В Одессе дети уговаривали ювелира Буцмана завести кота. Буцман был скорее нет чем да. Объяснял причины. Первая: шерсть. Дети возражали - но таки есть уже попугай, а от него перья.

Буцман имел что за это сказать. Попугай был взят почти яйцом золотыми руками лучшего ювелира Одессы, его отцом, их дедом. Эфраим Буцман делал по заказу императорского двора такие броши, что рыдала вся Европа. Боже ж ты мой, какие он делал броши. И если он брал попугая, у него были на то причины.

Попугай Гриша, дай бог ему здоровья, живет в этой квартире с начала девятнадцатого века. Ему пора давать отчество и классный чин. Именно тогда Эфраим Буцман открыл ювелирную мастерскую на Греческой улице.

Буцман попросил детей говорить тише. Если их мать услышит, она скажет нет так, что у детей будет такое настроение, что подумать противно.

- Не морочь им голову, Исаак, - сказала мадам Буцман из другого конца дома. – Купи уже кота.

Буцман стал скорее да чем нет. У котов есть плюс, сказал он. В отличие от тех же собак, они не служат полиции. Он сходил на Привоз и купил кота. По дороге назвал Яковом. Кот был похож на исчадие ада.

Его выразительные желтые глаза внушали Буцману страх. Через два дня кот стал присматриваться к попугаю Грише. На третий попытался открыть клетку. В начале июня одна тысяча девятьсот первого года он её открыл. Получив клювом по голове, закрыл.

- Вы перестали мне нравиться так, что прямо ах, - сказал попугай.

Попугай ходил по всему дому. Иногда вспархивал. В дурном настроении возвращался в клетку и говорил лишнее. Кот драл кресла и спал где попало. В горшках на подоконниках стали вянуть спотифиллумы и фиалки.

- Яков ссыт, - объяснял тихо Гриша, отвернувшись.

Ночью Яков спал на голове у Буцмана. Яков являлся ночью, когда от Буцмана уходили кошмары, в которых к нему приходили с обысками. Яков возникал из темноты. Некоторое время ждал, пока затихнут стоны Буцмана. И когда тот обмякал, ложился ему на голову.

- Он лечит твою головную боль, - объясняла жена.

- У меня нет головной боли.

- Вы только гляньте на этого шлимазла! - удивлялась мадам Буцман. - Он купил по-дешевке совесть и теперь не знает, как её правильно продать! Он принимает краденое золото и говорит, что у него нет головной боли! Ты делаешь головную боль всей семье, Исаак! Скоро у меня будут болеть еще и ноги. Потому что в Одессе нет второй дуры, которая носила бы тебе в тюрьму ставриду и охлажденную телятину. Но я не буду этого делать. Потому что мне придется стереть их в кровь, чтобы поднять твоих детей, Исаак.

- Замолчи свой рот, Сара, - просил Буцман. – Хочешь сделать скандал на ровной глади, сходи к Кацам.

- Ты посадишь себя скорее, чем тебя найдет уголовный сыск. Оно тебе надо?

- Чтоб ты так жила, как прибедняешься!

- Ты был честный гешефтмахер, Исаак, - продолжала мадам Буцман, качая головой. - Ты брал золото не у фармазонов, а у банка. Ты спал без кота на голове и не смотрел на дверь. Посмотри на Гольштейнов и Кацев. Они сидят тихо и не делают голоса. И только Исаак Буцман как большой клавиш маленького рояля! Ты хочешь тосковать на моей могиле, Исаак. Но я не принесу тебе такого счастья. Мы с детьми уедем в Николаев.

Так они говорили много дней, пока в их дверь, в конце концов, не постучали.

- Мы не хотим делать горя вашей семье, месье Буцман, - сказал полицейский надзиратель Цыгель, снимая обувь в прихожей. – Но вам придется сильно вспомнить, где вы прячете золото, которое вам приносят мимо банка.

- Не дрожи так стул, Исаак, ты треснешь все ножки, - сказала мадам Буцман. – Господа пришли делать тебе стыдно. Держи фасон.

- Буцман унижается, - добавил попугай, чистя пальцы ног.

Буцман сказал, что это какое-то недоразумение. Видимо кто-то направил таких уважаемых людей по очень ложному следу. Он даже догадывается, кто. Вот прямо сейчас он назовет Гольдштейна и Каца, хотя он этого и не говорил.

- Вы ступили в то место, месье Буцман, - сказал полицейский надзиратель Цыгель, - на которое за минуту до этого облегчила себе жизнь корова. Мы сейчас устроим вам немного обыск. Чтобы таки доказать, что вы прячете золото прямо среди здесь. И тогда придется мадам Буцман…

- Ко мне претензий быть не надо, - сказала жена Буцмана и хлопнула дверью в детскую.

Три часа сыщики сыскного отделения Одессы выворачивали квартиру Исаака Буцмана. Половина этого времени прошла зря, поскольку обыском руководил попугай.

- Золото в рояле, - говорил он.

Когда стало ясно, что золота в рояле нет, попугай произнес: «Гриша опешил».

Потом был шкаф, люстра и комод. Попугай видел всякое. Не все предки ювелира Буцмана покупали золото в банке. Цыгель велел накрыть попугая тряпкой. Из-под тряпки донеслось:

- Ему стыдно, чтобы в глаза мне посмотреть.

К обеду обыск был закончен. Квартира Буцмана выглядела так, как выглядела Одесса после землетрясения 1802 года. И тогда полицейский надзиратель Цыгель спросил ювелира Буцмана:

- Так вы дадите нам золото, месье Буцман?

- А вам надо золото?

- А вы его имеете за лишнего?

- А к чему вопрос?

- Сегодня мы просим у вас пардона, месье Буцман, но в следующий раз мы придем так, что вам придется сделать грустную походку вот до этой двери, - пообещал полицейский надзиратель Цыгель, вставляя ногу в обувь. И тут же вынул. Потому что совсем недавно в неё облегчил свою жизнь Яков.

- Такая вонь, Исаак, - сказала мадам Буцман, выходя из детской, - такая вонь. Что такого ты сказал господам из сыскного отделения, что они дали о тебе такое мнение?

Когда все ушли, Буцман подошел к клетке и снял с неё тряпку.

- Гриша хочет яичко, - сказал ему попугай.

Буцман нежно погладил прутья решетки. За последние сто лет она много раз меняла свои очертания. Но кто это заметит.

Автор: Вячеслав Денисов

21 швата 5535 года (22 января 1775) евреи были изгнаны из Варшавы. Вообще-то жить им там не разрешалось и ранее, но совершать визиты по делам дозволяла Сеймовая конституция, мотивируя «общею пользою и ослаблением дороговизны товаров». Образовался даже посёлок, т. н. «Новый Иерусалим», где евреи селились для временного пребывания в городе. Но, в конце концов, их «попросили» и оттуда, квартиры разорили, товары конфисковали и продали.

Во второй половине XVIII века евреи составляли одну восьмую часть населения Польши. Они давали половину всего числа ремесленников в государстве и три четверти посредников по вывозной торговле (по вывозу сельских продуктов, леса, льна, кожи и всякого сырья). Но все эти занятия, очевидно, были недостаточны, как источники пропитания. И в Польше, как на Западе, цехи и гильдии, в которых было немалое число немцев, не принимали евреев-ремесленников и купцов в свои организации, и тем крайне суживали сферу их деятельности. От этих мещан и купцов, преобладавших в составе магистратов, зависело решение властных структур городов давать или не давать евреям – своим конкурентам – право на торговлю и ремёсла.

Антиеврейские законы принимались правительствами многих европейских государств, и Россия тому не исключение.

Напомню краткую хронологию изгнания евреев:

19 г. - римский император Тиберий по совету префекта преторианцев Сеяна, распорядился закрыть синагоги и отправить четыре тысячи молодых евреев на военную службу на острове Сардиния.

50 г. – изгнание евреев из Рима императором Клавдием.

1113 г. - Владимир Мономах объявил: "Ныне выслать жидов из земли русской со всем их имуществом и впредь не принимать их, а если они тайно войдут, то вольно их убивать и грабить".

1322 г., 23 мая — (6 Сивана 5082) В Риме по указу папы Иоана ХII публично были сожжены еврейские религиозные книги. За этим актом последовали антиеврейские беспорядки, и изгнание евреев из городов Италии, в частности из Милана.

1394, 17 сентября — (22 Тишри 5155) Король Франции Карл VI подписал приказ об изгнании евреев. Евреям было дано лишь несколько месяцев для того, чтобы распродать имущество и ликвидировать все дела.

1450, 5 октября — (29 Тишри 5211) Изгнание евреев из Нижней Баварии.

1492, 30 марта — (2 Нисана 5252) Указ Королей Фердинанда и Изабеллы об изгнании евреев из Испании в течение четырёх месяцев. Альтернативой был – переход в христианство.

1530 - 1584 г.- При Иване Грозном всякое пребывание евреев в стране было запрещено.

1658, 30 июня — (9 Таммуза 5418) Мещане Вильно обратились с просьбой к царю Алексею Михайловичу, чьи войска недавно взяли город, об изгнании евреев, на что царь ответил: "Жидов из Вильны выслать на бытье за город".

1670, 27 февраля — (17 Адара 5430) Евреи изгнаны из Австрии.

1742, 2 декабря — (Ст. ст.) (16 Кислева 5503) Очередное изгнание евреев из России. Указ императрицы Елизаветы Петровны "О высылке, как из Великороссийских, так и из Малороссийских городов, сел и деревень, всех Жидов, какого бы кто звания и достоинства ни был, со всем их имением за границу и о не впускании оных на будущее время в Россию, кроме желающих принять Христианскую веру Греческого вероисповедания"

1827, 2 декабря — (13 Кислева 5588) В России опубликованы Императорские указы об изгнании евреев из сельской местности в Гродненской губернии и из Киева в течение двух лет

1891, 28 марта — (18 Адар-2 5651) Указ Императора Александра III об изгнании еврейских ремесленников из Москвы. В течение 1891-1893 годов по высочайшему повелению из Москвы было выселено около 20 тысяч человек. Наиболее пострадавшими оказались беднейшие слои населения.

Русский либерал И. Петрункевич писал об этих событиях: " Творилось такое, что не описать. Ни один еврей не мог чувствовать себя в безопасности. По ночам в дома врывалась полиция, вытаскивала из постели спящих, требовала вид на жительство". Евреев тысячами отправляли по этапу, гнали пешком сотни километров.

1917, 7 мая — (15 Ияра 5677) Лондонская газета "Jewish Chronicle" опубликовала материал о депортации евреев Эрец-Исраэль турками. 8000 евреев покинули Яффо. Дома евреев в Тель-Авиве и Яффо были разграблены. Двоих евреев повесили при въезде в Тель-Авив. Еврейская охрана, оставленная в Тель-Авиве для наблюдения за имуществом изгнанных, была арестована. 300 евреев Иерусалима тоже были изгнаны.

Если еврейка Мария Маркус (супруга Кирова) прожила в городе на Неве всю Блокаду и умерла там в январе 1945 года , то Голда Горбман оказалась в Ленинграде в самом начале войны , поскольку была… женой маршала Клемента Ворошилова (или как её ещё называли «Женой всей Красной Армии»).

Клемент Ворошилов в самом начале возглавлял оборону Ленинграда.

Голда Горбман

В судьбах этих женщин много общего: обе познакомились с мужьями-революционерами в ссылке, но их мужья так и оставались однолюбами, и брак с ними, несмотря на все перипетия жизни и отсутствие детей, оставался прочным и единственным.

Во времена, когда всех еврейских жен партийцев отправляли в лагеря, нашелся лишь один смельчак, воспротивившийся решению вождя об заключении его второй половины – им был Клим Ворошилов. В 1937-м с оружием в руках он защищал свою супругу Голду Горбман, тем самым идя против воли Сталина.

Вождь всех народов был в бешенстве, узнав об этом, но уже через минуту улыбнулся и сказал: «Ну, и черт с ними».

Ворошилов, известнейший полководец Гражданской войны, ставший после кончины Фрунзе главой наркомата по военным и морским делам, верно служил Сталину. Однако, в отличие от Молотова, Поскребышева и других партийных функционеров, свою Екатерину, в девичестве Голду Горбман, он не отдал в лагеря, защищая любимую всеми способами.

Еще в юности еврейка Голда Горбман проявляла особый интерес к революционному движению. Из-за этого она перестала общаться с семьей, чувствуя со стороны отца жуткое притеснение ее взглядов и позиции. Позже девушка присоединилась к «партии эсеров» и начала вести политическую борьбу. Тогда и начались аресты. После третьего, с той же формулировкой «за революционный активизм», ее отослали в Архангельскую губернию. Там Голда и познакомилась в 1913 году с будущим супругом Климом Ворошиловым, который тоже отбывал свой политический срок.

Их отношения начались после печального разрыва Голды с еще одним ссыльным революционером – Авелем Енукидзе. Его заботила лишь партийная карьера. Когда Авель узнал о беременности Голды, он в ту же минуту ее бросил.

Ребенка Горбман не родила и вообще лишилась возможности иметь своих детей. Девушка была на грани отчаяния, когда повстречала Ворошилова. Именно он смог вернуть Голду к жизни. Когда ее срок истек, она отказалась уезжать и пробыла рядом с возлюбленным до конца его ссылки.

В то время супруге разрешалось жить с ссыльным мужем только после венчания в православной церкви. Голда всю жизнь была иудейкой, а ради брака с Климентом она решилась принять православие. Когда они вышли на свободу, женщина поехала в Луганский храм, где ее окрестили и дали новое имя – Екатерина.

Клим Ворошилов позже поделился своими воспоминаниями: «Мы познакомились во время моей первой ссылки в Архангельскую губернию. Потом встретились в Екатеринославе и хотели было обвенчаться, но по церковным канонам Екатерина Давидовна должна была принять православие, и дело застопорилось. Когда же меня выслали повторно, она приехала ко мне. Надзирающий за мной жандарм потребовал, чтобы она в течение 24 часов покинула поселок как лицо формально постороннее. Тогда Екатерина Давидовна придумала такую хитрость. Из какого-то журнала мы вырезали портрет царя Николая.

Повесили портрет в комнате. Ко времени ожидаемого прихода жандарма собрали в горнице “свидетелей” – местных крестьян. Жандарм пришел, по обыкновению развалился на стуле и начал материться: почему, мол, Екатерина Давидовна еще не покинула поселок? Тут я как гаркну:

– Кто позволил сидеть и материться перед портретом батюшки-государя?!

Жандарм, увидев портрет, весь затрясся, побелел.

– Не губите, – запричитал. – Пусть Екатерина Давидовна живет здесь, сколько хочет. И свадьбу устрою как положено.

Так мы и поженились».

После революции Ворошилов стал стремительно подниматься по карьерной лестнице и в партии, и на службе. Многие считали, что продвижение Клима – заслуга его жены Екатерины, которая ни на шаг не отходила от супруга и даже ездила с ним по всем фронтам Гражданской войны: «Элегантная и исключительно красивая женщина, она смогла разбудить в политическом ссыльном духовные интересы. Она была в Москве центром большого общества, привела своему мужу большое количество друзей и тем самым, без сомнения, способствовала его назначению сперва командующим 14-й армии РККА, потом командующим Северо-Кавказским и Московским военными округами, а впоследствии – наркомом по военным и морским делам».

В свою очередь Екатерина Ворошилова не сидела дома, а также, как муж, добивалась успеха. Она являлась членом Женского совета Первой Конной армии, была заведующей собесом в Екатеринославле и работала в редакциях нескольких издательств. Екатерина поддерживала мужа во всем. В 1918-м пара усыновила 4-летнего Петю, а после кончины Фрунзе и его жены взяли к себе и их детей – Татьяну и Тимура.

В 1937-м в дом Ворошиловых нагрянули сотрудники ОГПУ и пригрозили Екатерине арестом, припомнив ее «эсеровскую» деятельность. Правда, не совсем понятно - было ли это обвинение законным, ведь к большевистской партии она примкнула лишь в 1917-м. Было очевидно, что визит к Ворошиловым планировался давно – немного ранее арестовали родителей невестки Ворошилова – жены приемного Пети.

Говорят, что причиной такого внимания сотрудников ОГПУ стали близкие отношения Екатерины Ворошиловой и супруги Сталина, Надежды Аллилуевой. Жена вождя свела счеты с жизнью после ссоры со Сталиным во время банкета в доме Клима.

Заявившись к Ворошиловым, чекисты точно не ожидали такого исхода: маршал Ворошилов достал наган, пульнул несколько раз подряд в потолок и пригрозил незваным гостям невеселой участью. В тот же момент чекисты вылетели за порог.

Когда Сталину доложили о поведении Клима Ворошилова, вождь взбунтовался, но через минуту успокоился и промолвив: «Ну, и черт с ними!». После этого Ворошиловых никто не беспокоил.

Екатерина ни на шаг не отходила от супруга, а когда узнала, что неизлечимо больна, скрывала от Ворошилова до крайнего момента. Она дожила до того дня, когда Клим Ворошилов стал Председателем Президиума Верховного Совета СССР – то есть фактически главой всего государства. А в 1959 году Екатерина Давидовна Ворошилова ушла из жизни.

© Oskar Soudakov

Во дворе человек выгребал сугроб из-под Пежо и складывал на крышу Опелю. Хранить осадки у нас негде, мужчины дарят снег друг другу. Прибежал папа Опеля, тоже с лопатой. Он не хотел себе чужих осадков, к концу зимы он ничего уже не хотел. Такой февраль, упасть в сугроб и плакать. Мужчины сначала диспутировали, потом фехтовали на лопатах. Сверху, перевесившись через подоконник, смотрела женщина. Курила, улыбалась. Ей нравилось, что наш район не захолустье и жизнь кипит.

Вчера она опять курит в раскрытое окно, и вдруг сверху падает карниз. Вместе с сосульками, со льдом, пролетает мимо её глаз, носа и сигареты, как настоящий сюрприз. Женщина даже не подозревала, насколько минздрав был прав насчёт курения.

А сегодня опять дымит. Уже глубже, из комнаты. Упрямая.

Приходила в гости маменька. Рассказала волнующее, про любовь и детство. Она школьный психолог, в её практике полно отличных сценариев. Девочка Алиса пришла в первый класс. Тоненькая вся, синеглазая, с бантами. Папа за неё волновался, вдруг обидят. Он бы подарил дочке какой-нибудь артефакт против мальчишек, двуручный меч или базуку, но с такими примочками в класс не пускают, потому что учителя трусы.

И папа отдал дочку на простое карате. Заранее, с трёх лет.

К школе Алиса выучила семь способов убийства человека сложенной газетой. Она метала ножи, вилки, метко плевала компотом. И в целом, была готова учиться в современных условиях. Спасибо отцу. Ещё, называла перелом ключицы «наименьшим вредом, отрезвляющим противника».

Первую неделю Алиса била мальчиков по одному. Тогда мальчики выбрали пять делегатов. Делегаты сказали «пойдём поговорим». Встречу назначили на среду, за школой, между мусорником и забором. Алиса пришла со сложенной газетой и, по-моему, не сдержалась. Делегаты убежали с криком "идиотка бешеная". В младших классах наступили мир, покой и матриархат. Там и осень закончилась.

А в январе она влюбилась в красивого восьмиклассника. Два дня вздыхала и смотрела фиалковыми глазами, на третий застала его в коридоре, в позе откровенного предательства. Он был прижат к стене, его целовала какая-то корова из девятого. Корове был сломан всего лишь каблук. Парню врезала по желудям. И когда он сложился от нахлынувших эмоций, Алиса его поцеловала. Чтоб понял, дурак. Иначе было не достать, маленькая ведь, почти портативная девочка.

Назавтра в школу пришёл отец. Он слушал и радовался, что не купил базуку. Заведение осталось цело, было куда прийти, узнать об успехах дочери. Директор предложила перейти в соседнюю школу. Там всё ещё бегали сотни небитых детей. Папа подозревал, другая школа не захочет чужих каратистов. А эта школа уже привыкла, адаптировалась. Папа хотел бы остаться, обещал помыть окна и не носиться на переменах. Вытащил деньги, как аргумент. Директор тоже предложила денег, чтоб они всё-таки ушли. Взрослые стали пихать друг другу всё большие суммы. Никто не мог победить. Решили, как психолог скажет, так и поступят.

А психолог – моя маменька.

- Бедная девочка! – воскликнула она. – Ребёнок старался, не давал себя в обиду, всё как велел отец. А теперь кругом непонимание, учителя ругают, дети её боятся, отец набычился. И в любви запуталась. Конечно, поведение девиантное, но ребёнок не виноват. С ней просто надо разговаривать, – сказала маменька.

Она и сама в детстве любила. Одного мальчика. Не знала, как выразить чувства, поймала его, повалила и насыпала песку в трусы. (Очень выразительно, мне кажется).

Маменькиных чувств тоже тогда не поняли. Её даже выгнали из октябрят. А теперь она выросла и диссертацию защитила. Кто-то с ней подолгу беседовал в детстве, видимо.

Завтра ко мне приедет одна молчаливая барышня. Я пересказываю ей свою жужу, за это она готовит цукини с чесноком и петрушкой. И всё счастье моё – в плетении из воздуха городов, чьё население влюбчиво и патологически счастливо в финале. Я обильно вру, за это меня жалеют, целуют в уши и называют Славочкой.

А больше ничего не происходит. Конец зимы. Пежо не здоровается с Опелем, в окне напротив курит отважная женщина и повсюду снег.

© Слава Сэ

После самых жестоких в истории российского самодержавия погромов 1903-1905 годов, из империи эмигрировал в Америку шестилетний еврейский мальчик, который позднее, во время Холодной войны диктовал условия советской военной машине.

Это был "четырехзвездочный" полный адмирал ВМС США – Хайман Риковер. Создатель американского ядерного флота, в первую очередь подводного.

Фамилия Риковер происходит от названия беларуского местечка Рыки, 90% населения которого были евреи.

После переезда в Америку Хаим-Гдалия (так звали будущего адмирала) в 9 лет бросает школу и идет работать, чтобы помогать семье. Работая разносчиком телеграмм, он знакомится с еврейским конгрессменом Адольфом Сабатом. Который через несколько лет порекомендует его в Военно-Морскую Академию в Аннаполисе.

Риковер делает карьеру во флоте, в том числе в подводном. В первую очередь – как механик и инженер. Во время войны он прославился уникальным инженерным проектом подъема и восстановления механики и электрики потопленного в Пирл-Харборе линкора "Калифорния". А после изобретения атомной бомбы он начинает продвигать ядерную энергетику для флота.

И в 1954 году Риковер вводит в строй первую в мире атомную подлодку "Наутилус".

Не имея ни технологии, ни материаловедения, ни вообще научной базы, он создает компактный ядерный реактор для подводной лодки – в то время как "наземные" реакторы занимали по площади сотни квадратных метров.

Главным достижением Риковера была безопасность судовых реакторов. Американский флот держит рекорд по безаварийности этих реакторов. Это стало результатом фанатичной преданности Риковера двум принципам – тщательность технологической разработки и скрупулезный отбор кадров.

Он прославился тем, что лично принимал каждый спускаемый на воду корабль и его системы – и провел более 14.000(!) персональных интервью в отборе нужных людей.

Именно поэтому Риковера - как не выносили за этот педантизм, так и ценили. Ему принадлежит личный рекорд по продолжительности нахождения на службе, среди высших офицеров армии и флота США – 63 года! Но в итоге в 1983 г. Риковеру, в возрасте 80 лет, пришлось уйти в отставку, после конфликта вокруг качества подводных лодок, производимых одной из частных верфей.

Риковер вскрыл нарушения и коррупцию, отказывался платить многомиллионные "добавки" к контракту и... в итоге был сам обвинен в коррупции. В получении подарков от поставщиков флота.

По недоказанным свидетельским показаниям фигуранта скандала с коррупцией, в итоге бежавшего из США…

Знакомо, не правда ли?

Кроме технологии и флота, Риковер был одержим еще одной темой. Образованием. Будучи самоучкой, тем не менее получившим две академические степени, он говорил:

"Наша высшая ответственность, гражданская и родительская, это дать американскому юношеству наилучшее образование. Нам нужны лучшие учителя и в достаточном количестве, чтобы приготовить молодых к будущему, несравненно более сложному, чем настоящее, для чего понадобится все больше компетентных и высоко образованных молодых людей."

Риковер написал две книги по образованию, а после выхода в отставку создал "Центр Передового Образования" и программу поощрения одаренных учеников при MIT в Бостоне.

Адмирал утверждал, что система образования должна дать ученикам три вещи:

- наиболее полный объем знаний

- интеллектуальные навыки применения этих знаний

- критическое мышление для проверки информации с помощью фактов и логики

Сегодняшняя система образования явно видела бы в Риковере злейшего врага…

Лучшей эпитафией Риковеру могут послужить слова президента Никсона, на церемонии присвоения Хаиму-Гдалие (Хайману Джорджу после его крещения для свадьбы с первой женой-англиканкой) высшего адмиральского звания:

"…сегодняшняя церемония символизирует величие американской военной системы, и флота в частности, потому что этот неоднозначный человек, этот человек, вносящий непривычные идеи, не был утоплен бюрократией. Ибо если бюрократия топит гения, нация обречена на посредственность."

со страницы Michael Lobovikov

Мейер Лански, «бухгалтер мафии», Бенджамин Сигел, основатель Лас-Вегаса, и Арнольд Ротштейн, хозяин алкогольной империи во времена «сухого закона» – все они дети эмигрантов из бедных еврейских семей, ставшие королями подпольной Америки.

Арнольд Ротштейн, который позже получит прозвище «Мозг» как крупнейший рэкетир Нью-Йорка, родился в еврейской семье в 1882 году. Его отец Абрахам был уважаемым бизнесменом, свято соблюдавшим традиции иудаизма. Старшего сына он отправил учиться на раввина, такие же планы у него были и на младшего Арнольда, демонстрирующего поразительные способности в математике. Однако сам Арнольд, блестяще закончив школу, от дальнейшего обучения отказался, устроившись работать на фабрику одежды.

Его решение не оценили ни отец, ни старший брат, обвинявший Арнольда в нежелании прислушиваться к мудрым словам старшего поколения еврейской общины Нью-Йорка. На самом деле, к тому времени у Арнольда уже был авторитет среди членов еврейской общины – это был известный на весь город рэкетир Херман Розенталь, часто рассказывавший юному Арнольду, насколько красочен и беззаботен преступный мир. Розенталь мечтал сделать Арнольда своим преемником, и это ему удалось. Именно Ротштейн занимает место Розенталя, когда того убивают во время одной из уличных разборок в 1912 году.

Ротштейн быстро становится, пожалуй, первым в мире организатором афер на спортивных ставках. Самой известной его сделкой станет подкуп бейсбольной команды Chicago White Socks в Мировой серии 1919 года. По его указанию сильнейшая команда Главной лиги бейсбола проигрывает и тем самым приносит Ротштейну десятки миллионов долларов. И когда незадолго после этого в Америке в силу вступает «сухой закон», Ротштейн быстро вкладывает всё заработанное в заводы по производству нелегального спирта. Став одним из крупнейших бутлегеров Америки, он начинает собирать собственный «силовой блок», в который берет молодых и крепких еврейских парней, готовых до последнего отстаивать его интересы.

Так, постепенно, благодаря своим аналитическим способностям и организаторским талантам, он трансформирует деятельность разрозненных шаек и банд в большой трансконтинентальный бизнес, известный как Синдикат. Правда, к тому моменту врагов у него становится гораздо больше, чем друзей. И однажды, отправившись на встречу в отель Central Park, Ротштейн больше оттуда не выходит. В него стреляет кто-то из партнеров, но кто это был, Ротштейн так и не скажет полиции. Через два дня он скончается в больнице от полученных ран.

Однако его дело продолжили бойцы его же «силового блока». И одним из них был Бенджамин Сигел по прозвищу «Багси». Сигел родился среди тесных домов небольшого бедного квартала Нью-Йорка, где ютились тысячи ирландских, итальянских и еврейских иммигрантов. Его родители, русские евреи-иммигранты, воспитывали пятерых детей на скудную зарплату. Вот почему еще подростком Бенджамин, видя всё это и не желая иметь ничего общего со своим кварталом и работой на заводе, избрал для себя криминальный путь. Кражи и рэкет стали первой ступенькой в «карьерной» лестнице Бена. В 18 лет, связавшись с мафиози Мейером Лански, он занялся контрабандой и торговлей спиртным. Чуть позже Багси создает что-то вроде «центра заказных убийств», продавая услуги киллеров по всей стране. В общей сложности «киллерский центр» Багси запишет на свой счет более 500 убийств.

Сам же Багси, обаятельный и остроумный, постарается дистанцироваться от своего «центра», лишь получая свой процент с каждого убийства. Его манит к себе Голливуд, и вскоре он с успехом вливается в круг звезд и знаменитостей. Его обожают все, несмотря на слухи о его преступных доходах. Официальных доказательств, что Багси – преступник, не было, он ни разу не был осужден. Зато у него такие необходимые для Голливуда элегантные манеры и превосходно сидящие на нем костюмы, что не поддаться его очарованию не смогли ни Кларк Гейбл, ни Гарри Купер, ни Джин Харлоу.

Разбогатев, Багси перебрался в Калифорнию, где занялся игорным бизнесом. Он был первым, кто организовал такой формат, как «плавающее казино». Яхты стояли на якоре в 12 милях от берега, не пересекая границ территориальных вод, где действовал запрет на азартные игры. Желающих поиграть в рулетку на катерах доставляли на яхты, а после отвозили обратно. Однажды, будучи в Неваде – единственном штате, где не были запрещены азартные игры, Багси остановился отдохнуть в маленьком поселке под названием Лас-Вегас. Увидев в неприметном покосившемся баре местных жителей, спокойно игравших в карты на деньги в присутствии шерифа, он понял, что эта пустыня может принести ему миллионы. Он тут же приобретает огромный участок земли, где сначала решает построить самое большое в мире казино, а позже и вовсе сотворить здесь город из казино, этакую «Мекку» игорного бизнеса. Сумев убедить остальных мафиози в перспективности этой идеи и получив от них немалые деньги, он приступает к строительству казино, назвав его «Фламинго» – в честь любимой женщины, актрисы Вирджинии Хилл, которую в кинотусовке ласково называли «Фламинго».

Но это была роковая любовь. Не устояв перед просьбой любовницы, Багси назначает ее своим партнером по строительству «Фламинго» и передает доступ ко всем финансовым потокам. Сообразительная Вирджиния Хилл тут же после этого открывает себе счет в швейцарском банке, куда плавно переводит все идущие на строительство деньги, которые передают Багси другие мафиози. Когда все узнают, что из шести миллионов долларов, отпущенных мафией на строительство казино, осталось лишь четыре, все претензии предъявляются, конечно же, самому Багси. Вечером 20 июня 1947 года в его роскошной вилле раздается тихий стук в окно. Подойдя поближе, Багси тут же получает пулю в лоб и обрушивается на пол среди разлетевшегося на мелкие осколки стекла. Впрочем, поплатилась за свой поступок и Вирджиния Хилл. У нее забрали все ее деньги, и она умерла хоть и своей смертью, но в полнейшей нищете. Расчет же Багси на Лас-Вегас полностью оправдался: в город хлынули толпы людей. Вложив в казино шесть миллионов долларов, мафия сумела «наварить» на нем 100 миллиардов. А на стене казино «Фламинго» и сейчас весит золотая табличка с надписью: «Основано Бенджамином Сигельбаумом в 1945 году».

Решение о ликвидации Багси, значительной фигуры в уголовном мире, принималось сообща членами верхушки мафии, одним из которых был Мейер Лански. Родившийся в городе Гродно Российской империи в еврейской семье с фамилией Сухомлянский, в США он прошел путь от девятилетнего босяка-эмигранта до партнера Ротштейна и бухгалтера знаменитого Синдиката. Именно он стал прототипом Макса Берковича в кинофильме «Однажды в Америке», именно его называли «крестным отцом крестных отцов» и «шефом шефов мафии». В его бытность на «посту» бухгалтера Синдиката первоочередной задачей ФБР, буквально отслеживавшего каждый его шаг, былодоказать его причастность к преступлениям, совершаемым Синдикатом, и отправить за решетку навсегда.

При всех своих жизнью обусловленных делах Мейер, выросший в атмосфере любви к своему народу, в семье, где справляли все еврейские религиозные праздники, до конца дней был патриотом Израиля, помогая согражданам и государству. Так, в 1939 году власти Кубы запретили пристать к острову кораблю, перевозившему еврейские семьи, которые бежали от нацистских гонений. Мало того, они дали приказ развернуть корабль в обратном направлении. Узнав об этом, Мейер, которому к тому моменту уже принадлежали все игорные заведения Кубы, переговорил со всеми чиновниками миграционного ведомства. В итоге он заплатил по пятьсот долларов за каждого иммигранта, тем самым решив вопрос в пользу еврейских переселенцев. А вконце 1940-х годов, когда большинство европейских стран ввели жесткое эмбарго на поставку вооружения, столь необходимого для молодого государства Израиль,Мейер Лански и вовсе придумал хитроумный план. Согласно этому плану всё вооружение, возвращавшееся в Штаты после Второй мировой войны, проходило тайную перекомплектацию и отправлялось в порт Хайфы.

В 1970 году Лански обвиняют в неуплате налогов, и он уезжает в Израиль, планируя посвятить ему всю оставшуюся жизнь. Новласти США требуют его депортации, шантажируя тем, что сорвут поставки оружия в случае, если Лански не будет выдан американским властям. Лански понимает, что его выдача американцам неизбежна, и в ноябре 1972 года покидает Израиль в поисках нового пристанища.

Он направляется в Парагвай, но в аэропорту Рио-де-Жанейро попадает в руки ФБР. Однако, добившись суда над Лански, американская прокуратура так и не смогла доказать его вину, просто запретив ему выезд из страны. Лански переселился на свое ранчо в Майами, где и скончался в возрасте 80 лет.

Не так давно дочь Лански Сэнди поделилась шокирующими подробностями степени влияния Синдиката на американскую элиту 40–60-х годов XX века. Так, Лански говорит, что обвинения в незаконной деятельности отца были лишь местью вступившего тогда на пост президента Ричарда Никсона. Дескать, Никсон был разъярен тем, что Лански не дал ему возможности войти в долю при строительстве казино на Багамах, и что он поддерживал на выборах Кеннеди. Сэнди также рассказала, что именно отец был тем, кто разрешил сомнения президента Гарри Трумэна по поводу поддержки идеи создания нового государства Израиль. По ее словам, Лански обратился к мафиозным лидерам штата Миссури, откуда и был родом Трумэн, и те ласково напомнили президенту, благодаря кому и чему он был выбран на свой пост. После чего Трумэн живо поддержал идею создания Израиля. Вот такие они были, еврейские гангстеры Америки

Они были как Пигмалион и Галатея. Великий режиссёр делал из дебютантки великую актрису, потому что любил её больше жизни. Но даже огромная любовь не защитила Всеволода Мейерхольда и Зинаиду Райх от их страшной судьбы.

В студию к Мейерхольду Зинаида Райх пришла совсем молодой, двадцатипятилетней, но совсем не «чистым листом», который мастер мог расписать по своему усмотрению. Она уже работала в редакции газеты, была замужем за известным поэтом Сергеем Есениным – а это довольно специфический опыт. Идеи нового, авангардного театра бесконечно увлекли начинающую актрису, и, конечно, увлек ее и сам Мейерхольд. «Мастер строил спектакль, как строят дом, и оказаться в этом доме, хотя бы дверной ручкой, было счастьем», — говорили о Мейерхольде.Мейерхольд сначала видел в Зинаиде только актрису, из которой хотел сделать гениальную, но сам не заметил, как влюбился. Слушатели ГЭКТЕМАСа были неприятно поражены отношением учителя к однокурснице. Шли утром на занятия и видели: их немолодой Мастер согревает под своим пальто эту свистушку!

Мейрхольд всегда был человеком строгих правил и не давал повода для сплетен. А с Зинаидой он совсем потерял голову, ушел от жены, с которой прожил всю жизнь, и даже взял новую фамилию, Мейерхольд-Райх.

Всеволод Эмильевич до конца жизни оставался в этом состоянии судорожной влюбленности в жену. И он ревновал Зинаиду ко всем и всему. Известна такая история: репетировали пьесу Маяковского «Баня», и поэт стал флиртовать с Зинаидой. Райх польстило внимание Маяковского, и, когда он пошел в курилку, она отправилась следом. Мейерхольд тут же остановил репетицию, хотя она только началась, и бросился за ними.Она преклонялась перед Мейерхольдом, как перед великим режиссером, старалась оградить от всех домашних дел и говорила: «Мейерхольд — Бог!»

А он все больше доверял ее эстетическом чутью, советовался по поводу своих спектаклей и начинал верить, что его жена — великая актриса.

Время от времени в этой истории появлялся и Есенин – приходил обычно пьяный, требовал встречи с детьми (которых, кстати, усыновил Мейерхольд), пытался ухаживать за бывшей женой. Когда Есенин покончил с собой, у Зинаиды случился сильный нервный срыв. Мейерхольд терпеливо за ней ухаживал, отпаивал лекарствами, окружал теплотой и любовью. На похоронах Есенина он не отходил от нее ни на шаг. И Зинаида не могла этого не ценить.В театре Зинаиду не любили и постоянно над ней посмеивались. Мейерхольд этого не выносил – в адрес его жены не должно быть и тени насмешки или неуважения! Как-то на сборе труппы режиссер сказал, что будет ставить «Гамлета».

— И кто в главной роли? – спросил Николай Охлопков (зрители могут помнить его в роли Васьки Буслая в фильме «Александр Невский».

— Конечно, Райх, — ответил Мейерхольд почти серьезно.

— Если Райх Гамлет, то я – Офелия, — фыркнул Охлопков.

Это фырканье стоило ему увольнения.

Мейерхольд всю жизнь дрожал над Зинаидой, как над хрустальной вазой еще и потому, что от душевного спокойствия зависело ее психическое здоровье. В юности, в 26 лет Райх пережила одну страшную болезнь за другой: сначала брюшной тиф, потом волчанку, потом сыпной тиф. Однажды, когда они с Мейерхольдом еще были на «вы», Зинаида вдруг остановила мирную обыденную болтовню, посмотрела на него и сказала: «У вас из сердца торчат ножи».

Так реагировал ее мозг на отравление сыпнотифозным ядом. Такие отравления могут привести к буйному помешательству, а приступы хотя и проходят, но их последствия остаются на всю жизнь. Для хорошего самочувствия больному нужны интересная работа и спокойствие – это Мейерхольд и старался обеспечить своей любимой.

Свой последний спектакль, «Даму с камелиями», великий режиссер поставил для жены – это был ее бенефис. И этот спектакль страшно не понравился Сталину. За любовными интригами французского двора Сталин разглядел подтекст: он решил, что режиссер воспевает буржуазную жизнь, беспечную, респектабельную и свободную от государственных идеологий. В 1938 году было принято решение о ликвидации театра Мейерхольда. Райх отыграла последний спектакль и рухнула в обморок, за кулисы ее отнесли на руках.

Советские газеты начали травлю. Режиссер мало ее замечал: у Зинаиды начались приступы, она потеряла рассудок, врачи привязали ее к постели. Он ухаживал за женой, понимая, что чуда не будет, что ее не спасти – и все равно пытаясь спасти.

И только благодаря мужу Зинаида вернулась в себя.

Мейерхольда арестовали и расстреляли – он умер, не зная, что его любимой нет на земле уже несколько месяцев. Никто точно не знает, что тогда случилось: Зинаиду нашли в ее квартире с множеством ножевых ранений, рядом была мертвая домработница с проломленной головой. Говорили, что в квартиру забрались воры – но все драгоценности так и лежали на виду, на столике у кровати.

Судьба приготовила этим двоим настоящую любовь и страшную смерть.

Не знаю, как назвать эту сладость тортом или пирогом, но бабушка , собираясь его делать всегда говорила:

— Их мах а торт! (Я делаю торт! — идиш)

Бабушка делала торт “Бедные еврей” из всего, что было в это время у нее в запасе из продуктов. Поэтому его рецепт менялся время от времени, но всегда получался вкусным. Прежде чем, начинать его делать, бабушка осматривала полки с вареньем и спрашивала меня:

— Из какого варенья будем делать торт?

Если было вишневое, то я кричал всегда, что будем делать из вишневого, но если его не было, то приходилось соглашаться на то, что имелось.

Муку для его изготовления брала бабушка пшеничную высшего сорта. Взяв ее, она замечала, что бедный еврей, приберег бы эту муку для халы. Но так как мы не особо бедные, то воспользуемся этой мукой.

— И сколько мы ее берем? Всего стакан и еще чуть-чуть, — извиняла она свою расточительность.

Она просеивала муку сквозь сито в большую миску. Потом добавляла в миску чайную ложку соды, тоже просеивая ее сквозь сито.

— Ну, немножко соды, у бедного еврея всегда найдется, — говорила при этом бабушка.

Потом смотрела на меня и спрашивала:

— А сахар у бедного еврея есть?

— Не знаю, — пожимал я плечами.

— Я думаю, что есть, — говорила бабушка. — Что это за еврей, который пьет чай без сахара?

— Дедушка! — тут же подсказывал я.

— Но он съедает с одним стаканом чая полстакана варенья, — замечала бабушка. — Пусть это будет ему на здоровье!

И добавляет:

— Можно, конечно, и без сахара, но у нас сахар есть, на той неделе в магазин завезли и мы взяли. Так что, возьмем полстакана сахара.

Соединив все, бабушка перемешивала продукты ложкой. И брала новую миску

— А теперь возьмем одно яйцо. Всего одну штуку. Даже у бедного еврея одно яйцо найдется. А нет, так, попросит у соседки. Правильно?

— Правильно, — соглашался я.

Бабушка разбивала яйцо в миску и перемешивала желток с белком вилкой, что бы получилась однородная масса. Потом добавляла к яйцу ложку чуть-чуть разогретого сливочного масла и стакан молока.

— Слава Богу, у еврея есть коровка, и значит, у нас есть масло и молоко, - продолжала рассказ бабушка, помешивая яично-молочную смесь.

— А сейчас время чего? — задавала она мне вопрос, закончив помешивание.

— Варенья, — говорю я.

— Правильно, зуналэ, — хвалила меня бабушка. — И сколько нам его надо! Абисалэ! Немножко! Всего две столовые ложки — без верха и без ягод! Если их нет у бедного еврея, то он всегда может попросить их у богатого еврея. От двух ложек варенья и богатый не обеднеет, и бедный не разбогатеет.

Размешав смесь, бабушка переливала ее в миску с мукой и большой деревянной ложкой мешала смесь, пока не получалось жидкое тесто.

Потом брала глиняную форму для пирога, смазывала ее растительным жиром и заливала в нее тесто. И оставляла тесто отдохнуть на столе на полчаса. И только потом отправляла его в печку. Готовился торт где-то час. Готовность его бабушка проверяла спичкой, втыкая ее в торт. Готовый торт бабушка вынимала из формы, посыпала сахарной пудрой и, если были у нас в то время свежие ягоды, украшала ими верх торта.

И объявляла:

— И теперь у нас есть торт “Бедный еврей” и значит.., — она замолкала и вопросительно смотрела на меня.

И я заканчивал ее мысль:

— Мы уже не бедные!

©️ Из "Кулинарных рассказиков" Марата БАСКИНА

А теперь за дело:

Ингредиенты

Тесто:

• 1,5 ст. муки
• 1,5 ст. сметаны
• 1,5 ст. сахара
• 3 яйца
• 3 ч.л. разрыхлителя теста
• 50 г мака
• 100 г кураги
• 0,5 ст. молотых орехов

Крем:

• 500 мл сметаны,
• 1 ст. сахара,
• 1 пакетик ванильного сахара.

Рецепт приготовления

1. Пересеч муку и другие ингредиенты для теста соединить и хорошенько вымешать. Разделить тесто на 3 части. В одну добавить орехи, в другую - мак, в третью - курагу (можно изюм).
2. Коржи печь в смазанной маслом форме или в силиконовой форме, которую предварительно сбрызнуть водой, при температуре 200 градусов на среднем уровне духовки минут 20-25.
3. Готовность проверять деревянной шпажкой.
4. Удобно готовить не все тесто сразу, а по очереди коржи: сначала 1 яйцо, 0,5 ст. сахара, 0,5 ст. муки, 0,5 ст. сметаны, 1 ч.л. разрыхлителя + добавка. Пока один корж печется, замешиваем следующий и т.д.

Для крема взбить сметану с сахаром. Можно добавить немного желатина, разведенного в воде.

Мадам Берсон выгодно купила утку. Птица была так себе, может, поэтому торговка уступила ее за цену практически символическую. А может, домой спешила. Новый год на носу, а она на базаре застряла. В общем, сладко поторговались, торговка сбагрила утку, посиневшую от холода, а мадам Берсон, наоборот, утку купила и стала решать, что она с ней будет делать.

Готовить мадам умела скорее теоретически. Ела все подряд, а когда не хватало, шла в гости. В гости ее, обычно, не приглашали, но мадам такие мелочи не смущали. Главное, чтоб угощение на стол ставили. Случались и пролеты, но с кем не бывает…

Вечером мадам Берсон собиралась посетить в честь встречи Нового года тетю Марусю. Там еды будет вволю – недаром все соседки придут, приготовив каждая свое коронное блюдо. У мадам коронных блюд не имелось, поэтому она собиралась прийти просто так. И тут ее осенила мысль! Нет, только под Новый год возможен, наверное, такой всплеск альтруизма в мадам Берсон!

Она решила приготовить утку с яблоками и апельсинами и принести ее к общему столу!

Мадам сама поразилась этой мысли. Потом отвергла ее, как невыгодную. Но мысль оказалась упорной! В конце концов, мадам утешила себя тем, что никто не помешает ей сожрать утку и за общим столом. На том и успокоилась.

Пришлось, прикупить еще яблок семеренко и апельсинку. Кутить, так кутить!

Дома мадам утку все-таки вымыла, набила яблоками и дольками апельсина, посолила, обмазала горчицей и пихнула в духовку.

Утка в духовке освоилась, разогрелась и начала готовиться стать угощением.

Мадам прилегла ненадолго на диван и стала думать о том, как принесет утку к Марусе, как поставит ее посреди стола…

- Нет, посреди стола нельзя! – одернула себя мадам, - надо поближе к себе!

Тогда мадам стала решать, где она сядет. По всему выходило, что садиться надо около тети Ривы с дядей Петей. Тетя Рива, хоть и врагиня, но ест мало! А дядя Петя только закусывает.

Мадам Берсон резво поднялась на ноги и порысачила к духовке. Утка снизу уже подрумянилась. С помощью вилки и кочерги, мадам перевернула ее. Из утки выпала четвертинка яблока. Мадам наколола ее на вилку, подула и тут же схарчила. Это было вкусно!

То ли еще будет! – победоносно подумала мадам.

Потом она снова легла, но покой не приходил. Мадам так боялась, что утка подгорит, что каждые пять минут бегала ее навещать. Отдохнешь тут.

Наконец, утка, вроде бы, приготовилась. Теоретически, надо было просто потыкать вилкой, чтоб в этом убедиться, но мадам вилке не доверяла. Зато, доверяла себе. Поэтому, отщипнула маленький – по ее прикидкам! – кусочек грудинки и съела его. Вкус был потрясающий!

Мадам достала утку из духовки, положила на блюдо и стала ею любоваться.

Вот, если бы уже наступило время застолья! Тогда мадам победоносно пронесла бы блюдо через весь обалдевший двор…

Но еще рано… А утка так пахнет! Интересно, если отрезать от нее крылышко, кто-то заметит?

Заметят… Эта сволочь тетя Аня непременно заметит. И выскажется! Как чужих уток жрать, так она завсегда готова. А как доброе слово человеку сказать… И вообще, разве не может быть утки с одним крылом? Вон даже Алла Пугачева недавно пела:

- Без меня тебе, любимый мой, лететь с одним крылом…

Допустим, утка эта – мальчик, то есть, как его, селезенка… Тьфу, селезень! И его, именно его, Пугачева так любит, так любит… Стало быть, утка – или утк! – имеет право быть с одним крылом. А мадам имеет право крылышко съесть. Тем более, надо убедиться, что понесет она людям продукт действительно вкусный и полностью готовый!

Мадам довольно аккуратно отделила крыло и принялась за дегустацию. Крыло, в общем, заслуживало полностью положительной оценки, но… Мадам не наелась! Более того, аппетит, слегка дремавший в ее необъятных недрах, проснулся и начал качать права.

Мадам критически глянула на утку. И та ей не понравилась! С одним крылом утка не смотрелась! Врала эта Пугачева! Может, вообще без крыльев лучше будет?

Но без крыльев лучше не стало!

Мадам опечалилась. Потом задумалась. И… нашла выход. Она достала какой-то журнал, оставшийся от сбежавшего давным давно мужа, и вырезала, причем аккуратно, из обложки два крылышка, которые и прикрепила к утке. Теперь та смотрелась много нарядней!

- Смотри-ка, а протезы ей идут! – подумала мадам. И запнулась… - Протезы… Если утке так хорошо с протезами, то…

Ножку мадам просто проглотила. Так было вкусно! По опыту зная, что один протез не смотрится, мадам, с облегчением, умяла и вторую.

Попытки приделать что-то вместо ног успеха не возымели.

- Не судьба… - решила мадам Берсон и таки доела утку. Хотя… Что там уже было доедать?

Тем не менее, мадам почувствовала себя сытой и довольной. Что дало повод слегка вздремнуть.

Впрочем, проснулась мадам вовремя. Приближался Новый год. И надо было еще успеть в гости.

© Александр Бирштейн

Полина Самойлова всегда была самой красивой девочкой в классе. Да что там в классе… В школе, если не в самом городе. Это признавали все, даже самые завистливые. Она была высокой, стройной, с длинной русой косой. Была очень спортивная: на всех районных соревнованиях — первые места всегда были ее.

Кто только за ней ни пробовал ухлестывать из старшеклассников. Но Поля только посмеивалась и не отвечала кавалерам взаимностью. И не то, чтобы она была синим чулком. Нет.

У нее была тайна. Ей очень нравился один мальчик из их школы. Он был на год младше. Полина не знала почему, но каждый раз, когда он случайно сталкивался с ней в коридоре, она вспыхивала румянцем и не могла слова сказать.

А он… Что он. У него и кличка была — сутулый Давидка. Он был небольшого роста, в больших очках и, издалека был похож на старичка, который несёт свой портфель, как авоську из магазина. Не геройского вида был тот самый Давид.

Они жили по соседству, и Поля видела, что Давид целыми днями играет во дворе с детьми более младшими, чем он сам. Когда они подросли, она издалека наблюдала, как он легко обыгрывает в шахматы любого взрослого соседа на скамейках около дома.

Поле он очень нравился. Тем больнее ей было видеть, как его шпыняли, толкали и унижали мальчишки в школе.

Она не решалась к нему подойти. Что подойти. Даже заговорить с ним она не могла. Обычно бойкая и дерзкая на язык статная девочка — просто проглатывала его, когда рядом оказывался Давид.

Своей тайной она не делилась, понятно, ни с кем. Даже с подругами. Даже с мамой. Это был ее секрет.

Однажды, возвращаясь с тренировки, она увидела, вернее услышала в глубине двора что-то странное.

Подойдя поближе, она сразу заметила, как четверо здоровых парней молотят кого-то, уже лежащего на земле. Она бы, наверное, прошла мимо, но тут увидела жёлтый школьный портфель. Они били ногами Давидку.

Пожар вспыхнул в голове у Поли. Быстро метнувшись к дому, она схватила лопату, которой бабушка всегда вскапывала их огород, и бросившись к ним, стала слева и справа молотить этих парней черенком лопаты. Они, не оглядываясь побежали, а Давид лежал на земле. Очки его были разбиты, а по лицу стекала струйка крови. По лицу текли слезы бессильной ярости.

Поля прижала его голову к себе и пропала. Пропала навсегда.

Они начали дружить. Гуляли, ходили в кино. Первая близость обожгла ее, и она влюбилась в своего Додика окончательно и бесповоротно.

Давид, когда привел ее домой, смотрел в сторону. Он немного побаивался мамы. А Поля, не пряча взгляда, прямо смотрела в глаза его маме.

Фаина Соломоновна, внимательно посмотрев на нее поверх очков, скептически хмыкнула и произнесла:

— Ты нашла себе гембель на голову. Ты знаешь, девочка, что такое гембель?

— Нет, — не отводя взгляда, сказала Поля.

— Узнаешь, — вздохнув, закончила аудиенцию мама Давида.

А Поля была счастлива. По-настоящему. Она видела то, что не замечали другие. Видела в Додике того самого Давида, который победил Голиафа. Видела, как он, пусть по-своему, стесняясь, любит ее. Заботится о ней.

Потом, когда Поля родила, его мама посмотрев на внуков, а их родилось сразу двое близнецов, произнесла:

— Они, конечно, писанные красавцы. Настоящие еврейские красавец и красавица.

От евреев в детях не было ничего. Белобрысые, крупные, просто кровь с молоком. Прямо вылитая Полина в детстве.

Но маме хотелось так думать, и невестка не стала спорить. Тем более, что она сама искала в них сходство с Давидом и его знаменитыми предками.

Потом наступили девяностые. Давид пытался зарабатывать, все время не хватало денег.

Однажды приехали бандиты. Требовали какие-то деньги. Давид пытался им что-то объяснять, они его ударили и хотели увезти с собой.

Поля закинула косу за плечо, схватила в сенях лопату и огрела одного из них по здоровенному загривку.

Потом встала рядом с мужем и приготовилась к самому страшному. Один из бандюг вдруг ухмыльнулся и сказал:

"Ну ты, мать, даёшь. Повезло твоему еврейчику с женой".

Она снова подняла лопату.

"Уходим-уходим, не бузи".

Жить и правда стало невозможно. Ни денег, ни еды.

И мама Давида, собрав их за столом, произнесла ту фразу, о которой думали все евреи, но обходили ее, не высказывая до поры до времени.

— Вам надо уезжать. Потому что не надо и нельзя растить Соню и Гришу в этой стране. Я остаюсь. Я так решила. Не хочу быть обузой.

Потом начались споры. Мама кричала, что она остаётся, Давид мялся, но Полина, которая все уже решила, положила конец вечным еврейским метаниям.

— Мама едет с нами, решено. Я так решила.

Фаина Соломоновна внимательно посмотрела на нее и впервые промолчала.

Они, переехав в другую страну, были счастливы. Недолго, но были. Море Хайфского залива, солнце и полно вкусной еды. Загоревшие дочерна дети, с утра до ночи бегающие со своими новыми друзьями. Стали настоящими израильтянами.

Потом заболел Давид. Болел тяжело, но недолго. Не сильно пережила его и Фаина Соломоновна, потерявшая любимого сына.

Перед смертью она позвала Полю и погладив сухой старческой рукой ее руку, тихо произнесла:

— Спасибо тебе, девочка. Ты настоящая еврейская жена и мама. Я даже и не думала. Все у тебя будет хорошо…

Поля осталась одна с детьми.

Старалась, крутилась, выучила своих близнецов. Потом не спала ночами, пока они служили в армии. Трудно было. Непросто. Но и это прошло. Дети выросли, стало легче. Поля, приходя на кладбище, все время рассказывала своему Додику об их успехах. Не забывала, навестив могилу Фаины Соломоновны, и ей сказать то, что не успела сказать тогда.

Однажды, проходя по улице и уже почти подойдя к дому, она услышала крики. Несколько крупных парней, явно арабского происхождения, избивали одного. Очень субтильного религиозного еврея. Тот валялся на земле и уже не стонал даже. Его шляпа и очки валялись в стороне.

Полина бросила мешки с покупками на землю. Закинула косу за плечо. Оглянулась и схватив в ближайшей лавке хозяйственных товаров лопату, бросилась на них. Размахивая лопатой направо и налево, она гнала бандитов по улице.

Потом, когда ее допрашивали в полиции, офицер удивлённо спросил пожилую женщину:

— Геверет, вы в одиночку бросились на них. Неужели было не страшно? Двоих покалечили, они в больнице.

— А кто же защитит еврейского ребенка, если не еврейская женщина?

— А где вы так научились орудовать лопатой, — с любопытством спросила одна из полицейских.

— Да как-то жизнь научила, — смущённо ответила Полина.

У входа в участок стояли встревоженные близнецы.

— Мама, ну как же так? Зачем ты их избила?

— Ну простите. Лопата оказалась рядом, а парень был похож.

— На кого?

— На папу вашего. Он был похож на Давида.

И Полина Федоровна Гинзбург впервые после смерти мужа позволила себе заплакать.

Офицер в окно видел, как высокие, славянской внешности парень и девушка обнимают свою плачущую маму и что-то говорят, утешая ее.

А Полина, зайдя домой, села на свое любимое уже место за столом и взяла в руки фотографию Давида. Кивнула привычно ему.

Потом аккуратно поставила ее на место, закинула косу за плечо и принялась готовить пирожки.

Скоро ведь дети должны вернуться. А они так любят ее пирожки. Потом взяла две свечи, уже привычным жестом закинув косу за плечо и покрыла голову.

Посмотрела на часы и зажгла огонь.

"Барух Ата Адонай…"

Древняя еврейская молитва в честь наступившего шаббата звучала в этот вечер, как обычно, в доме настоящей еврейской женщины Полины Гинзбург, в девичестве Самойловой.

© Лев КЛОЦ