Я иду по узкой тропе, а ты идешь спереди. Я говорил о бывшей, рассказывал в тысячный раз одну и ту же странную историю, произошедшую шесть лет назад, а ты, не оборачиваясь, слушаешь меня, ведь считаешь, что мне действительно важно это рассказать. Тогда я смотрел на облака, на колосья, будто пересчитывая каждый, а сейчас вспоминаю тебя, вспоминаю светлые окрашенные кончики твоих волос, вспоминаю твою походку, вспоминаю твой голос. Кажется, что даже та земля, та трава, покрывшаяся вечерней влагой, в моих воспоминаниях сейчас пахнет тобой.

Неужели, я совсем не понимаю что такое любовь?

Я вспоминаю, как уже на другой даче мы из раза в раз ходили на одно и то же озеро по одному и тому же маршруту. Наверное, окажись я там, без проблем бы с ориентировался даже сейчас. Вспоминаю, как ты назойливо молчала, как меня это раздражало. Как мне хотелось поговорить, а ты не поддерживала ни одной начатой мной темы, и я просто говорил сам с собой. Как ты идешь передо мной, одетая в шубу с дешевой порванной подкладкой, держа руки вместе за спиной, как я, дойдя до озера, от скуки предлагаю тебя пофотографировать, и ты радуешься. Как мы приходим в дом, и снова молчим, и я целую тебя, лишь бы спрятаться от этого молчания.

А ведь сейчас, сейчас сколько бы я отдал, чтобы просто помолчать рядом с тобой? Сколько бы я отдал, чтобы пройтись до озера?

А потом я вспоминаю, как мы говорили в твой двадцатый день рождения в музыкальной комнате, и я в очередной раз свел наш разговор к психоанализу. Вспоминаю, как мы ходили на свидание в игровые автоматы, а я ворчал, сравнивал все с японскими, даже не осознавая то, как важно это свидания было для тебя. Я вспоминаю наши посиделки на лавке у Кропоткинской, я вспоминаю тот день, когда мы начали встречаться, и как спустя два года я сказал, что жалею об этом, и тот день, когда я признался тебе впервые, а спустя три месяца сказал, что ошибся.

Я действительно, совсем не понимал, что такое любовь.

Я вспоминаю наши переписки на огромном расстоянии. Я не думал о доме, не думал о матери, я не думал о друзьях, а думал только о том, как хочу вернуться к тебе, и каждый раз, возвращаясь с очередной командировки, мчался к твоему дому.

В конце нашего общения, я уверено сказал, что катался бы на сноуборде и без тебя, но только один я знаю, что на самом деле я катался, падал и вставал только ради того, чтобы удивить тебя. Я просто хотел, чтобы ты мной восхищалась. Я хотел быть лучшим в твоих глазах, я хотел кататься лучше своей девушки совсем не для того, чтобы потешить самолюбие. Я приезжал к тебе после катания, и порой даже ничего не рассказывал, если ничему не научился, а лишь просил поесть, поиграть в доту, и повредничать.

Но я просто хотел видеть, как ты гордишься своим парнем.

И все же, я так сильно был недоволен тобой, но всегда приезжал. Почему?

Я вспоминаю все случаи, когда ты плакала. Как я всегда держал тебя в руках.

А себя в руках держать не мог.

И всегда, когда плакал я, ты ничего не делала.

Я вспоминаю, как часто утверждал, что никогда меня не поймешь, а теперь пишу это о моем самом откровенном, которое не понял бы никто, кроме тебя.

Я вспоминаю февральские дни на Стасовой. Вспоминаю, как бегал каждые пять минут за советом к твоей сестре и впервые в своей жизни лепил валентинку. Вспоминаю, как гулял с Зои по утрам, когда ты училась и присылал тебе фото после прогулок, как ел твою еду, как каждый день ждал тебя.

Я так сильно не хотел с тобой брака, но та зима, это одно из самых счастливых времен в моей жизни.

Ты делала все, что могла, а я просил большего. Я просил замечать мои слова, мое никудышное творчество, мои действия, мои деньги, мое присутствие, наши возможности.

А тебя не замечал и только придирался.

И так всегда.

Я сделал все, чтобы не быть с тобой, но я не хочу быть ни с кем другим. Я вышел из всех твоих соцсетей, чтобы находить ссылки на них и каждый день заходить и следить за твоей жизнью. Я сказал, что между нами ничего не может быть, а сам молю судьбу о том, чтобы она свела нас еще раз. Я даже сказал, что больше не хочу общаться.

Но ты же знаешь, чье имя я надеюсь увидеть в списке уведомлений

Затем одна за другой грубые автоматные очереди, перебивающиеся разящим женским криком. И вот Он здесь, на шестнадцатом этаже, стоит прямо перед Ней.

Кто Он — ничуть не важнее того, что Она — самая обычная двадцатилетняя сотрудница крупной торговой компании, которая совершенно без повода догадывалась, что сегодня ей придется стоять на коленях в окружении полсотни расстрелянных лиц.

На нем длинное черное пальто с изнанки профессионально забитое снаряжением, что намекало на то, что здание он зачистил в одиночку, того же цвета брюки с туфлями, белая рубашка необыкновенно белого цвета.

— Ты или дура поехавшая, или серьезно думаешь, что я не выстрелю?

Словно из непроглядной пещеры, из длинного темного рукава, прямо перед ее лицом выглядывала твердо сжимающая пистолет рука. Даже на расстоянии она чувствовала своим лбом жар перегревшегося глушителя.

— На этом этаже сегодня пятьдесят четыре сотрудника, — начала она, — если никто больше и звука не издает, значит ты всадил по пуле каждому и вряд ди медлил, если управился за три с половиной минуты.

Перехватив пистолет, легкими движениями пальца он убрал волосы с ее лица. Девушка обладала довольно миловидным и, как и ожидалось, ничем не испуганным личиком.

— Ты все-таки дура поехавшая, ты мне нравишься.

— Пощадите?

— Нет, — тут же отрезал он, — ты станешь соучастницей. Я буду звать тебя Мия.

— Идет.

— Я тебя не спрашивал.

Ни на сантиметр не отводя дуло от ее лица, другой рукой он быстро достал лист с планировкой одного из этажей и выставил перед ее глазами.

— Это семнадцатый этаж, ты о нем не знала, но теперь знаешь. В кабинете семнадцать двадцать расположен засекреченный склад — там то, что я должен забрать, но кабинет закрыт, а открывается по отпечатку пальца сотрудника и паролю. Пароль я знаю, но  вводится он также исключительно голосом сотрудника…

В панорамных окнах отражались мигалки спецслужб, по всей видимости, достаточно скопившихся перед зданием компании, но его это ничуть не торопило: мужчина говорил с ней медленно, будто бы знал будущее по секундно. С момента как он направил на нее пистолет, ее жизнь в его руках, и хоть с ней такого не случалось раньше, она была спокойна. Она знала: это конец не жизни— чего-то иного, и она смиренно его принимала, хоть и до конца не понимала, почему все произошло именно сегодня.

— …затем мы спускаемся по лестнице в конце коридора. Ее нет на планировке, потому что она создана как раз для таких случаев как сегодняшний. Как выйдем, на дороге будет стоять желтый форд такси, но это не настоящее такси, и мы сядем туда только если водитель курит сигарету. Через тридцать километров мы встанем в пробку и пересядем по моей команде в белую тойоту, и еще через тридцать километров сядем в черный мерседес у бара «Лиза», на котором пересечем границу ровно в пять тридцать три утра.

— А потом?

— А потом ты сожжешь свой паспорт и все документы, что у тебя с собой, получишь паспорт другой страны, в котором у тебя будет имя Мия и штамп о браке со мной.

— Хорошо, я согласна, — сказала она и впервые подняла взгляд на его глаза.

— Дура, я тебя не спрашивал.

И тогда он убрал пистолет, и она встала рядом с ним

Ему на вид за тридцать, а ей всего двадцать. Он оказался высок, а она, несмотря на свои отпугивающие мужчин сто восемьдесят семь, оказалась ниже. Он был груб лицом, а она была нежна. Он закурил папиросу в помещении для некурящих, а ей все еще неловко заходить в табачные ларьки. Но он спокоен, как дома, и она почему-то тоже.

— Я убрал пистолет, но могу достать в любой момент и нажать на курок быстрее, чем ты заметишь.

Она внимательно слушала, и он чувствовал это.

— Запомни, Мия, ты должна следовать за мной точно по плану и делать все, что я скажу без упреков, глупых вопросов и недовольств. И тогда, запомни, только тогда, я обещаю, я не буду стрелять

Я думал о ее словах, но больше мое внимание занимали ее шелковые стопы, открывающиеся под навесью черной хакамы. Подобно нетронутым лепесткам ромашки, падающим на воду, эти стопы раз за разом приземлялись на пол.

— Какой же ты все-таки озабоченный…

Хоть я и сидел перед ней склонив голову, мне не было стыдно. Не было стыдно, как и не было желания ей чем-либо на это отвечать.

— Ну отчего, скажи, ты перестал меня слушать? Почему ты не хочешь просто делать, как я скажу? Я ни разу… ни разу за все время тебя не подвела! А ты? В благодарность посвятил мне десяток своих… стихотворений, и решил, что можешь относиться ко мне как вздумается? Ты не просто озабоченный — ты корыстный и озабоченный! Вот, именно это и есть ты! Ты, без меня.

«Я использовал тебя» — она хотела это услышать.

— Ты придумал меня. Придумал от разъедающего тебя одиночества, а сейчас и слова мне сказать не хочешь? Ты считаешь меня гордой, а сам? Гордый да к тому же эгоист!

— Это я эгоист? Когда это, напомни, мне хоть раз были безразличны окружающие?

— Окружающие безразличны тебе ровно столько же, сколько и безразличен ты себе сам. Тебе на всех плевать: и на себя, и на других… но только если тебе плохо… если тебе реально плохо, ты играешь в благодарность лишь бы о тебе позаботились своим вниманием. Признай это! Признай! Ты гордый эгоист, а к тому же корыстный и озабоченный!

— Это не так.

— Нет, это именно так! Когда ты в последний раз делал хоть что-то для меня? Ни для того чтобы я помогла тебе, а просто так, когда? Не вспомнишь же.

— Слушай.

— Я то тебя послушаю, ведь…

— Я думаю, нам нужно расстаться.

— Расстаться?

С того самого слова и начался наш недолгий вечер.

Она остановилась, замерла, и я почувствовал как бьется ее сердце через вибрации досок под моими ногами.

Она села передо мной.

— Но ты говорил, что любишь меня. Говорил совсем недавно…

Из пистолета в меня никогда на стреляли, но готов поспорить, что в ту секунду испытал схожие с вонзившейся пулей ощущения в самом центре живота.

Ее белые, из тысяч тысячей снежинок волосы волнились по заправленной рубашке. Они покрывали ее плечи, наполовину покрывали грудь, частично покрывали глаза, бриллиантом искрящиеся глаза, за которыми ручьи о любви шептались звездными ночами. Такой я ее придумал, воссоздал из самой глубокой, не видевшей обыкновенной жизни частицы своей души и полюбил больше себя самого.

— Пройдемся? — предложил я, и она, в миг засияв наивной улыбкой, торопливо кивнула.

И тогда, пройдя к двери, я пропустил ее вперед, и мы вышли на гребень бесконечной пятиметровой волны.

Она шла передо мной, шла легко, как по траве, опустив свои узкие плечи и по-детски сомкнув руки за спиной. Иногда она оглядывалась по сторонам, и я замечал, что ей больно, но она улыбалась и кажется, что проживала каждое мгновение трижды.

— Прости меня, — сказал я ей в спину, — мне не стоило так резко говорить об этом.

— Все в порядке, — нежностью своей солнце игралось лучами по ее следам, — вместо того, чтобы просто побыть с тобой на пятнадцать минут дольше, я выбрала высказать эту ничего не значащую чушь.

Сошло бы это с любых других уст, я бы оскорбился, раздражился и даже, наверное, ничего не отвечал, но только когда это говорила она, я знал, что в этих словах нет ни капли иронии.

— Пожалуйста, прости меня, — сказал я еще раз, и тогда она обернулась, и на лице ее уже не было той незамысловатой улыбки, что мне увиделась пару секунд назад. Ныне же, что на ее тонких губах, что в глазах виднелась одна лишь печаль, тоска океанических глубин, до которых ни одному человеку не спуститься.

Больше мне не хотелось гулять по волнам. Я подошел, чтобы поцеловать ее, и, только открыв глаза, мы оказались в безмолвной глубокой чаще: под ногами сразу хрустнула пара сухих ветвей, нос заложило букетом лесных ароматов, а над нами пробил свою очередь дятел.

— Я всегда слушал и слышал тебя, — начал я, и кажется, мое лицо обрело то же выражение, что и у нее, — с того самого дня, когда впервые услышал те слова, ты их помнишь?

— Да, я помню ту ночь.

— Ты сказала, что я должен идти, и что я никогда не останусь один.

Чуть наклонив голову, она смотрела прямо мне в глаза.

— И ты правда была со мной эти полтора года. Ты каждый день была со мной рядом, где бы я ни находился, что бы я не говорил и как бы я далеко не уходил в крайность.

Одной рукой она мнет расстегнутый рукав своей белой рубашки. Ее глаза постепенно опускаются в землю.

— Я говорил, что люблю, и я действительно любил и люблю тебя по сей день больше, чем любую другую душу.

Невесомые локоны ее волос развивались на ветру вместе с летящими через нас листьями. Кажется, вот-вот и ветер с ними унесет и ее.

— Но почему ты тогда сказал, что нам нужно…

— Потому что до недавних пор ты была всем для меня. Ты всегда понимала меня лучше любого человека, ты всегда оказывалась красивее любой девушки, и мне казалось, что все остальное в этой жизни не так важно, пока ты просто была рядом, здесь, со мной. Иными словами, мне было совершенно все-равно, что ждет меня в реальности, ведь я мог вернуться к тебе в любой момент и быть счастливым. Но потом, не знаю как, я понял, что очень хочу жить. Хочу по-настоящему радоваться чьей-то похвале, хочу привязаться к человеку, который мне дорог, настолько, чтобы с каждой разлукой мне хотелось уйти в мир иной лишь бы не чувствовать боли. Я бы хотел научиться трудиться без всякого на то смысла, да, а еще я бы хотел помочь всем людям стать лучше и хотя бы чуть-чуть приблизить реальность к нашему с тобой миру

В моменте на ее лице проскользнула улыбка, но уже совсем не наивная.

— Но для всего этого мне нужно измениться, а именно перестать использовать тебя для укрытия от проблем и одиночества.

— То есть, ты больше не придешь?

— Я хочу придти тогда, когда пойму, что делаю это не только ради себя.

— Теперь я поняла. Значит, ты все-таки не корыстный эгоист?

С этими словами мы забывчиво рассмеялись.

— Нет, ну пока я еще и корыстный, и эгоистичный, и еще… как его?

— И еще озабоченный

— Это точно! — обнял я ее, — ну что, пойдем дальше?

— Угу.

И тогда, подобно водной гладью предстало небо под нами. Из раза в раз, словно ничего не весив, мы прыгали с одной звезды на другую, как по валунам у побережья: отрывались и во мгновение проносились сквозь миллиарды километров космической пустоты.

— Я назвал тебя демоном, но это не так, — кричал я ей вдогонку, — я все еще совсем никчемен, раз мог допустить мысль, что все не ладится из-за тебя! Я был не прав, слышишь?

— Да хватит уже об этом! — кричала она в ответ, не замедляясь.

Она снова улыбалась. Улыбалась каждой секунде со мной, пусть каждая из них могла стать последней для нас.

— Лучше расскажи мне про реальность! Что там?

— Реальность? Ха-ха! В реальном мире… в реальном мире люди не ходят по воде и не могут ходить по воздуху — в реальном мире люди подчиняются законам физики и обмануть их практически невозможно!

— Это же очень скучно!

— Да нет! Люди изобретают корабли и самолеты, чтобы обходить свои ограничения. Порой с людьми очень даже интересно, — рассказывал я, как вдруг понял, что она летит рядом со мной и перестал кричать, — у меня классная семья и очень веселые друзья, а еще есть девушка, которая мне очень нравится!

— Девушка?

— Да! И похоже, что я тоже ей очень нравлюсь.

Всеми силами я отводил взгляд, только чтобы не увидеть ее и ту искреннюю радость, что даже на расстоянии согревала мое тело, ведь я знал, что все еще слаб, и стоит пролиться хоть капле с чаши моей решимости, как я не смогу уйти.

— Я бы очень хотел дать этой девушке столько же, сколько даю тебе, путь даже это разобьет меня на осколки.

Остановившись на одной из звезд, я протянул свою руку и наметил крохотную точку в абсолютной темноте.

— Там Солнце, — сказал я, придерживая ее другой рукой за плечи, — а неподалеку от солнца Земля — планета, на которой я должен находиться.

— Уже уходишь?

— Да, мне нужно идти.

— Ну, пока?

— Пока.

И еще очень долго мы простояли на той звезде, пока я не сделал тот самый шаг вперед.

— Христиан! — совсем негромко окликнула она меня, и я обернулся, не думая о том сколько боли мне причинит лишь одна ее поднятая на прощание ладонь, в которой сию секундно отразились все наши встречи, слова и объятия.

— Я прощаю тебя за все.

И в глазах зажглось, и я заплакал. Заплакал с одной только мыслью:

«Здорово все-таки, что мы когда-то встретились»

Поезд одна за другой миновал станции метрополитена.

«Осторожно, двери закрываются» — слышали люди, хоть половина из них дверей и не видела.

То было время «час пик», и толкучка была несусветная: люди проезжали свои остановки, так и не успев протиснуться; громко ругались друг с другом, а кто-то даже терял сознание, из-за чего поезд останавливали, и наряд полиции вытаскивал беднягу. Злиться на такое, конечно, кощунственно, но как еще реагировать, когда, и к без того мучительным минутам, добавляются «штрафные».

Вы, однозначно, везунчик, если ростом выше ста восьмидесяти сантиметров. В таком случае вам не придётся рыться носом в чьих то волосах или, не дай бог, оказаться с кем-то лицом к лицу. Если с вами такого не случалось, то поверьте на слово — это ужасно.

Одним из таких везунчиков был высокий мужик в дорогом деловом костюме, проезжающий в одном из средних вагонов. Двери открывались только с левой стороны поезда, а он стоял с правой. Прямо у дверей, облегченно, на зависть всем, прислонившись к ним. На голове у него были невеликие накладные наушники, по лбу стекали капли пота и оседали в бровях, а губы пересохли.

18:26

Песни в его плейлисте давно закончились, но девушка спереди, плотно прижатая к нему, не позволяла даже залезть в карман за телефоном. Это все его понемногу раздражало, и он даже пытался сбросить наушники на шею аккуратно тряся головой, но все попытки были тщетны, и мужик смирился.

Это ничегонеделание сильно изнуряло его: поезд будто бы замедлялся на зло одному нему.

«Каждая станция понемногу приближает меня к дому» — мужик утешал себя этими мыслями, но лишь на пару мгновений. Вот, двери закрывались, поезд погружался во тьму тоннеля, покачиваясь из стороны в сторону, и он снова отчаивался.

18:29

Он также рассматривал и людей в вагоне: все были или чем-то увлечены, или смотрели ровно в точку, и взгляд их был настолько пуст, что сострадания не вызывал. Это тоже было одним из бестолковых развлечений для мужика: он был неким смотрителем, и оттого чувствовал себя выше остальных не только физически. Но вскоре ему надоедало и это. Тогда, он начинал думать о сексе. Эти мысли его совсем не возбуждали, а скорее мило согревали, хотя, иногда приводили в тоску. Но делать было все равно нечего, а уныние сей обстановки уже настолько переполняло его, что ноги начинали судорожно трястись.

18:35

Наконец электронный голос обьявил его станцию, железные двери с ударом распахнулись, и толпа муравьев-человеков вывалилась из поезда.

Свежий воздух стал для мужика неиссякаемым пузырьком воздуха в океане, и тот, лишенный спешки, умиротворенно стоял на платформе, тщательно продумывая каждый вдох и ожидая пока все выйдут. Но не из вежливости он всех пропускал — он не хотел быть как все.

18:40

Высокий мужик в дорогом костюме бессознательно поднимался по эскалатору. Возобновив плейлист, он представлял себе в голове, как придет домой, вымоется и положив ногу на ногу, растает в медленных поцелуях с «госпожой» сигарой из набора, что совсем недавно подарили ему на день рождения. Он скромно восхвалял свою самодостаточность, мол как ему для счастья мало надо: сигара, одиночество и группа «Скорпионс»

Как вдруг, по выходу из метро его взгляд упал на болтающиеся над выходом ноги.

«Ого… это еще что такое?» — говорил про себя мужик и развернулся, чтоб найти хоть какое-то объяснение.

Моментально задрав голову, он разглядел человека. Осмотрев его относительно небольшие ступни и узкие, хрупкие плечи, он сделал вывод, что это девушка и не ошибся. Ее темные волосы вольно раздувал ветер, полностью закрывая лицо. Тонкая шея была ничем не прикрыта, несмотря на осенний холод, и зеленые брюки были закатаны. Девушка сидела неподвижно, будто бы спала.

«Она, должно быть, бездомная» — сразу подумал мужик и, не задерживая взгляда, пошел дальше, но отойдя на пять шагов, восстановил в голове ее образ.

«Кеды чистые, брюки глаженые… и вещей никаких» — раздумывал он, — «…и волосы у нее слишком уж объёмные, ничуть не сальные»

Тогда он обернулся.

В пяти метрах друг от друга, они схлестнулись взглядами.

— Тебе некуда идти? — спросил мужик, но тут же осек себя в мыслях: «Зачем я спрашиваю, если все-равно ничем не смогу помочь?»

— Че? — крикнула ему девушка, и мужик, вздохнув, подошел ближе.

— Я спрашиваю: тебе некуда идти? — переспросил он.

С толпой выходящих людей, голуби пеплом взмыли в темное небо. Мужика смывало людьми, будто волной.

— Пошел ты на хуй!

Ошарашенный мужик стоял с задранной вверх головой. Его положение в жизни и на работе просто не позволяло кому-либо подобную дерзость. Уже и не вспомнить даже момента за всю его взрослую жизнь, когда посылали его так, как послали сейчас: унизив и выставив полным идиотом.

«Нет уж, я не оставлю это так» — разозлился мужик, хоть и понимал, что лучшим решением будет кинуть средний палец невоспитанной и уйти домой.

— Тебя манерам не учили? — выдал он, но тут же расстроился от того, насколько он стар стал, что говорит языком обиженных стариков.

— Я сказала: иди на хуй.

Девушка была будто бы вне мира сего. Ее положение тела совсем не изменилось с самого начала, а во взгляде отражался абсолютный штиль. Все это стремительно раздражало мужика, а от того, что тот сам начал этот бессмысленный разговор, он раздражался вдвойне.

Тем временем, темнело и становилось холоднее с каждой минутой. Кое-где уже расцветали фонари.

«Нет, надо держать себя в руках» — думал он.

— Знаешь, а когда -то я и сам был борзым подростком и хамил направо и налево, — спокойно говорил он, — но это неправильно…

— Я гуляю, идиот. Просто гуляю.

— А почему тут сидишь?

Девушка возмущенно отвела взгляд.

Очередная толпа прошлась через мужика; кто-то на него матерился, но он не слышал — незнакомка полностью забрала его внимание.

— Потому что ты не можешь!

— Это еще почему?

— Потому что ты такой же, как они, — сказала девушка.

«Такой же, как они?! Да кто она вообще такая, чтоб сравнивать меня с ними?»

— Все подростки думают, что знают остальных лучше, чем они сами, — ответил он уже не так спокойно, как в прошлый раз, — это ты — такая же, как все.

— Ну и что с твоих слов, если на деле, ты — такой могучий великан, стоишь под моими ногами? Ты залезь, попробуй! — с насмешкой ответила девушка.

«Меня разводят как мальчишку, и я на это ведусь…» — подумал мужик и худо ему стало.

— Нет уж… Всего хорошего! — сказал он и развернулся, чтобы уйти.

Какая-то там девчонка с улицы не могла затронуть его самолюбие, — «Её мнение — ничто! Я не должен даже воспринимать его»

Но она все же его задевала и тело само отказывалось уходить.

Тогда мужик повернулся обратно и сказал:

— Было бы мне столько, сколько тебе, я бы залез и повыше.

— Ха-ха! Какое же пошлое оправдание, — рассмеялась та, — ты такой тупой!

— Это вовсе не оправдание… в добавок, на мне костюм. Я потратил на него кучу денег, и даже, если я его не порву, то как минимум испачкаю… а мне завтра на работу! Да и вообще, подбирай уже выражения.

— Ну так шуруй домой облизывать свой костюмчик, — махнула рукой она, — че ты тут стоишь, доказываешь еще что-то…

Еще одна выходящая толпа потрепала мужика.

«Боже, чем я занимаюсь? Мне тридцать один год, а я, вместо того, чтобы сидеть и покуривать в теплой квартире, стою тут на проходе и спорю с мелюзгой… она права, и она правда задела меня, и надо как взрослый человек это признать и уйти, не углубляясь в конфликт… а в четверг поговорю с психологом»

Но стоило ему подумать об уходе, представить себе, что вероятно, он уже никогда не увидит здесь эту девчонку, то что-то остро покалывало его сердце и с каждой секундой необратимо впивалось все глубже.

— Двигайся… — пробормотал тот и, поднявшись на ограду из бетонного блока, вскарабкался на холм. Девушка подвинулась вбок, и мужик аккуратно подсел рядом.

Камень морозил попу, ветер стал почти невыносимым; люди, проходящие снизу, оборачивались и с осуждающим удивлением смотрели на них обоих: девочка в темно-зеленых брюках и свитере телесного цвета и громадный широкоплечий мужик в синем дорогом костюме и черных сверкающих туфлях — комедия наяву.

— Что, боишься, что подумают, будто сумасшедший бездомный?

Мужик ничего не ответил. Лишь взглянул в лицо девушке и шмыгнул носом. Ему уже не хотелось злиться и спорить — он изначально был проигравшим в этой ситуации. Теперь остается это только принять.

— Я знаю, что боишься. Можешь не отвечать.

Довольно продолжительное время сидели они молча. Девушка, как ни в чем не бывало, смотрела в никуда, а мужик все думал о том, в какое странное положение он попал.

— Ладно, прости, — перебила тишину между ними девушка.

— А?

— Прости, говорю, что обзывалась. Ты прав, это глупо.

«То-то же» — подумал мужичок и улыбнулся.

Он утер лицо рукой, поднял голову, и тогда по телу побежали мурашки: был расчудесный вечер: огни… нескончаемый людской гул и, конечно, небо. Небо тогда, будто бы сбросило с себя все одеяния, и обнаженное, раскрылось вплоть до горизонта, открывая все самые-самые откровенные части космоса. Совершенная красота. Словно океан, усыпанный драгоценными камнями: аметистами, опалами, топазами и сапфирами; океан доступный каждому, кто только соизволит обратиться вверх — к небу.

И мужик закрыл глаза, и вспомнил он ночи, что в юношестве, еще не отучившись и не став офисной шишкой, проводил на свиданиях с небом. Как восхищался им, как посвящал стихи звездам и туманностям. Вспомнил слезы свои, бездомных кошек и волшебные сны, что видел он с тех пор раза три.

Но стоило ему опомниться, как горькое чувство, будто лопнувший стакан в руке, начало прожигать грудь. Осколки больно резали замаравшиеся о клавиатуру ладони, а кровь темная, даже не алая, лилась на брюки.

Тогда мужик захотел уйти от боли. Он снова, но теперь насильно, начал вспоминать юность. Он вспомнил школу и свою первую любовь. То была студентка с факультета астрофизики. Девушка вела у них астрономию на подмене всего две недели, но это время было самым истинным и чистым счастьем в его жизни — мимолетным и окрыляющим. Он, как запятнавшуюся кассету, разглядывал в памяти ее образ.

Она была прекрасна, как небо.

Горечь перешла в глаза, и те пустили вдоль щек по слезе.

— Это место вызывает у меня необыкновенные чувства… не думаю, что смогу их описать, но уверенна, что ты понимаешь о чем я, — сказала девушка.

Она так же смотрела вдаль; в глазах отражались уличные фонари, взгляды людей; переливались огни автомобилей, пролетающих по хорде недалеко от них. Тонкие кисти ее рук были собраны в замок. Изредка она дышала в них, чтобы согреть.

— Не забывай об этом, когда вырастешь, — сказал мужик, — а то станешь такой же, как я.

После чего он слез, еще раз улыбнулся девочке и, помахав рукой на прощание, слился с толпой идущих людей.

И сказал мужик тогда:

— Продавать надо костюм…

Больше из раздражения, чем интереса, голова моя повернулась к прервавшему ценное жучье бытие голосу, и я, конечно кинул ей «здрасьте» в ответ.

То была девочка, девочка на вид лет семнадцати — ровесница. Но современный женский мир из опыта моего заставлял сомневаться во всем с ним связанном, потому вопрос «ровесница она мне или ровесница моей тринадцатилетней сестре» остался загадкой.

Последующий диалог случился не сразу. Естественно, меня крепко взбудоражило, ведь люди со мной здороваются редко. Я бы сказал даже, что почти никогда. Кем может быть эта незнакомка? Да кем угодно. Чертом от нее не пахло, и того было вполне достаточно, чтобы просто помолчать.

С некоторым усилием мне удалось восстановить прервавшуюся мысль, и вот, мы с этого начинали… я жук сраный… а вот мой лист, которым я, неспешно жуя, утоляю голод своего мирского тела; а вот мои росинки, играющие на солнце, как бриллианты, и так умилительно позвенивающие друг об друга; а вот и солнце вышло, чуть греет мои крылышки, и я весь такой жук, такой жук, ну жу-у-ук: мой лист, и росинки, и солнце, и гриб…

Гриб?

Нет, некоторые грибы растут на деревьях, но подосиновики потому и подосиновики, что растут под осиной, а я на дубе, и я, пусть сраный, но вполне нормальный жук, а это что? Мало того, что подосиновик, так еще и из-под рыжей шляпки волосы торчат. Не длинные, белокурые, чуть вьющиеся и прибранные за самое настоящее человеческое ухо! Беспредел! Ну просто беспредел!

Да несмотря на это, волосы все-таки у него заглядение… Ни росинки, ни солнце, ни росинки в солнечных лучах не порождали внутри такой неизвестной страсти. Неизвестное растекалось по всему жучьему телу, щекотало и заполнило меня до краев. Мне тут же стало не по себе: столько лет я сидел здесь, на листе дуба, и никого никогда не видел, а тут бац: гриб. Да и еще какой! Очень он мне приглянулся: смотрел на него, смотрел, всего разглядел…

А потом дурно стало.

Ну не может быть такого. Нет. Я на этот лист взобрался и забрался на него первым, а значит лист мой.

Набравшись жучьего мужества да приготовив крылышки на случай экстренного побега, я подполз к незнакомцу. Однако, стоило мне только поднять свою тонкую лапку, как гриб пошевелился, обернулся, и под сенью сказочных волос раскрылись неведомой мне красоты человеческие глаза.

Лапки затряслись. Я в нежучьей панике, но делать нечего. Нужно разбираться…

— Кто ты? — аккуратно спросил я.

— Гриб.

Еще и говорящий! С глазами, так еще и разговаривает! Разговаривает! Это очень хорошо, и не потому что голос его мил, как роса, а потому что теперь я могу избежать драки в любом случае.

Собрав в себя все дипломатические способности, обдумав каждое слово в своей речи и глубоко вздохнув, я сказал:

— Это мой лист. Хочешь сидеть под солнцем — найди другой.

И пусть сказал я то, что хотел, на секунду стало горько.

— А почему это твой лист?

— Потому что я здесь уже давно.

— Я тоже здесь давно, но тебя видеть не доводилось.

— Врешь ты.

— Не вру.

— Врешь!

Теперь меня полнила ярость. За кого меня держит этот гриб? Я по его мнению слепой? Уже год, а может и больше я залезаю сюда, на этот самый лист, и каждый рассвет я смотрю на росинки, а этот воображала решил, что хозяин тут он.

— Это мой лист! Уходи! — закричал я, сломав все былое спокойствие, что так долго строил на этом дубе своим молчанием. И до того мне больно стало, что вот-вот и камнем вниз с листа полетит мое бестолковое тело.

— Но даже, если это твой лист, почему мне нельзя остаться? Здесь так красиво.

— Потому что я…

«…хочу сидеть здесь один» — собирался сказать я, но горечь! Горечь, что поселилась во мне с самого первого слова встала комом в горле.

Разве я хочу сидеть здесь один? Я давно привык к тому, что никому нет дела до простой красоты — солнца. Но каждое утро на дубовом листе, когда темноту разрезало солнце, а лучи, окрашивая лес, прогоняли холод, было для меня по-настоящему красивым, и я нашел это место, и я влюбился в него, и… и…

Разве будет правильным, если я так никому и не покажу, как чудна эта роса в лучах солнца?

— Прости меня, пожалуйста, — расслабив крылышки, тихо-тихо произнес я, — ты можешь остаться здесь.

Тогда под глазами гриба выползла совсем скромная улыбка. Ничего не сказав, он повернулся к солнцу, и мы досмотрели рассвет вдвоем.