Главным вопросом моей жизни был: смогу ли я вырваться из школьной системы

— Как вы говорили в прошлом интервью, вы впервые прикоснулись к музыке благодаря фортепиано.

— Да. Но так как я начал играть на фортепиано ещё до того, как, можно сказать, себя осознал, то я считаю, что по-настоящему моё знакомство с музыкой началось, когда мне купили компьютер. И хотя сейчас навык игры на фортепиано полезен для DTM (Desktop Music — электронная музыка; термин, который используют в Японии — прим. пер.), в то время я не занимался серьёзно. Я был тем ребенком, который за пианино развлекался (смеётся).

— С занятиями фортепиано так часто случается, да? Пьесы, которые дают разучивать, бывают неинтересными.

— Точно-точно! Мне пьесы из учебников не очень нравились, так что я играл, что хотел, например, музыку из игр. Но примерно в начальной школе я начал ходить в местную частную музыкальную школу, и там обстановка была такая, что с учителем мы больше разговаривали, чем играли. Мне кажется, его подход к музыке и взгляд на неё стали основой не только для моей музыкальной деятельности, но и для всего, чем я занимаюсь.т

— А чему именно он учил?

— Не то чтобы чему-то конкретному. Просто в нём совсем не было тщеславия, пафоса. Он не рвался вперёд, выставляя себя напоказ, не был помешан на конкурсах и всяком таком. А смотрел в саму суть музыки. Поэтому — а, возможно, ещё и потому, что я не занимался всерьёз, — он выслушивал мои рассказы о том, насколько в школе неинтересно. Я ненавидел школу (смеётся). Делал презентацию о том, как в школе плохо, а учитель высказывался в ответ. Наверно, в то время логика моих рассуждений хромала, но то, что учитель не смеялся, а серьёзно со мной дискутировал, — это бесценно.

— Взрослый, который разговаривает на равных с тобой, ребёнком, — это большая редкость. Даже среди учителей такое встретишь нечасто.

— Пусть я был всего лишь школьником, я чувствовал, что у нас получается настоящая дискуссия (смеётся). Это был очень ценный опыт.

— Выходит, в школе вам было не очень весело?

— Ха-ха-ха, я всю жизнь прожил, ненавидя школу. В то время главным вопросом моей жизни был: смогу ли я вырваться из школьной системы (смеётся). Даже то, во сколько я проснусь, зависело от того, что нужно идти в школу. Это было мучением. Да и вообще из дома выходить не хотелось. Я еле-еле доучился до университета. Особенно в средней школе я чувствовал: «Это место мне не подходит». Находиться в одном классе со сверстниками мне не нравилось. Я любил быть один. Экскурсии и школьные поездки (обязательные в японских школах мероприятия в рамках учебной программы, предусматривают ночёвку — прим. пер.) мне давались с трудом.

— А рисовать вы начали примерно в то же время?

— Нет, рисовал я тоже с самого детства. Осознанно же начал, наверное, с того, что рисовал мангу карандашом в альбоме. Дома была оригинальная манга «Навсикая из Долины Ветров» — с неё всё полноценно началось, наверное.

— Фортепиано вы занимались несерьёзно. А рисованием? Было чувство, что это весело, интересно?

— Да. Причём так не только с рисованием: я постоянно что-то мастерил, например, с помощью мини-лампочек. Мне вообще нравилось работать руками, придавать чему-то форму. Так что, возможно, всему предшествовал ручной труд. А потом, когда мне купили компьютер, творить я стал уже на нём. Не то чтобы я прям решил стать музыкантом или иллюстратором, просто моё ручное творчество перешло на компьютер. И уже затем среди того, что интересно на нём делать, появились музыка, рисование, анимация.

— То есть вам нравилось создавать что-то своими руками.

— Именно. Мне даже сейчас нравится диорама, лепка фигурок. Я пробовал немного, но пока совсем ничего не получается.

— Значит, объёмные предметы вам тоже по душе. В подарочном издании к 10-летию «Harumaki Gohan New Album & 10th Year Complete Gift Box "Otogi no Gingadan"» тоже была фигурка.

— Объёмные предметы обожаю. Правда, не могу сказать, что эту фигурку я сделал сам. Мне помогал скульптор. Да и создавалась она с расчётом на массовое производство. Я был невероятно рад, что она получилась, но одновременно мне досадно (смеётся). Хочу когда-нибудь научиться делать такое сам, без чьей-либо помощи.

— Любопытно. С появлением компьютера ваша жизнь сильно изменилась?

— В средней школе вся моя жизнь словно переместилась из реального мира в компьютер. Тогда же я начал играть в MMORPG. В онлайн-играх у меня были хорошие друзья, а ивенты, которые проходили по расписанию, задавали жизненный ритм. В игре было всё. В школе мне не нравилось, так что все мои друзья находились в сети.

Думаю, атмосфера тогда и сейчас немного разная: в мои школьные годы в интернете в основном не показывали лиц и общались в основном через чат. Мне нравилось, что можно подружиться с кем-то, не раскрывая лица и голоса. Особенно в онлайн-играх, ведь твой персонаж — всё равно что твой облик, верно?

Одной из причин, по которой я не любил реальный мир, было то, что при знакомстве с кем-то первой информацией о тебе становилась твоя внешность. В играх же можно создать персонажа, надеть добытое с трудом снаряжение — в общем, повлиять на что-то своими силами. В реальности так не получится (смеётся). Здесь есть странное правило: сначала ты должен предъявить то, с чем родился.

— И правда (смеётся). Сразу возникают ограничения.

— Меня очень угнетало, что в жизни нельзя создать себе персонажа. Я думал: «Почему же я не могу сделать это сам?». Поэтому для меня стало шоком, что в онлайн-играх неважно, как ты выглядишь. Некоторые вещи, которые не изменишь, такие как рост, в школе влияли на то, насколько тебе тяжело. А если их не видно — то и значения они не имеют. И даже если что-то случается, то это не в реальности, до тебя не дотянуться. Мне очень нравилось это чувство защищённости и дистанция. Моя средняя школа прошла внутри игры, в которую я тогда погрузился. Там люди могли общаться по другим, не тем, что в реальности, правилам. Для меня это было очень комфортное место.

— Значит, вы с головой погрузились в мир интернета.

— Да. Возвращаешься со школы — и твоя жизнь начинается внутри компьютера. Вот так вот (смеётся). Играя в онлайн-игры, я стал смотреть Nico Nico Douga (крупнейший японский видеохостинг, ключевая платформа для распространения вокалоид-культуры в 2000-х — прим. пер.). Там же я познакомился с вокалоидом.

— То есть тогда, в ту эпоху, когда NicoNico Douga уже стал скорее чем-то обыденным, чем субкультурой, и вокалоид-песни тоже начали слушать повсеместно?

— Да. Тогда были активны DECO*27 и wowaka. Кэнси Ёнэдзу в то время ещё творил под псевдонимом Hachi. Той ранней, андеграундной атмосферы уже не было: это был музыкальный контент, с которым можно было легко столкнуться, просто заглянув на NicoNico, так что я и сам естественным образом втянулся. До этого я просто слушал обычный J-POP, причём не углублялся, а слушал то, что было популярно. Примерно в то же время я узнал, что существует и японская рок-сцена, вроде BUMP OF CHICKEN и RADWIMPS, и постепенно мой музыкальный кругозор стал расширяться.

— Это была эпоха, когда даже среди рок-групп появились коллективы с близкой к интернет-сцене литературностью и духовностью. Много тех, у кого корни и там, и в вокалоиде.

— В моём поколении BUMP и RADWIMPS слушали абсолютно все. У BUMP, например, в сети были популярны фанатские, нарисованные от руки анимационные видео, что-то вроде самодельных клипов по мотивам песен. Тогда я воспринимал это нормально и просто наслаждался, но сейчас, оглядываясь назад, понимаю, что такой способ распространения был довольно необычным.

Вокалоид-продюсеры нашего времени — будто друзья из одного класса

— И вот, в такой обстановке, у вас тоже возникло желание попробовать писать вокалоид-песни?

— Сперва у меня появилась мысль: «Хочу написать песню с женским вокалом». Но ведь парень, который только и делает, что рубится в игрушки, не может просто взять и попросить какую-то девушку спеть для него, верно? (смеётся). Поэтому покупка Хацуне Мику стала естественным выходом. До Мику я пробовал писать песни с Касане Тето. Она была самым известным бесплатным вариантом, так что сначала я опробовал её вокал, а уже затем купил Мику. Тето ведь и сейчас очень популярна. Интересно, что персонаж, который родился как первоапрельская шутка на 2ch, до сих пор жив и используется.

— Хотя это и было естественно, но желание не только слушать, а и самому попробовать создать что-то с вокалоидом — это всё-таки шаг вперёд, не так ли?

— Ну, я всегда, например, с мангой поступал по такой схеме: «Читаю мангу, она интересная, и я сам пытаюсь нарисовать что-то по её подобию». Это моя давняя привычка. Главное условие — делать это в месте, невидимом для людей из реального мира, например, из школы. Если эта граница соблюдалась, мне нравилось пробовать создавать что-то наподобие того, чем я восхищался. Даже сейчас мои старые школьные приятели совершенно ничего не знают о том, чем я занимаюсь.

— И вот, в 2014 году вы впервые опубликовали «WhiteNoise».

— До этого я написал немало песен, но хотел выпускать их только тогда, когда они достигнут в моих глазах определённой планки, чтобы мне не было стыдно показать их миру. «WhiteNoise» я опубликовал, потому что почувствовал, что она получилась довольно хорошо. Когда выложил, оказалось, что его даже немного слушают. В то время у меня не было мыслей типа «хочу, чтобы набралось столько-то прослушиваний», но я помню, как радовался, когда приходили комментарии.

— Как раз где-то в 2014 году довольно многие начали выкладывать песни: balloon (Кеина Суда), Konnichiwa Tanita-san (Китани Тацуя), Nayutalien, Канзаки Иори и другие.

— Да. При этом часто говорят, что в тот период вокалоид-среда сильно сжалась по объёму и масштабу. Если смотреть на всю историю, то, наверно, сообщество и впрямь сузилось.

— То есть это было примерно то время, когда волна ажиотажа вокруг вокалоида как новой музыки схлынула?

— Думаю, да, именно так об этом и говорят. Пик пришёлся на 2012-2013 годы, а потом всё немного поутихло.

— Возможно, именно поэтому тот период можно считать началом новой эры.

— Сейчас вокалоид-продюсеров очень много, и поэтому, даже выпустив песню, можно остаться незамеченным. Мне кажется, что поэтому нас тогда и слушали. И продюсеров, и песен было куда меньше, чем сейчас, так что слушателям легче было за всем следить. Я рад, что в те годы оставались те, кто слушал вокалоид-песни, и те, кто продолжал их выпускать. Ведь если бы тогда, когда я начал делать песни, слушателей уже не осталось, то меня бы никто не услышал.

— У меня есть ощущение, что с приходом таких новых авторов, как вы, музыкальное разнообразие стало ещё шире. Видимо, потому вперёд вышло поколение авторов, свободно смешивающих разные жанры: не только «типичный» вокалоид, но и, например, рок.

— Это точно. Для нашего поколения Хацуне Мику с самого детства, со средней школы, уже не была чем-то необычным. Я думаю, в ранний период преобладало мышление в духе: «Какие интересные штуки можно сделать с помощью Хацунэ Мику?» Но у меня самого не было ощущения, будто я играю в огири (игра, где нужно придумывать остроумные ответы на заданные темы — прим. пер.) с её помощью. Это был скорее просто один из вариантов, как можно представить музыку — попросить Хацуне Мику спеть. Возможно, то, что я сочинял с ощущением, будто я смогу спеть это сам, немного изменило вокалоид-среду.

— Сейчас, думаю, у вас много знакомых в этой сфере, а тогда, на старте, были ли связи или взаимное внимание между начинающими авторами, которые начинали примерно в одно время?

— Поскольку сообщество тогда было несравненно меньше, чем сейчас, информация о любой песне, которая хоть сколько-нибудь набирала слушателей, доходила до всех. Даже в разговорах с друзьями-авторами имена тех, кто писал крутые треки, постоянно всплывали. Услышишь в беседе, заинтересуешься, послушаешь — и случалось это самое «Вау, это так круто!». Я часто об этом говорю: мы, авторы одного поколения, ощущали себя как «друзья из одного класса». Сейчас людей очень много, так что это скорее не класс, а целая школа, да ещё и школа-гигант (смеётся). Тогда же всё было более расслабленно, это было такое небольшое сообщество. Конечно, я не думаю, что вся среда была такой: наверняка были и совсем другие круги, но лично мне именно так всё и виделось.

— То есть отношения были не такими уж и конкурентными?

— Хм-м… Рейтинги тогда тоже были, и раз уж ты выпускаешь песню, то хочешь, чтобы её слушали, так что, пожалуй, нельзя сказать, что совсем уж без конкуренции (смеётся). Если спросить, царила ли повсюду мирная и дружеская атмосфера — наверняка кому-то было тяжело, у всех были свои переживания. Хотя я думаю, что сам относился ко всему довольно легко и без лишних волнений.

— В каком-то смысле вам повезло с соперниками.

— Верно. Думаю, тогда действительно было много людей, писавших отличные песни. Сейчас их тоже много: у меня изначально есть чувство доверия к вокалоид-сообществу. Я верю, что если написать хорошую песню, слушатели её оценят, — наверное, потому, что их вкус близок к моему. Через это сообщество у меня всегда было ощущение, что наша музыкальность совпадает. Песни, которые другие авторы рекомендовали мне со словами «Вот это классный трек», почти всегда оказывались такими. Я не очень хорошо понимаю, как оценивают мои собственные работы, но это доверие — оно есть.

— А, вот как.

— Мне так приятно, когда, обсуждая музыку, понимаешь: «Как много людей меня понимают». А когда этого нет, разговор о музыке вообще не клеится. Так что да, радует, что столько людей чувствуют нечто похожее.

Принцип творчества: «Я сужу по тому, нравится ли это мне самому»

— Наряду с музыкой, важной составляющей вашего творчества является и анимация. Вы изначально хотели создавать и то, и другое?

— Да. Если вернуться к тому, о чём я говорил вначале, я никогда не стремился к каким-то званиям вроде «музыкант» или «иллюстратор» — просто то, что я хотел создавать, переместилось в компьютер, — так всё и получилось. Я не планировал ограничиваться исключительно музыкой. Мне нравится делать музыку, но мне также нравится создавать персонажей и узнавать, что люди о них думают, что чувствуют. Так что это не столько «музыка плюс что-то ещё», сколько ощущение, будто я возвращаю что-то, что было урезано при упаковке в формат музыки. Это, пожалуй, результат того, что в творчестве я просто шёл за тем, что сам считаю интересным... Хотя слово «результат» тут не совсем подходит — я ещё не воплотил всё, что хочу.

— Бывает так, что сначала рождаются персонаж или история, а уже потом песня?

— Ещё как бывает. Сначала возникает что-то вроде смутного пейзажа — набор звуков и образов. Потом я его как бы вырезаю, расширяю... Хотя, если смотреть в деталях, иногда всё начинается с мелодии, и уже от неё я отталкиваюсь, решая, как развивать сюжет. Так что последовательность каждый раз разная.

— Есть ли что-то, к чему вы особенно стремитесь при создании работ?

— Как бы ни были важны история и персонажи, если из-за них музыка станет «так себе», то всё потеряет смысл, так ведь? Поэтому, создавая что-либо, я больше всего дорожу тем, чтобы каждый элемент — будь то анимация, музыка или сам персонаж — был по-настоящему хорош, даже если рассматривать его отдельно от остального. Важно, чтобы, если их всё же разделить, в каждой области получилось то, что лично мне действительно нравится. Я хочу создавать работы так, чтобы анимацию и музыку не обязательно было воспринимать только в комплексе, чтобы одна без другой не теряла смысла.

Часто бывает так: из-за того, что музыке пытаются придать «историю», сама музыка становится слабее, или, потому что хочется объяснить сюжет, текст песни выходит невнятным — такое, увы, случается. И, кажется, тут можно разглядеть некую «амаэ» (понятие в японской психологии и культуре, описывает желание быть любимым, зависимым, позволить себе слабость и рассчитывать на доброту другого человека — прим. пер.).

А этого я категорически не приемлю.

— Учитывая, что вы всё продумываете самостоятельно в своей голове, поддерживать качество, должно быть, довольно сложно?

— То, что я должен тратить больше времени и усилий, чем другие, — это само собой разумеется. Но нужно уметь что-то отсечь. Многие процессы, даже если над ними долго корпеть, почти не влияют на результат, так что, наверное, важно по возможности не делать лишнего. Я считаю, что работаю относительно быстро, и, кажется, именно это меня и выручает.

— Если пытаться сделать и то, и другое, и пятое, и десятое, можно потерять всякий контроль над процессом.

— То, на что потратили много времени, не обязательно становится хорошим. Но и тратить слишком мало — тоже плохо. Сложный баланс (смеётся). Наверное, нужен некий нюх, чутьё, чтобы чувствовать, на что нужно тратить силы.

— Идеи того, что вы хотите создать, приходят к вам легко и часто?

— Наверное, со мной редко бывает так, что идеи иссякают. Среди множества желаний я чаще всего выбираю по принципу: «Пожалуй, именно этот проект сейчас подходит больше всего».

— Что служит для вас стержнем, основной при размышлении над историями и песнями?

— Для меня очень важны мои личные взгляды как человека, моя философская основа. Я всегда ориентируюсь на то, нравится ли это мне самому. Поэтому ключевой момент — буду ли я сам переслушивать своё произведение снова и снова, тронет ли оно лично моё сердце. Я никогда не выпускал ни одной работы из серии «Мне это не нравится, но зато она всем понравится».