ПОСВЯЩАЕТСЯ

Моим дорогим подругам Рине Г., Лизе А. и Лизе Г., которые показали мне, что такое настоящая женская дружба, и помогли не сдаться под натиском демонов тревожности и самобичевания. Спасибо вам, девочки, за то, что были рядом тогда, когда я сама с собой находиться не хотела. И спасибо, что каждый день моей жизни продолжаете показывать мне мои светлые стороны, в наличии которых я порой сомневаюсь.

Волнуется парень и хочет уйти.
Но девушки краше, чем в Сормове нашем,
Ему никогда и нигде не найти.

Е. Долматовский «Сормовская лирическая»

Ж – значит Жирная

Я ненавидела Олесю. Ненавидела, потому что она была худой. Ненавидела, потому что она забрала у меня все. Жирным девочкам никогда не перепадают парни. А Олеся худая. Она нравилась каждому второму в классе. Ну, я так думала. Теперь, кажется, она нравилась вообще всем. Жирная не может дружить с худой. В этом я убедилась окончательно, когда она забрала Костю.

Я шла вдоль белоснежного парапета нижегородской набережной и пинала нечищенные комья снега. Глаза резало от количества белого. А серое небо давило на плечи с тяжеленным рюкзаком. Нижний был укутан в непогоду. Вдалеке, в белой пустыне я увидела черную точку. Подойдя ближе, я разглядела Костю. Он сидел на каменных перилах, свесив ноги над рекой. Вообще-то это было опасно. Одно неловкое движение — и можно свалиться на лед. В руках у Кости дымилась сигарета. Пепел с нее он сбрасывал прямо на Волгу. Как же ему было все равно.

От морозной прогулки мои щеки слегка раскраснелись. Это было на руку – Костя не заметит, как я краснею при виде его. Разгоряченная от обиды на Олесю и чувств к Косте, я осмелела и поздоровалась с ним первая. Олеся не отберет его у меня.

— Приветик еще раз, Кариш. Присаживайся, сядешь потом, – усмехнулся Костя. Он не посмотрел на меня, только снова затянулся своим любимым Винстоном. Я выучила его привычки наизусть.

Только не это. Залезать на парапеты – одно из самых нелюбимых занятий жирных. Собравшись с силами, я повернулась спиной к ограде, уперла по обе стороны от себя руки и попыталась подпрыгнуть. Я перестаралась и чуть не свалилась спиной прямо на лед. Костя ловко (и снова не глядя) вытянул руку, придерживая меня, и громко цокнул. Еще слегка повозившись, бросив на снег рюкзак и шапку, я повернулась всем телом к Волге. Из-за активной возни мне стало жарко, как в бане. При этом ледяной ветер вызвал табун мурашек на коже. Или это был Костя? От возможности свалиться на лед захватывало дух. Вообще-то за такие посиделки гоняли полицейские.

Мы сидели на «верхушке», а по ту сторону реки был «низ», где мы и жили. Сегодня его скрывал густой, точно кисель, туман. Можно было разглядеть только золотые маковки церквей и посеревшие крыши спальников, перемешанные с дымящими заводскими трубами. Казалось, что именно они начадили тонны свинцовых облаков над городом. Нижний Новгород поделен рекой на две части. «Низ», как считается, заводской, менее благополучный. В нем почти нет историчности, только пара важных предприятий и наш Лицей. На «верхушку» все ездят погулять в центр. Здесь вековые дома, красивые люди в пальто, бесконечная набережная и дорогое такси.

В 11 утра набережная была пуста – люди либо на учебе, либо на работе. Таким пустынным Нижний мне нравился больше – никаких лишних глаз.

Мы с Костей сидели молча. Ветер поднимал с земли снег и порой засыпал нам его за шиворот. Было щекотно. Мой взгляд поглотила Стрелка – место слияния Волги и Оки. Две широкие реки. Прекрасные реки. Интересно, назовет ли кто-то прекрасной мою ширину?

Я боялась нарушить хрупкую интимность момента, но мне так хотелось рассказать Косте о своих планах на Новый год, поделиться новым докладом о Коллонтай. Я не успела закончить мысль, как произошло что-то жуткое.

Чмок.

Влажный, резкий, слишком быстрый, чтобы запомнить и затем сто раз повторить в памяти. Пухлые губы Кости угодили в яблочко моих раскрасневшихся щек. Мокрый след тут же обдало холодным ветром.

— Ты чего…? – я опешила.

— Так, просто. Нельзя что ли?

— Можно. Наверное.

Чмок.

На этот раз мои слегка обкусанные губы мазнули прямо по смуглой коже Кости. Терять было нечего.

— Забавная ты девчонка, Кариш, – Костя наконец-то повернул голову ко мне, попутно обтерев поцелованную щеку рукавом. И снова усмехнулся. А затем резко дернул меня за правую руку так, что я чуть не кувыркнулась вперед. Он задрал рукав моего пальто и начал поглаживать руку. Вверх. Против роста густых черных волос. Он приговаривал при этом: «Бааарсик, хороший Бааарсик».

Костя звучал улыбчиво-нежно, а те места, где шершавые пальцы касались мягкой, но шерстяной кожи, неприятно щипало от каждого прикосновения. Захотелось блевать. Я попыталась отдернуть руку, но Костя лишь сильнее сжал большой и указательный пальцы вокруг запястья и продолжил свой странный ритуал.

— Будь другом, Кариш, подскажи, у Олеси есть кто-то? Ну парень есть у нее…? – он посмотрел мне прямо в глаза. Карий телец его глаз пожирал бледно-изумрудную траву моих.

Его вопрос как удар мяча в грудь на вышибалах. Дыхание спирает и можно только хрипеть, а не говорить.

— Ты будто не знаешь. Отцепись.

Я наконец-то выдернула руку. Не ампутировать ли ее после этого? Костя не подал виду, что что-то случилось, а просто отвернулся от меня, залез в карман выцветшей куртки от Адидас за пачкой Винстона и закурил вторую сигарету. Я неуклюже спрыгнула с забора и побежала, спотыкаясь о сугробы, к ближайшей остановке, чтобы вскочить на автобус до дома. В ушах стояло лишь костино «Бааарсик» и хруст снега, выбивающегося из-под ботинок. С каждой секундой кровь все больше пульсировала в виске. Стук. Стук. Стук. Резкий гудок маршрутки. Я чуть не попала под колеса. Кто же знал, что в эту чертову пятницу я лишусь подруги, влюбленности и волос на руках.

Это произошло утром 9-го класса. Был декабрь. Тогда я ненавидела свое тело сильнее обычного, пыталась дружить с Олесей и верила, что для звания феминистки достаточно пары докладов о видных деятельницах движения и громких лозунгов.

В ту пятницу я шла по запорошенным нижегородским дворам. На часах было семь двадцать. Свет давали лишь высоченные фонари через каждые пять метров. Они отбрасывали желтоватые лужи света на снег. Люди спрятались по машинам и запотевшим автобусам. На улице не было ни души.

Обычные дети добирались до школы минут за десять. Я со своей сто килограммовой тушей добиралась за двадцать.

Я пробиралась через нечищенные сугробы мутноватого снега, наваленного уставшим Рустамом или запыхавшейся Люсей вдоль заспанных хрущевок. Под ногами все бесконечно хрустело – я точно ломала хрупкость земли. А за мной тенью от фонаря волочился бесконечный фить-фить-фить. Мне было шестнадцать. Я давно не носила болоньевые штаны. Но я все еще носила плотно сомкнутые ляжки, обтянутые полиэстеровыми брюками из Зары. Бирка гласила, что это брюки плюс-сайз. Но на мне они сели, как любила говорить мама, «в облипочку». Влажные от пота штанины терлись друг о друга, издавая убогий звук. Стыдно в шестнадцать фить-фитить. Особенно если хочешь понравиться хоть какому-то парню.

Чтобы заглушить свой полиэстеровый позор, я надевала старые наушники с погрызенным проводом. Кота у меня, кстати тогда не было. Уши мне отбивали злостные и безжалостные биты ЩЕНКОВ или Хаски. Они отрицали красоту из принципа, я по несчастью.

Где-то на середине пути лямка лифчика соскользнула вниз. Под пальто ее было не поправить. А тут, как назло, острая косточка порвала ткань бюстгальтера и впилась аккурат посреди несуразной подростковой груди. Каждое новое движение сообщалось несильным, но явно ощутимым уколом. Тело горело, мокло, прело и натиралось. Я мечтала лишь об одном – добраться до чертового Лицея и скинуть жаркое пальто.

Уже подойдя к школе, у самого ее порога я не заметила огромный ледяной наст. Один неуверенный шаг – и я свалилась прямо на задницу. Было больно. А еще стыдно. Потому что подняться всей многослойной конструкции в виде толстухи в пальто и с двумя сумками было практически невозможно. Я молилась, чтобы в этот момент никто из знакомых не оказался рядом. Мои молитвы никогда не слышали.

— Ба, Каришка, чего разлеглась, идти устала? Давай руку, подниму.

Макар. И на том спасибо. Хотя бы не Костя. Такого позора я бы точно не пережила. Но я бы все равно лучше десять раз попробовала встать сама, раскорячилась и снова упала. Пусть это будет повторяться хоть весь день. Только чтобы никто не поднимал то, что поднять невозможно.

— Ну, чего ворон считаешь. Давай руку, говорю.

Вообще Макар был хорошим. Добрым. Почти всегда. Частенько говорил, что и на меня любитель найдется, и что я пугаю парней своей сложностью. «Ты бы завязывала со своими феминизмами, Каришка, если парня найти хочешь. Это же для страшных девок. Ты, конечно, не фонтан, но тоже приличная, не отчаивайся ты так». Он заботился обо мне, но как-то странно, по-дворовому.

— Ты там своей жопой уже к земле примерзла, что ли?

Терпение Макара кончилось, и он сам дернул мою мокрую от снега руку. Его ладонь была сухой и приятной. Главное, об этом не думать.

Дернуть-то, Макар, дернул, но видимо не рассчитал, что худощавая каланча вряд ли потянет ношу в виде колобка в пальто. Макар повалился на меня.

— Господи, Каришка, хватит есть, нам с тобой еще летом на выпускном танцевать. Я тебя так ни в жизнь не подниму.

Макар был единственным, с кем я согласилась танцевать. Вернее единственным, кто согласился танцевать со мной. Когда в классе объявили, что мы будет ставить вальс с поддержкой, внутри меня что-то резко упало вниз. Снова не буду танцевать. Снова буду одна, пока девчонки, размахивая тонкими ручками, будут охмурять парней в танце. Но так думать неправильно. Не по-феминистски.

— Ладно, Макар, нам нужно вставать, а то опоздаем на математику. Не хочется злить Ларису Евгеньевну.

Кое-как, держась друг за друга, мы все-таки встали, отряхнулись от снега и вошли в теплую школу. От резкого перепада температур по телу еще сильнее заструился пот. Как хорошо, что на старом свитере не видно мокрых подтеков. Я давно научилась на глаз определять, какая ткань меня предаст и пропустит влагу. Красивые девочки не потеют. Раздевшись в гардеробе, мы с Макаром побежали в класс. Урок начался.

— Каришка, сделала алгебру? Дай списать, молю, — прошептала мне на ухо запыхавшаяся Олеся.

Она секунду назад вбежала на первый урок вместе со звонком, поймав на себе 23 удивленных взгляда и один недовольный — от математички.

Даже красная и с одышкой она источала странные флюиды. Струйка пота катилась по ее лбу картинно. Олеся, моя красивая подруга, с идеальным черным каре. Каре – предел мечтаний, ведь его могут носить только худые девчонки. У толстых с ним сразу круглое лицо. Олесе повезло.

Резкое появление подруги слегка оживило успевший задремать класс. Не выспавшиеся школьники уже разомлели от выкрученных на полную батарей, темноты за окном и теплого света в классе. Тихий голос Ларисы Евгеньевны лишь усугублял ситуацию. Ставить алгебру первым уроком было ошибкой.

— Олесь, все в порядке, ты не заболела? — я притворилась, будто непривычное для подруги опоздание меня встревожило.

Учительница, объяснявшая новую тему с кафедры, посмотрела на задние парты и строго шикнула на нас.

После замечания мы перешли практически на ультразвук, его сумел «перекричать» даже шорох шариковых ручек в тетрадях.

— Ой, ну подумаешь, один раз не сделала, с кем не бывает. Форс-мажор был. Так есть или нет списать? — Раскрасневшаяся и разгоряченная от пробежки по четырем этажам Олеся стаскивала с себя колючий бордовый свитер.

— Передай форс-мажору, что он портит мою подругу. Кстати, как там у Олега дела, защитил свою докторскую, или что он там делает?…

— Бакалаврскую, Каришка, бакалаврскую. Ему еще год до нее. И причем тут вообще Олег…?

— Как причем? Ну, форс-мажор, растрепанные волосы, несделанное раз в столетие домашнее задание. Олег же постарался? — я подмигнула. Я одна из немногих знала, что у Олеси есть какой-то загадочный парень-студент. Все это казалось таким запретным и романтичным. Мне хотелось так же.

— А, да, Олег, точно… — Олеся впервые за весь диалог отвела от меня взгляд и пробубнила ответ куда-то в тетрадку. В этот раз я напряглась по-настоящему. Олеся мне что, соврала? Но углубиться в тревожные мысли я не успела. В кабинет, громко кашлянув, ввалился Костя. Казалось, сначала в класс зашли его ноги, а затем вальяжно внесли его самого. От урока прошло уже десять минут. Костя никуда не торопился.

— Доброе утро, Лариса Евгеньевна! Очаровательно выглядите, — Костя, как главный плут, растягивал фразы, смаковал их на языке и только потом произносил, точно намазывал мед на хлеб.

«А ты не менее очаровательно улыбаешься», — промелькнуло у меня в голове. Мне стало казаться, что стул подо мной резко уменьшился, из-за чего бедра свесились сильнее обычного, а лифчик глубже впился в кожу, особенно ярко очертив складку под свитером.

— Ну, Константин, почему на этот раз опоздали?

— Лариса Евгеньевна! Не опоздал, а задержался. Форс-мажор.

Я отлично знала математику. Любила счет. Но складывать два плюс два упорно не хотела.

— Бес с тобой, Константин, садись, не отвлекай других.

На другом конце класса цокнул Макар. Он почему-то на дух не переносил Костю. Костя же, не прекращая слащаво улыбаться, прошелся до задних парт. Одной рукой он сдвинул вещи зашуганного одноклассника на край стола и шумно уселся на стул. Не забыв вытянуть длиннющие ноги под партой. Одну ногу он резко поднял и ударил по моему стулу. От удара по телу прошла вибрация. Я побледнела, а вокруг стало резко холодно. Батареи не помогали. Не помогала и Олеся. Она тоже приросла к стулу и будто боялась поворачиваться назад. Я опустила глаза. Посмотрела сначала на собственную тетрадь: размашистые, нестройные буквы, разметавшись, как от ветра по всей странице, складывались в недорешанное уравнение. Местами уже пестрили жирные исправления. Затем посмотрела в тетрадь Олеси: идеальные маленькие закорючки, еле видные от слабого нажима на ручку.

— Ну что девчонки, как жизнь? Как выходные провели? — Костя резко подался вперед. Я ощутила спиной, как он приблизился.

— Нормально, — буркнула Олеся.

— Да, — поддакнула я.

— Ну и славно. Я вот времени зря не терял, выходные — полный отпад. Такую девчонку сцапал. Задница зачет. Конечно, не больше твоей, Кариш.

В ответ на этот выпад — тишина. Голос учительницы и перешептывания класса слились в единый неразборчивый шепот. Об алгебре я давно забыла. Обычно язвительная Олеся как-то нервно покручивала в руках ручку, а затем и вовсе засунула ее в рот. Я смотрела перед собой и отгоняла убогое 2+2=4 из головы.

— Какие-то вы молчуньи, скучно с вами. Олеська, улыбнись, солнце, тебе ж идет.

Хрусть. Раскрошилась ручка во рту у Олеси. Чернила стали стекать с ее губ густой, темно-синей кровью, пачкая белую рубашку.

— Олеся, — медленно, хрипя, я прошептала, — Все в порядке?

— Да, — подруга засуетилась, выдернула из сумки салфетки, наспех обтерла грудь и тут же надела поверх свитер, — давай, пожалуйста, слушать тему.

Два приросло к двум и слилось в единое болезненное четыре.

После второго урока я поняла, что не вынесу общества Олеси и отпросилась с уроков. К тому же и Костя сбежал, отсидев всего 30 минут алгебры. Видимо решил, что на сегодня достаточно образования. А я сегодня отчасти волоклась в Лицей, чтобы попробовать пообщаться с ним поближе. Снова. Поняв, что в школе мне делать нечего, я наврала в медпункте, что болит живот. Театр одной актрисы удался. Маме даже врать не надо было, она спокойно отпускала меня, если я говорила, что устала. Как только я вышла из школы, я попала в лапы родного Сормово. Гудящий, бесцветный и местами воняющий куревом и чем-то тухлым район окатил меня собой с ног до головы. Пока я не заплутала в лабиринте из одинаковых серых панелек, обоссанных по углам, я поспешила уехать на верхушку, где даже дышалось легче. И не было знакомых. Сидя в малолюдной оранжевой маршрутке, я то и дела теребила шарф – без него было холодно, а с ним неприятно и душно. Я с нетерпением ерзала на потрепанном сиденье с выпадающим поролоном и смотрела, как Канавинский мост разделяет два мира. Из черной и тошнотворной зимы я въезжала в зиму белую и парадную. Советские как под копирку дома сменялись дореволюционными сахарными домиками. Ока пролегала белой пустыней между двумя частями города, защищая благословенную верхушку от недостойных жителей низа. Но мне удалось прорваться через завесу.

Отдохнуть от школьной драмы у меня не вышло – самая главная ее часть в лице Кости нашла меня и на набережной. Побег от него оказался почти удачным – отделалась легким испугом. После этого я решила не рисковать очередным путешествием и поехала прямо домой. Единственное приятное место во всем районе тогда.

Придя домой, я тут же пошла в ванну – надо было оттереть с мылом и шершавой мочалкой руку, чтобы хоть как-то смыть позор, нанесенный Костей. К этому моменту на телефоне скопилось более 20 сообщений от Олеси. Я не предупредила ее, что сбегаю с уроков. Она спрашивала, случилось ли что-то. Отвечать не было никакого желания.

В ванной я разделась, повернувшись к зеркалу спиной, и залезла в набранный заранее кипяток. На душе сразу успокоилось. Но горло чуть сдавило от горячего пара. Я попыталась до красна натереть руку. Когда стало ясно, что от пережитого унижения мне не отмыться, я пару секунд пялилась на руку, а затем со всей силы прикусила запястье. Полегчало. Но радость от облегчения омрачил привкус волос во рту. Руки были волосатые, как у йети. Уже не помню, кто и когда первый раз обратил на это внимание. Но с тех пор я не могла воспринимать их по-другому.

Попыталась отвлечься. Уперлась взглядом в стену. Струя воды шумно била об воду в ванне. Шум заглушал мысли в голове. Но не до конца.

«Побрить руки».

Навязчивая мысль не выходила из головы. Вообще-то я никогда их не брила. Это противоречило моим принципам. Я феминистка или кто? Сегодня побрею руки, завтра скажу, что женщины – дуры, а послезавтра что? Об этом я думать не хотела.

А вот парня найти хотела.

«Что у тебя с руками?» или «Почему так много волос?» или «Ты их не бреешь, это протест такой?»

Все Вани, Пети, Кости и Саши, что мне когда-то нравились, оказывались внимательными до ужаса. И, судя по всему, прогуливали уроки биологии в седьмом классе. Объяснять им про гормоны? Не имеет смысла. Пытаться внушить, что мои руки – мое дело? Тоже к успеху не приведет. Вот и остается два пути – побрить руки и принять правила игры или забыть о бритве, терпеть насмешки и одиночество до конца жизни. К насмешкам я привыкла. А одиночество пугало.

— Ты скоро или нет там? Ты вообще знаешь, сколько счетчики стоят?! – отец трижды постучал в дверь. Удары сильные, глухие. Он был явно раздражен: он не выносил, когда я на два часа занимала ванную и все это время лила воду.

— Дай еще 10 минут. Пожалуйста, — я взмолилась.

Вода все лилась. От кипятка комнату заволокло паром. Зеркало запотело (слава богу). Кожа раскраснелась. Растяжку вокруг пупка и вдоль плеч побелели. Снова стук в дверь. Звонок в домофон. Кто-то заходит в квартиру. От 10 минут осталось 8. Либо сейчас, либо никогда.

Я схватила отцовскую бритву, намылила руки первым попавшимся шампунем и стала их брить. Против шерсти. Задевая кожу. Оставляя ранки-пунктиры в сгибе локтя и поперек растяжки у плеча. Так мне и надо. Время проходит. Я теряю с ним связь. Пространство дымится и плывет. Или это я задыхаюсь от кипятка вокруг меня?

Снова остервенелый стук.

— Ты не поняла? Вылезай давай, время вышло!

Я очнулась. Выключила воду и вынула затычку для стока. Вода начала спускаться, а волосы забиваться в сток. Скоро вода перестала уходить. Слив окончательно засорился. Я запаниковала. Нельзя, чтобы отец зашел и увидел комки волос на его бритве и в стоке.

Сопротивляясь зародившемуся отвращению, я засунула руку в воду. Она уже не обжигала. И начала ковыряться в сливе. Волосы от воды и пены размокли, превратились во что-то склизкое. Еще рывок – и свидетельство слабости моего духа у меня в руках. Оставалось только завернуть волосы в полотенце и вынести так, чтобы никто не увидел. А затем похоронить на дне мусорного пакета. Бритву я очистила за пару минут. Пока выскабливала все волоски из нее пальцами, дважды их порезала.

Закончив с уликами, я взглянула на место преступления – руки. Краснота еще не сошла с них, кожа покрылась пупырышками, должно быть, раздражение. А две ссадины щипало. Руки казались мне голыми. Было стыдно.

На телефоне уже пестрели уведомления от пропущенных звонков Олеси.

Я все-таки решила перезвонить ей. Ритм моего сердца сравнялся с долгим ритмом гудков в телефоне. Я почти перестала дышать. Мне очень хотелось, чтобы подруга не взяла трубку, утопила телефон, забыла его где-то. Но спустя четыре гудка она ответила.

— Господи, Каря, что с тобой? Ты весь день меня игнорируешь, я испугалась. Скажи, я тебя чем-то обидела? Что-то случилось? – она тараторила вопрос за вопросом, не успевая между ними вдохнуть.

— Все нормально, — я говорила сухо, два этих слова и те дались мне с трудом.

— Это не так. Мне прийти? Я как раз c пробежки, могу зайти к тебе, хочешь?

— Нет, не хочу.

— Тогда объясни, пожалуйста. Я совсем запуталась.

— Где ты была сегодня ночью? – я не спрашивала, я допрашивала подругу.

— В смысле, Кариш..? Дома, как и всегда. Если ты про утренний форс-мажор, то Олег тут не при чем. Да и вообще тут только я виновата.

— Я поняла, что ты была не с Олегом. И да. Тут виновата только ты. Хотя, может, еще и Костя чуть-чуть постарался. Скажи, каково это, знать, что имеешь все, чего нет у лучшей подруги? Каково осознавать, что ты можешь забрать у нее последнее, что ей важно, не дать ей быть с тем, кто ей нравится? А?

— Карина, остановись, прошу. О чем ты говоришь… При чем здесь вообще Костя… — Олеся делала паузу после каждого вопроса. Она звучала неуверенно и даже… напугано?

— Да перестань ты притворяться. Я знаю, что ты всю ночь была с Костей. Я не дура. Я умею складывать два плюс два. Форс-мажоры у вас у обоих. Я не понимаю, тебе мало было того, что на тебя смотрит каждый первый в классе? Ты решила еще одного собрать в коллекцию?

— Каря, перестань. С чего ты вообще взяла, что мы были с Костей вместе, ты с ума сошла? Как я могу быть с человеком, который постоянно измывается над тобой? Да и надо мной…

— Только вот этого не надо. Никто над тобой не измывается. Ты же идеальная. Красивая, худая, к тому же еще и умная. Мечта, а не девушка. Я бы все отдала, чтобы оказаться на твоем месте.

— Карина, мне кажется, ты не до конца понимаешь, о чем говоришь. Хочешь знать правду, почему я в это утро опоздала? Пожалуйста, — я чувствовала через трубку, что Олеся раздражалась все сильнее, а ее недоумение сменялось злостью, — Я проспала, потому что всю ночь прорыдала. В тот вечер я впервые пошла к психотерапевту. Жаловаться на свою «идеальную», как ты ее называешь, жизнь. А потом у меня случился нервный срыв. Но я решила тебе не говорить. Я ведь еще боялась, что лишний раз тебя потревожу. А тебе, кажется, плевать.

— Да ну. И из-за чего же у тебя был срыв? Слишком много парней позвали на свидание?

— Ты совсем не видишь здесь проблемы, серьезно? Пойми, они смотрят на меня не восторженно, а сально. Каждый день кто-то хочет залезть мне под юбку. Они говорят не комплименты, а пошлости. Я им не нравлюсь, они просто хотят меня. А я молчу и терплю это. И не понимаю, как реагировать. Терапевт сказала, что это сексуализация, кажется.

— Ага, а еще объективация, — это было не уточнение, скорее насмешка.

— Вот, ну ты же знаешь все эти слова. Я думала, это всегда было заметно. Мне даже было не по себе, что ты ни разу этого не замечала. Мне казалось, что раз главная феминистка в моей жизни не видит в этом проблемы, то ее и вовсе тут нет. А я все придумала.

— Я бы обменяла все, чтобы меня хотя бы один раз тоже захотели.

— О нет, — Олеся перешла на крик, — ты вообще не понимаешь, о чем говоришь. Ни дня в средней школе я не чувствовала себя красивой, мое тело мне не принадлежало. Я завидовала тебе.

— Мне? Что еще выдашь? – мне становилось все смешнее с нелепости диалога, мы будто говорили на разных языках.

— Ты была воплощением свободы в моих глазах. Тебя столько раз унижали, говорили про тебя полную ерунду, а ты никогда не сдавалась. Не меняла себя, чтобы кому-то понравиться. Я каждый день вставала пораньше, чтобы успеть накраситься. Ты же смело выходила из дома без макияжа. Каждый месяц кто-то выдавал глупость про твои руки, а ты никогда их не брила, потому что выбирала свой комфорт. Мне казалось, что так и выглядит свобода от стереотипов. Кажется, я ошиблась в тебе.

Повисло молчание. Мне не хотелось признавать, что Олеся права. Что значит, она тоже чувствует себя неуверенно? Кто тогда вообще чувствует себя уверенно? Я не хотела ей верить. Но почему-то верила. И мне было стыдно, что я не замечала ее проблем, высмеивала их у себя в голове и обесценивала.

— Мне жаль, — это было единственное, что я смогла из себя выдавить.

— Мне тоже жаль, что я считала тебя близкой подругой. А ты просто посмеялась над моими проблемами. Не звони мне больше. Мне нужно все обдумать.

Я открыла рот для ответа, но Олеся уже сбросила вызов. Я скинул телефон с кровати, на которой все это время сидела, и уставилась в окно напротив.

Что я наделала?

В голове проносился ураган мыслей. Я обвиняла Олесю – как она посмела родиться красивой?! Злилась на саму себя – как можно было не замечать страданий подруги? Я не хотела ее обижать, а тем более рвать с ней. Стало даже страшно, как всего за один телефонный звонок я лишилась самого ценного, что у меня было. Если подумать, Олеся же никогда меня не предавала. И парней не уводила, они сами к ней липли. А она, кажется, ясно и грубо отшила каждого по очереди. И она называла меня красивой. Шутила ли? Врала ли? Но вроде всегда была искренней. И кудри мне завивала на дискотеки, и стрелки рисовала. И всегда осаждала Костю, если он смеялся надо мной. Может, она правда видела во мне что-то, что я в своем отражении не замечала? Я почти никогда не говорила ей, что она красивая. Очевидно же, что она и так это знает. Но, кажется, очевидно было только мне…

Я бы так и просидела, смотря сквозь шторы, пластик и снегопад и пытаясь дотянуться взглядом до дома Олеси, чтобы еще раз с ней поговорить, обнять, разреветься на плече и признаться, что все это время была слепа и завидовала. Я уже потянулась за телефоном, чтобы ей написать, но в комнату ворвалась мама. Она предложила пройтись по магазинам. Я согласилась – хоровод мыслей так сильно сдавил голову, что еще бы немного – и она лопнула. Писать Олесе в таком состоянии не стоило. Нужно было развеяться. Мы поехали в «Фантастику».

«Фантастика». Главный торгово-развлекательный центр города. Все здесь и правда было «фантастикой» — от ассортимента магазинов до всевозможных развлечений для детей и взрослых. Забегая с застуженной парковки (размером чуть ли не больше самого ТРЦ) в помещение, люди попадали в коматозную жару тепловых пушек: сразу хотелось раздеться и обнажить свои кошельки.

Мы же с мамой отправились на поиски платья на школьный Новый год. Наш путь начался с центрального входа в манящий торговый лабиринт.

— Мам, давай зайдем в три магазина, я знаю, какие мне нужны. Пожалуйста, не надо, как сорока, соваться во все попавшиеся витрины странных шоурумов. Там на меня все равно вещей нет.

— Хорошо, хорошо. Зачем согласилась со мной ехать, раз я так тебя не устраиваю? – мамина речь была еле слышна из-за плеска фонтана при входе и плохо исполняемой попсы на сцене посреди него. Очередной конкурс талантов для жен владельцев соседних ТЦ и начинающих покорителей эстрады.

— Потому что у тебя деньги.

Мать с полуулыбкой закатила глаза, и мы двинулись вдоль бесконечных рядов витрин к самым знакомым. Я всегда любила гулять по торговым центрам. Но не «шопиться», как звала это занятие мама. Огромные игрушки в бело-золотых тонах свисали с потолка. Громадные снежинки, сани Санта Клауса и елочные шары держались на еле заметных белых нитях и грозно нависали над головами покупателей на первом этаже.

Дальше по коридору стояла она. Одна из пяти. Широкобедрая богиня ростом во все три этажа «Фантастики», одетая в каменное золотое платье с угрожающе короткой длиной. Я резко остановилась, заставив маму цокнуть, подняла голову и завороженно уставилась на слияние громоздкости и элегантности, величественности и нежности. Эти фигуры были расставлены в пяти разных концах «Фантастики». Каждый раз приходя сюда, я любила взглянуть на одну из своих каменных подружек и подмигнуть ей. Мы вшестером знали, что такое стертые ляжки. Я мечтала, чтобы они ожили, подхватили меня под руки и вместе со мной гордо прошлись по школьным коридорам.

Смотря на них, я начинала сомневаться, что мое дело в самом деле так ужасно, как мне говорили. Я никогда не знала себя худой – с детского сада была «толстушкой». Родственники на семейных застольях твердили, что у меня вечно рот на барщине, советовали маме закрыть холодильник на замок. А однажды одна ее подруга, прощаясь, пожелала мне «никогда больше не поправляться». Я тогда не поняла ее и подумала, почему она желает мне всегда болеть? (в тот день я сильно кашляла). Мама в такие моменты пыталась отшучиваться, а затем долго утирала мои слезы с соплями, когда мы оставались вдвоем. Ей было больно за меня, но и друзей терять не хотелось.

Ребята вокруг тоже часто посмеивались над моим весом. Предлагали сесть на одноклассника, чтобы раздавить его. Или кричали друг другу: «не прикасайся к ней, а то заразишься жиром». Так я и выучила, что ж – значит жирная в моем мире. А еще начала ненавидеть худых подруг. Как назло, вокруг меня были только такие. Все они носили XS, жаловались, что даже он им велик, и поголовно тусили с мальчиками. Меня бесило, что им повезло никогда не видеть на весах трехзначное число. Я ненавидела их за то, что к ним пристают. Ужасные слова для феминистки, которой я стала считать себя еще с 12 лет. Домогательства – это плохо. Это не знак внимания. По крайне мере, так было написано во всех статьях и блогах, которые я штудировала в попытке выучить матчасть (если бы я хоть раз применила ее в реальности). Я думала феминизм поможет мне принять свое тело. Ведь это не я виновата, что жирная. Это люди считают, что могут разбрасываться словами и навешивать ярлыки. Но в итоге феминизм стал очередной палкой для битья самой себя. Я не только не свыклась со своим центнером, но и начала корить себя за то, что недостаточно феминистка, ведь не могу посочувствовать худой подруге. Я до победного пыталась сдерживать свои завистливые порывы. Но сегодня в разговоре с Олесей моя темная сторона победила. Я не лучше одноклассников-сексистов. Те хотя бы не лицемерят, а ненавидят искренне.

Возможно, я бы справилась лучше, если бы у меня была хотя бы одна толстая подруга? Почти каждый день кто-то обращал внимание на мой лишний вес. То мальчик, который мне нравится, посмеется, то завуч потребует слезть с подоконника, а не то под моим весом обрушится школьный потолок. Абсурд, конечно. Но я ела этот майонезный бутерброд из обзываний и запивала газировкой, смешанной со слезами. Чем я заслужила такое отношение? Неужели каждая часть моего тела так уродлива? Но вот же они – хранительницы торгового центра. Огромные, раздавливающие покупателей-букашек, с толстыми ляжками и руками. Они же красивые! Они же как я!

— Каря, ну разуй глаза! – мама со всей силы дернула меня на себя. В этот момент там, где я стояла, проехался детский красный паровозик с выпученными пластиковыми глазами. Его украшали разноцветные гирлянды. Из динамиков разносилось хриплое Jingle Bells, а веселые ребятишки покрикивали гордым родителям из крошечных окон.

— Хотя бы изредка смотри под ноги, пожалуйста.

— Извини, мам, — хихикая, пробормотала я. Выпутываться из мягкости маминого пончо цвета фуксии и цветочного облака Tiffany не хотелось. Так пахнет мама. Так пахнет дом.

Мы начали марафон по магазинам. С масс-маркетом стало быстро все ясно — ни одно платье нормально не садилось, то грудь маленькая, то руки толстые, то талия широкая. Частенько — все вместе. С, кажется, тридцатым платьем, все существование начало сливаться в один невообразимый ком. В голове наперебой звучало last Christmas I gave you my jingle we wish you holly bells. Отвратительный свет раздевалок отчетливо выделял снова и снова тройную складку на животе и растяжки-ручьи вокруг озера-пупка. В правый висок стреляло, а желудок мутило. Простите те, кто после меня возьмет липкое платье. Я, точно Алиса, уменьшилась до микроскопических размеров и оказалась погребена под ворохом полиэстеровых тряпок. Все кололось, резалось и прищемлялось. Я задыхалась от клаустрофобии размерной сетки от S до L. И никогда 2XL.

— Давай зайдем еще вот сюда. Честно, последний. Ты даже посмотреть не хочешь.

— ХВАТИТ, — из меня вырвалось что-то утробное, — мама, я так больше не могу, не-мо-гу, — прочеканила я и опустилась на ближайшую к сто-десятому магазину лавку. Руки резало от пары пакетов с все-таки найденной обувью. Я плюхнула их на кафельный пол. Во рту застыл горький привкус кофе, выпитого дома перед «забегом». Дико хотелось пить.

— Каря, не надо на меня кричать. Мы обязательно что-то найдем.

— Да что мы найдем, мама? Пора принять тот факт, что я просто жирная, уродливая идиотка, на таких как я не шьют. Шьют на идеальных, худых. Мой удел — бесформенный свитер и старые протертые джинсы. Я устала, пошли домой.

— Так, что за самобичевание началось. Ты не жирная. И уж точно не уродливая. Если тебя не устраивает твой вес — похудей, я готова помочь. А пока ты весишь столько, сколько весишь, мы будем искать тебе платье по размеру, тем более что…

Мама не успела договорить и в секунду отскочила назад, замахав руками.

Между нами промчался детский хрипящий поезд. Сквозь проносящиеся мутные окошки поезда я смотрела на размытый силуэт мамы. По горячей щеке потекла слеза. Пахло потом.

В такси до дома мы с мамой ехали молча. Она уставилась в телефон, а я в окно. От бешеных примерок дешевых платьев на свеже побритых руках появилось раздражение. Из-за обиды на собственный вес и магазины для худых снова хотелось плакать.

Я очень хотела позвонить Олесе. Только она могла успокоить меня после таких «забегов». Не стоило ей грубить. Кажется, она и правда страдала от всего этого внимания.

Я вспомнила, как на прошлой новогодней дискотеке ее звали танцевать каждый медляк. А их было больше пяти. Она же всем отказывала и танцевала только со мной.

— Олесь, а почему ты ни с кем не согласилась пойти танцевать? Я тебе уже надоела наверное

Подруга отпустила одну мою руку и закрутила меня вокруг оси.

— Каришка, у меня есть ты и Олег, мне больше никто не нужен. Тем более это уже наш третий танец, а ты все еще не полапала меня за задницу. Эти бы, — она кивнула в сторону насупившихся старшеклассников, — не сдержались бы еще на первом.

— А разве это не приятно, когда тебя так трогают? — меня к этому времени если и ударяли по пятой точке, то только коленом, чтобы я ускорилась.

— Когда это делает тот, кто тебя любит, да. А когда это кто-то вроде Кости — это отвратительно.

Тогда я не обратила внимания, но сейчас четко вспомнила: после этих слов Олеся уставилась куда-то за мое плечо, а ее глаза намокли. Я списала это на раздражение от туши. После танца со мной она тут же убежала в туалет и попросила постеречь ей место в актовом зале. Вернулась она веселая, слегка пьяная и без туши. Только у самого уха я заметила небольшой черный подтек. Уже после дискотеки я потеряла Олесю из вида, а когда вышла из школы, увидела, как она ругается с заметно перебравшим Макаром. Тот попытался обнять ее за талию, а она отвесила ему хлесткую пощечину. Заметив меня, Олеся подбежала ко мне, схватила за руку, и мы ушли прочь со школьного двора ко мне домой. В тот вечер мы еще долго смотрели старые комедии и высмеивали парней, пока не уснули. Ночью я слышала, как Олеся вставала с кровати. Сквозь сон мне казалось, что кто-то плачет в туалете.

Долго не думая, я достала телефон и набрала номер Олеси. В трубке тянулись гудки. Мое сердце билось в такт с ними. Я ждала ответа. Ну же. Вот сейчас. После пятого. Нет, после шестого гудка она должна ответить. Мне нужно извиниться. Я должна все исправить.

О Косте я больше не думала. Черный ежик на руках чесался. Олеся не брала трубку.

@kateyouth