственность в городах (как они это сделали в деревне), поэтому им пришлось ограничиться наложением контрибуций на городскую буржуазию и организацией самоуправления городских рабочих. Важным моментом, однако, остается то, что Гуляйполе столица республики не была обычным селом. В нем было 15 тысяч жителей, много мелких фабрик, ремесленных мастерских и железнодорожных мастерских, поэтому значительную часть населения города и махновского движения составляли полукрестьяне-полурабочие та самая прослойка, которая, по мысли Махно, должна была стать мостом между городом и деревней.

Также следует отметить, что Махно не объявлял врагами абсолютно всех представителей класса буржуазии и других нетрудовых классов. В отличие от большевистского подхода, делившего общество по формальному признаку «классового происхождения», он предлагал определять отношение к человеку в зависимости от его места в классовой борьбе, а не только в классовой структуре общества. «Платформа» Махно и Аршинова отмечала, что «когда нетрудовые классы решат стать трудовыми и пожелают жить в новом общественном строе на общих основаниях, они займут в нем равное со всеми остальными положение, т. е. положение свободных членов общества, пользующихся правами этого общества и несущих на себе общие обязанности», а иначе новое общество «не берет на себя обязанности в отношении их». Это был более гибкий и, с современной точки зрения, менее репрессивный подход к социальному переустройству.

Экономическая программа и её реализация

Какими были социально-экономические цели махновского движения? В одном из его заявлений сказано:

Земли дворян, монастырей, князей и других врагов трудящихся масс, со всем их имуществом должны быть переданы тем крестьянам, которые живут исключительно собственным трудом…Фабрики, мастерские и другие орудия и средства производства переходят в собственность рабочего класса в целом, который будет управлять этими предприятиями через свои союзы, получать продукцию напрямую и стремиться соединить все отрасли производства страны в единую унитарную организацию

Более четко этот вопрос раскрывает «Платформа» Махно и Аршинова, которая представляет собой не просто публицистику, а попытку сформулировать экономическую модель анархо-коммунизма:

Исходя из того факта, что промышленность страны создавалась усилиями многих поколений трудящихся и что отдельные отрасли промышленности теснейшим образом между собою связаны, мы рассматриваем все современное производство, как единую мастерскую производителей, принадлежащую в целом всем трудящимся и никому в отдельности. Производственный механизм страны является единым и принадлежит всему рабочему классу. Это положение определяет характер и форму нового производства. Оно также будет единым, общим в том смысле, что продукты, вырабатываемые производителями, будут принадлежать всем. Продукты эти, к какой бы категории они не относились, составят общий продовольственный фонд трудящихся, из которого каждый участник нового производства будет получать все необходимое на равных со всеми основаниях. Подобно индустрии, земля, обрабатываемая и культивируемая поколениями трудящихся, также есть продукт усилий этих трудящихся. Она также принадлежит всему трудовому народу в целом и никому в отдельности. Как общая собственность трудящихся, земля не может быть предметом купли-продажи. Она также не может быть сдаваема в аренду кем бы то ни было и кому бы то ни было и не может служить средством эксплуатации чужого труда

Однако в этом же документе содержится важная оговорка, отражающая прагматизм махновцев и их стремление учитывать реальные условия:

Но поскольку «каждый работник-крестьянин в силу исторических условий привык вести свою работу самостоятельно и реализует свой труд независимо от других производителей» и «большинство крестьян пользуется индивидуальным способом ведения хозяйства», то «общинный метод работы в земледелии не является единственно-возможным в настоящее время», а поэтому «никакое давление извне в этом вопросе невозможно»

Махновцы не форсировали коллективизацию, понимая, что насильственное обобществление земли и инвентаря приведет лишь к отторжению со стороны крестьянства. Вместе с тем авторы платформы понимают, что «частное земельное хозяйство, так же как и частное промышленное предприятие, ведет к торговле, накоплению частной собственности и восстановлению капитала», а потому видят своим долгом немедленно «делать все необходимое, чтоб облегчать разрешение земельного вопроса в коммунальном смысле», поощряя создание коммун, товариществ по обработке земли и артелей.

Проблемы переходного периода и эволюция взглядов

Надо отметить, что временное сохранение самоуправляющегося и децентрализованного обмена в махновской республике привело к беспомощности движения в завоевании благосклонности городских рабочих тяжелой промышленности, для которых в этой системе объективно не было возможности обменивать свою продукцию. Крестьянство, получившее землю и избавленное от реквизиций, было довольно, но рабочие крупных центров, лишенные продовольствия из-за отсутствия централизованного снабжения, оставались более восприимчивыми к большевистской агитации. Позже Махно и Аршинов поняли эту ошибку и разработали в своей «платформе» проект более централизованной переходной системы продовольствия, ориентированной в большей степени на распределение продукции, чем на ее обмен. Относительно конечной цели развития продовольственной системы они отмечали, что централизованный принцип «от каждого по способностям, каждому по потребностям» является «основным социально-правовым и экономическим принципом» именно потому, что вытекает из «принципа равноценности и равноправности личности, а также из того, что ценность труда каждой отдельной личности не может быть измерена и оценена». Этот тезис сближал их позицию с идеями Кропоткина и отличал от анархо-индивидуалистов, допускавших рыночные механизмы.

Кроме того, Махно опирался не только на крестьянство, но и на рабочую организацию Союз металлистов, деревообделочников и других профессий, возникший ещё до революции. Союз объединял фактически всех рабочих Гуляйполя и ряда окрестных предприятий (в том числе мельниц). В июле профсоюз, в соответствии с анархистской доктриной, стал превращаться в производственно-распределительную организацию.

17 июля было решено обсудить возможность приобретения собственной пекарни, а также «поручить заводским комитетам выяснить составлением списков сколько кому из рабочих, состоящих членами профсоюза, нужно товару и топлива и обуви, и в какой сумме могут внести денег впредь до получения означенных в сем предметов». Это был пример строительства «синдикалистского» социализма снизу.

За период июнь – середина сентября 1917 г. махновцы смогли установить контроль Батрацкого комитета над частным сельскохозяйственным инвентарем. Для нужд рабочего населения, состоящего в Союзе металлистов и деревообделочников, 17 июля приобретается коллективная пекарня, видимо, первое социалистическое предприятие в районе. К началу 1918 г., в условиях бегства из Гуляйполя большинства владельцев предприятий, промышленные предприятия волей-неволей оказались под полным контролем рабочих, которые были вынуждены самостоятельно налаживать производства и провести его социализацию. Из-за этого предпринимаются первые попытки налаживания прямого продуктообмена: Совет крестьянских и рабочих депутатов отправляет вагоны с продуктами в города для их обмена на промышленные товары; полученные товары (мануфактура) распределяются между всеми жителями Гуляйполя. Для дальнейшего развития такого обмена организован общественный склад.

Одним из результатов этого стала практически полная ликвидация безработицы. Для решения проблемы безработицы применялся классический для анархизма метод: вместо увольнения «лишних» работников предприятия сокращали продолжительность рабочего дня. Этот опыт был уникальным для Гражданской войны, когда большинство территорий страдало от массовой безработицы и закрытия заводов.

Заключение

Таким образом, исходя из вышеперечисленных фактов, не остается никаких оснований считать махновцев кулацким, антигородским, антирабочим и прорыночным движением. «Вольная территория» представляла собой сложный, динамичный социальный эксперимент, в котором анархистская теория адаптировалась к экстремальным условиям войны, блокады и необходимости выживания. Махновцы сумели создать структуры самоуправления, охватывавшие миллионное население, провести радикальную аграрную реформу без создания нового класса государственных управленцев, а также заложить основы рабочего самоуправления на промышленных предприятиях. Их опыт, прерванный поражением в борьбе с регулярными армиями красных и белых, до сих пор остается предметом изучения для всех, кто интересуется альтернативами государственному капитализму и бюрократическому социализму.

Список использованной литературы:

1. Махно, Н. И. Воспоминания. — Париж, 1936.
2. Аршинов, П. А. История махновского движения (1918–1921). — Берлин: Группа рус. анархистов в Германии, 1923.
3. Волин (Эйхенбаум), В. М. Неизвестная революция, 1917–1921. — М.: НПЦ «Праксис», 2005.
4. Воспоминания. Материалы и документы / Н. И. Махно, В. Билаш, Г. Кузьменко, А. Чубенко и др. — К., 1991.
5. Антонов-Овсеенко, В. А. Записки о гражданской войне. — М.; Л.: Госвоениздат, 1932.
6. Деникин, А. И. Очерки русской смуты. — Париж, 1921–1926.
7. Воззвание «Чего добиваются повстанцы-махновцы» (1919 г.).
8. Махно, Н. И., Аршинов, П. А. Организационная платформа Всеобщего союза анархистов (проект). — Париж, 1926.
9. Шумов, С. А., Андреев, А. Р. Махновщина. — М., 2005.

Поддержав Октябрьскую революцию 1917 года, рабочие России связывали с ней надежды на разрешение своих социальных проблем. Первые акты советской власти в сфере производства, введения рабочего самоуправления и нового трудового законодательства, казалось, соответствовали их вековым чаяниям. Опираясь на свои организации, в первую очередь профсоюзы, рабочий класс страны сумел взять под свой контроль национализированную промышленность и транспорт. Однако многочисленные противоречия, назревавшие в течение десятилетий, в сочетании с тяжелейшим экономическим кризисом, вызванным тремя годами войны, и политикой национализации не дали ожидаемых результатов и лишь обострили политическую и экономическую ситуацию. В этих условиях большевистские лидеры встали на путь ликвидации органов рабочего самоуправления и сделали ставку на растущий государственный аппарат.

У современной политической публики, пусть то левой, то правой, большевизм чаще всего ассоциируется с господствующем в нем течении — «ленинизмом». Однако большевизм отнюдь не был однородным явлением, и если господствовавшее в РКП(б) ленинистское течение, которое в современном массовом сознании ассоциируется с «большевизмом» как таковым, занимало последовательно этатистские позиции, то в «народном», низовом большевизме существовали и совсем другие тенденции – от «Рабочей оппозиции» 1921 года до более радикальных, хоть и менее влиятельных левокоммунистических групп, которые боролись за рабочее самоуправление.

За различными позициями скрывались не только политические амбиции большевистских вождей, но и различные подходы к вопросу о методах связи правящей партии с массами, формах воздействия на них. Сторонники А.Г. Шляпникова выдвинули положение о профессиональных союзах как единственных ответственных организаторах народного хозяйства, а в качестве «первичных ячеек» предлагавшейся системы называли профсоюзные комитеты. Одновременно предлагалось восстановить внутрипартийную демократию, отказаться от командно-административных методов партийной работы. В период профсоюзной дискуссии происходит дальнейшая консолидация сторонников «Рабочей оппозиции», состав которой расширяется за счет новых региональных групп. Руководящим центром группировки становится ЦК Всероссийского союза рабочих металлистов.

Тезисы А.Г. Шляпникова вызвали сильное беспокойство ЦК РКП(б), увидевшего в них проявление в профсоюзах тенденции к синдикализму и покушение на руководящую роль партии в экономике. На заседаниях фракций ВЦСПС и МГСПС 8 и 10 марта 1920 г. представители ЦК РКП(б) H. Н. Крестинский и особенно Н. И. Бухарин выступили с резкой критикой тезисов А. Г Шляпникова, обвинили его в «синдикализме, цеховой узости, недоверии к Советам и партии». В ответ на эти обвинения присутствующий на заседании С. А. Лозовский заметил, что синдикалисты отрицают государство, а у А. Г. Шляпникова «иная точка зрения». Он не отрицает государство, не посягает на государственную собственность, а говорит лишь об ответственности и главной роли профсоюзов в промышленности.

Именно вопрос о профсоюзах и породил множество позиций и группировок. Это свидетельствует о том, что дискуссию питали более глубокие разногласия. Комментируя ход «дискуссии о профсоюзах», Ленин писал:

«Партия больна. Партию треплет лихорадка»

И уже в конце 1919 — начале 1920 гг. на политическом поле внутри РКП(б) началось зарождаться новое политическое и экономическое течение — так называемая «Рабочая оппозиция», выступавшая за передачу управления народным хозяйством профессиональным союзам. «Рабочая оппозиция» выдвинула требование организовать народное хозяйство под руководством профсоюзов, при этом, опираясь на самоорганизацию масс, а не на командно-диррективные методы работы. Во главе оппозиции стояли А. Г. Шляпников, С. П. Медведев, А. М. Коллонтай, Ю. Х. Лутовинов. К ней также был близок Владимир Невский.

В некоторых аспектах была созвучна германскому движению Коммунизма рабочих советов, рэтекоммунизма, хотя о непосредственных контактах между этими группами сведений нет.

«Рабочая оппозиция» представляла крайне левое крыло большевистского якобинства и выступала под лозунгами демократизации внутрипартийной жизни и возрождения отдельных элементов рабочего самоуправления, которое декларировалось большевиками в предоктябрьский период. Платформа «Рабочей оппозиции» начала складываться ещё в 1919. К 9-му съезду РКП(б) (март — апрель 1920) Шляпников представил тезисы «К вопросу о взаимоотношениях РКП, Советов и производственных союзов», в которых предлагалось, чтобы партия и Советское государство занимались политикой, а профсоюзы — экономикой. Однако съезд отверг данные тезисы, как анархо-синдикалистские.

«Рабочая оппозициия», в частности, не соглашалась с действиями властей по установлению на заводах диктатуры управленцев, приводившими к тому, что положение промышленного рабочего все более походило на дореволюционное. Возражая против избыточного использования старых специалистов и практики единоначалия, группа защищала принцип коллективного рабочего управления предприятиями.

«Рабочей оппозиции» также удалось вскрыть суть более общей проблемы, касавшейся характера отношений между рабочим классом и Советским государством. Для Коллонтай этот вопрос был ключевым:

«…Кому осуществлять творчество диктатуры пролетариата в области хозяйственного строительства? Органам ли классовым по составу, непосредственно, жизненными нитями связанным с производством, т. е. производственным союзам или же советским аппаратам, оторванным от непосредственной, живой хозяйственно-производительной деятельности, к тому же смешанным по своему социальному составу? В этом корень расхождения. Рабочая оппозиция стоит за первое. Верхи нашей партии, как бы ни разошлись их тезисы в отдельных менее существенных пунктах, в трогательном единении стоят за второе».

Таким образом, Коллонтай проницательно подметила — хотя и недостаточно осмыслила — тот факт, что Советское государство само по себе не спорно стать творческой силой, созидающей новое общество: во-первых, его бывает необходимость примирять интересы рабочего класса и других социальных слоев, во-вторых, ноше государство не обладает иммунитетом от вируса бюрократии.

В полемике против «Рабочей оппозиции» Ленин заклеймил ее как мелкобуржуазное, анархистское и синдикалистское течение. Это было неверно: несмотря на все недостатки, группа в подлинно пролетарском ключе ставила вопрос об опасностях, таящихся внутри Советского государства. С другой стороны, обвинение в синдикализме нельзя рассматривать как полностью лишенное оснований, так как синдикализм «Рабочей оппозиции» проявился в приписывании профсоюзам главной роли в процессе коммунистического преобразования общества, а также в предложении передать управление экономикой в ведение «Всероссийского съезда производителей».

Конец «Рабочей оппозиции» был трагичен. Она была разбита в начале 1920-хх годов. Это стало одной из величайших трагедий российской истории. Не было ясности во взглядах этих людей и не было между ними единства. Не были налажены прочные контакты с другими леворадикальными оппозиционными течениями — анархистами, максималистами, левыми эсерами. И, наконец, «Рабочая оппозициия» не смогла занять полностью самостоятельную позицию, решительно освободившись от контроля руководящих учреждений партии большевиков и восстав против самовластной олигархии. Так был упущен шанс объединить всех сторонников рабочей самоорганизации и вольного коммунизма.

Лидер оппозиции, Шляпников, в начале сентября 1936 г. был вновь арестован. Его обвинили в том, что, будучи руководителем контрреволюционной организации «Рабочая оппозициия», он осенью 1927 года дал директиву харьковскому центру этой организации о переходе к индивидуальному террору как методу борьбы против ВКП(б) и Советского правительства, а в 1935—1936 годах давал директивы о подготовке террористического акта против Сталина.

Шляпников виновным себя не признал, но по приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР был расстрелян ровно через год после ареста, 2 сентября 1937 года. Так, «верхи» большевизма уничтожили его «низы», но, тем не менее, влияние «Рабочей оппозиции» велико. Было бы неверным считать взгляды Коллонтай, Шляпникова и их сторонников не более чем анархическим уклоном, однако в определенной степени «Рабочая оппозиция» действительно испытала на себе влияние синдикалистской идеологии.

Источники:

1) «Партийный кризис», Правда, 21 января 1921 г.

2) Кружинов В. М. «Политические конфликты в первое десятилетие советской власти». — Тюмень: Изд-во ТюмГУ, 2000.

3) Санду Т. А. «Рабочая оппозиция» в РКП(б) : 1919—1923 гг. : диссертация кандидата исторических наук : 07.00.02 / Тюменский государственный университет. — Тюмень, 2006.

автор: Король-Одетый