С другом я увиделась только через полгода. Книгу до сих пор не отдала. Зато в детской купленной себе «Как сохранить культурное наследие Великого Новгорода» на пятой странице был вложенный когда-то в августе цветок. Детская Новгородская книга была гораздо более моя, чем красная обложка про самого богатого человека в мире. Таким образом, чуть выцветший символ любви вернулся ко мне таким, как его я вложила с пышной кроной соцветий и несколькими зелёными листками, чтобы напоминать о тёплых чувствах в минуты грусти.

Несмотря на гостиничный флёр, квартира будто бы пребывала в гармонии. Родители, то ли очень любящие своего ребёнка, то ли уставшие от выпирающего большого члена своего младенца оставили ему жильё. Они уехали, оставив аквариум с рыбками, не забрав плюшевую конуру бывшего домашнего питомца. Глобус, советский шкаф. Так уходили племена майа из своих обжитых городов, спасаясь от варварски или цивилизационно превосходящей силы конкистадоров. Так бежали жители Помпеи от смертельной лавы, оставляя своё имущество. Какой энергетикой, Вова, ты вытеснил двух взрослых людей, что они ушли, не забрав нажитого?

Квартира явно нуждалась в заботе, уборке и ремонте и в то же время не выталкивала, сохраняя уют хаоса. В ней было слишком много лишнего, но зато было все для комфорта жизни: женские резинки, прокладки, еда, кружки, покрывало на кровати, деньги.

Первый раз для соблазняющего обряда «Дождик», кажется, не использовалось ничего кроме рук, пальцев и покрывала. Заходя в комнату, я запомнила гладильную доску и сушилку для белья, потому что каким бы полигамным мужчина не был, он все так же хочет видеть мать в своей женщине. Он спросил, умею ли я гладить, и вручил белый пуловер и утюг.

Позже на кухне я видела кружку с логотипом «Активный гражданин», подумала, что люди вовлечены в муниципальную политическую деятельность. Должно быть, пассионарны.

Я долго мылась под душем и вообще дала наконец телу право быть лелеянным. Некоторые дни я так упрямо проповедую аскезу и одиночество, что от страданий мое сознание и тело сжимаются до ничтожных размеров. Моя энергия падает так, что я ни то, что облагородить пространство не могу, но даже приготовить себе вкусной еды. С телом также. Страх и нарочитое притягивание страданий не позволяет любить себя. В итоге мое юное женское тело проявляет первые признаки «земности», а не ангельскости.

Не люблю такое само ограничение. Рождает ли оно силу? Как бы то ни было я теряю способность наслаждения жизнью.

Но сегодня я долго стояла под слишком тёплым душем, погладила рукой свои пятки, осмотрела синяки, поскрабила там, где необходимо. Приложила все виды крема и масел для тела, расчесала и оросила блеском волосы. Я люблю своё тело. Оно способно и хочет больше нежели только минимального пайка для сохранения существования. Оно способно творить. Рядом лежит сестра. Я не буду трогать ее. Я не испорчу ее юного ожидания телесности. Но я хочу, чтобы она училась собственной телесности. Иначе недоразвитость мозга выливается в скованность. Невежество отодвигает знакомство с действительностью и, возможно, делает его комплексно болезненным.

Квартира на четвёртом этаже. Кто хозяин дома? Твоё место - твой угол, пусть маленький, где ты делаешь то, что хочешь. Интимный угол, но край полностью подчиненный хозяину.

Друзей в Москве было немного. Те, что действительно были, появлялись нечасто. Аскетизму в общении я подвергала себя сама. Не через усилие воли, а из-за страха действия и плохо развитых навыков интимности. В общем, умение объединять солидарные, но разобщённые умы не принадлежало мне в тот момент. Стараясь соблюдать экологичность, писала сама нечасто. Постоянно писала только одному человеку - любовнику. И начинала страшно ревновать и сетовать на расхождения духовных порывов. Вела себя как кантовски-несовершеннолетняя женщина.

Дом — место, где соблюдается личное пространство. Дом — территория, способная принять. В одном месте индивидуальной стойкости не хватало для сохранения личного пространства. Другое место принимало с радостью, но нелегитимно.

Басманное пространство оживлялось молодыми и молодой, радовалось. Дом, созданный для принятия и происшествия, ликовал благодаря моему движению, благодаря спору, разговору, благодаря любви, силе и пению. Застывал только в ожидании положительного изменения, поворачиваясь теми сторонами, что требовали наибольшей заботы.

При всей невозможности сохранения интимности с самим собой, дом в Ясенево был готов принимать. Интимность с членами семьи была близкая, почти телесная, благодаря чему и понимание поведения и потребностей было проще. На Басманной интимность между членами семьи была меньше, и внутренние порывы понимались плохо.

Однако это единственное место родное и близкое сердцу. Отсюда можно начинать самостоятельность.