Мир, в котором мы сегодня живём, никогда не закончится. Ибо мы уже живём после конца света. Катастрофе, которой всё равно все опасаются, больше не надо происходить. То, что всё продолжается, как раньше, после всего, что было, это и есть катастрофа.

Ранняя коммунистическая критика капитала основывала свои надежды на его возможное упразднение на указание, что капитал существует под знаком кризиса. Капитал создаёт при помощи мирового рынка, пролетариата и развития средств производства основания для своего упразднения и всеобщего освобождения, а его внутренние противоречия, которые насильственно проявляются во время кризиса и со временем всё более обостряются, делают его крах неизбежным.

Двойственной неизбежностью — из борьбы классов и финального кризиса — родилось обещание мировой революции, в которой пролетариат как класс-освободитель упраздняет основания старого порядка: государство, семью и капитал, и сохраняет достижения их цивилизации, на их высочайшем уровне, для наконец-то освобождённого человечества. Это обещание не сбылось, но не потому, что оно было неверным, а потому, что революционеры не победили.

Потому, что мировой кризис действительно настал, а также мировая война и начало революции, которая положила войне конец, но когда капитализм вошёл в 1929-м году в стадию своего финального кризиса, революция потерпела крах. В национал-социализме общество капитала, наконец, достигло точки полнейшего развития своего потенциала: в виде антисемитского народного коллектива начисто лишённого как кризисов, так и всяческих противоречий, т.к. этот коллектив сам продолжает дело кризиса, абсолютно идентичен сам с собой и не подразумевает ничего, кроме уничтожения.

На этом, собственно, и заканчивается история кризиса и революции, доказательство того, что общество капитала ни в коем случае не производит предпосылок для коммунизма, предоставлено. С классовой борьбой, и даже с финальным кризисом немцы расправились, настолько сильно они любили власть. В том масштабе, в каком германский национал-социализм глобализируется, перенимается другими обществами как модель, вся история до сегодняшнего дня более не может рассматриваться как предыстория освобождённого человечества, но как история вечной катастрофы.

Попытка революции 1968-го года произошла уже в то время, которое было осуждено на вечное возвращение того же самого, без всякого предупреждения и безо всяких объяснений, которые можно было произвести из объективных тенденций. Восстание против истории, почти что мираж. И хотя законы движения капитала не допускают сомнений в том, что рок кризиса висит и над после-фашистскими обществами, бунт 1968-го года, несмотря на все объяснения левых, которые сами ничего так и не поняли, не был реакцией на экономический кризис.

Экономический кризис нагрянул, напротив, после бунта, и это был самый продолжительный и самый глубокий кризис в истории капиталистической экономики. Он не закончился до сих пор. То, что он длится более тридцати лет, то, что это, вообще, кризис, понятно уже не всем, настолько он стал повседневностью. Мы живём в нём. Все экономические объяснения обломали о него зубы: все более существенные нарушения конъюнктуры во всё более укорачивающихся циклах, убыстряющееся от цикла к циклу высвобождение рабочей силы, всё более интенсивное использование рабочей силы при массовой безработице, невероятная аккумуляция при обнищании целых областей планеты, и надо всем — катастрофальное падение уровня прибыли на протяжение многих циклов.

Среди тех, кто хочет заниматься не экономикой, а её критикой, существует два течения. Одна школа, назовём её объективной, ссылается на третий том «Капитала»; там, к примеру, Бишофф, Хуффшмит и Курц [1] обнаруживают такое объяснение, что с нарастающим усложнением структуры капитала, т.е. с продолжающимся замещением человеческой рабочей силы машинами, должен понижаться уровень прибыли, и делают из этого вывод, что при сегодняшнем уровне развития производительных сил реальное производство является менее выгодным, чем так называемые спекуляции на так называемом финансовом рынке. Ищущий возможности вложений капитал и незадействованный рабочая сила противостоят друг другу; но их обмен всё менее выгоден для капитала. Точки зрения различаются лишь в том, что Бишофф и Хуфшмит хотели бы разрешить дилемму вмешательством государства, в то время как Курц хотел бы видеть крах капиталистического способа хозяйствования.

Другая школа, операистская, описывает массовую безработицу как результат радикальных столкновений на фабриках в 1960-е и 70-е годы. Фласть на фабриках, а тем самым и вся структура капиталистического производства богатства, могла поддерживаться только при помощи глубокого дисциплинирования рабочей силы, посредством переформирования производства, посредством массового высвобождения рабочей силы, новой волны автоматизации, посредством вычленения производственных шагов, и последовательным образом — посредством радикальной экономии, а т.е. посредством кризиса. Операисты подробно и весьма дотошно описывают, как сопротивление рабочих вызвало капиталистическое переформирование, сопротивление (кстати, супротив ожиданий этой школы) мотивировалось на удивление мало экономическими факторами, но практически полностью оно было анти-экономическим, оно было не столько борьбой за более высокие зарплаты, сколько борьбой против наёмного труда.

Объективная же школа анализировала именно экономическую взаимосвязь между капиталистическим переформированием и кризисом мировой экономики, однако, не задаваясь вопросом, чем переформирование было вызвано. Там, где объективная школа (да почитайте хотя бы того же Бишоффа) уже давно цитирует одни и те же предложения из третьего тома и уже давно подгибает факты так, чтобы они соответствовали цитатам, можно наблюдать как у операистской школы (можно прочитать это у Морони/Балестрини или у Райта), к её собственному удивлению, её собственный ленинизм разбивается на мелкие куски в том же процессе, в котором разрушается фабричная дисциплина; как под воздействием исторических событий из её рук, вместо долгожданного построения новой большевистской партии, не выходит ничего, кроме тенденции пролетариата просто покончить со всем. Всё это выливается в движение 1977-го года, содержащего в зачатке всю нашу сегодняшнюю реальность.

Операистам пришлось тут же объявить то, что они едва ли поняли, новым революционным субъектом. Можно прочитать у сумашедшего Негри, на какие эскапады способен даже ницшеанин в этой связи. Но они засвидетельствовали реальность, которую объективная школа даже не заметила. Для нас сегодня они бесценны потому, что они допустили мысль, что кризис, и в этот раз действительно финальный кризис капитала, может быть спровоцирован автономным действием пролетариата и только им.

Порядок победил, но его параноидальные управляющие по праву ничего не хотят об этом знать. Ценой победы стала неопределённая продолжительность кризиса. Он не преодолён, т.е. он не разрешился, и это, в некотором роде, удивительно. Наоборот, кризис был вездесущ, даже до его сегодняшнего обострения.

Сегодня американские банки разоряются, т.к. разорился американский средний класс; а их готовность финансировать своё потребление посредством кредитов была мотором мировой экономики. Другого не было, как минимум, на протяжение 15 лет, в этом правда кризиса. Товары, производимые этой экономикой, больше нельзя оплатить посредством зарплат, ею выплачиваемых. Пристойное возмущение якобы невинных немцев и прочего быдла подобными спекуляциями можно было бы и не комментировать, оно оказывается деловитой подлостью тех, кто на протяжение 15 лет хорошо зарабатывал на американцах.

Но немцы являются, к сожалению, опасными сумасшедшими, и стоит только почитать комментарии из всех частей их элиты о попытках американцев спасти банки: некоторые одержимы идеей о конце мира; приходится с отвращением констатировать как по ту сторону всех четырёх арифметических действий элита и народ думают и высказываются совершенно одинаково: они готовы строем маршировать в катастрофу, не потому, что они забыли 1929-й, а как раз наоборот. Немецкая элита, в любом случае, готовится к тому дню, когда американский порядок рухнет; всё это стоит в этой стране услышать. Что кризис пришёл из Америки: тут вам любой поверит, а что нужно в таком случае делать, это знает любой немец, даже если он больше ничего не знает.

Но не финансовые рынки создали кризис, не американцы, не неолиберализм, а пролетариат, что означает, что мы его создали, пусть даже недобровольно; в нём выражается ничто иное как невозможность существования человечества при этом общественном порядке. Бунт 1968-го года — это был огонь, из которого выходим все мы, потухшие, он создал кризис, он разрушил капиталистический модерн, после него человечество стало неуправляемым, и даже контрреволюционному порядку приходится принимать форму непрекращающейся контратаки. Этот кризис — наш кризис, а мы не можем понять этого, т.к. мы принимаем свои личные кризисы за личные несчастья, а не за общественную судьбу. А насилие, которое мы учиняем над собой, чтобы продолжать функционировать, есть то же самое насилие, которое причиняют нам, чтобы функционировала машина.

Кризис является возвращением вытесненного, в нём возвращается в виде слепой экономической судьбы то бунтарское, что у человечества было отнято. Но человечество сегодня очень далеко от сознательного и добровольного, а не принудительного создания невозможности продолжения этого порядка.

Поэтому немцы, когда обрушится мировой рынок, снова будут маршировать за своими элитами, которые, кажется, поняли из уроков 1933-го года, что им не стоит опасаться конкуренции со стороны фашистов, если они сами организуют фашизм. А мир, как и прежде, устроен так, что нельзя исключить, что Освенцим не повторится или не произойдёт чего-то подобного.

Этот опозоренный мир, конечно же, не рухнет с этим кризисом, как он не рухнул и в последний раз; он уже сам — катастрофа, и лишь спасение было бы его концом. Удастся ли человечеству невероятный бросок к спасению, обратно, через пропасть, способно ли оно ещё к отвращению к себе, этого я не знаю. Мы прокляты жить после конца света; если наше собственное отвращение окажется недостаточным, нам больше нечего будет сказать человечеству.

Можно почитать следующую литературу:

Primo Moroni / Nanni Balestrini: L’orda d’oro.

Steve Wright: Storming Heaven.

Rene Vienet: Enragés et situationnistes dans le mouvement des occupations, по-английски: Enrages and Situationists in the occupational Movement

Сержио Болонья: Племя кротов

Wolfgang Pohrt: Разум и история у Маркса

Вальтер Беньямин: О понятии истории

[1] Имеются в виду Йоахим Бишофф, Йорг Хуффшмит (близкие к социал-демократии немецкие экономисты) и Роберт Курц, маркист, ведущий теоретик групп Krisis и Exit!

Йорг Финкенбергер

Труд есть религия социализма.
— Фридрих Эберт, 1918

Революционные движения европейского пролетариата вспыхивают в эпоху между 1870-м и 1936-м годами, во время, которое начинается с Парижской коммуной, затем достигает своего апогея в немецкой Ноябрьской революции, итальянском «biannio rosso», восстанием в российском Кронштадте в 1921-м, чтобы навсегда завершиться в 1936-м году вместе с Испанской революцией. Все эти движения доказывают, что организации пролетарского класса, его партии и профсоюзы не способны понять ни его сути, ни его сущностного интереса, т.е. не умеют выразить их и воплотить. Более того, эти организации трансформируют класс в сословие временно занимающихся капитально-продуктивными задачами государственных граждан; они превращают классовую борьбу в смазочное средство для накопления. Но и сам класс не понимал себя, когда назначил эти организации своими интерпретаторами и адвокатами, когда он настаивал на том, чтобы его интерес, т.е. «экономику труда» (Маркс) признали в форме права и при помощи государства. Хотя таким образом класс обращается против капиталистических отношений в их тотальности, одновременно против эксплуатации и власти как в только в таком виде становящейся практической «критике политической экономии», он восстаёт одновременно против капитала и суверенитета как против всего лишь различных проявлений идентичного, негативного в себе общественного отношения.

Но остаётся проблема центральности, в том числе и организационной: снятие политического суверенитета капитала требует противостояния ему на равных, его упразднения как социально действительного. «Диктатура пролетариата» в виде якобинской, централизованной и военизированной кадровой партии - это ответ воинствующего крыла социал-демократии, против которого подлинные теоретики класса выдвинули идею «пролетарского антибольшевизма», а также: «марксистского антиленинизма» и мобилизовали практику советов. Именно советы должны были проводить аутентичную самоинтерпретацию класса и при этом решить проблему центральности, решаемости и социальной обоснованности. Подобно тому, как партийная форма призвана авторитарно приписывать и диктовать эмпирическим трудящимся объективно-научное классовое сознание сверху, так и форма советов должна обобщать и заострять эмпирическое сознание трудящихся снизу до его революционной истинности: Не возникает вопроса, какая концепция является более эмансипативной и правдивой; но также нет сомнений и в том, что ни та, ни другая концепция не могут разрешить взаимоотношений между классом и личностью, вопроса о сущности класса и эмпирии наёмного труда, о правде капитала и возникающей идеологии о, например, «достойной оплате труда», а скорее только мечутся в этой дилемме. Дедукции авторитарного, «научного социализма» как и индукции антиавторитарного коммунизма лишь ходят вокруг да около этих проблем. Это заставляет обе стратегии, авторитарную и либертарную, понимать сущность класса, рабочей силы как изначальной социальной силы, которая лишь отчуждает себя в капитале, как нечто, что не тождественно самому себе и которое не осознает себя, которая составляет общество, но только без сознания. Капитал же, напротив, должен был быть производным и иллюзией, оккупацией и высокомерием. Следовательно, как не понята продуктивность политической формы, т.е. её способность к трансформации; не понята и производительность экономической формы: её способность к абстракции и субсуммации. Всё это делает ленинизм столь же устаревшим, сколь и коммунизм советов вышедшим из моды.

Однако, когда материалистическая критика рабочего класса ещё, возможно, могла помочь, рэтекоммунисты из фракций официального рабочего движения СДПГ и КПД занимали наиболее передовую позицию. Не только потому, что в своих текстах, как Вилли Хун, указывали на этатизм социал-демократии и предостерегали от идеологической навязчивой идеи, что государство - понимаемое только как принцип - является воплощением и проводником народной воли; не только потому, что начиная с 1917-го года, с тех пор как Роза Люксембург написала свою книгу о русской революции, они объясняли сначала ленинизм, а затем, как его наследника, и сталинизм как производственные отношения государственного капитализма; не только потому, что они развили принцип советов как самоорганизации и самоуправления пролетариата, нет — их авангардизм заключается главным образом в том, что они впервые со времён утопического социализма, а также по эту сторону «научного социализма», они впервые изложили «Основные принципы коммунистического производства и распределения». В 1930-м г., за три года до так называемого так называемого нацистского «захвата власти». Именно такие авторы, как Антон Паннекук, Герман Гортер и Карл Корш, развили содержание коммунизма как безгосударственного и бесклассового мирового общества, а затем, после 1945 года и в почти полной изоляции, Кайо Брендель, Пауль Маттик и некоторые другие.

В постфашистскую ночь эпохи Аденауэра тексты Вилли Хуна отличались ясностью и авангардизмом; в особенности его хорошо документированный тезис о том, что социал-демократический марксизм периода «классового перемирия» после 1914 г. относится к непосредственной предыстории и подготовке нацистского фашизма, демонстрирует насколько долгосрочным было влияние родовых преступлений германской государственности, совершённых в межклассовом сотрудничестве. Но авангардизм этой осознания в то же время прямо идеологичен. Создаётся впечатление, что осознание было позволено только тогда, когда она выражает своё возвышенное согласие с критикуемыми силами. В том, что исследование Вилли Хуном фашизма не только не обходится без малейшего понятия об антисемитизме, но и фактически занимает другую сторону баррикады, становится ясно, что эмансипативное содержание советского коммунизма было исчерпано. Ибо, несмотря на всю критику социал-демократии, как показывает его работа «Итоги десятилетия», он в точности перенимает её позицию в отношении антисемитизма как «социализма глупцов», сформулированную Августом Бебелем ещё в 1893 году, как её выразил Фридрих Энгельс и как её повторил Сталин. (См. Энгельс «Об антисемитизме», 1890 и Сталин «Об антисемитизме», 1931) Его намерение через критику СДПГ сделать возможным «возрождение идеи советов», терпит неудачу, оказываясь недостаточно радикальным в применении материализма к марксизму.

Как будто после 8 мая 1945 года среди социалистов и коммунистов всех фракций установился единый фронт коллективного молчания по поводу массового уничтожения, будто бы тем громче проповедовались класс, классовая борьба и классовое сознание, чем безнадёжнее молчали мёртвые. Независимо от того, опубликовал ли в 1946 году левый социалист Пауль Зеринг (Рихард Лёвенталь) свою книгу «По ту сторону капитализма» как «вклад в переориентацию социализма»: национал-социализм был и остаётся «нигилистическим бунтом бунтом против Европы», чья «последовательная реализация расовой теории привела к истреблению миллионов людей» - о евреях нигде не упоминается и это обесчеловечивает. То же самое можно сказать и о том, что Антон Паннекук, «мыслитель революции» по словам Кайо Бренделя, в том же 1946-м году, опубликовал обширную книгу о рабочих советах, которая должна была стать подведением итогов и перспективой одновременно: Шоа как будто бы не было, как будто марксизм как мышление революции не был поколеблен в своих глубинных категориях. Наоборот, социал-демократические сказки будто бы повторяются снова и снова: по словам Паннекука, фашизм - это «политика большого бизнеса», народное расовое единство - «антикапиталистическое заблуждение», бомбардировки союзников — лишь средство для предотвращения грядущего «революционного народного восстания», а антисемитизм, по его словам, заключается в том, что «особая способность евреев к обращению с товарами и деньгами … вызвала у мелких буржуа, страдающих от конкуренции со стороны торговых домов, сильные антисемитские чувства». Коммунизм советов всё-таки стал тем, что Вилли Хун приписывает социал-демократической теории: «идеологией маскировки». Поэтому, хотя это и глубоко обескураживает, но уже не удивляет, когда Кристиан Рихерс в своей «Биографической справке» сообщает, что Хун ещё задолго до «Шестидневной войны» 1967-го года любил распространяться о «странном параллельном развитии антисемитского расизма и сионизма» и «захвате земель государством Израиль»; в его наследстве также имеются обширные рукописи, которые лучше не читать, с такими неблаговидными названиями как «Расизм и фашизм в иудаизме и сионизме (Антисемитизм и национал-социализм в Израиле)» (1961) или «Парадоксы - еврейские предки нацистских вождей» (1967). Коммунизм советов, авангард класса, выступает и как авангард антисемитской идеологии вообще и лево-немецкой идеологии, т.е. антисионизма в частности. Самое решительное диссидентство, настаивающее на классовой борьбе, признаёт, участвуя в антисемитизме как в повседневной религии буржуазного общества и в антисионизме как воскресном сознании его государственности, что до провозглашаемого социально-революционного антагонизма на самом деле ещё далековато и что тотальность господствует и над своим противоречием.

Кстати, этот вывод относится отнюдь не только к рэтекоммунизму: если присмотреться к позициям левого радикализма, то везде - от лево-коммунистических групп в традиции Амадео Бордига, ситуационистов в традиции Ги Дебора до операистов из группы «Wild cat» - преобладает одно и то же затмение ума, имя которому — идеология. Но откуда у материалистов берётся «общественно необходимое ложное сознание»?

Это должно быть связано с состоянием самого класса, как коллектива, теоретиком которого является коммунизм советов; и поэтому, следовательно, судьба самого класса должна отражаться в авангарде. Таким образом, провал теории пред лицом нацизма и фашизма обусловлен тем, что сам класс трансформируется, что он высвобождается из рук теории и открывает свою собственную практику. В том, что теория не способна реконструировать это развитие, в том, что она впадает в беспомощный протест, в том, что она настаивает на концепции класса, которая теперь является уже не критической, а онтологической концепцией класса, настаивая, наконец, на «фундаментальном противоречии между наёмным трудом и капиталом», как будто это внеисторическая вечность, «кризис революционной теории» завершается в политической агонии революционеров. Потому что идея негативной, вывернутой наизнанку социальной тотальности не могла быть воспринята, потому что диалектический смысл критики Маркса, что целое в силу своей отрицательной конституции представляет себя в самом себе, причём материально, и становится «автоматическим субъектом», потому что в целом прочтение «Капитала» рэтекоммунистами было крайне традиционным и догматическим - поэтому судьба, уготованная капитальному отношению при переходе от формального к реальному поглощению рабочей силы, была сокрыта от их сознания. Исчезает основа «двух экономик» и рабочая сила полностью втягивается в капитал, сводясь к той функции, которую она и раньше выполняла концептуально, а теперь ещё и в общественной практике. Утвердив в рабочей силе свою собственную концепцию - быть ничем иным, как чистой жизненной силой, а значит, переменным капиталом, - капитал и рабочая сила больше не сталкиваются в производстве, и производство больше не имеет двойственного характера процесса труда и процесса эксплуатации, но капитал взаимодействует сам с собой, как бы отсылает к себе, хотя и в иной форме, через себя. Всякая онтология класса, основанная на труде, сводится через реальное поглощение к ничтожности, т.е. к идеологии. Маркс осмысливает это развитие, представляя гегелевскую категорию «химизма» как идеальный образ капиталистического капиталистического производства, к которому оно толкает в своей реальности: «Капиталист, покупая рабочую силу, превратил сам труд сам труд как живой материал для брожения в мёртвые формообразующие элементы продукта, которые также принадлежат ему. (...) Процесс труда - это процесс между вещами...» (Маркс, «Капитал»), а капитал играет роль хитрости разума, которая «состоит в целом в посреднической деятельности, которая, позволяя предметам действовать друг на друга в соответствии с их собственной природой и отрабатывать друг на друге, не вмешиваясь непосредственно в этот процесс, тем не менее лишь приводит его цель к осуществлению» (Гегель, «Энциклопедия философских наук»), т.е. к накоплению.

Это, радикализованное до чудовищной степени обвальным кризисом 1929-го г., создаёт материальную основу для «народного коллектива»: не являясь ни ложью, ни манипуляцией, «народный коллектив» - это программа массового убийства евреев, в которой она претворяется в жизнь. Нацистский фашизм - завершение этого краха, т.е. ликвидация классов на почве и средствами самого классового общества: именно поэтому 30-го января 1933 г. поставило марксизм на колени и безвозвратно превратило его в чисто литературную позицию, сохранившуюся лишь в академических ритуалах по «реконструкции марксизма». Нацистский фашизм и его наиболее концентрированное выражение - антисемитизм истребления - не только разгромили рабочее движение, но и уничтожили всё его теоретическое самосознание. До 1933-го года марксизм во всех его фракциях, от социал-реформистов до большевиков и рэтекоммунистов, оказался неспособным понять «классовое содержание» нацистского фашизма - «бесклассовое классовое общество» (Адорно, «Размышления о классовой теории», 1942), выраженное в антисемитизме. Им не только казалось невозможным, что может существовать новая, не предусмотренная эволюционным пониманием прогресса человечества от первобытного общества через феодализм и капитализм к социализму формация — варварство, - они даже не допускали ни малейшей мысли (и даже после 8-го мая 1945 г.) о возможности превращения буржуазного классового общества в народный расовый коллектив убийц, столь же межклассовый, сколь и снимающийся в ходе своего кризиса; это можно назвать, вместе с Манесом Шпербером, «нацификацией марксизма», которая продолжается и по сей день.

Критика Вилли Хуном социал-демократии пропитана догматизмом, настолько оторванной от реальности онтологической концепции класса, что он не замечает предвосхищения грядущего негативного упразднения классов в трудах своих «гарантов», прежде всего Вальтера Ратенау и Вихарда фон Мёллендорфа. Ибо Центральное трудовое объединение (надклассовая организация профсоюзов и работодателей для разрешения важнейших социальных вопросов в Германии) 1918-го года, продолжение военной экономики - это не только проект «белого» капитализма, в котором капитал и труд должны мирно разделить производство исключительно потребительных стоимостей, но и проект «депролетаризации капиталистическими средствами» (Ратенау, «Новое государство», 1919), «фордистского классового компромисса», который, как и его основатель Генри Форд, не может обойтись без антисемитизма и антисионизма. Концепция общественной экономики, разработанная в основном Вихардом фон Мёллендорфом, соратником Вальтера Ратенау в отделе военного сырья, стала руководящим принципом экономической политики СДПГ, когда 20-го ноября 1918 года Мёллендорф вошёл в состав рейхсправительства, уже после того как в 1917-м году на Вюрцбургской партийной конференции СДПГ были одобрены руководящие принципы экономической политики Генриха Кунова и Рудольфа Висселя. Будучи заместителем государственного секретаря в экономическом ведомстве Рейха при Рудольфе Висселе, рейхсминистре экономики, В. Мёллендорф занимался вопросами корпоративной организации экономики в многочисленных экспертных заключениях. «Общее экономическое сознание народа, объединённое в мозгу в мозгу всеведущего государства», - заявил он в своём труде «Deutsche Gemeinwirtschaft» ещё в 1916 г. Там он утверждал, что экономическая инициатива должна быть деприватизирована и реорганизована по принципу техники и машины, чтобы все участники экономического процесса «стали ответственными членами немецкой экономики, обязанными служить, как солдаты». Вилли Хун анализирует национализацию и милитаризацию рабочей силы; он не задаётся вопросом, что именно в рабочей силе автоматически способствует её национализации и даже требует её.

Даже самая радикальная приверженность классовому характеру общества не способна стать искрой ниспровержения, бунта или революционного освобождения и разорвать контекст заблуждения - ни на уровне буржуазного общества в целом, ни применительно к постфашистскому обществу немцев в частности. Более того: настаивание на этом классовом характере как бы само собой воспроизводит антисемитизм различия между «накопительским» и «созидательным капиталом» - проективное действие, для которого радикальные левые на самом деле не нужны, поскольку буржуазное общество уже само его обеспечивает. Поэтому мы должны перестать наивно задавать «мрачный шуточный вопрос»: «Где же пролетариат?» (Адорно, «Minima moralia», 1951), подобно архетипу тибетского молитвенного колеса, изо дня в день, вчера и завтра. Это механизм защиты и подавления, который избегает вопроса о том, что может произойти (и уже произошло), когда эксплуатируемые объединяются с правителями, чтобы напасть на третью сторону - евреев, которые как таковые, как «народный класс» (Авраам Леон), не принадлежат ни к правителям, ни к эксплуатируемым и поэтому так же мало представлены в социальном образе исторического социализма, как и в реальности. Сегодня, когда общество соответствует тому образу, который сложился у Фридриха Энгельса к 1890-му году, и состоит только из наёмных рабочих и капиталистов, это противоречие уже не является антагонизмом, но лишь пустым противоречием, не имеющим революционного подтекста. (Эрнст Блох, «Наследство нашего времени», 1935) Никакая классовая борьба не может снять вину, только революция, как месть, доведёт её до общественного сознания: в этом и заключается объективная диалектика класса.

Коммунизм советов, который когда-то хотел стать будущим рабочего движения, сам стал историей, единственной историей, которую стоит помнить как провозвестником чего-то совершенно иного. В начале этой памяти лежит понимание, от которого Антон Паннекук уже не мог отказаться в 1946-м году, когда в заключение своей книги о рабочих советах он заявил, что «сущность бывшего рабочего класса распылена и растворена. Рабочие потеряли свой класс, они больше не существуют как класс, классовое чувство сведено на нет общим подчинением идеологии капитала». Как когда-то подметил Карл Маркс: Рабочий класс революционен. Или он ничто.

https://ru.anarchistlibraries.net/library/ioakhim-brun-avangard-i-ideologiia

А если государство есть результат чувства зависимости, если происходит оно из нужды индивида, ощущающего себя бессильным, грубым, преступным, то как из может из огрубевших индивидов вырасти одухотворённое общество?

Слава церкви посему является дешёвой ложью, а мощь государства — комедией. Церковь есть коллектив, который борется с нищетой детей своих при помощи догм и таинств, а государство есть связь, противодействующая беспомощности верных и послушных при помощи полиции, уголовных законов и тюрем. Посредством установления догм, т.е. мнений, которые должны царить вечно, непререкаемо и свято, церковь доказывает лишь то, что она — приведённая в форму неспособность к мышлению. А посредством установления законов, которые должны регулировать вечно беспокойный дух, бесконечную разницу общественных событий, из которых ни одно не походит на другое, государство доказывает, что является лишь организованной анархией.

Церковь и государство должны опасаться срыва масок, должны бороться со своими революционерами, но они должны также, как и во всей своей деятельности, при борьбе с революционерами открыто демонстрировать свою ложь. В этом — их проклятие.

Чем государство намерено опровергнуть революционера? Насилием! Слава, утверждающая, что была утверждена Богом, не имеет более духовного оружия, чем насилие. А чем же хочет церковь удовлетворять метания и потребности религиозных сердец? Посредством формул, таинств, куском хлеба и глотком вина, сутаной и колораткой. Чем она собирается опровергать божественное вдохновение? Проклятие служит последним оружием любви.

Когда же религиозный революционер отделяет церковное от религиозного и делает индивида церковью, то он доказывает церкви прозрачность её формул; а когда революционер политический отделает смысл законности от государственности и делает индивида государством, то он, конечно, доказывает государству, что его институты суть схемы, в которых не пульсирует жизни; но оба революционера ничего этим не добиваются.

Религиозная свобода революционера заключается в бытии рабом религии настолько, что он больше не нуждается во внешних догмах и таинствах, дабы жить и умереть вполне по-божески. Политическая свобода заключается в бытии рабом государственной идеи, т. е. зависимости и законности, настолько, чтобы более не нуждаться во внешних принудительных законах, чтобы во всём, что я мыслю и делаю, мыслить и действовать политически.

Религиозная свобода завершает так религиозное рабство, а свобода политическая является ни чем иным, как завершением рабства государственного.

Церковные догмы возвышают меня над работой души, святыни позволяют мне иногда быть по-мирски независимым, даже иметь собственные мысли, если я хотя бы иногда воцерквляюсь и произношу «Отче наш»; они на мгновения освобождают меня от церкви. Причастие, во время которого я иногда поглощаю плоть Христову, представляет меня как довольно дурного человека, недостойного самого по себе, которому лишь чужая сущность, чужая кровь придаёт собственную ценность; но меня всё же удовлетворяет то, что я ношу в себе тело Спасителя, и я снова на некоторое время предаюсь своим делам. Но если я знаю лишь одно причастие, разжёвываю тело Христово не стирающимися, духовными зубами, принимаю его в свой никогда не переполняющийся, духовный желудок, то больше никогда не отлучаюсь от чужой крови, становлюсь её вечным рабом и она всегда проповедует мне мою никчёмность, где бы я ни был и что бы ни делал.

Государственные учреждения делают удобным моё политическое существование, хорошее правительство, может быть, заботится о том, чтобы я вместе с моей женой мог в своих четырёх стенах быть вполне сносным обывателем, оно забирает у меня часть моей политической ответственности, т.е. время от времени освобождает меня, если я как раз не имею несчастья быть обладающим недвижимостью кандидатом в мэры города или я не плачу налогов. Революционер отказывается от этой свободы; тогда мне и в моих четырёх стенах приходится быть гражданином и даже при зачатии детей думать о том, что я создаю граждан, а все мои скраб и пожитки должны принадлежать государству.

Оба революционера, как уже сказано, никогда и ни за что не добьются чего-либо достойного.

(…) Революционеры и институции ходят по кругу в своей бесконечной, безрезультатной борьбе; решение же лежит вне них.

(…) То, что истинной формой церковной жизни служит уединение, в котором можно быть лишь проклятым, одиночество, в котором можно лишь быть, подобно Карлштадту, глухим ко всему миру; то, что, затем, истинной формой политической деятельности служит невыносимое поведение, когда можно быть лишь зарезанным, подобно Марату; это доказывает, что религия и политика, как бы они не гордились своими порождениями государства и церкви, являются абсолютно асоциальными. И наоборот, что церковь и государство, хвастающие своей превосходной общественностью, не могут опровергнуть своих революционеров иначе, чем посредством их исторжения, посредством их проклятия и сожжения, посредством их ареста и казни, это доказывает также их нечистую совесть из-за их асоциальной сущности: они не могут потерпеть, когда революционеры раскрывают их истинное существо, они раскрывают сами себя. По их орудиям узнаете вы их: они наказывают посредством изгнания их своего общества и доказывают тем самым беспомощность своей социальности.

(…) Ничто так не изолирует как государственная униформа, в которую люди дают засунуть себя правительствам, или, более того, ради подтверждения которых они создают правительства. Смысл униформы таков, что все равно являются нулями. Лишь при различиях, при противоположностях, как между мужчинах и женщинах, возможны тесные отношения, лишь для самодостаточной личности возможно отдаться кому-то без страха; только такие личности нуждаются друг в друге, чтобы получать отдавая и получая отдавать. Униформированные люди, в лучшем случае, нуждаются в другом ради самолюбования. Личности оплодотворяют друг друга, между униформированными существует лишь похотливая проституция, когда люди презирают, покупают, оплёвывают и попирают друг друга ногами…

https://ru.anarchistlibraries.net/library/tserkov-gosudarstvo-i-individ

Месть не допустима для анархиста

Это история об этике революционного насилия с точки зрения исторических и потенциально современных анархистов. Я начала писать эту статью несколько месяцев назад, но затем государство Израиль начало кампанию геноцида против палестинского народа. Я не была заинтересована в представлении каких-либо скандальных мнений на эту проблему. Я вообще не заинтересована в том, чтобы эта статья служила в качестве мнения об этой проблеме. Поэтому я отложила её в сторону на несколько месяцев.

До сих пор есть то, что меня волнует, то, что стоит обсудить, так что вот оно. История двух бомбистов.

Одной из вещей, которая фундаментально отличает анархизм от других революционных социалистических идей, является наша вера в то, что цель не оправдывает средства. То есть: вы не можете использовать тиранию, чтобы уничтожить мир тирании. Вы не можете покончить с одним угнетением, установив вместо него другое. Пацифисты говорят, что невозможно создать мир без насилия, используя насилие, и это может быть правдой, но я не пацифистка, и мир, который я себе представляю, не является миром без насилия, а просто миром без угнетающего контроля.

Это единение средств и целей во многом отличает нас от авторитарных социалистов. Больше всего запомнилось, конечно же, то, как мы отличались от большевиков, пришедших к власти в СССР после того, как направили оружие против всех других социалистических фракций, большинство из которых верили в плюралистическую революцию без диктатуры.

Но я здесь не для того, чтобы оскорблять большевиков, хотя признаюсь, мне это нравится.

Я здесь, чтобы рассказать вам историю двух анархистов-бомбистов, двух мужчин, оказавшихся в таком состоянии, когда почувствовали, что единственным способом улучшить положение со свободой человека — это придумать что-то наподобие динамита, убить и погибнуть. Помимо этого грубого мотива и общего идеологического ярлыка, они не могли быть более разными.

Курт Вилькенс родился в Германии в 19 веке и умер в Аргентине в 20 веке. Свою политическую жизнь он провёл как убежденный толстовский анархист… то есть христианин и пацифист. Он не боялся конфликтов и всю свою жизнь старался изо всех сил поступать правильно. Чертовски бедный, он эмигрировал в США, когда ему было 24 года. Там он работал на шахтах в Аризоне, вступил в организацию «Индустриальные рабочие мира», был арестован вместе с более чем тысячей других рабочих, вырвался на свободу из тюремного лагеря на границе, долгое время находился в бегах и в конце концов был депортирован обратно в Германию.

Он немедленно вернулся на пароход, шедшего на этот раз до Буэнос-Айреса в Аргентине. Он слышал, что там существует сильное анархическое движение, и хотел быть там, где он был бы полезен. Оказавшись в Аргентине, он провел большую часть своего времени работая, подвергаясь арестам за свои политические взгляды и поддерживая арестованных товарищей. В 1920 году в южной половине страны началось открытое восстание: анархисты и работники из числа коренного населения вместе устроили забастовку на скотоводческих фермах. По прошествию времени около 1500 рабочих было схвачено и казнено без суда и следствия. Некоторых заставили рыть себе могилы. Человека, ответственного за эту резню, звали полковник Варела.

Курт был пацифистом. Это было целостным свойством его личности. Но 1500 его товарищей — это примерно… 1500 слишком много. Полковник Варел просто должен умереть, прежде чем он снова убьет. Итак, пацифист раздобыл бомбу и пистолет и стал ждать через дорогу от дома Варелы. Каждый день в течение недели он наблюдал, как Варела выходит на улицу. Но каждый раз с Варелой была его дочь. Курт Вилькенс ни за что не мог убить невиновного. Он ждал. Наконец, 27 января 1923 года у дочери начался кашель. Слишком больная, чтобы сопровождать отца, она вернулась в дом. Курт Вилькенс подошел и бросил бомбу в человека, который заставил его друзей и товарищей рыть себе могилы в пустынных местах Патагонии.

По одной из версий, которую я слышала, внезапно появился какой-то ребенок, и Курт бросился между бомбой и ребенком. Такое могло случиться, и это, безусловно, было бы в его характере.

В любом случае, Курт и Варела были ранены бомбой. Полковник вытащил саблю, но Курт вытащил пистолет быстрее и застрелил того, а затем, прихрамывая, медленно ушел. Когда за ним пришла полиция, Курт Вилькенс отдал им свой пистолет и сдался, слишком большим пацифистом он был, чтобы стрелять даже в полицию.

Его судили и приговорили. Это не заняло много времени. Но государство не хотело, чтобы он оказался за решеткой, так как это привело бы к его известности. Они хотели его смерти. Итак, они помогли другому заключенному, ультраправой сволочи, убить его. Курт Вилькенс умер, когда ему было 36 лет. Прожив и сражаясь за свою этику на трех континентах, он и умер за свою этику.

Этот ультраправый убийца, в свою очередь, был убит сидящим в тюрьме анархистом, потому что циклы насилия иногда бывают такими.

История Курта запомнилась мне с тех пор, как я ее услышала. Пацифист-политический убийца.

Он написал письмо из тюрьмы, в котором точно описал свои чувства по поводу того, что сделал.

«Это была не месть… Я не видел в Вареле просто старшего офицера. Нет, в Патагонии он был всем: правительством, судьей, палачом и могильщиком. В нем я целился в неприкрытого идола преступной системы. Месть не допустима для анархиста. Завтра, наше завтра, не имеет ничего общего с распрями, преступлениями или ложью: это утверждение жизни, любви и науки. Мы работаем над тем, чтобы ускорить наступление этого дня».

И вот еще один бомбист, еще один анархист. В течение столетия мы были наиболее известны совершенными политическими убийствами. Мы, безусловно, сделали в истории больше, чем просто бросали бомбы, но, конечно, мы бросили свою часть. Иногда к лучшему, иногда к худшему, как со стратегической точки зрения, так и с этической.

Эмиль Анри (чья фамилия произносится не так, как имя Генри, а как «он-ри») тоже был бомбистом. Он бросил свою бомбу примерно лет за тридцать до Курта, во Франции.

В 1890-е годы Франция была раздираема диким насилием между государством и анархистами из рабочего класса. Ещё один виток насилия, если быть честным, хотя нетрудно понять, что насилие началось с государства. Правительство убьет кучу рабочих, поэтому рабочие будут сопротивляться, поэтому правительство примет драконовские законы против политических организаций, поэтому анархисты взорвут каких-то политиков, поэтому государство примет еще больше законов и казнит еще больше людей, поэтому больше анархистов бросит бомб.

Вероятно, отсюда и наша репутация, и что бы мы не делали, это никогда не забудется. Есть бомбы, я горжусь тем, что мы их бросили, — я не буду оплакивать смерть полковника Варелы — но трудно не задаться вопросом, где внимание к миллионам анархистов, которые организовывали, боролись, любили, изобретали, писали и кормили голодных.

Тем не менее, в течение этого периода со взаимными ударами, когда анархисты противопоставили государству насилие, несмотря на все брошенные анархистами бомбы, они почти никогда не атаковали гражданских лиц. До Эмиля такое нападение произошло только однажды, в 1893 году в Барселоне. Эмиль ухватился за эту идею, и 12 февраля 1894 года в Париже он бросил бомбу в переполненное кафе Café Terminus, где обедали богатые люди. Он убил одного человека и ранил еще девятнадцать.

Эта специальная акция была задумана как месть за казнь другого анархиста, Огюста Вайяна, человека из рабочего класса, который бросил бомбу в зале парламента, потому что власть казнила Равашоля, другого анархиста из рабочего класса, который бросал бомбы в государственных чиновников, ответственных за жестокое подавление забастовки.

Но Эмиль Анри нацелился не на людей, непосредственно ответственных за репрессии, его целью стали сами богатые.

Его речь перед судом шла тяжело. Он упоминает о том, что недавно стал анархистом, и берет на себя ответственность за серию взрывов в городе, которые не были направлены против мирных жителей. Он также сказал: «В этой безжалостной войне, которую мы объявили буржуазии, мы не просим пощады. Мы несём смерть и мы готовы принять её сами. Так что я жду вашего приговора с полнейшим безразличием. Я знаю, что моя голова не последняя, которую вы отсечёте. Вы добавите и другие имена в кровавый список наших смертей.»

И самое памятное, он сказал, что среди буржуазии нет невинных.

Для меня Эмиль Анри был убийцей. Социальный класс, которому человек по рождению принадлежит, не оправдывает его смерть, как, например, социальный класс, в котором родился Эмиль Анри. Эмиль был не только, вероятно, вторым анархистом, решившим, что нападать на мирных жителей можно, но и первым анархистом-бомбистом, который был ребенком аристократии. Я не думаю, что это совпадение. Чтобы было ясно, он не был богат. Его отец был аристократом, чья собственность была конфискована государством в наказание за его участие в Парижской Коммуне несколькими десятилетиями ранее.

Я выбрала две крайности: убийцу-пацифиста и человека, которого часто называют первым современным террористом, потому что их истории во многих отношениях внешне пересекаются, но при этом так сильно расходятся.

Моя предвзятость очевидна. Курт Вилькенс — герой. Эмиль Анри — убийца. Эмиль — убийца, к которому я испытываю некоторую симпатию, возможно, притворную. Его отец был изгнан из рядов богачей за то, что попытался принести справедливость в мир, а его товарищи, бывшие с ним рядом, были казнены за то же самое. Мы достаточно часто говорим «съешь богатого», и было бы странно злиться на кого-то за то, что он воспринимает это буквально.

Однако, в конце концов, моя проблема с богатыми заключается в том, что они богаты и находятся у власти, а не в том, что они живы. Я не стремлюсь убить миллиардеров, я стремлюсь к тому, чтобы они перестали быть миллиардерами. Сомневаюсь, что я перестану спать, если кто-то решит, что самый эффективный способ не дать миллиардерам быть миллиардерами — это убить их. Возможно, гордиевым узлом могут оказаться несколько конкретных шей.

Однако моя любовь к символизму революционного насилия быстро улетучивается, просто читая историю этого насилия. Раньше я верила, что гильотина совершенный и прекрасным символ, потому что думала, что люди понимают гильотину как символ, содержащий в себе собственную критику. То, что началось как инструмент освобождения, стало инструментом террора, и те, кто первыми использовал её, вскоре погибли на ней.

Несколько лет назад я гуляла по Парижу с хозяйкой, сдававшей мне комнату, и она привела меня на площадь, где Парижская Коммуна, одна из самых красивых попыток освобождения в европейской истории, сожгла гильотину. Потому что для коммунаров гильотина не была символом освобождения. Она была символом угнетения. Гильотина является символом «а что, если мы станем угнетателями». Для меня это всегда символ ласкающего душу мечтания, на котором нам не следует задерживаться, потому что мы знаем, куда оно ведет.

Одним из моих любимых исторических анархистов (да, я определенно стала одной из тех, у кого есть любимые исторические анархисты. Я воспринимаю свою роль как своего рода клише) был человек по имени Эррико Малатеста. Чтобы связать его с Куртом Вилькенсом, скажу, что Эррико Малатеста, бежавший из Италии в середине 1880-х годов, тайно переправился в ящике со швейными машинками в Аргентину. После чего он помог зарождающемуся профсоюзу пекарей написать его организационные основополагающие принципы, и поскольку это был один из первых и самых мощных профсоюзов в стране, другие профсоюзы вскоре скопировали их.

Это надуманная связь с Куртом, который приехал десятилетия спустя и, насколько мне известно, не был пекарем. Мне просто нравится история о контрабандном ввозе в страну в ящике со швейными машинками.

Малатеста не был пацифистом, что он неоднократно доказывал, например, когда он и группа людей вооружились и сожгли налоговые регистры в сельской Италии под ликование толпы. Он также упорно не поддавался соблазну простых ответов. Им написана статья, о которой я много думаю, она называется «Насилие как социальный фактор». Поскольку она было опубликована в 1895 году, мне кажется вероятным, что она была ответом самому Эмилю Анри:

«Насилие […] в высшей степени развращает. По самой своей природе оно стремится задушить лучшие чувства в человеке и развить все антиобщественные качества: свирепость, ненависть, мстительность, дух господства и тирании, презрение к слабым, раболепие перед сильными.

И эта пагубная направленность возникает также тогда, когда насилие используется во благо. Любовь к справедливости, побудившая человека на борьбу, при всех благих первоначальных намерениях, не является достаточной гарантией против разлагающего влияния насилия на разум и действия того, кто его применяет.

[…]

Возбуждение, вызванное некоторыми недавними взрывами, и восхищение мужеством, с которым бомбометатели встретили смерть, было достаточно, чтобы заставить многих анархистов забыть свою программу и вступить на путь, который является самым абсолютным отрицанием всех анархических идей и чувств.»

При этом он не осуждал насилие. Он осуждал конкретные его формы. Несколькими годами ранее в своем эссе «Маленькая теория» он писал:

«Мы понимаем, что есть угнетенные, c которыми буржуа всегда обращаются с самой постыдной жестокостью, всегда видящие, что сильнейшему все позволено, в один прекрасный день, когда они оказываются на мгновение сильнейшими, говорящие: «Давайте и мы поступим так же, как поступают буржуа». Мы понимаем, что может случиться так, что в горячке боя некоторые натуры […] потеряют из виду цель, которую нужно достичь, примут насилие за самоцель и позволят себе завестись до диких порывов.

Но одно дело понять и простить эти действия, а другое — заявить о них как о своих собственных. Это не те действия, которые мы можем принять, поощрять и им подражать. Мы должны быть решительными и энергичными, но мы должны стараться никогда не переходить границу, очерченную необходимостью. Мы должны поступать, как хирург, который режет, когда надо, но избегает причинять ненужные страдания: словом, мы должны быть вдохновлены чувством любви к людям, ко всем людям.

Нам представляется, что чувство любви является нравственным источником, душой нашей программы: нам представляется, что только понимая революцию как великое торжество человека, как освобождение и братание всех, какому бы классу или партии они не принадлежали, можно воплотить наш идеал в жизнь.

[…]

Ненависть не порождает любовь; мы не обновим мир, ненавидя. И революция ненависти либо потерпит полный крах, либо приведет к новому угнетению, которое можно было бы назвать анархическим в той же степени, как нынешнее правительство называют либеральным, но которое не станет меньшим угнетением и не перестанет порождать последствия, которые порождает любое угнетение.»

Мы живем в мире, в котором дискуссии о насилии опасно упрощены. Говоря «опасно», я не преувеличиваю. Чрезмерное упрощение наших дискуссий о насилии приводит лишь к подсчету жертв. Одна сторона говорит, что «насилие никогда не является решением проблемы», а другая сторона говорит: «Ну, поскольку это явно неправда, насилие допустимо». Когда к любому насилию относятся одинаково, любое насилие становится позволительным.

Честно говоря, я ненавижу спорить о насилии. У каждого свое мнение, и никто не слушает. У меня есть свое мнение. Я могу не слушать.

Цитирую анархический, издательский коллектив CrimethInc: «Когда власти воспринимаются, как обладающими монополией на законное применение силы, «насилие» часто используется для обозначения незаконного применения силы — всего, что препятствует их контролю или ускользает от него.» Только сопротивляющаяся сила объявляется насильственной. Поскольку жестокие репрессии против рабочих со стороны государства не воспринимаются как насилие, брошенная бомба в людей, принявших эти решения, никогда не будет рассматриваться как самооборона. Поскольку казнь террориста не воспринимается как насилие, ответное действие товарищей этого человека незаконно.

Я не хочу спорить о том, «что считать насилием». Я не хочу спорить о том, «что считать терроризмом». Смерть бедных от голода не считается терроризмом, а убийство богатых считается. Я хочу рассматривать действия такими, какими они есть, свободными от эмоционально заряженных слов. Лично я, как и Малатеста, хочу судить о них по их моральным качествам. Это не единственный метод.

Когда я готовилась к написанию этого эссе, я поговорила об этом с другом, и он сказал просто: «Не спрашивайте: «Это насилие?» Спросите: «Как это распределяет власть?» Когда я продолжила настаивать, он уточнил: «Как нам разрушить механизмы, которые концентрируют власть и создают иерархию?»

Даже в моем гневе на такого человека, как Эмиль Анри, который покончил с чьей-то жизнью просто за то, что тот заказал еду в кафе, в котором он сам заказал пиво перед тем, как бросить бомбу, я должна помнить, что его действия были направлены — пусть и плохо — против систем. которые доводят мир до нищеты. Именно на эти системы я должна продолжать злиться, даже если я стремлюсь к тому, чтобы мы не повторяли тех же ошибок снова.

{Перевод Margaret Killjoy, Anarchism and Violence: A Tale of Two Bombers}

И эта пагубная направленность возникает также тогда, когда насилие используется во благо. Любовь к справедливости, побудившая человека на борьбу, при всех благих первоначальных намерениях, не является достаточной гарантией против разлагающего влияния насилия на разум и действия того, кто его применяет. В вихре боя слишком часто теряется цель, ради которой сражаешься, и думаешь только о том, чтобы вернуть, если возможно, во стократ больше полученных ударов; и когда наконец победа венчает усилия группы, боровшейся за справедливость и человечность, она уже разложилась и неспособна осуществить программу, которой была вдохновлена.

Сколько людей, вступающих в политическую борьбу, вдохновлены любовью к человечеству, свободе и терпимости, в конце концов становятся жестокими и неумолимыми запретителями.

Сколько сект начинали с идеи вершить правосудие, наказывая какого-нибудь угнетателя, которого официальное «правосудие» не могло или не хотело поразить, а кончили тем, что стали орудием личной мести и низменной алчности.

И анархисты, которые восстают против любого вида угнетения и борются за неотъемлемую свободу каждого, и поэтому у них внутри всё должно инстинктивно сжиматься от всех актов насилия, которые перестают быть простым сопротивлением угнетению и, в свою очередь, становятся угнетающими. .. также могут упасть в бездну насилия.

Факты доказали, что анархисты не свободны от ошибок и пороков авторитарных партий, и что в их случае, как и в случае остального человечества, атавистические инстинкты и влияние окружающей среды часто оказываются сильнее лучших теорий и самых благородных намерений.

Возбуждение, вызванное некоторыми недавними взрывами, и восхищение мужеством, с которым бомбометатели встретили смерть, было достаточно, чтобы заставить многих анархистов забыть свою программу и вступить на путь, который является самым абсолютным отрицанием всех анархических идей и чувств.

Ненависть и месть, казалось, стали моральной основой анархизма. «Буржуазия поступает так же плохо и еще хуже». Таков аргумент, которым они пытались оправдать и возвеличить каждый жестокий акт.

«Массы ожесточены; мы должны насильно навязать им наши идеи». «Человек имеет право убивать проповедующих ложные теории». «Массы позволяют нас угнетать; давайте отомстим массам». «Чем больше рабочих убьют, тем меньше останется рабов». Таковы сейчас идеи в некоторых анархических кругах. «Anarchist review», в котором обсуждались различные тенденции анархического движения, ответил товарищу неопровержимым аргументом: «Для вас тоже будут бомбы».

Это правда, что эти ультраавторитаристы, с таким странным упорством называющие себя анархистами, представляют собой лишь небольшую часть, которая приобрела мимолетную значимость благодаря исключительным обстоятельствам. Но мы должны помнить, что, вообще говоря, они вступили в движение, вдохновленные теми чувствами любви и уважения к свободе других, которые отличают истинных анархистов, и только вследствие своего рода морального отравления, вызванного жестокой борьбой, они стали защищать и превозносить действия и принципы, достойные величайших тиранов. Мы также не должны забывать, что всем нам или почти всем грозит одна и та же опасность, и что если большинство из нас вовремя остановились, то, возможно, это произошло из-за тех безумных перегибов, заблаговременно показавших нам, в какую пропасть нам грозила опасность упасть.

Таким образом, для всех существует опасность быть развращенным насилием, презреть народ и стать жестокими и фанатичными преследователями. И если в грядущей революции эта моральная деградация анархистов возобладает в больших масштабах, что станет с анархическими идеями? И каков будет исход революции?

Давайте не будем рассматривать человечество как метафизическую концепцию, лишенную реальности, и не будем превращать любовь к другим в постоянное, абсурдное и невозможное самопожертвование.

Человечество — это непрочная совокупность человеческих единиц, и каждый, кто защищает в себе те права, которые он признает в других, защищает их на благо всех.

Альтруизм не может идти дальше в любви к другим, чем к самому себе, иначе он перестает быть практической реальностью и становится туманной идеей, которая может привлечь некоторые умы, склонные к мистицизму, но, конечно, не может стать нравственным законом, по которому нужно жить.

Цель идеально нравственного человека состоит в том, чтобы все люди как можно меньше страдали и как можно больше радовались.

Если предположить, что преобладающий инстинкт самосохранения устранён, моральный человек, когда он вынужден сражаться, должен действовать таким образом, чтобы общее зло, причиняемое сражающимся, было как можно меньшим. Следовательно, он не должен причинять другому большое зло, чтобы избежать страдания от малого. Например, он не должен убивать человека, чтобы избежать удара; но он без колебаний сломать ему ноги, если не мог поступить иначе, чтобы предотвратить его убийство. А когда речь идет о подобных вещах, например об убийстве, чтобы не быть убитым, то даже тогда мне кажется, что обществу выгодно, чтобы агрессор погиб, а не жертва нападения.

Но если самооборона — это право, от которого можно отказаться, то защита других, рискуя причинить вред агрессору, — это долг солидарности.

Правда ли, что сегодня массы могут освободиться, не прибегая к насилию?

Сегодня над огромным большинством человечества, добывающим скудные средства к существованию своим трудом или умирающим из-за отсутствия работы, существует привилегированный класс, который, монополизировав средства существования и управление общественными интересами, позорно эксплуатирует первых и лишает последних средств для труда и жизни. Этот класс, находящийся под влиянием исключительно жажды власти и прибыли, не проявляет склонности (как показывают факты) к добровольному отказу от своих привилегий и сочетанию своих личных интересов с общим благом. Напротив, он постоянно вооружается более мощными средствами репрессий и систематически применяет насилие не только для того, чтобы остановить любое прямое посягательство на их привилегии, но и для того, чтобы сокрушить в зародыше любое движение, каждую мирно настроенную организацию, чей рост может поставить под угрозу их власть.

Что советует Белл для выхода из этой ситуации?

Пропаганда, организация, моральное сопротивление? Конечно, это важнейшие факторы социальной эволюции, и именно с них мы должны начинать, и без них революционное насилие было бы бессмысленным, более того, невозможным.

Белл признает право рабочих взламывать двери фабрики, чтобы захватить оборудование, но не признает за ними права наносить ущерб фабриканту. И в этом он прав, если владелец позволит рабочим действовать, не противодействуя им силой. Но, к сожалению, придут полицейские с дубинками и револьверами. Что тогда делать рабочим? Должны ли они позволить схватить себя и посадить в тюрьму? Такая игра скоро надоест.

Белл, конечно, признает, что рабочие имеют право организовать всеобщую забастовку для победы над буржуазией. Но что, если правительство отправит солдат, чтобы убить их? Или что, если буржуазия, которая, в конце концов, может позволить себе ждать, выстоит? Бастующим тогда будет совершенно необходимо, если они не хотят умереть от голода в конце второго дня, захватить еду везде, где только смогут ее найти, и так как она не будет отдана им без сопротивления, то они будет вынужден взять её силой. Так что им придется либо воевать, либо считать себя побежденными.

На самом деле ошибка Белла состоит в том, что, рассуждая о методах достижения идеала, он предполагает, что идеал уже достигнут.

Если бы действительно было возможно мирно продвигаться вперед, если бы сторонники социальной системы, отличной от той, которую мы желаем, не заставляли нас подчиниться ей, тогда мы могли бы сказать, что мы живем в условиях анархии.

Ведь что такое анархия? Мы не хотим навязывать другим какую-либо раз и навсегда установленную систему и не претендуем, по крайней мере, я, на то, что обладаем секретом совершенной социальной системы. Мы хотим, чтобы каждая социальная группа имела возможность в пределах, налагаемых свободой других, экспериментировать с тем образом жизни, который она считает лучшим, и мы верим в эффективность убеждения и примера. Если бы общество не отказало нам в этом праве, у нас не было бы права жаловаться, и мы просто стремились бы сделать нашу систему наиболее успешной, чтобы доказать, что она лучше. Только потому, что сегодня один класс обладает монополией на власть и богатство и, следовательно, способен заставить народ концом штыка работать на него, мы имеем право и наш долг бороться с помощью силы за достижение тех условий, которые позволят экспериментировать с лучшими формами общества.

Короче говоря, наш долг — привлекать внимание к опасностям, связанным с применением насилия, настаивать на принципе неприкосновенности человеческой жизни, бороться с духом ненависти и мести, проповедовать любовь и терпимость. Но закрывать глаза на истинные условия борьбы, отказываться от применения силы для отражения и нападения, полагаясь на мнимую действенность «пассивного сопротивления», и во имя мистической морали отрицать право на самооборону или ограничивать его до такой степени, что оно становится иллюзорным, может закончиться только ничем или предоставлением угнетателям свободы действий.

Если мы действительно хотим добиться освобождения народа, не отвергайте в принципе средства, без которых борьба никогда не может быть окончена; и помните, что самые энергичные меры являются также наиболее эффективными и наименее расточительными. Только давайте не будем упускать из виду тот факт, что наша борьба вдохновлена любовью, а не ненавистью, и что наш долг — сделать все, что в наших силах, чтобы следить за тем, чтобы необходимое насилие не переросло в простую жестокость и чтобы его использовали только как оружие в борьбе добра со злом.

Апрель 1895

{Перевод Errico Malatesta, Violence as a Social Factor}

«Многоуважаемый Владимир Ильич!

Я просил у Вас свидания, чтобы поговорить об очень серьезном вопросе — «красном терроре».

Я уверен, что Вы сами много об этом думали не с легка на него решились, но тем не менее я решился высказать Вам, какое у меня, любящего Родину и революцию, сложилось отношение к террору после пережитого и передуманного об этом.

Озлобление, вызванное в рядах Ваших товарищей после покушения на Вас и убийства Урицкого, вполне понятно. И, как и следовало ожидать от массы людей, мало знающих и мало думающих о таких вопросах, у них неизбежно заговорило прошлое и явилась мысль об ответном терроре. Но, к несчастью, и вожаки Вашей партии ответили не лучше массы…

Но что понятно для массы, то непростительно для «вожаков» Вашей партии. Их призывы к массовому красному террору; их приказы брать заложников; массовые расстрелы людей, которых держали в тюрьмах специально для этой цели — огульной мести… Это недостойно руководителей социальной революции…

Все политические правители, все вынесенные на гребень революционной волны, должны знать, что они ежедневно, постоянно рискуют пасть жертвой политического убийства — это такая же особенность их жизни, как риск машиниста на локомотиве. Вы жили заграницей и знаете, конечно, как спокойно к этому относятся политические люди. В Америке, в минуты разгара страстей, так живут все крупные руководители партий. Я лично узнал это давно: со времен Священной дружины Александра III…»

… В 1794-м году, как Вам, конечно известно, террористы Комитета Общественной Безопасности оказались могильщиками народной революции.

Не знаю, удалось ли Вам, среди тревог партийной жизни ознакомиться с новыми работами о Великой Французской Революции; но вот факты, как представляются теперь. Силу народной революции, начавшейся 31 мая 1793 г. … составляли Секции в больших городах и Народные Общества в провинциях — те же «Советы» — и их выразителями были Комитет Общественного Спасения и особенно Парижская Коммуна.

Но рядом с этой, революционной и отчасти уже строительной силой возникла другая — сила полицейская, в лице Комитета Общественной Безопасности и его полицейских отделов во всех секциях. И эта полицейская сила, страшно усилившаяся, когда начался террор, съела сперва Секции, затем Коммуну, а затем и Комитет Общественного Спасения. Она толкала Комитет на все крайности террора, на все зверства в провинции, она разложила Секции, обратив их из органов Революции в органы полновластной полиции, и наполнила их худшими элементами. И в июле 1794 года буржуазия, пользуясь тем, что народ, которому опротивела кровь, отвернулся от якобинцев, что Коммуна была разрушена террористами, а Секции наводнены дрянными элементами, сделала государственный переворот в пользу буржуазной партии жирондистов.

Не сознавая того, что они делают, Ваши товарищи-террористы подготавливают то же самое в Советской республике…

В русском народе большой запас творческих, построительных сил. И едва эти силы начали налаживать жизнь на новых, социалистических началах среди ужасной разрухи, внесенной войной и революцией, как обязанности полицейского сыска, возложенные на них террором, начали свою разлагающую, тлетворную работу, парализуя всякое строительство и выдвигая совершенно неспособных к нему людей. Полиция не может быть строительницей новой жизни, а между тем, она становится теперь верховную властью в каждом городе и деревушке.

Куда это ведет Россию? — К самой злостной реакции…

Открыть эру красного террора значит признать бессилие революции идти далее по намеченному ею пути…»

Литература:

Бурдюков Г.А., Чрезвычайные меры и « чрезвычайщина » в Советской Республике и других государственных образованиях на территории России в 1918–1920 гг, Cahiers du Monde Russe 38, no. 1–2 (1997), p. 29–43. <persee.fr/doc/cmr_1252–6576_1997_num_38_1_2482>

Маркин В. А., Неизвестный Кропоткин

Пирумова Н. М., Петр Алексеевич Кропоткин

Родина 1989 №1 стр. 27, Пирумова Н., Письма и встречи

Прямо сейчас израильские военные сбрасывают бомбы на людей, оказавшихся в ловушке в Газе. Они уже убили почти 3000 человек и переместили более миллиона человек. Это лишь недавний этап в более чем столетней истории колониального насилия против палестинцев.

Мы скорбим по всем жителям региона, погибшим, раненым или перемещенным лицам 7 октября, а также в предшествующие и последующие дни. Но, как и в любой борьбе, те, кто обладает наибольшей властью, имеют больше всего рычагов воздействия в определении формы конфликта. Мы обеспокоены жизнью палестинцев в Газе и в других местах по всему миру, не несмотря на гибель израильтян, а потому, что единственный способ обеспечить безопасность кого бы то ни было в регионе - это положить конец угнетению палестинцев.

Корпоративные СМИ Европы и Северной Америки провели последние десять дней, сосредоточив внимание на страданиях израильтян, вместо того чтобы исследовать череду событий, которые привели к этой ситуации. Подавляющее большинство всех точек зрения на ситуацию поступают из-за пределов Палестины. Важно услышать непосредственно от палестинцев, которые лучше, чем кто-либо другой понимают, как ситуация дошла до этой точки.

Очень трудно вступить в контакт с людьми, находящимися в Газе, из-за большого количества трудностей, в том числе израильских авиаударов, направленных на коммуникационную инфраструктуру. Ниже мы представляем точку зрения палестинца, живущего на севере Палестины, который рассказывает о различных аспектах жизни в условиях колонизации и о борьбе за освобождение посредством организации на низовом уровне и солидарности.

Для получения дополнительной информации о ситуации вы можете прочитать это интервью с анархистом из Яффо.

Голос из палестинской Галилеи

Сегодня я пишу вам из палестинской Галилеи, части Палестины, оккупированной сионистскими колониальными силами во время Накбы [катастрофы] 1948 года. Я пишу эти слова в октябре 2023 года, месяце, который навсегда останется в памяти как поворотный момент для Палестины и палестинской борьбы. Я пишу анонимно, так как пишу из чрева зверя, потому что в наши дни слежка Израиля и политическое преследование палестинцев на территории 1948 года беспрецедентны, потому что фашизм и тоталитаризм колониального проекта усиливаются с каждым днем, и каждое наше слово сопряжено с риском.

Пока я пишу эти слова, военные самолеты рассекают небо над моей головой. Звук их двигателей наполняет окрестности. Они рассекали небо последние десять дней, днем и ночью, от восхода до заката и снова до восхода.

Все эти военные самолеты направляются в Газу. Пока я пишу эти слова, там совершается геноцид. Всего в двух часах езды отсюда, в Газе, Израиль, поддерживаемый мировыми колониальными имперскими державами, стирает мой народ с лица земли.

Газа: продолжающаяся Накба и сумуд

Газа, наша любимая Газа, Газа - сопротивление, Газа - вечный символ человеческой стойкости, Газа - рана, сердечная боль, Газа – сумуд [непоколебимость].

Газа расположена на восточном побережье Средиземного моря, граничит с израильскими поселениями на востоке и севере и с Египтом на юго-западе. С населением более 2,2 миллиона человек всего на 365 квадратных километрах это одно из самых густонаселенных мест в мире. 70% палестинцев в Газе - беженцы, чьи семьи были изгнаны из близлежащих городов сионистскими колониальными боевиками в 1948 году во время Накбы.

В 2007 году Израиль ввел блокаду Газы с суши, воздуха и моря. С тех пор государство Израиль осуществило пять крупных актов агрессии против Газы.

Первый состоялся в 2008 году, после введения блокады. Она продолжалась 22 дня, в течение которых были убиты 1385 палестинцев, в том числе 318 детей.

Второй акт агрессии начался в ноябре 2012 года. Он продолжался восемь дней. Было убито 168 палестинцев, в том числе 33 ребенка.

Третий начался в июле 2014 года и продолжалася 50 дней. Был убит 2251 палестинец, в том числе 556 детей, и 1500 детей остались сиротами.

В мае 2021 года произошла четвертая агрессия во время восстания достоинства, которое вспыхнуло по всей Палестине от реки до моря. Продолжалась она одиннадцать дней, в течение которых были убиты 230 палестинцев, в том числе 67 детей. Двенадцать из этих детей на момент своего убийства участвовали в программе реабилитации после травм.

Сегодня в Газе происходит пятая по счёту агрессия, и она более жестокая и катастрофическая, чем все, что происходило раньше. В результате израильских авиаударов уже погибло почти 3000 человек и было ранено более 12 000. Более 45 семей были полностью исключены из реестра актов гражданского состояния. Более миллиона человек были перемещены и вынуждены покинуть свои дома из-за израильских бомб. Израиль прекратил поставки электричества, продовольствия и топлива из Газы и бомбит жилые здания, школы, мечети, больницы и машины скорой помощи. Исчезли целые кварталы.

Люди начинают голодать, им негде спрятаться, нет возможности убежать. Все это происходит при явной и бесстыдной поддержке западных правительств, таких как Соединенные Штаты и Соединенное Королевство, которые поспешили оказать военную поддержку Израилю. Все это происходит в то время, как израильская колониальная пропаганда распространяется по всем международным средствам массовой информации, пытаясь сфабриковать антипалестинскую кампанию и представить ее как “войну с террором”, чтобы узаконить массовые этнические чистки и продолжающуюся Накбу, которая длится в Палестине на протяжении последних 75 с лишним лет.

“Кто террорист?” — производство согласия

Как мы видели на протяжении всей истории, пропаганда и тактика “фабрикации согласия” всегда использовались колониальными, имперскими и фашистскими структурами для легитимации, поддержания и расширения своего контроля. Именно так они узаконивают истребление и массовые этнические чистки.

Производство согласия — это государственная стратегия создания системы, в которой люди начинают беспрекословно подчиняться принципам, идеям и планам, продвигаемым с помощью спонсируемой корпорациями пропаганды и средств массовой информации, и соглашаться с ними. Эта стратегия использовалась в интересах Соединенных Штатов и их союзников при вторжении в Афганистан в 2001 году, в Ирак в 2003 году и развязывании войн и зверств в Сирии, Йемене, Ливии и во многих других местах по всему миру, что привело к гибели миллионов невинных людей и бесчисленным человеческим страданиям.

Сегодня средства массовой информации пытаются дегуманизировать нас как палестинский народ, выставить террористами, чтобы было легче оправдать каждое злодеяние, совершаемое Израилем и его союзниками — как в Газе конкретно, так и против палестинцев в целом.

Как арабы и палестинцы, мы очень хорошо знаем, каково это, когда на нас смотрят и обращаются как с “террористами”. Но масштаб антипалестинской пропагандистской кампании, которая прямо сейчас ведется по всему миру государствами, правительствами и средствами массовой информации, беспрецедентен.

Во время Второй интифады, после событий 11 сентября 2001 года, палестинская хип-хоп группа “DAM” выпустила песню “Мeen Erhabi?” — “Кто террорист?”. В тот период израильские поселенцы выкрикивали такие фразы, как “смерть арабам-террористам” по всей оккупированной Палестине. Я помню, как слушал эту песню каждый день. Это сформировало мое сознание в детстве. Сегодня, 22 года спустя, глобальная система как никогда раньше продвигает идею о том, что “палестинец - террорист”, и мы говорим снова и снова: колонизатор - террорист, поселенец - террорист, каждое правительство, поддерживающее Израиль, - террорист, Израиль - террорист.

Система против людей

Ситуация в Палестине обнажает жестокость мировой системы, а также огромную власть людей по всему миру.

Со стороны глобальной системы мы стали свидетелями такого количества зверств и уродства на прошлой неделе. Соединенные Штаты направили “Джеральд Р. Форд” — самый большой военный корабль, когда—либо построенный, а Великобритания развернула свои корабли королевского флота, чтобы поддержать Израиль в геноциде, который он совершает.

Французская полиция избивает протестующих, митингующих в поддержку Палестины. Французские официальные лица требуют депортации иммигрантов, участвовавших в пропалестинской демонстрации во Франции. В Германии полиция арестовывает и избивает людей только за то, что они держат палестинский флаг. Эти колониальные образования и фашистские правительства в очередной раз показывают свое истинное лицо. Как палестинцы, мы всегда знали, что мировая система против нас, это то, что мы понимаем с самого раннего возраста. Мы ничего не ожидаем от колониальных образований. Мы не доверяем правительствам или мировым державам. Мы верим в народ и только в силу народа.

Несмотря на все эти зверства, мы также являемся свидетелями того, как голос освобождения и справедливости звучит на улицах по всей планете, мы являемся свидетелями силы народа. Люди знают правду, и никто не может подавить это знание.

Мы видели тысячи людей, марширующих за освобождение Палестины на улицах Лондона и Парижа даже после того, как протесты в поддержку Палестины были запрещены.

Мы видели улицы Лиссабона и Порту, наполненные яростью, любовью и солидарностью. Мы видели, как десятки тысяч наших братьев и сестер сплотились в поддержку Палестины в Ираке, Йемене, Иордании, Марокко.

Сегодня важны все усилия, направленные на то, чтобы донести правду до общественности. Важен каждый поднятый палестинский флаг. Важно каждое выражение солидарности. Важны все усилия по организации в интересах Палестины. Каждое “от реки до моря” имеет значение.

Да, эти дни непостижимо болезненны, но сегодня мы знаем больше, чем когда-либо, что освобождение неизбежно.

Это только вопрос времени. Палестина будет свободной.

7 октября ХАМАС, правящая партия в секторе Газа, прорвала окружавшую её осадную стену и совершила серию нападений. Израильское правительство ответило полномасштабной военной операцией. Хотя обе стороны нападали как на гражданских лиц, так и на солдат, эти события можно понять только в контексте десятилетий репрессий и этнических чисток.

В то время мы как раз заканчивали интервью с Джонатаном Поллаком, анархистом из Яффо — палестинского города, в котором до недавнего времени большинство составляли арабы. Давнему участнику движения “Анархисты против стены” и других акций антиколониальной солидарности, Джонатану в настоящее время грозит тюремный срок за протестную деятельность в начале этого года. В интервью он описывает, как видит нынешнюю эскалацию и как израильская судебная система структурно угнетает палестинцев, объясняет, как поддерживать палестинских заключенных, и оценивает эффективность усилий солидарности на протяжении многих лет.

Чтобы получить более подробную информацию о ситуации в Израиле и Палестине, вы можете начать с истории современного израильского анархизма, нашего отчёта о восстании в Хайфе в 2021 году, а также нашего репортажа о политическом конфликте в израильском обществе в начале этого года.

Мы надеемся поделиться взглядами антиавторитариев в Газе, как только нам удастся наладить с ними контакт. Предлагая это пространство человеку, выросшему в израильском обществе, мы не ставим в центр внимания перспективу и личность израильских граждан, а скорее хотим показать, что ситуацию нельзя свести к бинарному этническому конфликту, как мы это сделали, публикуя перспективы российских анархистов о вторжении в Украину. На фотографии выше, сделанной Ореном Зивом / ActiveStills, изображены протестующие, сжигающие шины в городе Бейта.

Эскалация военных действий

В субботу 7 октября, когда мы готовились опубликовать это интервью, ХАМАС провел скоординированную волну нападений. Израильское правительство ответило полномасштабным военным наступлением. Как ты видишь эти события оттуда, где находишься?

Это событие исторического масштаба с точки зрения палестинского сопротивления израильскому колониализму, которое продолжается до сих пор. Пока слишком рано говорить о том, что именно произойдет дальше, поэтому я предпочел бы больше говорить об общем контексте ситуации, чем давать анализ развивающегося дела, пока детали все еще неясны. Хотя уже ясно, что во время нападения имели место некоторые действия, выходящие далеко за рамки сопротивления, все, что я мог бы сказать прямо сейчас, устарело бы всего через несколько часов.

Однако, вне всякого сомнения, что нас ждут ужасные дни.

Очень короткая версия этой конкретной истории заключается в том, что силам ХАМАСА удалось прорвать осаду, которую Израиль жестоко навязал сектору Газа, и войти в израильские поселения по другую сторону стены, а в некоторых случаях и полностью захватить их. Число погибших с израильской стороны исчисляется многими сотнями, и многие изображения, появляющиеся в средствах массовой информации, ужасны и шокируют, особенно в социальных сетях. Но я забегаю вперед.

Некоторые термины, которые я использую в этом контексте, могут сбить с толку людей, которые в какой-то степени следят за Палестиной и привыкли к тому, что термин “израильские поселения” применяется исключительно к поселениям в районах, оккупированных Израилем в 1967 году. Однако я считаю, что необходимо понимать Израиль в целом как поселенческо-колониальный проект, а сионизм - как колониальное движение за еврейское превосходство. Было бы упущением игнорировать долгую историю израильских этнических чисток, которая привела к этнической чистке палестинцев Израилем в 1948 году, известной как Накба. Сегодня сектор Газа, составляющий часть палестинского района Газа, существовавшего до 1948 года, является домом для беженцев из 94 деревень и поселков в историческом районе, которые полностью обезлюдели. Сегодня 80% жителей сектора - беженцы, осажденные в крупнейшей в мире тюрьме под открытым небом. Города, которые были захвачены или атакованы палестинцами в начале нынешних боевых действий, - одни из обезлюдевших городов, которых лишились некоторые из этих беженцев.

В международных корпоративных СМИ эта история в основном изображается либо как двусторонняя война между Израилем и Газой, либо как односторонняя, бессмысленная палестинская агрессия, лишенная какого-либо контекста. Недостающий контекст, конечно, заключается в том, что палестинский народ пережил века колониального порабощения, особенно палестинцы в секторе Газа.

Как я уже сказал, изображения ужасны. Невозможно не поддаться их влиянию. Однако они не должны рассматриваться сами по себе. Помимо вышеупомянутого исторического контекста, за последние два десятилетия сектор Газа снова и снова превращался в пыль в результате израильских воздушных налетов и военных операций. Теперь в очередной раз начались бомбардировки - и в основной массе израильского общества и его средств массовой информации открыто обсуждается вопрос о проведении геноцида в Газе. Если его не предотвратить, геноцид действительно может произойти.

Если мы просим палестинцев не прибегать к насилию, мы не должны забывать о реальности, с которой они сталкиваются. Когда в 2017-18 годах палестинцы в Газе прошли маршем к израильскому барьеру, который удерживает их в заключении, они были застрелены сотнями. Распространяемые сейчас фотографии ужасны и шокируют. Я не собираюсь эвфемизировать или оправдывать, но в ходе борьбы путь к освобождению почти всегда принимает гротескные формы. Хотя должно быть ясно, что есть некоторые акты насилия, которые никогда, ни при каких обстоятельствах не могут быть оправданы или рассматриваться как акты сопротивления.

Африканский национальный конгресс [одна из главных зонтичных организаций, боровшихся против апартеида в Южной Африке] часто по неведению превозносится как точка отсчета теми, кто пытается доказать, что насилие не играет никакой роли в борьбе. Но после создания своего военного крыла, МК [Умконто ве Сизве, “Копье нации”], АНК так и не отказался от насилия. Нельсон Мандела [член АНК и соучредитель МК] отказался сделать это даже после десятилетий тюремного заключения. В 1985 году тогдашний президент АНК Оливер Тамбо заявил газете Лос Анджелес Таймс:,

“В прошлом мы говорили, что АНК не будет намеренно лишать жизни невинных людей, но теперь, глядя на то, что происходит в Южной Африке, трудно сказать, что мирные жители не погибнут”.

Контекст борьбы здесь - между ядерной военной сверхдержавой и обездоленным народом. Колониализм не сдается. Колониализм не отступит сам по себе, даже если вы вежливо попросите. Как аутсайдеры, мы должны учитывать, что деколонизация - благородное дело, но путь к ее достижению часто уродлив и запятнан насилием. В отсутствие какой-либо реальной альтернативы для достижения освобождения людей часто подталкивают к совершению неоправданных действий; это фундаментальная реальность неравенства сил. Даже если на каких-то этапах борьба принимает определенные формы, с которыми мы не можем мириться или не будем поддерживать, мы всегда должны выступать в поддержку освобождения. Требовать, чтобы угнетенные всегда действовали самым чистым образом, — значит требовать, чтобы они навсегда остались в рабстве.

Судебное дело

Немного напомню — Джонатан, ты находишься в центре судебного разбирательства по делу израильского правительства, которое тебя обвиняет в бросании камней во время акции протеста на Западном берегу. Можешь ли ты объяснить, при каких обстоятельствах был арестован?

Я был арестован в Бейте, городке недалеко от города Наблус на Западном берегу.

Бейта имеет давнюю традицию сопротивления израильскому колониализму. Она была центром сопротивления во время Первой Интифады (1987-1993). В начале 1988 года около 20 мужчин из Бейты и соседней Хувары были схвачены израильской армией после того, как Шин Бет, небезызвестная израильская тайная полиция, опознала их как причастных к инцидентам с бросанием камней. Они были связаны наручниками, и солдаты переломали им кости камнями и дубинками. Солдаты выполняли прямой приказ тогдашнего министра обороны Ицхака Рабина, который публично призывал к политике “ломания рук и ног”.

Позже в том же году Бейта стала местом одного из определяющих инцидентов Интифады, когда группа молодежи израильских поселенцев во главе с экстремистом-поселенцем Ромамом Альдубе совершила налет на город под предлогом проведения по нему пасхальной экскурсии. После того, как Альдубе застрелил жителя деревни в оливковых рощах, окружающих город, группа продолжила движение в саму Бейту, где их встретили местные жители, вышедшие защищаться. Поселенцы в конце концов были разоружены местными жителями, но до этого в результате перестрелки с поселенцами были убиты еще двое палестинцев, а также 13-летняя поселенка, которую по ошибке застрелил сам Альдубе.

После этого инцидента в израильском обществе широко распространились призывы “стереть Бейту с лица земли”. В отместку и несмотря на то, что подробности инцидента уже стали ясны военным в ходе оперативного разбора, израильская армия разрушила пятнадцать домов в деревне и арестовала всех жителей мужского пола, позже депортировав шестерых из них в Иорданию.

В последние годы Бейта стала местом постоянных столкновений с израильской армией и поселенцами, пытающимися создать поселения на украденной земле, принадлежащей городу. Акция протеста, на которой я был арестован 27 января, была частью местного восстания, которое началось в мае 2021 года после создания израильской колонии в районе Джабель (Гора) Сабих на окраине города. Во время этих демонстраций одиннадцать человек были убиты израильским огнем, некоторые из них - снайперским. Тысячи получили серьезные ранения и сотни были арестованы. Восстанию удалось принудительно эвакуировать поселенцев, но лишь временно и с обещанием правительства, что в какой-то момент им будет разрешено вернуться. После выселения поселенцев это место использовалось как военная база. Недавно поселенцы вернулись, чтобы занять дома, возведенные там при поддержке правительства.

Я был арестован, когда израильские пограничные полицейские силы (военизированное подразделение израильской полиции) совершили налет на деревню после демонстрации. В полицейском участке я слышал, как двое полицейских, которые арестовали меня, согласовывали свои показания; затем они обвинили меня в нападении на полицейских при отягчающих обстоятельствах (бросание камней), препятствовании работе полиции и массовых беспорядках. Меня продержали в тюрьме три недели, затем выпустили под домашний арест в связи с ухудшением состояния здоровья.

Ты потребовал, чтобы тебя судили военным, а не гражданским судом, как это делают с палестинцами. Можешь ли ты объяснить значение этого требования?

Очевидно, я не поклонник государства, любого государства. Но в так называемых демократиях понятие легитимности государственного насилия, которое является основой правовой и правоприменительной систем, проистекает из ложного представления о справедливости и из ошибочного представления о том, что эти системы представляют коллективные интересы тех, кто подчиняется их власти.

Уникальный механизм израильского апартеида, которого не существовало даже в системе апартеида Южной Африки, заключается в том, что на Западном берегу действуют две параллельные правовые системы: одна для палестинцев, а другая для еврейских поселенцев. Когда меня обвинят в идентичных преступлениях — даже если они имели место в одном и том же месте, в одно и то же время и при одних и тех же обстоятельствах, — я буду привлечен к ответственности и предан суду в рамках израильской уголовно-правовой системы, в то время как мои палестинские товарищи столкнутся с системой военного права израильского государства, которая отражает реальность полномасштабной военной диктатуры. Для задержания палестинцев правительство направит свои вооруженные силы, которые часто будут задерживать их посреди ночи, жестоко, под дулом пистолета. Пройдет до 96 часов, прежде чем они увидятся с судьей (для меня - 24 часа), и даже когда они наконец увидятся, этим судьей будет солдат в форме, такой же, как прокурор. Их будут судить в соответствии с драконовскими военными законами Израиля. Вероятно, им будет отказано в освобождении под залог, и их обвинительный приговор будет вынесен в системе, при которой ни один человек из 400 не оправдывается.

Эту двойную правовую систему часто называют одним из ярких примеров израильского апартеида. Это настолько вопиющее проявление апартеида, что даже некоторые умеренные сионисты не могут игнорировать его. Однако они не признают его чем-либо фундаментальным для сионизма как поселенческо-колониального движения, поскольку они сосредоточены только на оккупации 1967 года и контроле Израиля над Западным берегом и сектором Газа. Можно часто услышть, как люди говорят, что система плохая, но не расистская; что различие проводится по признаку гражданства. Это утверждение ложно. Меньшинство из 20% палестинцев живут в районах, оккупированных Израилем в 1948 году, и имеют израильское гражданство (в отличие от палестинцев на Западном берегу и в Газе, которые живут под израильским контролем как субъекты без гражданства). Малоизвестным фактом о военных судах является то, что даже палестинцы, имеющие израильское гражданство, иногда предстают перед военными судами Западного берега. Истина проста: мне было предъявлено обвинение в магистратском суде, потому что государство считает меня евреем. Если бы я был палестинцем с израильским гражданством, я, скорее всего, предстал бы перед военным трибуналом. Система действует по этническому и религиозному признаку.

Сами законы также различаются, а военное законодательство на самом деле — это не законодательство, а скорее набор указов, издаваемых военным комендантом конкретного района. Один такой указ, номер 101, запрещает любые собрания больше десяти человек политического характера (например, групповой обед, на котором обсуждается политика), даже когда люди собираются на частной территории. Это преступление карается тюремным заключением сроком до десяти лет. Аналогичным образом, любая политическая организация и объединение могут быть объявлены вне закона, и часто так и происходит.

Я рассматриваю анархизм как идеологию — или, скорее, движение — борьбы. Я вообще считаю, что активизм не должен быть моралистическим (например, потаканием своим желаниям и патернализму), а скорее направлен на осуществление перемен. Само по себе нет ничего положительного в том, чтобы тратить время в тюрьме вместо того, чтобы пытаться делать полезные вещи на воле. Руководящий принцип, лежащий в основе моего требования перенести судебное разбирательство в военный суд, состоял в том, чтобы пролить свет на систему, о которой знают очень немногие, и в то же время попытаться подорвать ее. Мы привели довольно веский юридический аргумент, учитывая рамки израильского законодательства, но суд просто проигнорировал его, основываясь на надуманной формальности — это было довольно впечатляющее юридическое жонглирование. Решение отказаться признавать законность решения суда после того, как мое ходатайство было отклонено, также было частью моей стратегии.

Есть также более фундаментальная причина, по которой я отказываюсь сотрудничать с судом и подчиняться процессу, которая проистекает из моего понимания власти и моего личного опыта работы как с правовой, так и с тюремной системами. Эти системы устроены так, что человек всегда умоляет, всегда ждет, всегда находится в руках власти, лишенный какой-либо реальной воли.

Отказ от сотрудничества переворачивает всю систему контроля с ног на голову. Это позволяет тебе вернуть власть и свободу действий в ситуации, в которой тебе их не полагается иметь. Безусловно, за это приходится платить, и это нужно учитывать каждый раз, в зависимости от обстоятельств. Я не выступаю за это как за общую стратегию при работе с правовой системой, но я понял, что это чрезвычайно расширяет возможности.

С самого начала у меня не было шансов быть оправданным и избежать тюремного заключения, так что терять было особо нечего.

Это не первый раз, когда тебе грозит тюремный срок, верно?

Нет… Я думаю, что, возможно, шестой, но не уверен на сто процентов. Однако мои палестинские товарищи постоянно попадают в тюрьму и выходят из нее, и очень трудно представить себе жизнь без угрозы тюремного заключения, учитывая обстоятельства, в которых мы живем. Во всяком случае, мне повезло (или я привилегирован), что за последние двадцать с чем-то лет активной деятельности я так мало сидел. Это тоже выражение израильского апартеида.

Ты упомянул, что в начале этого года был освобожден из тюрьмы по состоянию здоровья. Можешь ли ты описать условия в различных учреждениях, где отбывал срок?

Как и правовая система, тюремное заключение также сегрегировано. Существуют отдельные тюрьмы для палестинских политических заключенных (Израиль называет их “заключенными по соображениям безопасности”) и всех остальных. Условия содержания политических заключенных намного суровее, с гораздо более ограниченными посещениями, отсутствием доступа к телефонам и другими ограничениями. Однако здесь гораздо больше организованности и чувства солидарности, иногда даже сопротивления. Несмотря на то, что меня судят по политическим обвинениям, по которым палестинцы классифицируются как “заключенные по соображениям безопасности”, и несмотря на то, что я попросил, чтобы меня держали вместе с моими товарищами, я всегда считался “обычным” заключенным.

В израильской системе существует три различных юридических этапа лишения свободы: арест до предъявления обвинения, арест после предъявления обвинения и тюремное заключение после вынесения обвинительного приговора. Арест до предъявления обвинения — это этап с наихудшими условиями, при котором доступ к внешнему миру наиболее ограничен. На этом этапе запрещается телефонная связь и доступ к телевидению или радио, а также покупка товаров в магазине. Также не допускаются никакие книги или материалы для чтения, кроме Библии или Корана. По закону ты имеешь право проводить во дворе не менее часа в день, но редко удается выкроить хотя бы несколько минут. Некоторые из этих вещей постепенно улучшаются после предъявления обвинения, в зависимости от того, в какой тюрьме ты оказался, в каком отделении.

Физические условия сильно различаются. Количество людей в камере может составлять от двух до двадцати; я отбывал срок и с двумя, и с двадцатью. Обычно я предпочитаю как можно больше уединения, но это действительно зависит от того, кто твои сокамерники. Сидеть в камере с одним человеком может быть довольно тяжелым социальным бременем, особенно для таких, как я, кто не умеет поддерживать беседу.

Наркотики и зависимость – также проблема, и их очень много. Обезболивающие, опиаты, агонисты опиоидов, уличные наркотики, называй как хочешь. Но их никогда не бывает в постоянном количестве, поэтому ты можешь часто застрять в камере с кучкой наркоманов, которые мечутся между насильственным отказом от вредной привычки без лечения и получением кайфа. Всегда происходят драки из-за того немногого, что есть. Технически некурящие заключенные имеют право содержаться в камерах для некурящих, но это только в теории. На самом деле, единственной свободной от табачного дыма камерой, в которой я когда-либо содержался, была камера-одиночка. Мне даже не разрешили курить в камере, когда я заболел острым бронхитом.

Наиболее распространенными формами насилия со стороны заключенных, помимо избиений, являются заточка (сгоревшие и спрессованные сигаретные фильтры широко распространены и легкодоступны) и разбрызгивание кипятка, смешанного с сахаром.

Я вегетарианец уже почти 30 лет. У меня диабет 1 типа, а также непереносимость глютена (целиакия); у меня также эпилепсия после выстрела в голову из снаряда со слезоточивым газом на демонстрации. Из-за этого с едой в тюрьме постоянно проблемы, поскольку я практически не могу есть ничего, что готовят на тюремной кухне. Обычно требуется от недели до двух, пока не появится немного еды, и еще больше времени, чтобы получить все, что мне нужно и на что я имею право. А пока мой рацион в основном состоит из огурцов и, если повезет, немного моркови.

Во время моего последнего пребывания в тюрьме я похудел примерно на 12 килограммов за три недели - примерно на 15 процентов от веса моего тела. Я заболел острым бронхитом, из-за которого уровень глюкозы в крови поднялся до опасного для жизни уровня.

Мне повезло, что меня выпустили под домашний арест, в основном из-за моего здоровья. Палестинцам не повезло. Это был опыт, который оставил у меня некоторые сомнения в себе и, возможно, даже некоторую растерянность относительно того, как управлять политико-правовой стратегией ведения судебного дела. Мне потребовалось некоторое время, чтобы восстановиться физически, но еще больше, чтобы прийти в себя умственно и эмоционально. Мне пришлось принимать решения о том, как вести это дело; ни один из вариантов не был удачным, и я был не в том положении, чтобы их принимать. В конце концов, я понял, что стою перед дилеммой: либо мне придется отказаться от сделки, которую я заключил с самим собой в подростковом возрасте, когда открыл для себя зеркальный мир веганархизма, осознав, насколько этот мир перекошен и испорчен, либо мне придется исправиться, и… знаешь, продолжать. И на самом деле, это довольно простой выбор, верно? Выбора практически нет.

Предъявили ли тебе какие-то другие обвинения?

Помимо вышеупомянутых обвинений, есть также несколько открытых дел, по которым мне еще не предъявили обвинений, но которые все еще могут быть предъявлены. В частности, “подстрекательство к насилию и террору” из-за статьи, которую я опубликовал, когда был заключен в тюрьму в 2020 году, призывая людей поддержать палестинское сопротивление израильскому колониализму и присоединиться к нему.

Получаешь ли ты поддержку от групп в израильском обществе, в Палестине, на международном уровне? Что люди могут сделать, чтобы поддержать тебя и другие местные организации?

У меня есть круги поддержки в анархистском сообществе и среди палестинцев. Самое ценное, что люди могут сделать на данный момент, — это поддержать кампании, пропагандирующие бойкоты, отказ от инвестиций и санкции в отношении Израиля (BDS). Это довольно распространено, относительно эффективно, и туда должно быть довольно легко вовлечься.

Что касается поддержки меня, думаю, что поддержка борьбы и палестинских заключенных в целом - лучший способ поддержать меня лично.

В настоящее время в израильских тюрьмах содержится более 5000 палестинских заключенных. Около четверти содержащихся в израильских тюрьмах — те, кого Израиль называет “административными задержанными”, которые могут содержаться под стражей неопределенный срок без предъявления обвинений или суда и на основании “секретных доказательств”.

Подсчитано, что каждый пятый палестинец, живущий под израильским военным правлением, по крайней мере один раз был заключен Израилем в тюрьму.

Организация, которая наилучшим образом поддерживает палестинских заключенных, - Ассоциация Аддамир по поддержке заключенных и прав человека1: палестинская неправительственная гражданская организация, которая занимается поддержкой палестинских политических заключенных, содержащихся в израильских и палестинских тюрьмах. Основанный в 1991 году группой активистов, занимающимися правами человека, центр предлагает бесплатную юридическую помощь политическим заключенным, отстаивает их права на национальном и международном уровнях и работает над прекращением пыток и других нарушений прав заключенных посредством мониторинга, юридических процедур и кампаний солидарности.

Addameer - одна из шести известных палестинских организаций гражданского общества, которые Израиль без надлежащего судебного разбирательства в 2021 году признал террористическими на основании “секретных доказательств”. Они выполняют важную работу по поддержке палестинских политических заключенных в израильских и палестинских тюрьмах и поэтому важно их поддержать.

Samidoun - международная сеть организаторов и активистов, работающих над укреплением солидарности с палестинскими заключенными в их борьбе за свободу. Они работают над повышением осведомленности и предоставлением ресурсов о палестинских политических заключенных, их условиях содержания, их требованиях и их борьбе за свободу для себя, своих товарищей по заключению и своей родины. Самидун также занимается организацией местных и международных кампаний по проведению политических изменений и защите прав и свобод палестинских заключенных.

Вы можете следить за обновлениями по моему делу здесь благодаря моей местной группе поддержки. Вероятно, есть еще несколько месяцев, но как только я вернусь в тюрьму, было бы приятно получать письма. Самый простой способ сделать это - отправить письмо на адрес электронной почты, который использовали в последний раз, когда я был в тюрьме, support.jonathan@proton.me, и мне его передадут. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ответить, хотя мои возможности довольно ограничены, так как почтовых марок не хватает. Как всегда при переписке с заключенными важно помнить, что вся переписка контролируется.

Предыстория

Ты помог основать Anarchists Against the Wall (Анархисты против стены, АПС), группу, которая получила немалое международное признание в начале 2000-х. Что получилось из этого проекта? Как выглядит анархистское движение в Израиле сегодня?

Мне не очень нравится представлять это как “помощь в создании” АПС главным образом потому, что это неверная характеристика того, как начиналась эта группа — и на самом деле, большинство групп прямого действия. Не было определенного момента. В начале тысячелетия Вторая интифада была в самом разгаре, и мы были небольшой группой людей, присоединившихся к палестинскому сопротивлению и совершавших прямые действия. Все набирало обороты, мы объединялись, но мы так и не “основали” группу. Даже название было выбрано не совсем продуманно. До этого мы каждый раз отправляли пресс-релизы под разными названиями. По чистой случайности именно это название мы использовали в тот день, когда армия застрелила боевыми патронами одного из наших. В последовавшем за этим ажиотаже в средствах массовой информации мы воспользовались своей славой и закрепили это название.

Двадцать лет спустя проект АПС прекратил существование, но я думаю, из него можно извлечь уроки, как негативные, так и позитивные. Подобно тому, как всё начиналось, АПС не исчезла в один определенный момент; она постепенно увядала. Анархисты живут в обществе, против которого они борются, и не застрахованы от его недугов. Динамика сил всегда приводит к тяжелым битвам, и я думаю, что ближе к концу ситуация стала просто слишком мутной. Мы говорим о довольно небольшой группе людей, чьи политические связи в значительной степени были основаны на личном родстве и доверии. Другим важным элементом, который повлиял на роспуск АПС, был спад палестинского народного сопротивления в конце 2010-х годов.

После того, как я уже ушел, группа распалась из-за фундаментальных разногласий по вопросам насилия и ненасилия. История современного анархизма в Израиле, опубликованная CrimethInc. в 2013 году, на мой взгляд, довольно хорошо рассказывает эту сторону истории, хотя я не согласен с некоторыми другими вопросами, затронутыми в тексте.

Анархисты по-прежнему участвуют в сопротивлении сионизму и израильскому колониализму. Верное своим “истокам”, анархистское движение в Израиле также остается очень приверженным защите прав животных. Люди в движении участвуют в поддержке беженцев и лиц без документов, культурных и контркультурных инициатив, радикального образования и так далее.

Однако, хотя анархисты присутствуют всякий раз, когда возникает радикальная активность, мне кажется, что отдельного анархистского движения в данный момент не существует — возможно, из-за отсутствия здесь сильной анархистской традиции.

С этой точки зрения, что ты можешь сказать о достижениях “Анархистов против стены”? Какие уроки — или, по крайней мере, гипотезы — ты бы передал другим анархистам на основе своего опыта?

Я думаю, что из-за относительно активного освещения деятельности АПС люди склонны придавать ей больше значения, чем она имела на самом деле. В первые дни это была всего лишь небольшая группа очень преданных делу людей, точнее расширенная группа единомышленников. В конце концов она немного разрослась, несколько десятков человек составили ее основную базу активистов, и, возможно, еще пара сотен время от времени вращались вокруг нее.

На мой взгляд, самой важной чертой АПС был отказ от ложных национальных привязанностей и даже идентичностей в пользу перехода на другую сторону, чтобы напрямую присоединиться к борьбе палестинцев против израильского колониализма. В таком сплоченном и милитаристском обществе, как Израиль, это было серьезным отходом от общих традиций левого крыла. Возможно, не новаторским, но экстраординарным. Нашей целью было признать наше привилегированное место, использовать его и перевернуть с ног на голову в наших отношениях с палестинским сопротивлением. Прийти не как белые спасители, а скорее как ресурс. Принцип участия в палестинской борьбе и следования палестинским указаниям был закреплен во всех аспектах деятельности группы.

Я думаю, что рассматривать себя как союзников, участвующих в борьбе, а не как сторонников со стороны израильского общества было самым важным вкладом АПС и имело самый длительный эффект, в том числе и за пределами ее ближайшего окружения.

Поскольку изначально группа была небольшой и сплоченной, вначале не было необходимости формулировать многие вопросы. Определенные вещи были более чем ясны большинству вовлеченных людей, в то время как они были очень табуированы в израильской политике, даже в ее наиболее радикальных проявлениях — например, наше отношение к насилию, наше место в борьбе, наша антагонистическая позиция по отношению к израильскому обществу. По мере роста группы это становилось все более размытым и, возможно, запутанным. АПС была, так сказать, единственным актором в городе, когда дело доходило до прямой поддержки палестинского народного сопротивления на Западном берегу в те дни, что означало, что со временем к группе присоединились люди, которые разделяли некоторые основные принципы, но не обязательно полностью соответствовали первоначальному политическому направлению. Оглядываясь назад, можно сказать, что, когда мы начинали как небольшая, однородная группа, действующая по принципу “сначала действовать”, у нас не было инструментов или перспективы, чтобы справиться с тем, что должно было произойти.

Я почти уверен, что строгая партийная линия — это не выход, но я вижу разногласия, возникшие по таким вопросам, как воинственность и израильская или антиизраильская точка зрения, как главный катализатор моего личного ухода из группы. Возможно, это урок организации в целом, показывающий, что старая структура анархистских групп единомышленников (аффинити) - лучший способ обеспечить более крупномасштабную организацию, сохраняя при этом автономию и разнообразие, не принуждая к удушающему политическому компромиссу. Очевидно, что панацеи не существует, и некоторые проблемы, с которыми АПС столкнулась после моего ухода, были никак не связаны, но я думаю, что это важный урок, который надо усвоить.

Как новое правительство изменило контекст в израильском обществе и Палестине в целом? Как новое законодательство, ограничивающее полномочия Верховного суда, может повлиять на ситуацию, как для лично тебя, так и для политических активистов в целом? [Обратите внимание, что этот вопрос и следующий ответ были составлены до событий 7 октября.]

Нынешнее правительство является одним из худших и наиболее опасных в истории Израиля — и это действительно серьёзный вызов. Оно недвусмысленно выражает и проводит политику этнических чисток. Угрозы, которые оно представляет, действительно огромны, но самая значительная, возможно, наименее уникальна для этого конкретного правительства: тот факт, что это правительство является наиболее показательным примером упорной гонки всей израильской политики все дальше и дальше в сторону крайне правых. Центральным пунктом разногласий в израильском обществе, привлекающим наибольшее внимание на международном уровне, является наступление правительства на судебную систему — но это эстетический раскол, замаскированный под борьбу за демократию. По правде говоря, это лишь внутренний спор о том, как наилучшим образом управлять и поддерживать еврейское превосходство, которое пользуется почти полной поддержкой в израильском обществе, в том числе и среди так называемых либералов.

Конкретные изменения, которые стремится провести в жизнь нынешняя коалиция, вероятно, сделают суды более слабыми и чуть менее либеральными. Но суды никогда не были защитниками наших прав, не говоря уже о правах палестинцев, и не препятствовали государственной политике. Ни капельки. Израильская судебная система является и всегда была краеугольным камнем израильского колониализма от реки до моря. Она сыграла важную роль в проведении сионистской политики и придании окружающей ее системе авторитетного либерального правового облика. Израиль зависит от своей способности изображать и рекламировать себя как так называемую динамичную демократию. Более слабая судебная система может принести некоторый вред, но я считаю, что перспектива предполагаемой победы протестного движения против нее представляет еще большую опасность для общей борьбы против колониализма и апартеида.

В протестном движении доминирует объединение военных резервистов, бывших высокопоставленных сотрудников печально известной тайной полиции Израиля, Шин Бет [службы внутренней безопасности Израиля], экономических либералов и различных других сионистских и националистических групп. Там замешаны и некоторые более радикальные элементы, и их роль и влияние ужасающи. Израильский флаг составлен из еврейских символов и является эмблемой еврейской исключительности и превосходства, и неслучайно он является самым заметным символом протестного движения. Эти группы привержены идее о том, что Израиль является демократией, и идее о том, что еврейское превосходство этому не противоречит. По большому счету, это также наиболее распространенное настроение среди масс, участвующих в протестах. Любая победа этого движения будет использована для укрепления ошибочного и опасного представления о том, что израильская демократия восторжествовала, ошибочно предполагая, что израильская демократия существовала с самого начала.

Играли ли анархисты какую-либо роль в протестах?

Вопрос о том, стоит ли участвовать в акциях протеста, разделил местных анархистов. В то время как многие чувствуют себя отчужденными, некоторые анархисты включились в “Радикальный блок”, который, как следует из названия, представляет собой свободную коалицию радикалов, участвующих в протестах. В моем понимании они видят себя скорее контр-протестующими в рамках основных событий.

Хотя я уважаю выбор попытаться мобилизоваться в израильском обществе и приложенные к этому усилия, я по-прежнему считаю, что в нынешних обстоятельствах это заблуждение. Общее протестное движение настолько огромно — и в подавляющем большинстве своем основано на представлении о том, что Израиль — это демократия, нуждающаяся в спасении, - что оно засосет, поглотит или смоет любые противоположные тенденции внутри себя. По причинам, объясненным выше, я считаю, что нынешнее движение является, возможно, самой большой угрозой борьбе против израильского колониализма со времен Соглашений Осло, и что Израиль, вероятно, использует его для восстановления своего международного авторитета аналогично тому, как Соглашения использовались для реабилитации после Первой интифады начала 1990-х годов. В то время все, что произошло в конце концов - это закрепление господства над палестинцами и усиление их отчуждения.

Еще в 1990-х годах израильские крайне правые, которые недальновидно рассматривали соглашения Осло как пораженческий компромисс, выступили против них и массово вышли на улицы. Мы тоже выступали против Соглашений — потому что тогда было ясно, как они будут использованы Израилем для своей собственной реабилитации и, что еще хуже, для искоренения палестинского восстания. Однако мы ни в коем случае не рассматривали возможность присоединения к массовым митингам правых сил, направленным на срыв выполнения Соглашений. Я считаю, что сегодняшняя ситуация в чем-то похожа. Более знакомый примером – то, как многие нацисты и фашисты выступают против глобализации. Но может ли кто-нибудь даже подумать о том, чтобы выйти вместе с ними?

Однако мое недовольство идеей принимать какое-либо участие в псевдодемократических протестах гораздо глубже. Я считаю, что в контексте поселенческого колониализма, подобного тому, что сложился в Палестине, наша роль не есть и не должна быть ролью умеренных поселенцев. Мы должны полностью отвергнуть это общество, его точку зрения, его внутреннюю политику. Мы должны понимать, что неравенство сил означает, что перемены не могут произойти внутри израильского общества. Наша роль состоит в том, чтобы ослабить его, создать раскол, посеять раздор, открыто сопротивляться. Во время раздора мы должны пытаться найти свой путь не в израильское общество, а прочь от него и бороться с ним.

Со стороны весь регион выглядит как пороховая бочка, готовая взорваться. Что нужно сделать, чтобы произошло что-то позитивное? Что дает тебе надежду?

Я бы предпочел не торговать надеждой, потому что, как и любая торговля, это зрелище обмана. Я вырос в движении за освобождение животных середины и конца 1990-х годов, во время первой Зеленой паники. Я помню, как прочитал в каком-то журнале письмо, которое Фри (Джефф Луерс) отправил из тюрьмы, может быть, через год или два после вынесения приговора, и которое оказало на меня огромное влияние. Прошло много времени, и я не могу найти это письмо сейчас, даже несмотря на то, что Интернет якобы делает редчайшие документы доступными. Я немного ухожу в сторону, но, приговоренный к более чем двадцати годам тюремного заключения, Фри привел восстание в Варшавском гетто как пример того, что надежда или перспектива успеха не являются критерием борьбы и сопротивления. Это поразило меня тогда, и до сих пор поражает.

Будущее невозможно предсказать. Мой хороший друг, участвовавший в подпольном сопротивлении режиму апартеида в Южной Африке, сказал мне, что конец 1980-х был самым мрачным временем. [Президент Питер Виллем] Бота был у власти, США по-прежнему решительно поддерживали белую Южную Африку как важный антисоветский бастион, и конца апартеида даже отдаленно не было видно. А потом СССР пал, и геополитическая ситуация резко изменилась, практически за одну ночь. Сначала все думали, что это конец, потому что Советы были самыми важными сторонниками АНК. Но менее очевидным побочным эффектом было то, что прозападное правительство апартеида в Южной Африке больше не имело большого значения в эпоху после окончания холодной войны. Существование сильного движения, которое смогло извлечь выгоду из этих геополитических изменений, привело к политическим переменам и (несовершенному) падению апартеида.

Мораль этой истории заключается в том, что необходимо организовывать и создавать движения сопротивления, даже когда кажется, что все потеряно. Мой взгляд на анархизм не утопичен. В моих глазах каждая победа, каждый успех должны немедленно восприниматься как провал, как структура власти, с которой нужно бороться и которую нужно свергнуть. Говорят, что лучшее - враг хорошего, но это только потому, что людям не хватает воображения, а хорошего никогда не бывает достаточно. Несовершенство постоянно, но мы просто продолжаем бороться, превращая победу в поражение и в борьбу на каждом шагу.

Приложение: Последнее слово на суде Джонатана Поллака

Десять демонстрантов были застрелены израильскими солдатами в деревне Бейта на Западном берегу близ Наблуса с тех пор, как демонстрации начались там в мае 2021 года. 27 января этого года я был арестован сотрудниками израильской пограничной полиции, когда возвращался домой после демонстрации в деревне против израильского колониализма и кражи деревенских земель ради создания нового поселения только для евреев. Затем мне было предъявлено обвинение в бросании камней, и сейчас я стою перед этим судом, чтобы заявить о своей вине по этим обвинениям. Дело основано исключительно на ложных показаниях трех сотрудников пограничной полиции, которые меня задержали. Полиция отказалась проводить содержательное расследование, выходящее за рамки показаний пограничной полиции, в том числе в отношении моего сообщения о том, что я слышал, как сотрудники пограничной полиции согласовывали свои показания друг с другом. В отличие от полиции, которую это не беспокоило, у меня есть доказательства, опровергающие показания офицеров, показывающие, насколько они пропитаны ложью. При нормальных условиях я бы согласился на этот суд в полном объеме.

Однако обстоятельства далеки от нормальных. Необычно уже то, что это дело возбуждено после того, как обвиняемый, то есть я, подал ходатайство об изменении места проведения с израильского уголовного суда на гораздо более суровую систему военных судов, где палестинцев судят за аналогичные преступления. Я потребовал, чтобы меня судили в военном суде, потому что именно там моих палестинских товарищей, которых регулярно арестовывают во время демонстраций, подобных той, на которой я был задержан, судят и приговаривают к суровому наказанию на основании скудных и часто сфабрикованных доказательств. Неудивительно, что обвинение возражало против этого ходатайства, и суд вынес решение против него. Слабая (и не совсем точная) аргументация государственного обвинителя заключалась в том, что «центр моей жизни» сосредоточен не на Западном берегу. Однако израильские поселенцы, которые живут и работают на Западном берегу, также не предстают перед военными судами по политическим соображениям. Где находится их «центр жизни»? Основным аргументом суда в пользу отклонения моего ходатайства было то, что преступления, в которых меня обвиняют, не классифицируются как нарушения безопасности.

Я не специалист в области права и не располагаю инструментами — да и не считаю это важным — для оценки законности решения суда. Но одно не подлежит сомнению: палестинцы, и не только те, кто живет непосредственно под властью военной диктатуры, действующей под властью Израиля на Западном берегу, тысячами предстают перед военными судами Израиля по идентичным или сходным обвинениям. Я избавлен от такой участи только потому, что государство считает меня одновременно гражданином и приверженцем правящей еврейской религии. Моего друга Тарека Баргута — палестинского жителя Иерусалима и бывшего члена израильской коллегии адвокатов — судил, признал виновным и вынес приговор израильский солдат в форме в военном суде на Западном берегу. Тем временем Амирама Бен Улиэля, жителя израильского поселения на Западном берегу и убийцу семьи Давабше, который был осужден за гораздо более серьезные террористические преступления, судил гражданский уголовный суд в Иерусалиме.

Всего два месяца назад израильские поселенцы застрелили Куссая Маатана в деревне Бурка на Западном берегу. Двое поселенцев были арестованы по подозрению в убийстве. В то же время некоторые жители Бурки также были арестованы по гораздо меньшим подозрениям в участии в столкновениях, которые последовали после того, как поселенцы вторглись в их деревню. Состоялось несколько слушаний по делу поселенцев, которое рассматривалось в израильском гражданском уголовном суде, прежде чем состоялось хотя бы одно слушание по делу палестинцев, которое проходило в военном суде. Причина этого заключается в том, что палестинцы должны предстать перед судом только через 96 часов — в четыре раза больше срока, предусмотренного израильским уголовным кодексом.

Эта дискриминационная политика действительно может считаться законной по стандартам израильского законодательства, но по своей сути это четкое выражение израильского режима апартеида от реки и до моря.

Но закон — это не правосудие. Южноафриканский апартеид в своё время был защищен местным законодательством, как и французский колониализм в Алжире, превосходство белой расы в Родезии и бесчисленное множество других побежденных колониальных режимов, которые были явно несправедливыми. На самом деле закон довольно часто задуман как нечто противоположное справедливости.

Несправедливость статуса-кво настолько очевидна и неоспорима, что даже бывший глава небезызвестного израильского “Моссада” Тамир Пардо был вынужден недавно признать, что “территория, где двух людей судят по двум правовым системам, – государство апартеида”.

Хотя чтение обвинительного заключения может навести на обратную мысль, это дело вращается не вокруг беспорядков, сопротивления сотрудникам полиции или нападений на них, а скорее вокруг репрессий в отношении сопротивления израильскому колониализму и его режиму апартеида. Мой ответ на обвинения и факты, изложенные в обвинительном заключении, не имеет значения. Поскольку сам способ проведения этого судебного процесса является выражением израильского апартеида, сотрудничество было бы самоуспокоением. Более двадцати лет я посвятил борьбе с колониальным режимом Израиля, и сейчас я не желаю и не могу сотрудничать с ним, даже если мое решение означает, что меня снова посадят за решетку.

Поэтому хотя у меня нет намерения признаваться в том, чего я не совершал, я не буду допрашивать свидетелей государства, вызывать кого-либо от своего имени или давать показания сам; я не буду оспаривать так называемые доказательства обвинения и не буду предоставлять никаких собственных опровергающих доказательств. Израильский колониализм и его режим апартеида незаконны по своей сути. Этот суд незаконен. Все разбирательства по этому делу, которые дополняют другие разбирательства, проходящие в параллельном и незаконном военном суде, смыслом существования которого является подавление сопротивления, являются незаконными. Единственным разумным ответом на это обвинение, на эту реальность, является борьба за свободу. Нет голоса громче, чем голос восстания!

1. Аддамир по-арабски означает “совесть”. ↩

Оригинал

В начале 24 июня Владимир Путин обратился к населению России по поводу происходящего мятежа частной военной компании “Вагнер”, заявив, что действия Евгения Пригожина “толкают страну к анархии и братоубийству”.

Здесь имеет место быть неверное использование слов. Братоубийство уже давно стало правилом при Путине. Пытки и убийства диссидентов были братоубийством. Вторжение в Украину было братоубийством. И компания “Вагнера”, и российские военные сделали братоубийство своей профессией. Анархия - это противоположность братоубийству: это положение дел, при котором когда люди не борются за то, чтобы управлять друг другом. Тоталитаризм всегда приводит к кровавым конфликтам за власть.

Глядя на ситуацию в России, нельзя не вспомнить о гражданской войне, вспыхнувшей в Судане между армией и Силами Оперативной Поддержки в начале этого года. Стремясь подавить мощные социальные освободительные движения, правительство снарядило наемников из Сил Оперативной Поддержки, но в итоге вступило с ними в борьбу за контроль над страной.

Это повсеместное насилие - неизбежный итоговый результат милитаризации. Поскольку правительства и корпорации всё больше полагаются на грубую силу для подавления социальных волнений, направляя все больше ресурсов на полицию и частную охрану, они создают условия для ужасных гражданских войн всё более широкого масштаба. Гражданская война, которая сегодня происходит в Судане и надвигается на Россию, завтра вполне может вспыхнуть в другом месте, если мы не сумеем изменить курс нашего общества в глобальном плане”1.

Мы быстро перевели три заявления российских анархистских групп. Все они, по необходимости, являются подпольными группами. Первая из них базируется в Сибири; вторая - Анархо-коммунистическая боевая организация, с которой мы провели интервью в прошлом году; третья - редакционный коллектив Автонома, возможно, самой значительной из сохранившихся анархистских медийных платформ в России.

Уже после появления этих заявлений Пригожин объявил, что его силы, направлявшиеся в Москву, повернули назад после переговоров с президентом Беларуси Александром Лукашенко. Возможно, Пригожин откусил больше, чем мог прожевать. Впрочем, как и Путин в Украине, иначе Пригожин был бы ему не нужен.

Пока неясно, как этот кризис будет развиваться в России в долгосрочной перспективе. В Турции неудачная попытка переворота в 2016 году позволила президенту Реджепу Тайипу Эрдогану укрепить власть, хотя в данном случае любой признак слабости и разобщенности может только навредить Путину. Нестабильная и непредсказуемая ситуация, которую наши товарищ_ки прогнозируют в России, скорее всего, ещё впереди. Будет лучше, если противоборствующие в ней силы не будут двумя соперничающими тоталитарными деспотами, или, по крайней мере, не только ими.

Иркутск анархистский (ДИАна)

Опубликовано здесь.

В сложившейся ситуации вокруг “Вагнера” нет стороны, которую нам можно выбрать, кроме нас самих.

То же самое можно сказать про большую долю населения - ни путинский режим, ни те, кто состязаются с ним за власть, не будут действовать в интересах народов страны.

На данный момент можно готовиться к разным вариантам исхода событий. Нельзя исключать вариант возникновения групп народной самообороны, главной задачей которой при сценарии боевых действий внутри страны может быть безопасность людей, а также логистическая система обеспечения продуктами и предметами первой необходимости. Никому не следует быть полностью беззащитными перед военными формированиями наёмников и армией РФ, и одно из главных оружий, доступных нам всем - это солидарность и взаимопомощь.

В то же время следует задуматься, что делать, если встанет вопрос с властью в Иркутске или во всей области. Мы выступаем за то, чтобы начать с организации открытых советов, ассамблей и форумов по всем важнейшим вопросам общественной жизни, экономики, обеспечения, охраны природы, прав человека, самообороны, образования и городских служб. Во всех этих структурах мы хотели бы видеть независимые комитеты женщин и коренных народов.2

Ну а пока следим за развитием ситуации. Путин уже говорит по телевизору и опасается уничтожения государственного строя и наступления “анархии”. Мы, как анархисты и анархистки, можем сказать, что диктатор боится анархии по праву: ведь анархия подразумевает, что его власть и идея “русского мира” перестанут существовать, и вместо них общество будет функционировать на принципах самоуправления и федеративности.

Мы считаем, что до анархии в стране довольно далеко. И всё же мы не бессильны в сложившейся ситуации и можем готовиться ко всему, что может произойти, и внимательно наблюдать, будет ли момент, который может сложиться благоприятно для всех тех, кто жаждет свободы в стране, уставшие от путинского режима. Мы бы хотели, чтобы все, считающие это, задумались над тем, что они будут делать в таком случае, и объединились с другими людьми, которым можно доверять и на которых можно положиться. Это самое меньшее и базовое, что сейчас можно делать.

Анархо-коммунистическая боевая организация

Опубликовано здесь.

Сегодня удаление спам-постов, начинающихся со слов “СВО перешла в новую фазу”, вызывало особую улыбку на лице.

Мы действительно перешли в новый этап этого переломного момента истории. То, что верхушка власти начнет грызть друг друга - было понятно давно, это был только вопрос времени. Теперь главная задача анархистского и освободительного движения как в России, так и за рубежом - консолидировать имеющиеся силы, добирать отсутствующее, анализировать момент, устанавливать каналы связи на случай ее отключения и быть готовым действовать.

Мы не обольщаемся - наступление этого момента может весьма затянуться. От февральской революции (в процессе которой генералитет участвовал в смещении императора) до октябрьской прошло считай 9 месяцев. От Корниловского мятежа до Октября - 2 месяца.

Но однозначно одно. Во первых, момент прямого вооруженного противостояния близок, как никогда. Во вторых, ни Путинский режим, ни Пригожинский - нам не друзья. В этой схватке двух людоедов анархистам следует оставаться в стороне - пусть они максимально друг друга обескровят. Так они не смогут мешать людям в будущем. Но это время ожидания момента - надо потратить с пользой. И все время, в каждый момент - повышать и повышать свою готовность действовать - но и каждый момент анализировать ситуацию и быть готовым начать действовать, бросив все, даже если готовность недостаточна. Потому что хуже чем начать раньше, поспешив опередить момент - может быть только проспать момент, когда ты мог повернуть историю в нужное русло.

Также, отдельно хотим сказать на тему призывов атаковать военкоматы и т.п. правительственные здания прямо сейчас. Категорически не согласны с этим призывом. Как раз сейчас противник готовится отражать нападение - причем не партизан - а мятежников с оружием. Нападать сейчас на такие объекты - значит тратить свои ресурсы впустую, практически с голыми руками атакуя укрепленные крепости врага.

Партизан должен бить там, где уязвимо, а не где броня. Там, где враг не ждет. Поэтому сейчас можно атаковать объекты вдали от городов. Враг собрал силы в кучу для обороны? Значит он оголил дальние рубежи и подъездные пути. Атакуйте газо-нефтепроводы, атакуйте рельсовые пути, ведущие к военным объектам (но вдалеке от них), атакуйте линии ЛЭП и водопроводы, которые питают ментовки и военные базы. Но не сами объекты, где засел враг. Или, если риск слишком велик - потратьте это время на подготовку к вооруженному восстанию. Живой и боеспособный партизан в будущих противостояниях - во сто раз сейчас важнее, чем партизан, кинувший КМ в ментовку и застреленный пересравшимся ментом.

И не забывайте про режим КТО.3 Даже если решите атаковать не ментовку, а ЛЭП в 5 км от нее, риски быть пойманными на пути при режиме КТО возрастают многократно. Оценивайте здраво и не рискуйте понапрасну.

Медиа-проект “Автономное Действие”

Оригинал этого заявления был опубликован на русском здесь.

Сейчас, когда публикуется это заявление, мы еще до конца не можем предсказать развитие событий вокруг “мятежа Вагнера” в относительно долгосрочной перспективе. Но точно можно ожидать двух на первый взгляд противоположных тенденций: усиления репрессий против простых граждан, причем уже со стороны не только государственных силовиков, и одновременное усиление хаоса, когда противоборствующие стороны бросают людей один на один с проблемами, которые сами же создали.

Разумеется, Пригожин ничем не лучше Путина: сейчас одни фашисты воюют против других. Любая авторитарная власть в итоге приводит к кровавым конфликтам.

В подобной ситуации будет расти запрос на самоорганизацию, создание и усиление низовых социальных связей, взаимопомощь. Люди будут создавать новые инициативы, движения. Задача анархистов - приложить все усилия для помощи в создании и участия в низовых структурах, создания новых объединений и укрепления взаимодействия между существующими.

Мы уже писали о том, что “нашей стороны” в столкновении между “вагнеровцами” и “официальными” государственными структурами нет. Все они в происходящей грызне отстаивают исключительно свои интересы и защищать будут исключительно себя. Всем остальным людям лучше не рисковать собой в чужой борьбе и по возможности держаться подальше от мест столкновений.

Но если мы хотим создать альтернативу обоим этим монстрам, то мы должны учиться объединяться для решения своих проблем, поддерживать борьбу за прекращение войны и репрессий, защищаться от насилия, отстаивать свои интересы и права. Только так мы сможем принять участие в построении новонго общества взамен обанкротившегося режима и выращенных им бандами головорезов.

Мы солидарны с нашими товарищами из Иркутска, которые пишут:

Путин уже говорит по телевизору и опасается уничтожения государственного строя и наступления “анархии”. Мы, как анархисты и анархистки, можем сказать, что диктатор боится анархии по праву: ведь анархия подразумевает, что его власть и идея “русского мира” перестанут существовать, и вместо них общество будет функционировать на принципах самоуправления и федеративности.

Там, где контроль над обществом и репрессии будут ослабевать, анархисты должны использовать открывшиеся возможности для распространения своих идей и словом, и действием. Сейчас приходят известия о бунтах в колониях и СИЗО. Нужно поддерживать освобождение политзаключенных и других жертв произвола силовиков.

Как бы ни закончился тот мятеж, что происходит сейчас, новая жизнь должна вырасти снизу, из запросов широких слоев общества. Для этого нам всем нужны структуры самоуправления и самоорганизации. Объединяйтесь.

1. Если оглянуться в прошлое на события 6 января 2021 года в Вашингтоне, они могут дать нам небольшое представление о том, как может выглядеть конфликт между ультраправыми полицейскими и военными с правительством Соединённых Штатов. ↩
2. Регион, известный как Иркутская область, расположен в Юго-Восточной Сибири и является домом для нескольких коренных народов; история колонизации Сибири примерно параллельна хронологии и событиям колонизации так называемой Америки. ↩
3. 24 июня в Москве, а также в московской, воронежской и свердловской областях правительство ввело режим КТО в ответ на мятеж Евгения Пригожина и его ЧВК “Вагнер”. ↩

Оригинал

"Итак, вам, наверное, интересно, - начал пастор снисходительным тоном, лишь немного более точным по дикции и произношению, чем тот, с которым он обращался к взрослым, - к чему все это. В пятницу, когда вы узнали, что дедушка умер, ваши мама и папа сказали вам, что дедушка попал на небеса. Они сказали тебе, что он на время покидает нас, потому что Бог позвал его быть с Ним на Небесах". Его уверенность в этом была примерно такой же, как и его убежденность в посмертной судьбе моего деда. Будучи эмпирическим фактом (мама и папа либо объяснили, либо не объяснили смерть таким образом) и сверхчувственным, нерациональным утверждением веры (Небеса и душа не подлежат проверке и наблюдению), рассказы пастора были не столько предположением о факте, сколько напоминанием об ортодоксальности. Доверчиво предполагая, что все присутствующие родители использовали смерть как возможность смутить юные умы и заставить их принять религию, пастор одновременно строго напоминал, что это их обязанность, и таким образом обращался к родителям в той же мере, что и к детям. Не столько дети получали урок, сколько он сам.

"Но когда в воскресенье вы пришли в похоронное бюро, - продолжал он, - и увидели дедушку, лежащего в гробу, вы, наверное, растерялись. Разве мама и папа не сказали, что дедушка уже на небесах? Почему же он лежит здесь? Ну, я тебе скажу, почему. Это не дедушка лежал там, в похоронном бюро. Это было только его тело. Понимаете, тело - это всего лишь дом для души. И когда тело умирает, это означает, что душа отправилась на небеса. Дедушка сейчас на небесах с Богом, потому что Бог позвал его и сказал: "Эй, пришло твое время. Переходи на мою сторону и живи со мной на небесах". И дедушка покинул свое тело-дом и отправился на небеса. Но поскольку дом создал Бог, поскольку дом - это его творение, и он его тоже любит, поэтому мы относимся к нему с уважением, наряжаем его, делаем его красивым, кладем в гроб и закапываем в землю. Но душа живет вечно, и мы с вами - это души, а наши тела - всего лишь дом. Тело однажды умрет, но христиане живут вечно. Когда мы умираем, мы выходим из нашего тела-дома, чтобы жить в Царстве Божьем. Для дедушки это был день переезда".

За теплотой и мягкостью педантичной проповеди пастора скрывалась какая-то строгость, как будто он доводил до конца уже прозвучавшую мысль, держа в заложниках детей, чтобы донести ее до остальных. Но не успел я поразмышлять на эту тему, как женщина за роялем начала напевать тоскливые гимны о том, что Иисус любит нас и умирает за нас, и мы должны любить Иисуса, чтобы жить с Богом в Царстве Небесном, и т.д. Я недоумевал, что эти люди сидят на таких повторениях один или два раза в неделю.

***

В другое воскресенье, спустя несколько месяцев, я случайно проснулся от еще большего количества подобных гимнов, когда мой радио-будильник, обычно настроенный на новости или музыку, включился как раз во время утренней службы местной меннонитской церкви.Совершенно другая конфессия, но гимны с точно такими же заезженными темами о любви к Иисусу и жизни с Богом после смерти, как будто эти белые прихожане из среднего класса прожили жизнь в жесточайших муках и угнетении, что они должны затаить дыхание в ожидании жизни после этой, прежде чем они смогут получить удовлетворение, а до тех пор будут уверены, что какой-то невидимый лепрекон под навесом любит их и защитит от всех страданий, кроме тех, которые они действительно испытывают, что, в общем, было просто испытанием.

После этого проповедник-фигура в этой общине вывел на сцену, или кафедру, или что там у этой конкретной церкви было на переднем плане, несколько детей и стал их опрашивать ради какого-то веселого урока.

"Какие вещи делают вас счастливыми?" - спросил проповедник.

"Игры с друзьями", "Солнышко", "Дни рождения", - звучали приторные, фальцетные ответы.

"О, дни рождения, да. А какие вещи вас злят?" - спросил проповедник выразительно, как начинающий актер. Робкие ответы прозвучали невнятно. "Теперь, когда вас что-то радует или злит, - продолжал проповедник, - с кем вы можете об этом поговорить?" Дети выглядели неуверенно: ответов не было. "С кем вы можете поговорить? Кто тебя любит и заботится о тебе?".

Этот ответ они знали, и ответы последовали без колебаний: "Мои друзья". "Мои родители".

"Да, твои родители. Твои родители любят тебя больше всех на свете!" И снова это был не подтвержденный факт, а выражение идеальных отношений, и подтверждение проповедника не распространялось на отношения друзей - разница, возможно, в том, что ровесники не могут дать того, что могут дать родители: наставничество в возрастной иерархии, которая приходит с религией. "Но кто еще? Ты помнишь гимны, которые мы только что пели? Кто еще тебя любит?"

Уже не говоря с уверенностью, а вспоминая утренний мелодичный урок, дети отвечали заученно, тоном человека, выполнившего только что выученный трюк и ожидающего награды (я почти видел, как они виляют хвостами): "Бог!"

"Хорошо! Правильно!" - ликовал проповедник. "Бог любит тебя больше всех, даже больше, чем твои родители! И в любое время, когда тебе нужно, ты можешь поговорить с Богом, потому что Бог любит тебя и хочет знать, о чем ты думаешь, хочет знать, что у тебя в сердце. Поэтому в любое время, когда тебе захочется, ты должен поговорить с Богом и сказать Ему, что тебя радует, а что злит, даже если ты злишься на Него". Их готовят к разочарованию в столь юном возрасте. Проповедь продолжалась...

***

Использование детей для объяснения морального урока ничего не стоит, причем я намеренно говорю "использование". В обоих случаях дети становятся центральной фигурой проповеди, а внушение им мыслей - своего рода игрой или басней, адресованной взрослым. О том, что дети играют роль реквизита, свидетельствует тотальное игнорирование их до и после появления в плане урока. То, что обе беседы носили педагогический характер, наглядно демонстрирует фигура учителя в каждом случае: тот, кто читал лекцию, не в меньшей степени, чем тот, кто развлекал диалогом, фарсом, явно призванным подвести детей к "правильному" ответу.

Тавтологичность религии дает некоторое объяснение тому, что священник использует детей для обучения родителей. В религии нет сложных истин, которые могли бы быть поняты или переданы только "зрелому" уму. Напротив, разум верующего должен находиться в "незрелом" состоянии, чтобы принять за глубокие и непреложные тайны мистификации, которыми религия старательно маскирует вполне исторически сложившиеся моральные системы, социальные отношения и властные структуры статус-кво. Христианство, например, является философски упрощенной религией (возможно, это излишнее выражение), и от верующего требуется прежде всего детское (детскость - это социально обусловленная ценность, а не черта, присущая детям — прим. автора) отстранение от веры, бесконечный прыжок веры даже за пределы извечной фантазии о Санта Клаусе, который, по крайней мере, выдает какое-то измеримое вознаграждение в обмен на благочестие, которое он получает. Таким образом, ребенок, полностью обученный признавать свое невежество и доверять мифической мудрости взрослого, является идеальным учеником церкви, а демонстрация того, как ребенок получает урок, - это прежде всего демонстрация правильного для всех членов общины поведения верующего человека перед моральным авторитетом.

Таким образом, идеальные отношения между прихожанами и руководством церкви - это патриархальные отношения, отношения отца и детей, пастыря и овец, где Бог - отец, а прихожане - дети. Не будучи активным или даже присутствующим участником, Бог нуждается в посреднике - священнике. Священник использует отношения между собой и детьми общины, чтобы показать, что должно быть воспроизведено между Богом (представленным им самим) и всей общиной. Они - его паства. Другие демонстрации морально санкционированной власти (например, недавняя драма в католической церкви) вытекают из этих иерархических отношений, как пастух делает то, что должен делать со своими овцами.

Однако вся община не может политически задержаться на уровне инфантильной беспомощности (в то время как подобная заторможенность на интеллектуальном уровне гораздо более устойчива во времени). Священник в одиночку, без посторонней помощи, не сможет поддерживать такую тиранию. Хотя они и не говорят от имени Бога, но со временем, в соответствии с современной системой иерархии, собственники-мужчины становятся церковными старостами, хотя и могут это делать лишь постольку, поскольку они говорят в один голос и не дают опровержения слову Божьему, которое принадлежит только священнику (и, соответственно, священник не может сказать ничего неожиданного, а должен повторять уроки морали по отшлифованной зубрежке, как таблицу умножения). Это единоначалие в рамках моральной иерархии не подпитывается дискурсом, оно воспроизводится инкультурацией, что выражается в программном обучении детей. А поскольку это усталое повторение упрощенных трюизмов не оставляет места для самостоятельного утверждения (поскольку это открыло бы путь к противоречию или дезавуированию), оно может возобновить свою силу только тогда, когда ему учат и его принимают новые члены, и только на уровне детского мистицизма эти тавтологические объяснения морали достаточны; таким образом, незрелость взрослых, отражаясь на детях, может подтвердить их ортодоксальность.

Родители обновляют свою веру викарно, через своих детей, даже когда им внушают, что они должны внушить им необходимость увековечить религиозную иерархию. (Ведь даже готовясь к настоящей жизни на небесах, богобоязненные люди обязаны размножаться и продолжать свое господство на земле).

Питер Гелдерлоос