Мы с мамой и отчимом приехали на вокзал заранее, примерно за час до отправления. Отчим подгонял нас с самого утра – боялся, что по дороге случится какая-нибудь неприятность: пробка, менты или через город вновь будут везти лопасти для ветряков, из-за чего перекроют большую часть улиц. Ничего такого не произошло. Правда, как только мы сели в припаркованную у подъезда машину, а в багажнике уютно разместился трещащий по швам чемодан, отчим понял, что забыл дома права. Он опрометью бросился вверх по лестнице. Мама закричала вслед, чтобы он посмотрелся в зеркало, и уже для себя тихо добавила: «А то плохая примета».

От дома до вокзала мы домчались минут за двадцать. Остановились на бесплатной привокзальной парковке и какое-то время сидели молча, будто не понимая, что делать дальше. Словами «ну что, пойдем» нарушил молчание отчим. Мама предложила посидеть еще чуть-чуть «на дорожку». Мы не тронулись с места. Отчим требовал, чтобы я проверил на месте ли документы. Мама сокрушалась, что зря сдала свой билет.

Сперва она хотела ехать со мной, но несколько дней назад потянула мышцу на ноге, и теперь едва ходила. Я убедил ее, что смогу справиться сам, хотя, честно говоря, у меня совершенно не было в этом уверенности. Тем не менее мамин билет мы сдали. Я ехал один.

Из машины мы переместились на вокзальный перрон. Мама, потирая ногу, расположилась на лавочке. Мы с отчимом отправились выяснять, откуда нумерация поезда, чтобы заранее подойти к месту, где остановится нужный вагон. На нашей станции поезд стоял пять минут – ровно столько, чтобы успеть забросить внутрь чемодан и запрыгнуть самому.

В здании вокзала возле касс дальнего следования нам сказали, что нумерация обычно с головы, но может и поменяться – надо слушать объявление диктора. Там же под большим интерактивным табло с расписанием пригородных электричек отчим положил руку мне на плечо, сделал серьезное лицо и видно хотел толкнуть нечто вроде напутствия или прощальной нравоучительной речи, какие он часто задвигал мне раньше, когда слегка выпьет, но в этот раз не смог – смутился. Покрасневшие вдруг глаза быстро заморгали.

– Ну… ты там это… с девочками будь аккуратней, а то знаешь, как оно может получиться… – сказал он и замялся.

Он отвел глаза в сторону, как-то весь подтянулся и уже привычным бодрым голосом добавил:

– И не вздумай пробовать наркотики. Будут предлагать – не пробуй!

Мы вернулись к маме, вместе с ней через рельсы перешли на вторые пути, дошли до места предполагаемой остановки моего вагона. Мама, устав стоять, села на чемодан. За тонкой белесой полоской облаков висело мутное пятно солнца. Пару раз оно выглядывало в синие просветы, и тогда становилось нестерпимо жарко – еще дома я натянул на себя джинсовку, чтобы не тащить ее в руках, и каждый раз, когда солнце появлялось из облаков, приходилось снимать ее, чтобы потом, когда оно пряталось, снова натягивать на плечи.

Постепенно платформа заполнилась людьми – такими же студентами и их родителями. То здесь, то там появились островки из груды вещей. По громкоговорителю объявили о прибытии поезда. Мама вскочила с чемодана. Осмотрела меня снизу-вверх, потом сверху-вниз, поправила воротник на куртке, как-то неловко взяла под локоть, будто одновременно пытаясь удержаться, чтобы не упасть самой, и удержать меня. Поезд все не шел. Она села обратно на чемодан. Отчим шагами мерил платформу. Люди смотрели вдоль рельсов, где в клубящейся дымке перед длинным затяжным поворотом горел зеленый сигнал железнодорожного светофора. Не сговариваясь, они собрались в несколько отдельных кучек. Видимо те студенты, что возвращались после каникул, знали, где будут находиться двери, когда поезд остановится. Снова объявили о прибытии, и вдали на повороте показалась сплюснутая морда головного вагона.

Платформа пришла в движение. Люди растянулись у края. Поезд медленно останавливался. Стало понятно, что мы промахнулись на один вагон. Отчим, схватив чемодан, бросился вдоль рельсов. Я взял маму под руку. Вдвоем мы, как могли, поспешили за ним. Поезд остановился. Проводницы открыли двери. Люди ринулись на ступеньки. Отчим оказался в вагоне вторым или третьим, за ним – еще несколько человек с пузатыми клетчатыми сумками, потом хрупкая девочка-блондинка с двумя чемоданами больше ее, дальше по ступенькам влез я. Мама осталась на платформе. Отчим протиснулся в середину вагона. Я едва успел за ним. Мы закинули чемодан на третью полку и тут же услышали крик проводницы: «Провожающих просьба покинуть вагоны!»

Отчим как-то неловко и неуверенно протянул руку. Я пожал ее. Проводница вновь объявила об отправлении. Поезд затрясся. Отчим резким движением потянул меня на себя, обнял, пару раз хлопнул по спине и выскочил из вагона. Поезд едва заметно тронулся.

Я подошел к окну. Там, среди других провожавших, вытирая платком мокрые от слез глаза, стояла мама. Она попыталась идти вслед за медленно набиравшим ход поездом, но потянутая мышца, видимо, отозвалась болью. Мама остановилась. Подняла руку с зажатым в пальцах платком. Я повторил ее жест. Рядом с ней встал отчим. Тоже поднял руку. Застучали колеса. Поезд набрал ход. Перрон резко оборвался.

Сейчас, вспоминая тот день, я не могу понять, как так получилось, что мы приехали заранее, у меня было много времени, чтобы сказать ей какие-то важные слова, которые я так и не придумал, но почему-то мы даже не успели нормально попрощаться.

За окном пронеслась пара шестнадцатиэтажек, аптека, ларек разливного пива, здание почты, реклама микрокредитной организации… Стук колес на мгновение стих – поезд выкатил на мост через Кубань – открылся вид на широкое русло, где на мелководье торчала застрявшая в камнях коряга, на набережную вдоль реки, где, держась за руки, гуляли парочки, на красное пятно маячившей вдали плотины. Колеса вновь загремели. Поезд проехал мимо пары частных домов, мимо заправки Роснефти, мимо старого заброшенного кладбища, и за стеклом повисла завеса из деревьев. Город кончился.

Я оторвался от окна. Стараясь не смотреть по сторонам, вернулся к своему месту в плацкартном вагоне. В глазах отчего-то щипало. Расстелив постель, я залез на вторую полку, лег, уставившись перед собой, но ничего не видя, и в этот момент под стук колес и мерное покачивание поезда пришло окончательно осознание того, что моя жизнь больше не будет прежней.

Всю дорогу, почти целые сутки, я старался мало двигаться и еще меньше думать, особенно о будущем. Тяжелее всего было ночью. Я проснулся в районе часа от невыносимой духоты и долго лежал без сна. Вагон наполняла какофония звуков: люди на соседних полках сопели, чесались, храпели и ерзали. Окно закупорила густая темная масса. Связь на телефоне не ловила. Я представил себе поезд с высоты птичьего полета. Прямо в эту минуту. В темную ночь под ясным звездным небом, какое не увидеть в городе. Как он тащится по земле с людьми внутри: со мной и другими. Какой он ничтожно маленький в сравнении с окружающей темнотой. Я представил, что удаляюсь выше. Поезд становится все меньше и меньше, пока не превращается в крохотную точку – потом и вовсе исчезает, и я вижу огни городов – сотни желтых неровных пятен, похожих на кляксы в школьном дневнике. Сколько таких поездов бегут из одного города в другой? И сколько таких как я этой темной ночью на скорости восемьдесят километров в час ползут навстречу своему новому будущему? В какой-то момент я незаметно для себя провалился в сон, и мигающие огни городов, разгоняющие мрак фары поезда, встающее на востоке солнце – все это мне уже снилось.

Утром, когда вновь появился интернет, я полез в телефон проверять мессенджеры и социальные сети. Мама спрашивала, как дела. Дима в инстаграмме выкладывал свои фотографии на фоне университета. Аня присылала селфи из комнаты студенческого общежития. Писала, что «в целом мило устроилась, только до учебы долго добираться». Я уже чувствовал, как сильно по ней скучаю. Мы договорились, что в ближайшие каникулы она приедет ко мне в Москву. А на следующие – я к ней в Питер.

Я пролистал и страницы бывших друзей. Кажется, у них все хорошо. Авдей переехал к брату в Ставрополь. Сева перебрался к родственникам в Севастополь. Тарас поступил в Краснодар. Игорь остался. Он собирается стать тренером по боксу.

Когда за окном потянулись дома, я спустился с верхней полки и приготовился выходить. Как оказалось, приготовился слишком рано. Минут сорок-пятьдесят поезд несся мимо домов, станций, электричек, заправок, магазинов, кафе, универмагов… Мои соседки – женщины средних лет – жаловались друг другу на жизнь. Одна вот уже месяц не могла выгнать таракана из дома. У второй шесть лет как дом развалился на две части. Третью обобрали до нитки. Они сокрушались по поводу своей горькой судьбы, а я все смотрел в окно, смотрел, и не мог поверить глазам. Казалось, там, за стеклом лежит Новый Вавилон – бесконечный город, сердце страны, куда стягиваются все артерии. Я раньше как-то не представлял, что город может быть таким большим.

Наконец, поезд остановился. С общим потоком меня вынесло на перрон. Я отошел в сторону и минут десять-пятнадцать, пока мимо текла река людей, озирался и крепко цеплялся за чемодан с рюкзаком, как в детстве цеплялся за камыши на берегу Кубани. Вокруг гудели поезда. Спешили куда-то люди с громадными сумками. Сновали туда-сюда таксисты и носильщики – каркая и лая, продавали свои услуги. А я изо всех сил напускал на себя серьезный, уверенный вид, будто знал, что делать дальше, хотя на самом деле мне хотелось броситься обратно в вагон, забиться на верхнюю полку и умчаться назад домой, где все было понятно и привычно.

Отдышавшись и придя в себя, я пристроился в хвосте поредевшей колонны, рассчитывая, что людской поток куда-нибудь меня выведет. Так и случилось. Меня вынесло к метро.

О Московском метрополитене я знал только из фантастических книг Глуховского. Помню, читая, я думал: не может быть, чтобы под землей разместился целый город… Как оказалось, может.

Естественно, я заранее, еще из дома, посмотрел, как добраться. Я держал схему в голове, я скачал приложение на телефон, я прочитал в интернете сотни советов с заголовками «как не заблудиться в метро». Все впустую. Сначала меня занесло куда-то не туда. Люди валили навстречу, и я один единственный продирался против потока. Потом я напоролся на турникет. Нескольких человек передо мной он любезно пропустил, а меня послал куда подальше. Полчаса я разбирался как правильно приложить карту. Дальше я перепутал кольцевую и радиальную – битый час пялился на указатели с названиями станций, пока до меня не дошло, что надо перейти на другую ветку. Да и вообще, метро так поражало, что я ходил с открытым ртом, осторожно, почти ощупью, по над стеночкой, будто сталкер в зоне отчуждения, рискующий каждую минуту напороться на мутантов.

Кое-как я добрался до «ВДНХ». Наугад двинулся налево, поднялся на бесконечном эскалаторе, проскользнул мимо дружелюбного на этот раз турникета, и, наконец, покинул царство Аида, вновь оказавшись под открытым небом. После такого приключения мне требовалось отдохнуть. Я обогнул заправку «Роснефти», прошел к скверу и сел на лавочку.

За спиной стоял храм. Впереди по Проспекту Мира одна за одной бежали машины. Над эстакадой торчал шпиль Останкинской телебашни и монумент «Покорителям космоса» – взмывающая вверх ракета. Я подумал: «Черт побери! Я все-таки сделал это! Я в Москве». И тут из-за облаков выглянуло солнце. А может, оно ниоткуда и не выглядывало, потому что весь день было пасмурно. И машины не неслись одна за одной, а намертво стояли в пробке. И ракету загораживали ветки деревьев… Какая разница? Тогда, сидя на лавочке и жмурясь от солнца, я поймал за хвост это короткое ощущение счастья…

Потом по Проспекту Мира мимо гостиницы Космос, памятника «Рабочий и колхозница», и академии МЧС я дошел до студенческого общежития. Через несколько часов ожидания меня заселили на шестнадцатый этаж к соседу-магистранту со второго курса Саше Кретову. Странный парень. На мои расспросы об учебе он кривился и отвечал, что ничего об этом не знает, потому что в университет не ходит: днем работает в страховой фирме, а ночью сочиняет абсурдные истории, чтобы лучше спалось.

А сегодня мне выдали студенческий билет. Непередаваемое чувство, когда открываешь его и поверх университетской печати видишь свое имя. Подумать только – если год назад кто-нибудь сказал, чем все это кончится, я бы ни за что не поверил…

Вечером Саша собрал соседей из ближайших блоков, чтобы все мы познакомились. В нашу тесную комнату набилось человек пятнадцать: парни и девушки – все они были из разных уголков страны: Архангельска, Тамбова, Тулы, Челябинска, Элисты, Ангарска, Липецка, Нальчика, Мурома, Абакана, Туапсе – каждый родом из своего «уездного города N».

Мы пили чай. Саша играл на гитаре. Играл он отвратительно. Не понимаю, кто дал ему гитару, и почему никто не попытался ее отобрать!? Но одна песня ему все же удалась. Начиналась она так: «Этот город странен, этот город непрост. Жизнь бьет здесь ключом. Здесь все непривычно, здесь все вверх ногами. Этот город – сумасшедший дом…»

В комнате затихли – все слушали песню. Я отошел к окну, чтобы не смотреть на окружающих, потому что в груди вдруг защемило – в глазах на мгновение потемнело, и сквозь темноту как будто проступили покачивающиеся от ветра макушки тополей у берега реки и над ними кусочек полосатой трубы завода. Наваждение тут же рассеялось. Внизу по улице медленно ползли трамваи. На светофоре зажегся красный. Трамваи встали. По пешеходному переходу с обеих сторон, словно вброд через реку, кинулись люди. Трамваи дождались зеленого, предупреждающе затрещали, разгоняя заснувших пешеходов, и неспешно поплыли дальше – каждый в своем направлении. Сразу за дорогой агрессивным красным цветом зазывал покупателей «Магнит». За ним теснились друг к другу девятиэтажки. А над их крышами видимые с другого конца города торчали восемь небоскребов Москва-Сити…

– Равномерней размещайтесь в каютах, иначе корабль даст крен. Я надеюсь, вы остались довольны прогулкой по славному городу N, – закончил песню Саша.

Вскоре все разбрелись по комнатам. Саша тоже ушел куда-то в ночь и пока не вернулся. Оставшись один, я запасся чаем, сбросил со стола все учебники, взятые сегодня из библиотеки, и сел за ноутбук, чтобы закончить дневник.

Завтра мой первый день в университете. Я немного волнуюсь. На самом деле мне чертовски страшно… Опять новый класс… Точнее группа – двадцать семь незнакомых человек. Все повторяется… Как год назад… Все повторяется снова и снова. Даже тогда, когда, казалось бы, что-то заканчивается, что-то вновь начинается и повторяет то, что закончилось, но в более сложном виде.

Если вселенная бесконечна, то где-нибудь прямо сейчас с этого места начинается дневник какого-нибудь другого Кирилла. А для меня пришло время заканчивать. Завтра все начнется сначала. Дневник я с собой не возьму, потому что школьный дневник должен остаться в школе. И еще потому что за девяносто пять записей, выложенных в течение года, я, кажется, сказал все, что мог.

Меня зовут Кирилл Чаадаев, я учусь на первом курсе университета, и за последние три дня моя жизнь резко изменилась...

Я слушал громкое дыхание Ани в телефонной трубке, сверху вниз пробегал глазами по светящемуся в темноте монитору и молчал.

– Не томи! Говори, что там?

Я молчал не для эффектной паузы. Я не мог оторвать глаз от того места в приказе о зачислении, где длинный список в алфавитном порядке доходил до буквы «Ч», и не верил, что там, сразу за неким Цирюльниковым, стояло мое имя. Несколько раз я гнал страницу вверх – в начало списка – и быстро, как по крутой лестнице, спускался по незнакомым фамилиям, боясь, что, когда дойду до того места, где только что видел себя, обнаружу пустую строчку.

– Кирилл, я сейчас умру от волнения! – закричала Аня.

Она привела меня в чувство.

– Да все в порядке, – сказал я как можно спокойней, изо всех сил стараясь сдерживать себя, хотя лицо растянуло от улыбки, сердце вытворяло кульбиты где-то под кадыком, а в голосе ясно проступало довольное похрюкивание. – Уже точно поступил!

Весь вчерашний день мы ждали приказы о зачислении из тех вузов, куда подали свои согласие. Аня сказала, что не может ничем заниматься, пока «не удостоверится собственными глазами», и поэтому осталась дома. Я же, чтобы не томиться пустым ожиданием, позаимствовал у Димы фотоаппарат (сам Дима тоже ежеминутно обновлял страницу браузера в ожидании списка поступивших) и до вечера бродил по городу, делая снимки памятных для меня мест.

Потом на сайте университета появились списки. У меня к этому времени как раз сел телефон, так что я поспешил домой. Не раздеваясь я запустил компьютер, воткнул в телефон капельницу питательного шнура, чтобы реанимировать его как можно быстрее, и полез искать свою фамилию в перечне счастливчиков, зачисленных на первый курс бакалавриата. Через пару секунд из небытия возвратился телефон. О своем воскрешении он сообщил несколькими пронзительными смсками – это Аня уже полчаса пыталась до меня дозвониться. Тут же телефон затрясся, на экране высветился Анин номер, и она без предисловий и приветствий выпалила:

– Поступил?!

О том, что что-то не так, я должен был догадаться сразу. Может, я и замечал странности в ее поведении в последнее время, но поглощенный поступлением в университет и предстоящим отъездом не придавал им большого значения. Аня стала более замкнутой. Менее разговорчивой. Я ловил ее на том, что мои слова она пропускала мимо ушей, а когда сама о чем-то рассказывала, то перескакивала с мысли на мысль, зачастую обрываясь на полуслове. Мы как будто поменялись ролями: теперь я постоянно говорил, а Аня, погруженная в собственные мысли, чаще молчала.

Но самое странное – это тема наших разговоров: выбор университета для поступления. Точнее полное ее отсутствие. Если пару недель назад мы только об этом и говорили, то теперь, когда ничего изменить нельзя, мы к ней даже не приближались. Я вдруг понял, что не знаю в какой университет поступала Аня. Она, конечно, как и все, отправила документы в пять вузов, но на каком в конце концов она остановилась? Как победителя олимпиады ее брали в любой вуз без экзаменов, так что в отличие от меня она не участвовала в общем конкурсе – она заранее знала, куда поступила. Почему не сказала?

Все эти мысли пронеслись у меня в голове вчерашним вечером, когда на вопрос Ани «поступил?», я сказал «да» и следом, не задумываясь, спросил: «А ты?» А она не ответила.

– Давай так, – сказала она. – Мы с тобой завтра встретимся. Я обо всем расскажу.

Какое-то время мы оба молчали. Я думал, она шутит – что-то вроде игры, как в таких случаях выражаются, набивает себе цену, пока она не прервала молчание словами:

– Нам надо поговорить.

Мы должны были встретиться возле ДК им. Горького. Перед этим я зашел к Диме отдать фотоаппарат – он увязался следом. Потом к нам прибавилась Арина (ее позвал Дима). Мимо к магазину за хлебом пробегал Виталик. Увидев нас, он остановился, мы разговорились, он остался. Как всегда из ниоткуда появился Эдик. Недалеко гуляли Миша с Сашей. Они тоже к нам присоединились. Когда к назначенному месту с опозданием на час пришла Аня, ее дожидался не я один, а добрая половина нашего класса.

Мы двинулись привычным маршрутом: мимо Диминого дома, мимо ДК Химиков, через городской парк с колесом обозрения к набережной Кубани, где вдали ниже по течению красной крышей торчала плотина. Все хвалились друг перед другом своими университетами: Дима – «Вышкой», Миша – «Физтехом», Саша – «Менделеевкой», Арина – «Плешкой», Эдик – «Губкой», Виталик – «Тимирязевкой». Все, кроме Ани. Она загадочно молчала до тех пор, пока на нее как следует не насел Эдик.

– Признавайся! – кричал он.

Аня отбивалась как могла, но Эдик умеет быть настойчивым и до неприличия нетактичным. Не выдержав его напора, она призналась.

– В СПбГУ на историю искусств.

Мы гуляли вдоль набережной. От удивления я даже остановился.

– Подожди, ты же хотела поступать с языками.

– Это родители хотели…

Вместе со мной остановились остальные. Внезапным порывом ветра с Димы сорвало кепку. Ее, прибивая к ограждавшему реку забору, потащило по набережной. Дима бросился за кепкой. Миша засмеялся.

– Я так и собиралась сделать. Подала документы. Папа даже лично проверял… Закрыл глаза только на один… Потому что в Питере… Мы туда не планировали… Но в последний момент я передумала. Он, конечно, разозлился. До сих пор со мной не разговаривает… Понимаешь, надо прислушиваться к своему сердцу… Поступить не хотят родители, а как я сама… Ты убедил меня в этом.

– Я?

– Ты никогда никого не слушаешь кроме себя. Я тоже хочу… Я чувствую, что не буду счастлива, если сделаю, как они говорят.

Она на мгновение замолчала. Я ошарашенно смотрел на ее раскрасневшееся от волнения лицо. Вновь поднявшийся ветер трепал ее волосы.

– Буду изучать искусство. Как всегда и мечтала.

– Да это же замечательно! – наконец, обрел я дар речи.

– Но я буду учиться в Питере…

– Питер – отличный город! Северная столица! Разводные мосты! Эрмитаж!

– Кирилл, Санкт-Петербург… Не Москва…

И тут до меня, наконец, дошел смысл ее слов.

– Ребят, давайте пройдем чуть дальше, – бойко воскликнула Арина собравшимся вокруг нас.

Она бесцеремонно схватила Эдика, открывшего было рот, чтобы что-то сказать, и потащила его по набережной. Остальные поспешили за ними.

– Я хотела сказать тебе лично, наедине. Думала, мы сегодня встретимся, обсудим… Эдик блин… Все испортил…

За спиной Ани бежала река. По ее бурой воде, походившей на болото, шли большие мутные разводы. Где-то в горах шел дождь.

– И с Питером случайно получилось! Я правда хотела в Москву с тобой, чтобы мы вместе…

На другом берегу реки под напором ветра гнулись деревья. Ветка одного, стоявшего особняком от остальных, не выдержала, с громким треском надломилась, обнажив белые внутренности. Ветер вновь вернулся в город. Он всегда возвращается в конце августа. Он приносит с собой осень.

– Я просто думала испробую силы… Так, не всерьез… Я не планировала соглашаться…

По небу со стороны заводов ползли набухшие ядом облака. Рыжие внизу и ослепительно белые на макушках, они напоминали плывущие по бирюзовому небу айсберги, на которые кто-то в шутку или от безвыходности справил нужду.

– Дура! Я такая дура! Если бы я с самого начала решила… Если бы не тянула до последнего…

Аня заплакала. Я обнял ее за плечи. Она уткнулась мне в грудь, и долго не могла успокоиться. Когда она притихла, я спросил, какого числа у нее поезда. Она ответила, что через три дня.

– Тогда пойдем, – сказал я. – Не будем терять время.

Чемодан появился в моей комнате, когда пришли результаты первого экзамена. Его принесла мама. Сначала она поставила его в прихожей рядом с обувью, где мы все по очереди о него спотыкались. Тогда она перенесла его в их с отчимом комнату, но там он задержался ненадолго. Просыпаясь по утрам, видеть в первую очередь чемодан, и отсчитывать в уме дни, которые остались до того момента, как он увезет мои вещи за полторы тысячи километров, – это невыносимо. Так она сказала и поставила чемодан в угол моей комнаты.

Четырежды он наблюдал, как звонил у меня телефон, на экране вспыхивало имя Ани, и она возбужденным голосом, тяжело дыша, как после бега, кричала в трубку: «Ты уже видел? Видел?» Тогда я бросался к компьютеру, выстукивал на клавиатуре свою фамилию, чтобы после нескольких долгих секунд обновления страницы узнать, как меня оценили экзаменаторы, и какое будущее они мне определили. Каждый раз я на мгновение замирал, прикидывая в голове, сколько еще баллов мне требуется, чтобы поступить в тот или иной университет. Каждый раз нетерпеливый Анин голос кричал из динамиков телефона: «Ну что там? Что там?» И каждый раз я облегченно выдыхал. Могло быть и хуже.

Часто по вечерам через приоткрытую дверь чемодан слышал долетавшие с кухни жаркие обсуждения. Там мы втроем: я, мама и отчим – пытались понять, в какой университет мне подавать документы. Отчим говорил, что я должен получить профессию, которая сможет меня прокормить. Мама с ним соглашалась, но добавляла, что эта профессия должна нравиться, и вообще неплохо было бы найти свое призвание и идти с ним по жизни.

Иногда эта тема внезапно всплывала и в разговорах с Аней. Тогда она спрашивала, чего хочу я сам. Я уклонялся от ответа. Для себя она уже давно решила – подала документы в четыре московских вуза: каждый так или иначе связан с иностранными языками. Пятый – в Питере. Говоря о последнем, она неопределенно махнула рукой и сказала, что это просто так, из любопытства.

Сегодня закончился прием документов, так что я уже не смогу переменить свое решение. Я выбрал пять экономических вузов. Все они в Москве.

Не знаю, кто сильнее повлиял на это решение: практичность отчима или разговоры о призвании мамы. Не знаю, хочу ли потратить жизнь на какую-то там экономику. Я просто подумал, что это неплохой компромисс.

Результаты четырех экзаменов складываются в одно трехзначное число. Его значения должно хватить, чтобы поступить в один из выбранных мною университетов. Как только это стало понятно, все в доме пришло в движение. Каждый день мама, возвращаясь с работы, приносит какую-нибудь очень нужную в хозяйстве вещь, которая, по ее словам, обязательно мне пригодится в студенческом общежитии.

Так, рядом с пустым чемоданом появился теплый плед с узором, напоминающим северных оленей. На плед легли кастрюли, сковородки, тарелки… Отчим, глядя на это, закатывал глаза и спорил с мамой, что не нужно тащить с собой столько вещей, а лучше купить на месте. Мама возражала, что в Москве все дорого, и лучше запастись необходимым заранее, но кастрюли и сковородки все же исчезли. На их месте появилась зимняя обувь и теплая куртка. Сейчас, когда днем термометр показывает тридцать шесть градусов, тяжело поверить, что они мне пригодятся.

– Это у нас тут зима длится две недели, а там будет все полгода, – сказала мама, добавляя к груде одежды рядом с пустым чемоданом еще один свитер.

Аня тоже поглощена предстоящим отъездом. Наше купание в озере и прогулки по-над рекой сменились блужданием по магазинам и торговым центрам. Подозреваю, что и у нее в углу комнаты стоит пустой чемодан или несколько чемоданов, а рядом с ними день ото дня растет гора вещей. То, что Аня не собирается покупать здесь, например, какую-нибудь громоздкую вещь вроде холодильника или микроволновки, она тщательно фотографирует, чтобы «иметь представление о размерах и формах, когда она будет планировать интерьер комнаты после заселения».

В перерывах между походами по магазинам – в периоды полуденной жары, когда спасает только в упор направленный кондиционер, – мы обычно находим какой-нибудь тихий уголок в торговом центре или маленькое уютное кафе, и начинается моя любимая часть дня. На смартфонах мы открываем карту Москвы, отыскиваем адреса университетов, в которых возможно будем учиться, – обычно они на разных концах города – и строим маршруты друг к другу, отмеряя расстояние километрами. Потом то же самое мы проделываем со студенческими общежитиями, куда нас возможно заселят, и иногда они оказываются не так уж далеко друг от друга – всего минут сорок на метро.

К вечеру, когда жара спадает до терпимых двадцати восьми градусов, мы снова направляемся к ближайшему торговому центру. На днях в одном из них мы наткнулись на Лешу.

Это случилось в мебельном магазине. Аня присматривалась к настольным лампам. Она прогуливалась среди стеллажей и вслух размышляла о достоинствах и недостатках попадавшихся на глаза светильников. Я остановился возле причудливой люстры, напоминавшей по форме морское чудовище из фильмов о пиратах Карибского моря. Аня, не заметив моего отставания, прошла дальше. За моей спиной звякнул колокольчик над входной дверью. Я непроизвольно обернулся. В узкий дверной проем протискивался высокий тощий парень в синем рабочем комбинезоне с несколькими массивным коробками в руках. Я придержал дверь. Он, тяжело дыша, вошел внутрь, поставил коробки на пол, смахнул пот со лба, выпрямился, чтобы поблагодарить за помощь. Я узнал его. Он узнал меня.

– Спасибо, – сказал Леша и опустил глаза.

Мы какое-то время молчали. Я осматривал магазин – перескакивал взглядом с одной лампы на другую, потом на шкафы, дальше на кухонный стол, барные стулья, детскую кровать и снова на настольные лампы. Леша, сгорбившись, смотрел под ноги. Колокольчик над дверью звякнул – вошел очередной клиент. Мы с Лешей посторонились.

Продавец в магазине нарочито веселым тоном приветствовал нового клиента. Леша, услышав продавца, потянулся было к коробкам, но тут же отдернул руки.

– Как… – сказал я.

Голос внезапно охрип. Я откашлялся и продолжил:

– Как дела?

Леша пожал плечами. Из-за его сильной сутулости мне на мгновение показалось, будто он опять потянулся к коробкам.

– Нормально, – ответил он, быстро взглянул на меня и вновь опустил глаза. – А у тебя?

Колокольчик над входной дверью продолжал подрагивать, но уже без звука. Покупатель отмахнулся от продавца и уверенной походкой двинулся в отдел кухонного интерьера. Продавец, досадливо поджав губы, принялся тщательно сметать невидимую пыль со стойки администратора.

– Вот школу закончил. Собираюсь в Москву поступать, – сказал я.

– А-а-а, – протянул Леша.

Мы опять замолчали. Я пожалел, что сказал про школу и про Москву. Я вспомнил, что Леша закончил школу в прошлом году. На ЕГЭ он не смог набрать достаточно баллов, чтобы получить аттестат.

К нам подошла Аня.

– Ты куда пропал?! Я иду, разговариваю с тобой, оборачиваюсь, а тебя нет! О, привет, – прощебетала она. – Это твой друг?

– Да… Мы… Дружили в детстве, – ответил я запинаясь.

Леша встрепенулся, засуетился на месте, снова потянулся к коробкам, выпрямился, так их и не взяв, извиняющимся тоном сказал:

– Мне пора, – он кивнул в сторону продавца. – Ругаться будет.

Он поднял коробки. Лицо покраснело от напряжения. Не глядя на нас, он двинулся мимо прилавков туда, где виднелась дверь в подсобное помещение. Аня хотела было снова вернуться к светильникам – показать мне «что-то жутко интересное», но я схватил ее за руку, толкнул входную дверь – пронзительно тренькнул колокольчик – и мы выскользнули из магазина.

Леша не единственный друг детства, с кем мне довелось пересечься в тот день. Еще я виделся с Костей.

Странно, что в первую очередь я вспомнил про Лешу, хотя хронологически встреча с Костей произошла на пару часов раньше как раз тогда, когда я стоял на остановке, ожидая автобус, который должен было отвезти меня в центр города, где мы с Аней договорились сходить в мебельный магазин, чтобы присмотреться к настольным лампам для ее будущей комнаты в общежитии.

Время подходило к одиннадцати. Солнце медленно накалялось, подготавливая позднее утро к переходу в жаркий полдень. Автобус долго не шел, хотя обычно он проходил мимо моей остановки без десяти одиннадцать. Неожиданно возле меня резко затормозила тонированная белая «семерка». Стекло рядом с передним пассажирским сидением опустилось. Кто-то позвал меня по имени. Я сперва подумал: ошиблись – в окне маячило скромно улыбающееся лицо отдаленно знакомой пятнадцатилетней девочки. Потом приоткрылась водительская дверь, и над крышей машины высунулась счастливая физиономия Кости. Он предложил подвести. Я согласился.

Пока мы ехали, он не замолкал ни на минуту. Он рассказывал, что с кем-то договорился в воинской части, и теперь каждые выходные ходит в увольнение; что получил кредит и купил эту самую машину; что его отца повысили на службе; что до дембеля осталось всего три месяца, а потом он планирует устроиться в ментовку или росгвардию – куда получится. Он выглядел довольным жизнью: бросал нежные взгляды на свою спутницу и не мог избавиться от улыбки во все лицо. Под конец своей речи он будто вспомнил про меня – повернулся всем телом, так что я испугался, как бы мы не врезались в пролетавшие по встречной полосе машины – и воскликнул:

– Ты-то как?!

Я вкратце рассказал, что закончил школу и собираюсь поступать в университет.

– Круто! – все так же воодушевленно сказал он.

Не уверен, что он меня слышал, потому что тут же принялся рассказывать про старый полусгнивший дом своей покойной бабки, который он сейчас всеми силами восстанавливает, чтобы после возвращения из армии они могли бы жить там вдвоем с его девушкой.

Костя остановился возле ТЦ «Кристалл», где меня ждала Аня. Мы попрощались. Я пожелал ему удачи, он мне ответил тем же, и белая тонированная «семерка», резко тронувшись с места, с легким гулом унеслась прочь.

По утрам я завел привычку сразу после пробуждения, все еще жмурясь от чересчур яркого дневного света, выходить на балкон, распахивать окна настежь и, высунув голову наружу, дышать свежим еще пахнущим росой воздухом. Иногда под балконом уже резвятся дети: катаются на самокатах или лупят по футбольному мячу на пустыре перед домом. Но чаще по пустой еще не пробудившейся ото сна улице бредет пару прохожих – на работу или наоборот домой с ночной смены.

Сегодня не было ни тех ни других. Я вышел на балкон позже обычного. Запах утренней росы уже сменился душистым ароматом пыльцы и полевых цветов. Первое, что я заметил – кто-то за ночь срубил плакучую иву. На ее месте теперь торчал толстый неровный пень, а рядом бесформенной грудой листьев и веток лежало ее пышное тело. Потом я увидел Кошкину Валентину Борисовну.

Она шла быстрым шагом по наполовину заросшей тропинке возле детского сада. Рядом, ухватив ее за руку, едва поспевая за длинными худыми ногами, семенил кудрявый мальчишка лет десяти-двенадцати. Он норовил забежать вперед, чтобы заглянуть ей в лицо, а она улыбалась и ободряюще ему кивала. Он будто успокаивался, приноравливался к ее шагу, все еще крепко держа за руку, но уже через пару шагов отставал и снова пускался в короткие перебежки, забегая вперед и вновь заглядывая ей в лицо.

Перед тем как слиться с дорогой, тропинка ныряла в небольшой овражек. Мальчишка не заметил его, споткнулся и упал бы на колени, но Валентина Борисовна, вовремя дернув его за руку, вернула на ноги. Она опустилась рядом с ним, прижала к себе. Он стоял неподвижно – только удивленно смотрел ей в лицо.

Пригладив ему взъерошившиеся волосы, она снова крепко взяла его за руку. Вместе они нырнули в овражек – через секунду вынырнуть обратно. Подошли к нашему подъезду, остановились рядом с только что подъехавшей грузовой «газелью». Оттуда проворно выпрыгнул мужчина лет тридцати пяти и осторожно вылезла беременная женщина такого же возраста. Мужчина принялся выгружать мебель из кузова «газели»: раскладное кресло, торшер тумбочку…. До меня долетел обрывок разговора женщины и Валентины Борисовны, из которого я понял, что это наши новые соседи. Они въезжают в квартиру, где раньше жила Зоя Алексеевна.

Договорив, Валентина Борисовна с сыном зашли в подъезд. Я закрыл окно на балконе, направился к себе в комнату. В углу с разинутым ртом, будто от удивления, меня встретил пустой чемодан. Он с нетерпением ждет двадцать девятого августа, когда я запихну в него всю сваленную рядом одежду, отвезу на вокзал, по ступенькам вагона затащу внутрь поезда, и на следующий день спустя полторы тысячи километров вытащу в совершенно другом городе.

Первым сдавали Русский язык. Солнце в тот день как будто выкатилось заранее, чтобы успеть довести школьные аудитории до температуры духовки, при которой обычно запекают молодых бройлерных цыплят. Заводы на один день перестали дымить, чтобы небо оставалось чистым, и ничто не мешало солнечным лучам делать свое горячее дело. Взволнованные, испуганные и обреченные на успех школьники со всех уголков города потянулись в школы.

Мы писали экзамен в соседней — шестой школе, чуждой для моих одноклассников, но привычной мне, где я проучился с пятого по десятый класс. На входе, отделенные карантинными полутора метрами, мы выстроились в очередь из десяти человек. Остальным определили сдавать на следующий день. Охранник в пиджаке, солнцезащитных очках, в медицинской маске и черных перчатках, походивший на героя из фильма «Люди в черном», тщательно обыскал каждого из нас. У Димы обнаружились наушники от смартфона. Тут же прибежала нервная учительница и поверх маски завопила, что «наушники нельзя, не положено, непозволительно, запрещено!» Пришлось Диме сдать их охраннику на сохранение.

Потом всех погнали дезинфицировать руки. Та же нервная учительница спохватилась, что забыла проверить температуру. Нас снова выстроили в очередь. Ткнули каждому в висок бесконтактным градусником. У меня показало тридцать шесть и девять, из-за чего нервная учительница посмотрела на меня с подозрением, цокнула языком, но, ничего не сказав, отправилась замерять температуру следующему.

Духота в коридоре давила на и без того натянутые нервы. Взволнованные лица моих одноклассников блестели от пота. Эдик, тяжело дыша, безостановочно вытирал лоб салфеткой, так что она, в конце концов, превратилась в скомканный влажный комок. Оля жаловалась на головокружение. Ее никто не слушал до тех пор, пока она действительно не хлопнулась в обморок. Тут же набежали учителя, столпились зеваки — все тянули шеи, чтобы получше рассмотреть происходившую сцену. Оле сунули под нос нашатырь. Она пришла в чувство. Ей предложили пойти домой, но перспектива сдавать экзамен одной в резервный день так ее ужаснула, что она, растолкав локтями зевак, первой бросилась в класс.

Нас рассадили в шахматном порядке. Мне досталась первая парта рядом с открытым окном. Следующий час прошел в ожидании. Две учительницы важно прохаживались возле доски. Они синхронно размахивали тетрадками перед спрятанными за масками лицами. По лбу и мокрым волосам струились потные реки. Гудящий принтер выплевывал бланки для ответов на задания. Распечатав половину порции, он подавился, закашлялся и сломался. Одна из учительниц побежала за помощью. Принтер починили. Он опять сломался. Его снова починили. Он еще дважды ломался, прежде чем распечатал все бланки. Учителя торжественно вскрыли герметичный пакет с заданиями, раздали каждому из нас по билету в неопределенное будущее и объявили, что до конца света осталось три часа тридцать минут. Экзамен начался.

Как обычно бывает в таких случаях, голова, полная мыслей минуту назад, моментально пустеет, в чертогах разума с веселым улюлюканьем туда-сюда носится перекати-поле, а лежащий перед глазами текст кажется абсурдной бессмыслицей. Первые пять минут я читал задание за заданием, и ничего не понимал. Вторые пять минут я смотрел в окно. Там, за односторонней дорогой, лежал Бульвар Мира с бьющим в небо фонтаном, вокруг которого бегали мокрые ребятишки. Дальше еще одна дорога — с движением в другую сторону — а за ней кинотеатр «Мир», куда мы с Сашей ходили зимой смотреть кино на последних рядах. Не знаю, сколько я просидел бы так, если б одна из учительниц не окликнула меня вопросом, все ли у меня в порядке и не требуется ли мне снова померить температуру. Пришлось вернуться к экзамену.

Я проехал по главной информации в первом тексте, надолго встал, размышляя дешевИзна или дешевизнА, снова набрал ход, расправившись с неправильным написанием слова «ихний», перебрался через предложения, связанные лексическим повтором, и уперся прямиком в сочинение. Оставался еще целый час.

Я решил осмотреться по сторонам. Из угла аудитории за мной пристально следил черный циклопий глаз видеокамеры. Обе учительницы повисли на спинках стульев, больше не в силах обмахиваться тетрадками и полностью отдавшись во власть духоты. За ближней партой от любого шороха нервно вздрагивала Оля. За ней сидел Дима с полуприкрытыми глазами, будто дремал, утомленный жарой. Рядом с ним Виталик наоборот — выпученными глазами пялился в бланк с ответами, словно пытался разглядеть там абсолютную истину. Я вспомнил, как про себя называл его Бегуном, когда только пришел в эту школу. Казалось и сейчас, он вот-вот не выдержит напряжения и сорвется в спринт, который перейдет в марафон длинною в четыре года, по окончании которого он получит звание бакалавра в какой-нибудь из наук.

С темой эссе мне повезло. Досталось про русский язык. Текст начинался так: «Еще в юности я вычитал у какого-то древнего мудреца изречение: “От одного слова может померкнуть солнце”». Автор сетовал на то, что его соплеменники коверкают язык. Призывал сохранять и оберегать великий и могучий от засилья иностранщины и канцеляризмов.

Я подумал: окей, бумер. В конце концов, текст мог достаться и более криповым, про ВОВ, как у остальных, без годных аргументов, из-за чего у многих подгорает пукан при поиске примеров из литературы. Но в сочинении я, конечно, с автором согласился и в доказательство приписал ссылку на «Войну и мир» — там есть все, не ошибешься.

Обе учительницы вдруг разом оживились. Одна из них закричала, что осталось пять минут. Я судорожно дописал вывод, и лист с ответами вырвали у меня из рук.

Я вышел с экзамена предпоследним. В коридоре толпился возбужденный народ. Каждого вновь вышедшего тут же обступали со всех сторон и забрасывали шквалом вопросов. Каждый хотел знать, как прошел экзамен у другого, но не потому что его это искренне интересовало, а для того, чтобы остудить собственные воспаленные нервы. Я ловко увернулся, подставив на растерзание шедшего следом за мной Диму.

Поодаль от остальных в стороне я заметил одинокую фигуру Эдика. Держась за голову, он через окно смотрел во внутренний двор школы. Выглядел он так, словно его засунули в стиральную машину и три с половиной часа вертели в ней без воды. Я спросил, что случилось. Он, весь помятый и удрученный, оторвался от созерцания внутреннего двора и перевел растерянный взгляд на меня.

— Все неправильно, — сказал он глухим голосом. — Я все написал неправильно.

Я заверил его, что такого быть не может. Даже если у него найдут пару ошибок, то всего лишь снимут несколько баллов. Эдик в ответ покачал головой, снова повторил «все неправильно», вцепился себе в волосы и с силой дернул несколько раз. Я бросился было остановить его, пока он случайно не снял с себя скальп, но он уже раскисшей соплей сполз под окно и сидел теперь, опершись спиной о стену и все также обхватив голову руками. Я еще какое-то время постоял рядом с ним, успокаивая и обнадеживая, а когда убедился, что он пришел в норму, отправился искать Аню. Отходя от него, я услышал:

— Хотя, может, и правильно…

Когда мы с ней вдвоем вернулись к этому окну, от Эдика осталось только мутное пятно на стекле, куда он прижимался лбом.

Остальные экзамены прошли примерно так же. На математике было сложнее всего. Там я несколько раз сломал себе мозги, пытаясь решить некоторые задания. Когда до конца оставалось чуть меньше часа, а из моих ноздрей валил пар от медленно закипающих мозгов, я вышел в туалет, чтобы подсмотреть в шпаргалку формулы производных, но случайно забыл ее в обложке паспорта, который остался лежать на парте. Пришлось немного пошататься по коридорам и ни с чем вернуться в класс дописывать видимо безнадежно проваленный экзамен.

История прошла легко. Мы с Аней писали в одном классе и постоянно переглядывались, так что учителя даже заподозрили нас в списывании друг у друга, хотя мы сидели в разных концах аудитории. Одним из наблюдателей был бодрый старичок, который все время подмигивал нам с Аней. После экзамена мы узнали, что он дедушка нашей Оли. Во время экзамена он сокрушенно качал головой и жаловался своей собеседнице — второй наблюдательнице, что его внуки не хотят учить историю родных мест, «мечтают уехать подальше, а ведь здесь наши корни».

Последний экзамен серьезных проблем тоже не вызвал. Как и на математике, на нем я решил выйти в туалет, но не чтобы списать, а по прямой нужде. Когда я вошел в уборную, передо мной открылась удивительная картина. Маленькое помещение с двумя писсуарами и тремя кабинками было битком набито учениками. Один, стоя ногами на унитазе, звонил по телефону. Двое у дальней стены тормошили и без того затрепанный желтый учебник. Несколько ползало по полу, разыскивая среди рассыпанных бумажек, которыми была усеяна вся плитка туалета, нужную шпаргалку. Кто-то спросил у меня про познание. Я ответил. Другой — о признаках рыночной экономики. Я и ему подсказал, но тут же пожалел. Как в фильмах про зомби, со всех сторон на меня повалили бледные существа с заплывшими, красными от недосыпа глазами, бессознательно вытянутыми вперед руками и жаждущие добраться до моих мозгов. Так и не справив нужду, я в спешке ретировался из туалета.

Что ж, все четыре экзамена позади. Осталось дождаться результатов и тогда строить планы на будущее. Мама каждый вечер после работы по несколько часов сидит за моим компьютером — блуждает по сайтам приемных компаний разных вузов, а потом спрашивает, выбрал ли я, куда буду подавать документы. Я неизменно отвечаю, что еще не выбрал. Она предлагает варианты. Я, как правило, соглашаюсь. Ей спокойней. Мне… Даже не знаю. Решу в последний момент.

Аня осталось сдать Иностранный язык. Пойду с ней для поддержки. Она правда и сама легко справится, но, думаю, ей будет приятно, знай она, что я жду ее за воротами школы.

Мы сидели в моей комнате — пережидали полуденную жару. На экране ноутбука уже в сотый раз подряд крутился клип Uno от Little Big. Аня лежала на кровати и в такт песне покачивала ногами. Я наблюдал за ней, откинувшись не спинку компьютерного кресла. Клип кончился. Аня потребовала запустить его снова. Я запротестовал: сколько можно!

— Самый последний раз! — взмолилась она.

По моим подсчетам, она произносила эту фразу четырежды за последний час.

— Хочешь раскрою тебе тайный смысл? — спросила она и не стала дождаться ответа. — Вытяни перед собой ладонь и начни загибать пальцы, начиная с мизинца. Как в песне: uno, dos, третий пропускам и… cuatro!

Песня кончилась. Аня встала с кровати. Я не отрывал от нее взгляда. Она потянулась, будто разминаясь после сна. Тонкая полупрозрачная майка оголила плоский живот. Уже успевшие загореть ноги вытянулись в струнку. Она небрежным движением поправила короткие черные шорты, слегка съехавшие ниже положенного, пока она ерзала на кровати, и в упор посмотрела на меня.

— Так,— сказала она. — Заканчиваем со всей этой ерундой. Тебе пора заняться делом. Я не хочу, чтобы из-за меня ты никуда не поступил.

Я попытался вяло возразить.

— Не спорь, — отрезала Аня.

Она подошла, потянулась через меня к полочке с книгами, так что перед глазами зависла ее загорелая шея — в носу защекотало — она выпрямилась и с грохотом опустила на стол учебник по обществознанию.

— И хватит на меня так смотреть, — сказала она, делая вид, будто смутилась.

— Как?

— Я еще маленькая девочка… — сказала она, снова вытянулась на кровати и коварно стрельнула в меня острым взглядом своих больших глаз.

Этот разговор происходил еще до ее Дня рождения, после которого мы перестали быть детьми.

— Читай учебник, а я буду слушать.

Она закрыла глаза и откинулась на подушку, будто арабская принцесса из «Тысяча и одной ночи», только мы поменялись ролями: я — рассказываю, она — слушает, и за окном не прохлада ночи, а тяжелая духота середины дня.

— Учебники переполнены чушью, — сказал я.

— Ну и что же. Сдашь экзамены и выкинешь ее из головы.

— Зачем забивать голову бессмысленными вещами?

— Затем, чтобы получить нормальные баллы на ЕГЭ и поступить в универ.

— Тебе не кажется странным, что мы одиннадцать лет тратим на то, чтобы в итоге нам поставили какое-то абстрактное число из трех цифр, которое уже через месяц ничего не будет значить? Это как-то неправильно что ли…

Аня приподнялась на кровати, напустила на себя грозный вид и сказала:

— Ты опять споришь? Если не будешь готовиться к экзаменам, я к тебе больше не приеду.

— Значит, мы не идем сегодня на озеро?

— Конечно идем! Только ты возьмешь с собой учебники.

Дикое затерянное в степи озеро мы открыли для себя недавно. Точнее я знал о нем с детства, а вот Аня удивленно хлопала глазами, когда я впервые привел ее туда. В попытке победить жару мы искали пляж, чтобы, лежа под тенью деревьев, иногда остужать наши нагретые солнцем тела в прохладе воды. Городской пляж на берегу Кубани — в той ее части, где река разливалась до размеров океана, а течение замедлялось до еле заметного шевеления волн — нам не подходил. Песчаная набережная, переполненная загоравшими людьми, таила угрозу не до конца побежденного вируса и чужих любопытных глаз. Стайки детишек шумно носились по берегу, плескаясь и резвясь во славу беззаботного детства. Женщины, чьи молодые годы жили теперь лишь под толстым слоем воспоминаний, обеспокоенно следили за ними, переводя пристальные взгляды на нас с Аней и обратно, чтобы, убедившись в безопасности своего выводка, подстегиваемые любопытством, вновь обернуться к нам.

Тогда мы поняли: нам нужно безлюдное место — и принялись искать его. Мы брели по берегу Кубани в сторону плотины. Не дойдя до нее сотни метров, остановились у одинокой заросшей могилы. Аня спросила, как я думаю, откуда здесь могила, и я рассказал одну из многочисленных легенд нашего города. Раньше, когда платину только построили, над ней возвышалась статуя Сталина, которая рухнула в реку сразу после смерти вождя. Один из тех людей, что ломал памятник, сам оказался в воде, и вождь, падая, придавил его насмерть. Человека похоронили на берегу, а Сталин еще долго пролежал на дне с протянутой кверху рукой, пока из Ставрополя не прислали машину и не уволокли вождя в неизвестном направлении. С тех пор на этом месте не раз видели призрак придавленного человека. Он выходит из могилы каждый раз, когда кто-то в городе заводит речь о восстановлении памятника вождю.

Мы миновали плотину и сразу оказались за городом. Начался густой лес, дарующий спасительную прохладу. Мы удалялись все дальше и дальше от городской черты. Русло Кубани сузилось в узкое бутылочное горло, а течение набирало скорость горных рек. Я показывал Ане места, куда в детстве водил меня дед. Когда река в конце августа высыхала до того, что можно было перейти ее вброд, мы с дедом переправлялись на другой берег. За нами увязывался пес по кличке Фунтик. Мы шли пешком, а его короткие лапы не доставали дна, и его сносило течение. Я боялся, что безуспешная борьба собаки со стихией, закончится победой последней. Тогда дед останавливался посреди реки — грозный, как Колосс Родосский, — он кричал псу: «К берегу! К берегу!» — и тот возвращался обратно.

Мы дошли до маленького покосившегося кладбища времен Великой Отечественной. Отсюда начинались места, бродя по которым два месяца назад, я пытался понять, как жить дальше. Мне не хотелось снова посещать их, к тому же мы устали после долгой прогулки, и я предложил Ане зайти ко мне. Через полчаса, утомленные и обессиленные, мы купались в прохладе кондиционера в моей комнате.

Аня сказала, что раньше не гуляла по окрестностям города. Обычно на лето родители отправляли ее за границу, и она не могла даже представить, что совсем рядом есть такие красивые места — надо лишь уметь искать. Тогда я и вспомнил про затерянное озеро, рассказал о нем Ане, и мы решили на следующий день отправиться на его поиски.

В детстве мы с Лешей ловили там раков. Мой дед объяснил, как это делается. Нужно ногой нащупать нору, задержав дыхание, нырнуть, затем, откинув страхи и сомнения, засунуть руку в нору и, ухватив рака за клешни, медленно вытащить. Иногда они больно щипались, и тогда нужно было надавить на основания клешни, чтобы рак отпустил свою железную хватку.

С Лешей мы, бывало, забредали далеко от города в поисках новых приключений. Мы представляли себя первооткрывателями неведомых земель. Однажды, выйдя на проселочную дорогу, ведущую в никуда за горизонт полей, спустя пару часов упорного пути мы наткнулись на цветущий сад. Кто его посадил и зачем — загадка. Наевшись черешни, от сладости которой хотелось закрыть глаза и мгновенно уснуть и отдохнув в тени деревьев, мы вновь вышли на дорогу и отправились в обратный путь. Больше в этом месте мы не бывали.

Двадцатого июня Ане исполнилось восемнадцать. Она закатила вечеринку, которая одновременно заменила школьный выпускной. На ней собрались все наши одноклассники. Я приехал раньше остальных — вызвался помочь Ане встречать гостей, так как ее дом находился в коттеджном поселке, и остальные не знали дороги.

Я познакомился с Аниной мамой — вежливой женщиной приятной наружности. Она находилась везде одновременно: на кухне, в беседки, в саду и на чердаке. Она проверила каждый уголок дома на наличие мусора или непорядка. Кажется, она волновалась за праздник дочери больше, чем Аня, которая едва поспевала за матерью, беспрестанно повторяя «мам, да я сама разберусь».

Начали прибывать гости. Я встречал их на автобусной остановке и провожал к дому. Так как они приезжали по одному или маленькими разрозненными группами, то я, словно проводник между мирами, не останавливаясь ни на минуту, метался между автобусной остановкой и Аниным домом.

Вторыми или третьими приехали Саша с Мишей. Маршрутка медленно подъехала к остановке, где я стоял, замерла и какое-то время ничего не происходило. В боковом окне маячил профиль Саши. Видимо они расплачивались за проезд. Потом дверь фыркнула, отъехала в сторону, первым наружу шагнул Миша, протянул назад руку и галантно помог Саше выбраться. Я их поприветствовал. Они поздоровались в ответ. И между нами тут же повисла физически ощутимая, угловатая, заполняющая все паузы неловкость. Она исчезла позже, залитая несколькими бокалами вина и общими воспоминаниями о последнем школьном годе.

Потом я встретил Диму. От нечего делать он согласился составить мне компанию, и проводников стало двое. Мы вспомнили о нашем шахматном противостоянии. Прикинув какой счет после всех сыгранных партий, мы пришли к тому, что за каждым по семнадцать побед и, соответственно, столько же поражений. Я предложил поставить точку в этом споре. Дима согласно кивнул, запустил на телефоне игру, которую за этот вечер мы так и не завершили, оставив счет равным: семнадцать-семнадцать.

Потом звучала музыка. Виталик с Владом жарили шашлыки, Дима, сидя поодаль, чтобы до него не долетал дым костра, давал бесполезные советы, чем злил Влада и веселил всех остальных. Миша пытался усидеть на двух стульях: одновременно ласкаться в сторонке с Сашей и сыпать шутками в общую компанию, собравшуюся вокруг костра. Удивительным образом ему это удавалось.

Анина мама уехала, чтобы «не смущать молодежь своим присутствием». С громким хлопком несколько бутылок вина избавилось от пробок. Красное и белое полилось в бокалы. Приготовилось мясо, и все мы расселись в беседке за круглым столом.

Мы играли в мафию. Я, как самый искусный лжец, дважды выиграл, идеально притворяясь мирным жителем, а по ночам, когда все засыпали, безжалостно истребляя игроков одного за другим. Это сыграло со мной злую шутку — во всех последующих играх меня «на всякий случай» убивали первым.

Внезапно появился Эдик. Возбужденный и радостный, он затараторил о том, как у него сел телефон, а сам он, заблудившись, целый час плутал по окрестным улицам и «даже набрел на какой-то сгоревший дом». Честно говоря, мы с Аней совсем забыли про Эдика и теперь, испытывая легкую форму вины, радовались, что он объявился.

Он тут же заявил, что «намерен сказать тост в честь виновницы торжества». Он сосредоточился, надувшись и покраснев, как вино в бокале, который ему тут же подали, и с генеральской торжественностью провозгласил: «Здоровья, счастья и… рой детишек у вашего очага». Последнее вызвало бурю восторженного смеха, сквозь который прозвучала шутка Миши: «Кажется, Эдик перепутал День рождения со свадьбой», — что еще сильнее подстегнуло всеобщее веселье.

Вскоре все немного заскучали. Виталик предложил прогуляться. Эдик подхватил, обещая показать сгоревший дом. Он проявил такую настойчивость, что никто не смог ему отказать. Никто, кроме меня и Ани.

Под тем предлогом, что «надо немного прибраться», а мне — помочь, мы остались с Аней вдвоем. Я принялся собирать тарелки, но Аня остановила меня словами:

— Ты серьезно хочешь сейчас заняться уборкой?

И она повела меня к себе. По крутой лестнице мы поднялись на второй этаж, прошли под звенящей люстрой и оказались в ее комнате возле широкой кровати. Я успел заметить раздувшиеся от книг полки шкафа, из которого торчали корешки с именем Дэна Брауна, и два висевших на стене рисунка с абстрактными пейзажами. Я успел понять, что это ее собственные картины. И еще я успел подумать, как много на них оранжевого цвета, и как сильно в комнате пахнет жасмином вперемешку с осенней сиренью.

Потом я всего этого уже не видел. Когда за окном послышались голоса возвращающихся с прогулки одноклассников, я сидел на краю кровати, не решаясь оторвать взгляд от пола, и неловко натягивал смятую одежду. За моей спиной так же молча одевалась Аня. Я боялся повернуться и встретить ее растерянный взгляд, какой, наверное, был и у меня. Казалось, после случившегося мы больше не сможем говорить друг с другом, потому что в каждом произнесенном слове будет не тот смысл, какой оно должно иметь. И с завтрашнего дня мы больше не увидимся, потому что стали чужими людьми. Но Аня подошла ко мне — я поднял на нее глаза — она, расправив юбку, протянула руку и сказала:

— Ну что, пойдем к остальным?

И все сомнения мгновенно улетучились.

Мы вели себя как обычно. Никто нас ни в чем не заподозрил. Никто не обратил внимания на грязную посуду, которая так и осталась лежать неубранной. Только Саша заметила, как мы, сидя у костра в разных местах, бросаем друг на друга осторожные взгляды, чтобы понять, что же между нами изменилось.

Через неделю мы снова были в этой же самой комнате. Аня показывала мне свои рисунки, на которых она изобразила наших одноклассников. Она указывала пальцем и поясняла кто есть кто, потому что они совсем не походили на оригиналы. Я недоуменно кивал, и, видя мое непонимание, она поясняла, что так и задумано — они не должны быть похожи: рисунок лица и настоящее лицо — это разные вещи. Я подумал: в этом что-то есть — и согласился. Тогда я понял, что произошедшее в этой комнате два дня назад не было катастрофой, наоборот — мы стали гораздо ближе, и я уже не представлял свою жизнь без Ани.

Под конец вечеринки Эдик едва не расплакался. Никто не смеялся над ним из-за чрезмерной чувствительности — так или иначе все украдкой вытирали глаза. Произошло это из-за нахлынувших воспоминаний. Мы сидели вокруг костра, и каждый по очереди рассказывал связанную со школой историю. Вспомнили, как Дима зимой десятого класса, спутав в гардеробе куртки, ушел в чужой, и потом вся школа искала вора, пока на следующий день не пришел растерянный Дима и не вернул куртку. Самое смешное в этой истории то, что куртка принадлежала школьному сторожу.

Вспомнили, как Эдик однажды в столовой так отчаянно смеялся, что случайно высморкался себе в компот. Вспомнили, как мы с Аней не переносили друг друга в начале года. И как все вместе мы ходили в пиццерию вместо отмененных уроков. А иногда и прогуливали, и шли на набережную Кубани, где издалека смотрели на плотину, а потом до вечера бесцельно бродили по парку. Еще многое вспоминали в этот вечер, пока Эдик бестактно не сказал:

— Жаль, мы больше никогда не соберемся вместе.

Ему сначала никто не ответил, а затем со всех сторон посыпались заверения, что мы обязательно будем поддерживать связь друг с другом, и раз в месяц будем собираться вместе, куда бы нас не закинула судьба, а если не получится раз в месяц, то хотя бы каждые полгода или каждый год… Я думаю, никто по-настоящему не верил в эти слова, и все понимали: Эдик прав.

Когда стемнело, все разошлись по домам. Я ушел от Ани последним. К тому времени приехали ее родители, предложили меня подкинуть. Я отказался. Мы с Аней неловко попрощались, я залез в маршрутку, добрался до центра города и оттуда поплелся до дома пешком — автобусы к моему району уже не ходили. Идя по безлюдной дороге в темноте ночной прохлады, я пытался понять, поменялось ли что-нибудь во мне после этого дня или нет.

Всю следующую неделю мы с Аней встречались у меня дома, пережидали часы сиесты и, набрав в рюкзак воды, выдвигались на затерянное озеро, чтобы там понежиться в тени деревьев и искупаться в чистой прохладной воде. Путь туда неблизкий — минут сорок пять — и в первый раз, когда я вел Аню через поля, от которых несло полуденным жаром, а над головой трещали линии электропередач, она жаловалась, что я завел ее на край света. Но когда она увидела ровную поверхность озера, внезапно открывшегося перед нами, она упрекнула меня только в том, что я не предупредил ее взять купальник, потому что нашим единственным общим желанием было упасть в воду и не вылезать из нее до конца лета. С тех пор мы ходили на озеро каждый день.

Так было и вчера. Мы лежали под деревом в шаге от воды. Аня в синем купальнике-бикини и с растрепанными волосами держала в руках несколько листков бумаги с печатным текстом. Она пояснила, что это ее эссе. На мой вопрос зачем оно ей, она туманно отшутилась.

— Можешь почитать? Мне кажется, тут чего-то не хватает.

Я прочел. В своем эссе Аня рассказывала, как впервые посетила Эрмитаж. Я сказал, что, если она хочет показать в тексте, как медленно течет время, когда ее лирический герой блуждает от картины к картине в бесконечном лабиринте залов и комнат среди миллиона бессмертных шедевров изобразительного искусства, ей нужно растягивать предложения в длинные сложные конструкции, с дополнениями и причастными оборотами, накатывающими один за другим на читателя, как волны на морской берег. Но когда у ее героя заканчивается время. Он опаздывает на поезд. Впереди осталось самое интересное. Он скачет от одной картины к другой. Галопом проносится мимо Да Винчи. Мимоходом бросает взгляд на Рембранта. И, вылетев из музея, несется по Невскому проспекту к ж/д вокзалу…

— Тут нужно рубить предложения на части, — сказал я. — А отсылка классная.

— Какая отсылка? — спросила Аня.

— На фильм Годара, где герои за девять минут пробегали через весь Лувр.

— Я этот фильм не смотрела.

— Тогда посмотри и сделай осознанную отсылку.

— Зачем?

— Потому что мы больше не можем жить без отсылок.

— Не понимаю, почему весь мир помешался на этих отсылках.

— Хочешь фокус? Открой нашу переписку в Телеграмме. Что ты там видишь?

— Сообщения… Стикеры с Гарри Поттером…

— Вот именно! Мы даже общаемся отсылками. Если бы я писал книгу, в ней был бы миллион отсылок, явных и мнимых, легко прочитываемых и известных только мне.

Мы еще какое-то время поспорили. Потом наперегонки бросились в озеро. Я доплыл до середины, взобрался на дрейфующее там бревно, где одиноко скучала лягушка, и оно тут же в моем воображении превратилось в шлюпку после кораблекрушения во время шторма, в которой подросток вместе с бенгальским тигром пересекали Тихий океан. Потом мы с Аней вышли обратно на берег, она, не вытираясь полотенцем, подставила мокрое тело под солнечные лучи, чтобы через еще не высохшие капли лучше ложился загар, и мы продолжили прерванный разговор.

— Так откуда ты все это знаешь? — спросила она.

Я, замявшись, объяснил, что веду дневник — просто на память, но ей не покажу, даже если она будет сильно просить. Она пожала плечами и сказала:

— Ну и ладно. Потом, через много лет решишь опубликовать свой дневник, сделаешь из него книгу, тогда и прочту.

Она произнесла это таким уверенным тоном, что у меня не нашлось слов возражений.

Через пару часов мы свернулись и двинулись в обратный путь с озера ко мне домой. Солнце томилось в вечернем мареве красным бесформенным пятном. Его косые лучи уже не кусались, а только ослепляли, и приходилось все время смотреть себе под ноги. У меня дома Аня переоделась в сухую одежду, я проводил ее до остановки, посадил в автобус и вернулся к себе в комнату. Все это время и потом весь вечер, половину ночи и весь сегодняшний день ее фраза не выходила у меня из головы. Вместе с ней под черепной коробкой билась еще одна мысль: «Зачем ждать много лет?»

В детстве дед часто брал меня на рыбалку. Мы вымачивали хлеб в реке, катали его в маленькие шарики и, насадив их на крючок, устраивались у самой воды. Я тогда не понимал азарта, с каким дед закидывал удочку, и усердия, с каким он ждал очередной поклевки. Мне быстро надоедало: я убегал бродить по берегу, бросать камни в воду и пугать лягушек, а когда уставал, садился рядом с ним на корточки и включал мультики на телефоне. Тогда дед обычно говори: «Эх, вы, поколение интернета. Не понять вам обычных радостей жизни». И дальше он рассказывал какую-нибудь историю из своей молодости, начиная ее словами «вот мы бывало в твоем возрасте…»

Сейчас в озере почти нет рыбы. Еще в начале года пруд был платным, но его владельцы обанкротились, сетями выловили всю рыбу и уехали. Я думаю, рыбаки приходят сюда не за хорошим уловом – они обычно облепляют берега канала, бегущего из богатой живностью Кубани, но его берега бедны деревьями, а июньское солнце беспощадно нагревает воздух до тридцати градусов в тени, так что днем, в районе полудня, не имея крыши или листьев над головой, можно превратиться в раскисшую кляксу. Да, постоянство времени плавится под зноем южного солнца. Рыбаки бегут на озеро от жары. Они знают, что здесь нет рыбы, зато есть пара лебедей, своим танцем завораживающих сильнее, чем беспрерывные нырки поплавков.

На прошлой неделе шли дожди. Они в эту пору разливаются под вечер. Весь день солнце беспощадно выжигает сухую траву на полях, огненным вихрем обрушивается на каменные городские дома и черный не остывающий асфальт, а вечером ветра из калмыцких пустынь, уткнувшись в Кавказский хребет, разворачиваются и гонят тучи с дождем на наш маленький город. В детстве, когда мы с дедом, бывало, гуляли по озеру, он поднимал голову к небу и говорил: «Ух как припекает. Видно вечером ждать бури». И правда: вечером я залезал на подоконник и сквозь два толстых стекла наблюдал, как ветер гнет к земле деревья, а с неба с какой-то остервенелой яростью несутся потоки воды.

Скоро дожди кончатся, и цифры на градуснике заправки Роснефти, мимо которой я каждый день последние одиннадцать лет ездил в школу, покажут сорок. С восьми утра и до восьми вечера появиться на улице для непривыкшего к жаре человека будет равносильно самоубийству.

Десять дней назад на предыдущих выходных прошел последний звонок. Конечно, онлайн. Учителя на камеру говорили поздравления. Некоторые мои одноклассники записали слова благодарности. Я не участвовал – видимо до меня не смогли достучаться, когда они снимали видеоролик. Самая трогательная часть – фотографии: под грустную музыку они следовали одна за одной, с первого класса и по одиннадцатый. По ним можно было проследить, как росли и взрослели Аня и Саша, Миша и Дима… Из маленьких испуганных семилеток, впервые ступивших на порог школы, они фото за фото распускались в девушек и укреплялись в парней. Меня, конечно, на фотографиях не было. Мой школьный путь шел параллельно, пересекшись с ними только на последнем году. Сначала православная гимназия, потом шестая школа, теперь вот лицей…

А ведь все могло быть по-другому. И я мог бы учиться с ними с самого начала. Моя голова торчала бы на общем снимке из музея Лермонтова в пятом классе; моя спина маячила бы на снимке из Архыза в седьмом классе, когда они взбирались к горному озеру и едва не потерялись; мой букет цветов загораживал бы половину лица на фото с обязательного возложения цветов на День Победы в прошлом году… Но, как говорит Наталья Алексеевна, история не имеет сослагательного наклонения. А еще она говорит: «Вам, ребята, пока рано грустить о прошлом».

Окончание последнего звонка было заблокировано Ютубом: «Видео удалено за нарушение Условий пользования YouTube». Видимо, виной тому авторские права на игравшую задним фоном песню.

Несколько раз в неделю я езжу к Наталье Алексеевне. Официально школа закрыта, поэтому она организовала что-то вроде «кружка истории» у себя на дому. Там мы, несколько белых ворон в стае математического класса, готовимся к гуманитарным экзаменам. В том числе и Аня.

Эти поездки на автобусе через весь город привычным маршрутом создают легкое ощущение возвращения к прежнему миру, когда еще надо было каждый день ходить в школу, а город не знал карантина.

Машин на дорогах с каждым днем становится все больше. Люди высыпают из домов в пять-шесть вечера, чтобы глубоко вдохнуть нагретого за день воздуха, и потом, дождавшись, когда небо затянет тучами, бросаются к ближайшим укрытиям, а город мгновенно накрывает ливнем.

Наш «исторический кружок» собирается в районе одиннадцати утра. Солнце к этому времени еще не успело разъяриться, но на сидениях в автобусе уже остаются влажные следы от потных спин. Около двух мы заканчиваем. Солнце переваливает через зенит. Воздух загустевает так, что, выходя на улицу после прохлады кондиционера, ты вязнешь, словно в болоте. Наш «кружок» рассыпается: кто-то спешит домой перебить маленькую порцию гуманитарности тяжеловесным задачником по алгебре; кто-то тащится к ближайшему магазину запастись холодной водой, чтобы без обезвоживания добраться до дома; кто-то, как мы с Аней, домой не идет.

Мы, дождавшись, когда наши одноклассники скроются из виду, беремся за руки, сворачиваем за угол девятиэтажки, в которой живет Наталья Алексеевна, и идем к перелеску, уютно притулившемуся к подножию горы с романтичным названием «Невинная». Она растет в паре километров от городской черты. Индустриальные лапы города еще не достали ее, но с каждым годом окраинные улицы подползают все ближе и ближе, и рано или поздно они лягут на ее возвышающееся над равниной тело.

Мы доходим до перелеска. Он, местами колючий и неприветливый, неохотно пускает нас под тень деревьев. В детстве я представлял, что в этом маленьком нелюдимом лесу живут эльфы. Они охраняют покой горы, пропуская сквозь свои владения лишь избранных.

Мы с Аней сходим с едва заметной тропинки, углубляемся в чащу и под ветвями дикого орешника устраиваем что-то вроде пикника. У Ани в рюкзаке бутерброды, у меня – плед. Рядом с шершавым стволом примятая трава – след наших предыдущих посещений.

В прохладе густых зарослей после нескольких минут полуденной жары голова наливается тяжестью, веки закрываются, тело перестает слушаться, мысли застывают, перемешиваясь с грезами, истончается призрачная граница между сном и явью, и уже непонятно взаправду Анина голова лежит на моем плече, а сквозь листву пробивается кричащий оранжевый цвет, как на диких картинах французских авангардистов, или виной тому солнечный удар – помрачнение рассудка, мимолетное, как тень скользнувшей по небу птицы, и те два часа, что мы провели вместе, когда я чувствовал на шее ее горячее дыхание, и по спине ползли мурашки, а по коже бегали маленькие электрические импульсы – были ли они, эти два часа, или я только моргнул – остальное приснилось.

В первый раз у нас не было с собой ни пледа, ни бутербродов, и мы лежали прямо на траве, смотрели вверх, как расходятся ветки от ствола дерева, от веток – тонкие прутья, от них – длинные треугольные листья. Я спрашивал Аню, зачем она ходит на занятия в наш «исторический кружок», если ей не нужно готовиться к экзаменам. Она не отвечала, только, повернувшись в мою сторону, в полудреме смотрела мне в глаза из-под полуприкрытых век. Я спрашивал, не передумала ли она идти в университет с языками, еще не поздно поступить так, как ей хочется самой. Она качала головой. Мне не нужны были ответы. Я их и так знал. Я говорил, потому что боялся окончательно провалиться в сон.

Разговоры о будущем делают его менее пугающим. Мы с Аней часто мечтаем, как оба поступим в Москву и будем гулять по Красной площади мимо Кремлевских стен и Храма Василия Блаженного. Это случится совсем скоро, уже в сентябре.

Началось все с выпавшего птенца… Да, пожалуй, именно с него я и начну. Пусть он станет отправной точкой. Тот день, когда я нашел птенца, не был каким-то особенным, но он крепко отпечатался в моей памяти.

Стояло жаркое лето. Мы с ребятами – Костей, Лешей, Леней и другими с района – беззаботно резвились на речке. Мне было тринадцать. Остальным – чуть больше. Мы прыгали в воду с тарзанки, ныряли с веток деревьев, строили шалаши, представляя их тайными убежищами и командными пунктами, катались на велосипедах и лазили по заброшкам. Так прошло все лето.

Однажды, мы купались на речке. Мы забегали вверх по течению, прыгали с деревьев в воду и, подхваченные течением, плыли к заводи с тарзанкой, где вылезали на берег и повторяли заплыв снова. Я почему-то отстал от остальных. Они уже попадали в воду – на поверхности торчали одни только головы – и течение стремительно уносило их за поворот реки, а я замешкался, не нырнул со всеми. Мое внимание привлекло какое-то копошение на берегу у самой воды. Тогда я слез с ветки, подошел поближе и увидел крохотного выпавшего из гнезда птенца. Он как-то неправильно дергал крылом – видимо сломал – крутил головой и жалобно попискивал, а черные глазки не мигая смотрели на меня. Взяв его на руки, я почувствовал, как где-то внутри бешено колотилось маленькое сердечко. Не задумываясь, я подкинул его вверх – хотел добросить до гнезда, но он упал обратно. Из клюва вытекла струйка крови. Маленькие глазки все еще смотрели на меня, а сломанное крыло вздрагивало. Мне стало нестерпимо жаль его. Я понял: он умирает, и меня охватило отчаяние, безысходная тоска от осознания, что я ничем не могу помочь. Тогда я взял камень и, размахнувшись, с силой ударил птенца по голове. В следующий миг я ужаснулся своему поступку. Птенец продолжал шевелиться. Отбросив камень, я убежал подальше от того места, чтобы остальные ребята не видели моих слез.

Примерно через полгода умер дедушка. Это была не первая потеря в нашей семье. Года за три перед ним от нас ушла бабушка. Она долго болела. Не знаю, какое несчастье приковало ее к постели – никогда не спрашивал – но, сколько себя помню, она всегда лежала. Может, от этого и от того, что я был слишком маленьким, ее смерть прошла как-то мимо меня.

Совсем по-другому я переживал утрату дедушки. Помню, до последней минуты, пока гроб не закрыли крышкой, я не воспринимал все происходящее всерьез. А потом, когда прямоугольная яма с ровными краями заполнилась землей и над ней вырос черный горб с крестом, я почувствовал, как от меня будто оторвали кусок. Говорят, так бывает с ампутированными конечностями – человеку мерещится шевеление пальцев, хотя самой руки или ноги уже нет.

Тогда я в первый раз попробовал сигареты. Раньше они меня не привлекали. Я не понимал, какой смысл тянуть противный вонючий дым в легкие и потом изрыгаться драконьим дыханием. А тут я ехал в школу на автобусе. На соседнее кресло упал Леша. Мы всю дорогу о чем-то болтали, а потом я спросил:

– Ты бы мог прогулять школу?

– Легко, – ответил он. – А ты?

– Пфф, да проще простого!

– А сегодня слабо?

– Прямо сейчас?

– Ага.

Я замялся. Он, кажется, ждал, что я дам заднюю, но я сказал:

– Да без проблем!

Мы сошли на нашей привычной остановке, тут же завернули за угол ближайшего дома, миновали несколько кварталов, чтобы как можно сильнее удалиться от школы, и, когда время перевалило за восемь тридцать, а где-то в школьных стенах протрезвонил звонок на первый урок, обратного пути уже не было.

Дальше как-то само собой мы купили сигареты. Не знаю, кому пришла в голову эта идея. Помню только, как мы боялись курить прямо на улице. Лихорадочно стреляли глазами по сторонам – в каждом прохожем мерещился знакомый, который мог тут же настучать нашим матерям. Поэтому мы двинулись за город на Кубань. Там нас едва ли мог кто-нибудь увидеть. С рюкзаками за спинами мы брели над берегом по лесу и беспрестанно курили одну за одной. Дым противно драл горло. Я украдкой кашлял в рукав. Леша плелся позади и тоже пытался незаметно откашливаться. Мы выкурили всю пачку, а вечером я, запершись в туалете, отдавал душу унитазу и клялся, что больше никогда не буду курить. Конечно, ее я нарушил месяца через два.

Произошло много перемен. Мы продали дедушкин дом со всеми хранившимися в нем воспоминаниями. До меня, наконец, дошло, что отец не улетал ни в какой космос, не спасал человечество и не сидел агентом в тайном закрытом бункере. Он просто ушел. Раньше мама не рассказывала мне правду: сначала поддерживала мои выдумки, потом мы просто не поднимали эту тему. Тут же я набрался смелости и спросил напрямую:

– Мам, отец ведь бросил нас?

Она ответила не сразу. Тогда я добавил:

– Я уже взрослый.

– Да, – сказала она. – Совсем уже взрослый.

Мне исполнилось четырнадцать. Я попробовал спиртное. Сначала пиво. Тут уж я совсем не помню, как это случилось в первый раз. Просто в моей руке вдруг появилась бутылка, я сделал глоток, потом еще парочку, и в голову напустили приятного тумана. Мне понравилось. По одной полулитровой бутылки нам хватало, чтобы потом, растянувшись на матрасе, кричать, как нас дико прет.

Пили и курили мы в нашем «убежище» под мостом через канал. С ближайших полузабытых и полузаброшенных дач мы натаскали разной мебели: диваны, кресла и ковры – в бетонном закутке соорудили вроде комнаты, и зависали там все свободное время. При острой нужде в нашем «убежище» можно было даже жить. К нам с Лешей прибились другие мальчишки: Костя, Леня, Вадим и прочие. Кто-то оставался и тогда компания на какое-то время расширилась, кто-то быстро сливался.

По вечерам мы часто играли в футбол за четырехэтажками – загоняли мяч в самодельные деревянные ворота. Там я впервые увидел, как ребята постарше после игры отходили поодаль от футбольного поля, садились под желтыми ветками акации и курили траву. Мама с младенчества твердила мне о вреде наркотиков и я, глядя, как ребята присасываются к дыркам в пластиковых бутылках с закупоренными фольгой горлышками, втягивая густой белый дым, испытывал отвращение. Пока однажды они не угостили меня…

Продать дедушкин дом помог один риелтор, который потом внезапно стал моим отчимом. На короткое время он заменил мне отца. Сейчас даже вспоминать противно, как я ходил за ним хвостиком, заглядывал в лицо и всячески пытался заслужить похвалу. А он был очень добрым: повел меня в цирк, посадил на водительское сидение своей машины и разрешил порулить. Еще мне жутко нравилась его кожаная куртка. Я мечтал, когда вырасту, купить себе такую же. А когда он звал меня «эй, ковбой!», я прямо рассыпался от радости, готов был рабом служить ему – так по-идиотски я себя вел.

Он медленно превращался в свинью. Разбрасывал повсюду мусор и заставлял убирать за ним. Я безропотно выполнял приказы, чтобы снова услышать «эй ковбой», а он становился все грубее, и «эй, ковбой» сменилось на пренебрежительное «пацан, иди сюда». Если я его игнорировал, мне прилетал подзатыльник или унизительный пинок. Мать все видела и одновременно не видела ничего.

Как-то раз летом после футбола, когда день уже клонился к ночи, а я не хотел идти домой, мы вдвоем с Костей от нечего делать подсели под акации к старшим ребятам – послушать их разговоры и самим помечтать о взрослой жизни. Они предложили «дунуть». Я боялся. В голове крепко сидели мамины слова о наркотиках. Настолько крепко, что меня даже подташнивало от едкого запаха подожженной травы. Костя согласился.

– Тяни-тяни! – подначивали они его.

Он закашлялся. Потом рухнул на пол и долго смеялся. Когда же пришел в себя, то, обхватив руками колени, сказал:

– Глина во рту.

Тут уже засмеялись остальные. И я вместе с ними. Костю более-менее отпустило через полчаса. Только ноги заплетались. В темноте он спотыкался о каждый камень. Я довел его до дома и нехотя потащился к себе. Если бы мне несколько раз не позвонила мама с претензиями, где я так долго шляюсь, я бы, наверное, еще побродил по району, дождался, пока мать с отчимом уснут, и только тогда бы вернулся домой.

Находиться дома мне становилось все тягостней. А по вечерам даже противно, потому что я слышал все, что происходило перед сном в соседней комнате…

То что взрослые занимаются сексом я знал – видел в интернете, как это делается, да и разговоры у старшаков крутились в основном об одном, но я не мог себе представить, чтобы этим занималась моя мать. Казалось, такие мерзости делают только незнакомые, чужие люди – кто угодно, только не мама. Мое существование говорило об обратном. Я убеждал себя, что ей пришлось лечь в постель с моим отцом, чтобы родился я – всего один раз ради меня, что она больше никогда… Тем более с каким-то уродом…

Я как-то спросил у Кости:

– Слушай, а твои родители делают это?

– Ты че? Конечно нет! А твои да? – скривился он.

– Нет! Нет! – соврал я.

Соврал, потому что по вечерам слышал возню в соседней комнате и знал: да, они это делают.

Как-то раз я проснулся от непонятных звуков. Казалось, кто-то лезет по стене или скребется о паркет в коридоре. Потом до меня дошло – это ритмично скрипит кровать в комнате матери. Оттуда же доносились резкие прерывистые стоны. Дверь в мою комнату почему-то была настежь открыта, хотя я никогда ее так не оставлял. Я встал с кровати, на носочках подошел к двери, закрыл ее и вернулся обратно. Звуки стихли, но мне все еще казалось, будто я продолжаю слышать это тяжелое отвратительное сопение и мелкие приглушенные вскрики. Я накрыл голову подушкой и еще около часа пролежал без сна, без мыслей и с чувством всепоглощающего стыда.

Следующим вечером, прежде чем лечь спать, я убедился, что дверь закрыта. Через пару часов все опять повторилось: я проснулся от тех же звуков, доносившихся из соседней комнаты через открытую дверь. Утром за завтраком отчим, ухмыльнувшись, как бы невзначай сказал:

– Кто-то всю ночь шумел под окном. Тебе как спалось, нормально?

Я ничего не ответил. Он, снова ухмыльнувшись, ушел на работу, а я принялся убеждать мать, что он полный мудак, и его надо выгнать. Она мне не верила.

– Кирюш, не говори глупостей. Он хороший человек, – повторяла она.

Я пытался объяснить – у меня ничего не выходило. Ну что я мог сказать? «Мам, он специально открывает дверь в мою комнату, когда вы трахаетесь». Сказать такое у меня не повернулся бы язык, а мои непонятные сбивчивые уговоры, наверное, не выглядели убедительными.

На заброшенной водокачке, где за пару лет до этого огромная толпа мальчишек играла в догонялки, мы с Костей, Лешей и Леней теперь курили гашиш. Коноплю – дичку – мы обычно собирали на полях – она сорняком росла на каждом шагу, а Леня варил из нее химку. Однажды меня так размотало, что я, не отдавая отчет своим действиям, схватил кирпич и битый час гонялся за ними, изо всех сил пытаясь проломить кому-нибудь голову…

Отчим стал посылать меня в магазин за презервативами. В первый раз я отказался. Я стоял на кассе, продавщица пробивала товар за товаром: хлеб, молоко, рис, картошку – я искоса бросал взгляды на стойку с маленькими квадратными разноцветными упаковками и чувствовал, как сердце где-то под ребрами будто подцепили на крючок и мелко подергивают, вгоняя острие все глубже и глубже. На дисплее высветилась сумма покупки, продавщица уставилась на меня в ожидании оплаты. «Да пошел он в жопу!» – подумал я, трясущимися руками протянул несколько бумажек, еще раз взглянул на стеллаж с презервативами и, развернувшись, ушел.

– Слышь, пацан. Я тебе что сказал купить? – чуть позже накинулся на меня отчим.

Я промычал что-то нечленораздельное.

– И где это?

Он отвесил мне болезненный подзатыльник – голова дернулась вперед – на глазах едва не выступили слезы – не от боли, а потому что мама все это видела и только сказала:

– Он же вроде все купил. За что ты его ругаешь?

– Это наши мужские дела, – ответил отчим.

Мама пожала плечами и отвернулась, а отчим тихо добавил:

– Если я сказал купить, значит, лбом о стену расшибись, но купи. Ты понял? В следующий раз можешь без этого не возвращаться.

И в следующий раз я купил их.

Помню, как бежал по дорожке между детским садом и пустырем. Потной рукой крепко сминал пачку в кармане. Рыдая, останавливался через каждые пять метров, чтобы выкинуть ее, и, не решаясь, пускался бежать дальше. Навстречу попадались какие-то люди – я отворачивался, пряча красное мокрое лицо в изгибе локтя, а хотелось наброситься на каждого из них, вцепиться в горло и вырвать кадык…

За очень короткий срок мы с ребятами обнесли всю дикорастущую коноплю в окрестных полях. Старшаки распускали слухи, что целые заросли с сочными шишками можно найти у химического завода. Мы не проверяли. Во-первых, туда было далеко идти: пол дня пешком, и столько же обратно. Во-вторых, те же старшаки пугали патрульными машинами, которые вроде как разъезжают вокруг поля и ловят всех, кто попадется под руку.

Один раз мы втроем с Лешей и Костей жарким летним днем брели по дачному поселку с озера, куда мы ходили купаться, когда речка надоедала. По дороге туда и обратно мы объедались растущими по-над заборами ягодами и фруктами: малиной, черешней, крыжовником и тутовником. А тут вдруг заметили на одном дачном участке в тени яблони три аккуратных ухоженных кустика конопли. Костя не раздумывая перемахнул через забор, выдернул все три куста и вернулся обратно. Каждый из нас потом нес по кусту к нашему «убежищу», причем мы как-то не обращали внимания на проезжающие мимо машины, попадавшихся людей и вообще на то, что могли загреметь в тюрьму за незаконное приобретение, хранение, перевозку, изготовление и переработку психотропных веществ.

Потом конопля кончилась. Мы перешли на клей…

Отчим изменял матери. Возможно, он обманывал ее с самого начала. Я постоянно видел его с другими женщинами. Он не особенно скрывался. У него все время звонил телефон, из трубки громко звучал женский голос, а он небрежно отвечал: это по работе. Бывало, пока он дома разговаривал с матерью, или они ужинали, или еще что-нибудь в этом роде, внизу у подъезда в машине его ждала какая-нибудь девица. Все вокруг замечали его измены – все, кроме матери.

Когда мать выходила на дежурство, отчим на несколько часов приводил девчонку, которая жила недалеко от нас, и которую я иногда видел со старшаками. Ей не было восемнадцати. Как-то мать, вернувшись с дежурства, спросила:

– А что это за милая девушка у нас была?

– Она к Кириллу приходила, – ответил отчим.

Я пытался протестовать. Я говорил матери, чтобы она не слушала отчима, что он все врет, что он мразь и ублюдок. Но она верила ему…

Достать клей очевидно гораздо легче чем коноплю. Главное выбрать с содержанием тонуола. Поэтому, вопреки расхожему мнению, клей «Момент» не подходит. Лучше всего использовать клей для обуви. Нужно выдавить тюбик в пакет, плотно приложить к лицу, чтобы не оставалось щели, и несколько раз вдохнуть и выдохнуть ртом. После десяти-пятнадцати вдохов сознание распадается на мелкие кусочки.

Еще один доступный способ «улететь» – надышаться бензином. Костины родители подарили ему мопед, поэтому у нас не было проблем с доступом к бензину. Пару раз «пыхнув» прямо из бака, мы пристрастились – стали переливать его в бутылку и кайфовать в нашем «убежище» под мостом.

От бензина вставляет по-другому, не как от клея или гашиша. Галлюцинации напрочь стирают окружающий мир. Можно даже временно отключиться и смотреть абстрактные мультики с несуществующими цветами и запахами, которые подкладывает воспаленный тяжелыми свинцовыми парами мозг. Звучащие над ухом голоса кажутся бесконечно далекими. Мелкие предметы – гипертрофированно большими. Или бывает зрение поворачивается на триста шестьдесят градусов, и можно в мельчайших деталях рассматривать собственные внутренности. Время обычно перестает течь линейно – оно то летит острыми шипообразными скачками, то тащится еле-еле, вязко, как желе, а потом вовсе проваливается в черную бездонную яму, отшибая попутно память.

Так мы с Лешей однажды дышали под мостом парами бензина из бутылки. Он с десяток раз вдохнул и выдохнул, и передал бутылку мне. Я сделал несколько вдохов. Леша сказал:

– А знаешь, у тебя красивые глаза.

Я заржал, но сразу понял, что он не шутит – в следующий миг он полез ко мне целоваться. Долго не думая, я ударил его наотмашь. Его голова безвольно мотнулась, будто сидела на тряпичной шее. Мне показалось это смешным, и я ударил еще раз. Голова теперь откинулась назад – Леша отключился. Придя в себя, он клятвенно уверял, что ничего не помнит.

Отчим как-то узнал про клей. Я повсюду в своей комнате натыкался на целлофановые пакеты с тюбиком внутри: на столе, в тумбочке, на кровати и даже под подушкой. Сперва я подумал, что сам забывал убирать улики, но потом понял – их подкладывает он. Не знаю зачем. Может, его это возбуждало или он просто мразь.

К нашей компании иногда прибивались самые отъявленные дегенераты. Одно время мы стали якшаться с братьями Иванчук, погодками. Мы нюхали с ними клей и дышали бензином. Кто-то из них в одну такую «тусовку» передал мне бутылку с бензином. Я несколько раз приложился губами к горлышку – вдохнул – ожидаемого эффекта не последовало. Сомневаясь в содержимом, я поднес горлышко к носу – воняло кислым запахом мочи. Иванчук ради шутки надо мной нассал в бутылку. Тогда я подошел к нему – он стоял спиной – я со всей силы ударил ногой. Он упал. Я ударил еще раз – по лицу. Потом еще и еще, пока кровь из сломанного носа не залила ему всю рожу, а сам он не заскулил как собака. Я бил его не из-за унижения, а потому что он испортил бензин, от которого больше не вставляло.

Наши пути разошлись через пару недель после этого случая. Иванчуки угнали машину у собственного отца, разбили ее и долгое время где-то бродяжничали. А недавно я слышал, что один сидит по малолетке – его сдали собственные родители. Второй скрывается. Они вдвоем кого-то изнасиловали…

Перелом наступил в конце лета – двадцатого августа. Мы втроем: я мама и отчим – должны были пойти в ресторан, отмечать ее день рождения. Время тянулось нестерпимо долго. Секундная стрелка на часах замирала на долгие минуты. Я маялся с утра – никак не мог дождаться вечера. Срезать лишнее время можно было только одним способом – убежать в другую реальность. Я решил, пока мама с отчимом собираются, посмотрю занимательные мультики, нарисованные совместными усилиями тануола и моего подсознания.

Я заперся в своей комнате, открыл настежь окна, чтобы не воняло клеем, на компьютере включил какой-то клип, на случай, если кто-нибудь все решит ломиться в комнату, затем улегся в кровать и спрятал пакет под одеялом. Я думал, все пройдет гладко: побалдею пару часов, потом меня отпустит, и вечером, как ни в чем не бывало, отправлюсь с мамой и отчимом в ресторан.

Замок на двери оказался ненадежным. Я даже не заметил, как в комнате возник отчим. Видимо он вскрыл дверь, когда я ловил очередной приход, потому что, открыв глаза, я обнаружил его нависающим над моей кроватью. Он сдернул одеяло на пол, увидел наполненный клеем пакет.

– Развлекаешься, – сказал он и засмеялся.

Я попытался встать – клей еще не отпустил – зашатавшись, я свалился с кровати. Отчим снова заржал. Мое искаженное восприятие преобразило его голос до неузнаваемого вороньего карканья.

– Клей не серьезно. Хочешь, героинчика достану?

Я вдруг почувствовал к нему такую лютую ненависть, что не в силах сдерживаться, бросился на него с кулаками. Он пинком отпихнул меня в сторону. Я отлетел к батарее. Холодный металл врезался в спину – в глазах потемнело от боли.

– Слышь, шакаленок, еще раз попробуешь цапнуть меня, окажешься на улице. И поверь, я сделаю так, что твоя мать даже не пикнет.

Он ушел, а я, потирая ушибленную спину, остался сидеть у батареи. Вечером они не взяли меня в ресторан. Я слышал их разговор, который произошел перед тем, как ко мне в комнату зашла мать и сообщила, что в качестве наказания я остаюсь дома.

Разговор был следующего содержания.

– Кирилла не берем с собой. Он наказан, – сказал отчим.

– Почему? – удивилась мать.

– Я поймал его за сигаретами.

– Он курит??

– Не волнуйся. Я уже провел с ним воспитательную беседу по этому поводу.

Потом мать, зайдя ко мне в комнату, сказала:

– Кирилл, я от тебя такого не ожидала.

Отчим взял ее под руку, я, с трудом держась на ногах, проводил их до дверей, и они, заперев за собой, ушли. Я остался один. Вернулся в свою комнату. Под кроватью лежал пакет с высохшим клеем. На нижней полке в тумбочке ждал полный тюбик. Руки почти не чувствовались. Легкие, казалось, выдрали зубами. Я ощущал себя раздавленным в мокрую мерзкую лужу, воняющую недельными помоями. Я упал на кровать, спрятал лицо в подушку, надеясь задохнуться, но не задохнулся. Вместо этого достал полный тюбик клея, выдавил в целлофановый пакет, натянул на лицо. Вдохнул. Потом еще раз. И еще.

Отчим совсем перестал скрывать свои измены. Это случилось через несколько дней после моего наказания. Я из своей комнаты слышал, как мама надрывающимся голосом спрашивала, куда он собирается.

Я, обдолбанный, вышел из своей комнаты, посмотреть, что происходит. Меня шатало. Картинка перед глазами слегка плыла. Отчим душился перед зеркалом новой туалетной водой – маминым подарком. Мать, зажав рот ладонями и изредка всхлипывая, сидела на диване поодаль. На заднем плане из телевизора новости громко орали о землетрясении в Италии и военной операции в Сирии.

– Я по работе, – коротко бросил отчим.

Он отошел от зеркала к шкафу, порывшись в нем, достал пачку презервативов и сунул ее в карман.

– Это тебе зачем? – сквозь слезы спросила мать.

Отчим не ответил. Он вернулся к зеркалу, поправил воротник рубашки, полоснул расческой по волосам и мимо меня направился к выходу. Мать бросилась следом. Он впихнул ступни в кроссовки. Она, упав на колени, вцепилась ему в штанину. Он за волосы отодрал ее от себя и, как собачонку, отпихнул в сторону. Мать зарыдала с какими-то душераздирающими грудными всхлипами.

Я стоял в дверном проеме, крепко держась за косяк, чтобы не упасть. Меня крыло, и, казалось, я наблюдаю за происходящим сквозь тонкую полупрозрачную плотную клеенку: силуэты местами расплывались, местами наоборот – проступали с четко выделенными краями. Помню, в тот момент мне стало смешно. Кажется, я даже один раз гоготнул, за что теперь ненавижу себя до глубины души, презираю, как вонючую соплю, место которой в помойке, в полном нечистот сортире – там теперь мое место.

Отчим ушел, а утром вернулся как ни в чем не бывало. Я думал, мать его на порог не пустит, но она в тот же день все простила.

– Ты мне точно не изменял? – спросила она.

– Конечно нет, – ответил он.

И тогда я решил убить его.

У Кости была бита. Он хвастался ею весной, когда они в школе на уроке технологии делали четвертной проект, и Костя в качестве такого проекта на станке выточил биту. Я выменял ее на все свои диски с компьютерными играми, которые покупал на центральном рынке.

Самодельная голая деревяшка сама по себе вещь ненадежная. Костя, разумеется, не заливал в нее свинца, как это правильно делается, поэтому утолщенный конец получился хоть и тяжеловатым, но недостаточно, чтобы наверняка проломить череп. Стоя с битой перед Костей, я чувствовал невероятную власть: я мог забить его до потери сознания, но когда я представлял перед собой отчима… Я начинал сомневаться, что у меня получится. Поэтому для надежности на конце биты я вколотил несколько двухсот пятидесяти миллиметровых гвоздей – они на полпальца торчали из гладко отполированного дерева. Получилось что-то вроде деревянной булавы с шипами. В средневековой Европе такое оружие с любовью называли «утренней звездой».

Костя, конечно, спрашивал, зачем мне бита. Мы зависали у него во дворе. Он курил гашиш. Я вбивал гвозди и отвечал, типа просто хочу попонтоваться. Не представляю, о чем я тогда думал. Сознание, кажется было ясное. Весь этот день я ничего не употреблял, хотя тянуло жутко, но уже потом, когда я несколько часов прождал отчима перед входной дверью. А тогда ярко, до слепоты, светило солнце. Горячий пот скапливался на лбу. Я хорошо помню, как снял футболку, чтобы обмотать голову, потому что здорово припекало, и лежавший в тени под виноградником Костя сказал:

– Сгоришь.

А я только фыркнул в ответ, поднял молоток и наполовину вбил еще один гвоздь. Костя приложился к сухому бульбулятору, в зафальгованном горлышке бутылки тихо зашипела трава вперемешку с табаком, он выпустил дым и, закрыв глаза, откинулся назад. Я вбил последний гвоздь – всего двадцать или тридцать – распрямившись, прикинул биту на вес. Костя, расслабленный гашишем, наблюдал за мной из-под полуприкрытых век. С шипованной битой я чувствовал себя сверхчеловеком.

Около четырех часов дня, завернув свое оружие в футболку, я пошел домой. Я понимал, что рано. Отчим приходил с работы в шесть-полседьмого, но я отчаянно боялся пропустить его возвращения.

Почти два часа: примерно с четырех тридцати до шести двадцати пяти – я провел в прихожей. Я садился на тумбочку – не в силах провести на одном месте больше минуты вскакивал и принимался ходить взад-вперед на два вытянутых шага – больше не давали тесные стены. Несколько раз за дверью слышались звуки. Я вздрагивал – потной ладонью крепче сжимал биту – боялся, она выскользнет в последний момент – за дверью затихало: мне мерещилось, будто там затаился отчим – он догадался – он знает, и я на несколько минут замирал, вслушиваясь в гудящую тишину. Голова нестерпимо болела, хотелось откинуть биту, уйти в свою комнату, припасть ртом к пакету с клеем и дышать, дышать, дышать. В углу стояли туфли – строгие туфли под костюм, немытые с вечера, с двумя серыми пятнами грязи на каждом носу – глядя на них, я едва не сошел с ума: мне вдруг показалось, он уже в квартире, он как-то прошел мимо меня – я почему-то его не заметил, и теперь он тайком наблюдает за мной со своей поганой улыбкой на всю рожу, которую я так ненавижу. Я пошел проверить комнаты. Пусто. Я даже зачем-то заглянул в шкаф – дверцы противно скрипнули – я испугался, что не услышу его, пропущу по-настоящему – бросился обратно. Наглухо запертая дверь встретила молчанием. Я заглянул в глазок – мутное пятно пустой лестничной клетки заканчивалось бежевой дверью. Я снова обратил внимание на туфли. Они как будто чуть сдвинулись. Он только что был здесь, снова подумал я, но тут же откинул эту мысль. Я запихал их под комод. Бита выскальзывала из мокрой ладони – я не выпускал ее ни секунды. Я представлял, как ударю его. Когда дверь откроется, я буду стоять в одном шаге. Он покажется – я размахнусь и со всей силы опущу биту на макушку. Сердце заходилось в галопе. Горло пересохло. Башка раскалывалась. Пот застилал глаза. Маленькая стрелка часов перевалила через шестерку. Я стоял перед дверью без футболки – она продырявленная гвоздями валялась под ногами – ждал, когда звякнет ключ. Я боялся поскользнуться на ней в самый последний момент – смотрел на нее, сжимая биту обеими руками, и не делал никаких попыток поднять – еще сильнее я боялся, что в тот момент, когда наклонюсь, чтобы убрать ее из-под ног, замок щелкнет, войдет отчим, и я не успею ударить.

Наконец, замок щелкнул. Я не поверил. Щелкнул второй раз. Дверь отошла. Щель быстро раскрылась. Я сделал шаг вперед и взмахнул битой…

Самого удара я не помню. Все произошло слишком быстро и как-то скомкано. Уже потом, когда начались все эти разбирательства, выяснилось, что бил я не так, как изначально задумал – не сверху-вниз по макушке, а почему-то наискосок, по касательной. Отчим не успел повернуться ко мне лицом. Это спасло нас обоих. Бита зацепила сначала плечо, напрочь разодрав гвоздями его любимую кожаную куртку, а потом превратила в кашу правое ухо.

Помню, я стоял перед открытой дверью. Отчим, схватившись за голову, как свинья визжал на лестничной клетке. Биты в руках уже не было. Ее с красными от крови гвоздями нашли потом на кухне, почему-то под столом. На крик выбежали соседи. Кто-то вызвал скорую. За ней приехали менты. Отчима забрали в больницу. Меня – в отделение. Туда же приехала мама.

Первые время я только и слышал фразы вроде «покушение на убийство», «умышленное причинение средней тяжести вреда здоровью», «смягчающие обстоятельства», «принудительные меры воспитательного воздействия». Говорят, мне повезло – сошлись десятки самых разных факторов, из-за которых я теперь пишу все свои тексты из дома, а не из мест отдаленных и менее приятных.

В первую очередь, свидетельские показания соседей. Все они характеризовали моего отчима как говно человека. Все это знали. Только для матери это оказалось открытием. Вообще ее шокировало многое. Например, вскрылись его прошлые грешки: несколько лет назад в Ростове он черными схемами отбирал квартиры у пенсионеров, проваживал хозяев в дом престарелых, а недвижимость продавал. Когда его поймали, он сумел сбежать в наш город – хотел отсидеться. Открылись его сексуальные связи с несовершеннолетними девушками, за что ему уже самому грозил срок по обвинению в педофилии. К тому же мать помогала медсестрой при родах дочери судьи. Наверное, и это как-то сыграло свою роль.

В присутствии психолога и матери я рассказал полиции все. Может, этого и не стоило делать. Мама потом год сидела на тяжелых антидепрессантах и в какой-то момент превратилась в собственную тень. Полностью она восстановилась совсем недавно – этим летом, когда меня перевели в новую школу.

Меня освободили от уголовной ответственности – решили, что мое исправление может быть достигнуто «путем применения принудительных мер воспитательного воздействия». Разъяснили вред, который «был причинен моим деянием», «передали под надзор родителей», то есть обязали мать следить за моим поведением и «ограничили досуг» – другими словами, на полтора года меня заперли дома, откуда я мог выходить только в школу и обратно.

Отчим ушел не сразу. Мать выгнала его, но он возвращался – нам пришлось поменять замок, и мы постоянно боялись, что он караулит нас в подъезде или где-нибудь за углом. Отчаявшись, мама попросила помощи на работе. На ее просьбу откликнулся Владимир Владимирович Чернов – он работал водителем у главврача больницы – он «поговорил по душам» с отчимом, и тот исчез, а через какое-то время Чернов сам стал моим новым отчимом.

Ограниченный досуг так же означал лишение привычных развлечений: ни телевизора, ни компьютерных игр, ни Ютуба, ни сериалов. Чтобы не умереть от скуки, пришлось обложиться книгами – самыми разными от истории искусства до научной фантастики. Читать мне нравилось и раньше, а теперь книги стали единственным проводником во внешний мир.

Прошло полтора года. Я вновь выполз на улицу, попробовал сунуться в компанию к Косте – не получилось: мы стали слишком разными – совершенно не понимали друг друга. Среди его друзей я скучал. Им со мной тоже было неинтересно, и, когда я перестал приходить к ним на тусовки, никто даже не заметил. С Лешей связь оборвалась сразу же по окончании лета. Они с матерью перебрались к бабушке, и мы больше ни разу не виделись.

За полтора года я общался только с одноклассниками, в основном с Авдеем, Игорем, Севой и Тарасом. Поэтому, когда «мой срок» кончился, само собой так получилось, что я прибился к их компании. Это случилось совсем недавно – год назад, в начале прошлой весны.

…

Кстати за окном очень красиво. Там рассвет. Солнце выкатило на небо, поднялось над тополями у речки и теперь заливает светом мою комнату. На часах пять утра. За спиной четыре выпитых чашки кофе и бессонная ночь. Интересно, что впереди…

Забавно, девять месяцев назад я начал вести этот дневник, и на вопрос самому себе «зачем» я отвечал, что хочу стать писателем. Не знаю, насколько этот ответ правдив. Меня он тогда вполне устраивал. А сегодня я вдруг подумал, что, кажется, больше не хочу.

Вчера, оставив запись в блоге, я пошел в гостиную, где мама с отчимом смотрели телик. Я сел с краю дивана и уставился в экран вместе с ними. Там крутили какую-то чушь. Наверное, со стороны сцена выглядела умилительно, как в каком-нибудь дурацком семейном ситкоме – там всегда показывают одну и ту же комнату с диваном, на котором по вечерам вся семья собирается залипать в телик. Не припомню, чтобы мы когда-нибудь так делали. Вчерашний день – исключение.

Я находился под впечатлением от встречи с Аней и не мог в одиночестве дожидаться ее звонка. Поэтому я молча сидел в гостиной вместе с мамой и отчимом и пялился в телевизор, даже не пытаясь понять, о чем там рассказывают. Идиотская передача, в которой орущие друг на друга люди пытались распутать клубок своих взаимоотношений, закончилась тупиком, и после нее запустили вечерние новости. На экране замелькали белые врачебные халаты. Я услышал, как отчим произнес:

– Сейчас хоть полегче стало. Самый ад был в начале мая.

Мама с ним согласилась, хотя сказала, что и сейчас не легко.

– Поскорей бы все кончилось. У меня больше нет сил. Я так хочу отдохнуть.

– Ничего-ничего, – подбодрил отчим. – Бог даст, мы хоть чему-нибудь научимся из всей этой истории.

Сюжет о врачах плавно перетек в сериал о советской школьнице, которая мечтает стать летчицей, но отчим, видимо, все еще прокручивал в голове воспоминания о начале мая, потому что вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, а как-бы в пустоту, сказал:

– У меня один в машине умер.

После долгой паузы он вдруг обратился ко мне.

– Не довез, представляешь, – сказал он глухим голосом.

Его глаза неприятно блестели, будто он под наркотой, и не соображает, что говорит. В руках он держал бутылку «Балтики», и больше сегодня ничего не пил. Не могло же его так развести после нескольких глотков.

Он не отрывал от меня взгляда, и я из вежливости спросил, куда они ехали.

– Было указание сверху, всех тяжелобольных везти в Ставрополь. Его не довез. Умер в дороге.

И потом он добавил фразу, которая ножом полоснула меня по сердцу.

– Хоть и бомж, а все человек.

У меня перехватило дыхание. Несколько минут я, инстинктивно пытаясь скрыть свое замешательство, дышал мелкими резкими вдохами, маскируя их под зевки. Я сам не понимал почему. Потом до меня медленно дошло. Осторожно, будто боясь собственных слов, чуть ли не по слогам я спросил, имеет ли он ввиду, что это был бомж.

Отчим, увлекаемый потоком телевизионного эфира, пребывал уже далеко от своих прежних мыслей. Он непонимающе тряхнул головой.

– Ну тот человек, который умер по дороге, – пояснил я.

– А-а-а, да. Бездомный.

Я сделал еще одно усилие – оно далось мне с невероятным трудом.

– У него был гипс?

Отчим задумался. Несколько секунд вспоминал. Я слышал, как у меня в горле бухало сердце. Отчим сказал:

– Кажется… Да… Да, точно был. Он с загипсованной ногой еще два места занимал.

В глазах у меня потемнело. Я встал с дивана, коротко бросил «иду спать» и, цепляясь рукой за стены, не замечая вопросов отчима «все ли нормально», направился в свою комнату.

Мне казалось, будто меня предали. Будто кто-то, какие-то гребанные высшие силы, специально издевается надо мной. Все было бессмысленно. Отчаяние – единственное, что я тогда чувствовал. Он все равно умер, а, значит, в этом мире нет ни капли справедливости. Зачем тогда все это было нужно? Зачем?! Ничего не имело смысла. Ничего.

Я пытался позвонить Ане. Я хотел ей рассказать. Я больше не мог держать в себе. Руки тряслись. Пальцы не слушались. У меня не получалось выбрать ее имя в списке контактов на телефоне. Большой палец елозил по экрану. Номера телефонов впустую скользили вверх-вниз. А когда она позвонила сама, я не нашел в себе сил ответить. Телефон выпал из рук. Он верещал и вибрировал под стулом. Затем умолк.

Некоторое время я просидел в темноте и тишине своей комнаты. За окном повисла ночь. Мать с отчимом, измотанные рабочей неделей, уснули глубоким тяжелом сном. Я зачем-то прокручивал в голове всю свою жизнь от первого, самого раннего воспоминания, когда в детском саду на «веселых стартах», я упал и в кровь разодрал колени, и до того момента на шестнадцатиэтажке, когда я, чувствуя животом парапет, висел головой вниз. Тогда и вправду все могло кончиться.

Я понял, что даже если дозвонюсь до Ани, не смогу ничего рассказать. Я вообще не смогу кому бы то ни было сказать вслух все, что со мной произошло тогда на шестнадцатиэтажке, или в сгоревшем доме, или еще раньше – в прихожей этой самой квартиры… Тогда я решил написать ей.

И вот странность: я не мог набрать ее номер телефона – так дрожали пальцы – но как только они опустились на клавиатуру ноутбука, тут же уверенно и без дрожи принялись выстукивать буквы.

Я писал всю ночь, и сообщение переросло в письмо. Перед его отправкой, я пошел на кухню закипятить воду для пятой чашки кофе. Вернувшись, прилег на кровать дожидаться, когда запищит чайник. И меня вырубило.

Проснувшись сегодня днем далеко за полдень и открыв ноутбук, я увидел: текст получился совсем о другом. Он вылез из меня как бы сам собой. Без моего ведома. Забавно, мне потребовалось девять месяцев, чтобы, наконец, написать его.

Первой пронесшейся в голове мыслью было: «Удалить!» Удалить немедленно, безвозвратно и больше никогда не вспоминать о его содержимом. Но я не удалил. Тогда-то я и подумал, что больше не хочу становиться писателем. Может, никогда не хотел.

Письмо Ане я не стал отправлять. Вместо этого я выложу его сюда следующим постом. А после… Думаю взять паузу. Позвоню Ане. Приглашу ее на свидание. В конце концов, эпидемия почти кончилась, а лето только начинается. Последнее школьное лето.

– В мире нет места лучше! – возбужденно говорила она, когда речь заходила о Париже.

А я слушал ее рассказы про этот город, о котором знал только со слов Хемингуэя и из фильмов Вуди Аллена и Жана-Пьера Жёне, и думал, что для меня это такое же мифическое место, как Нарния или академия Шармбатон. Аня возбужденно описывала картины из музея Орсе, говорила о Елисейских Полях и Триумфальной арке, о недавно сгоревшем Соборе Парижской Богоматери, о Саде Тюильри, Латинском квартале и Парижском Диснейленде…

– Когда все закончится, тебе обязательно надо там побывать! – несколько раз повторяла она.

Я улыбался, кивал, хотя она не могла меня видеть, и непременно со всем соглашался. А сегодня мы решили встретиться.

Точнее сначала был последний день школьных занятий. Он не сильно отличался от предыдущих. Разве что учителя поздравляли нас с окончанием «этого долгого пути длинною в одиннадцать лет» и «началом нового этапа в вашей жизни». К зуму даже подключилась директриса и сказала, что «передает нас новому учителю, имя которого жизнь!» Я не удержался и заржал. Уж до чего бывает я пафосно пишу в своем блоге (за что мне потом стыдно), но до такой абсурдной высокопарщины я еще не доходил.

А потом – все. Получили итоговые оценки, и последний урок – их сегодня поставили всего два – последний урок кончился.

Я еще какое-то время сидел перед уснувшим ноутбуком и пытался хоть на чем-нибудь сосредоточиться. Что делать дальше? Понятно, что впереди месяц подготовки к экзаменам, и сами экзамены, и поступление в университет – это я умом понимаю, но вот по ощущениям… Пока не верю. Представить себе, что пройдет лето, наступит сентябрь, а я не пойду в школу как обычно, как одиннадцать предыдущих раз… Нет, это невозможно!

Я немного побродил по пустой квартире, не зная куда прислониться, и, ткнувшись в окно, простоял так еще минут тридцать, глядя на макушки тополей возле реки. За ними маячила полосатая труба завода. Так что дальше? Тополя, поглаживаемые ветром, кивали и кланялись, а труба продолжала стойко торчать над ними.

Позвонила Аня. Она тоже маялась от безделья. Сказала, что не может в такой день сидеть дома, и предложила встретиться. Я возразил, что карантин.

– Ты телевизор что ли смотришь? Протри свои розовые очки от пыли! – засмеялась она. – Его уже неделю как никто не соблюдает.

Официально режим самоизоляции продлен еще на неделю, но уже с прошлого понедельника всех выгнали на работу и люди табунами шатались по улицам.

Я натянул маску на лицо, всунул руки в одноразовые перчатки и отправился на встречу с Аней.

Мы гуляли по набережной Кубани. Солнце сквозь деревья светило нам в спины. От реки тянуло прохладой. Ветерок подергивал Аню за волосы – она все время убирала их за уши. Ее ресницы порхали над медицинской маской. Иногда мы останавливались, склонившись над перилами, любовались медленным течением. Оно бежало тут тысячи лет до нас и, наверное, продолжит свой бег еще на тысячи лет вперед. В нем чувствовалась неумолимая сила.

– Как думаешь, что будет дальше? – спросила Аня.

Она, накручивая на палец черный локон, смотрела на реку и улыбалась.

– Дальше будет лето, – сказал я.

Вдали белым вздутым пузом с красной черепичной крышей сверкала плотина.

– В смысле у тебя есть какой-то план или типа того?

Я засмеялся, представив, как подобно Джокеру из «Темного рыцаря», картинно, добавив в голос брутальной хрипотцы, отвечу: «Разве я похож на человека, у которого есть план?» Но мой смех резко оборвался – я вдруг вспомнил, что еще недавно у меня был план, и, слава богам, он провалился.

– Нам бы только ночь простоять, да день продержаться, – тихо пробормотал я в маску.

Аня не услышала. Я стянул маску на подбородок, чтобы она не мешала говорить. Аня завороженно смотрела на противоположный берег. Там в заводи купалась бурая птица с взъерошенными перьями на маленькой головке. Она на мгновение как бы ныряла и одновременно лупила крыльями по воде, потом отскакивала на каменистый берег, оглядывалась и снова ныряла.

– Знаешь, а мы бы могли сделать это лето самым лучшим, – сказала Аня, коротко взглянула на меня и, быстро заморгав, вернулась к созерцанию птицы. – Последнее школьное лето.

Птица нырнула еще раз, потом внезапно, без какого-либо предупреждения скакнула вверх по склону, и еще раз, словно не птица, а кузнечик — глаза не успели заметить, как она мгновенно упорхнула.

– Потом универ… поступление…

– Ты все так же собираешься на международные отношения? Строить карьеру дипломата или кого там из них дрессируют…

– Родители хотят.

– А ты?

– Я, да… – растерянно сказала Аня.

Она отвернулась от реки, сняла маску и, запрокинув голову, подставила лицо ветру.

– Ты же рисуешь, – сказал я.

– О-о-о, – протянула она.

Дерево качнулось, ветка, загораживавшая солнце, отклонилась в сторону – на Аню упал свет. Она зажмурилась и отодвинулась.

– «Ты должна научиться зарабатывать на жизнь», – сказала она, изображая грубый мужской голос. – «Тебе нужно попасть в хорошее общество. Знаю я этих твоих – только и делают, что причинное место к красной площади прибивают и в футбольные матчи на самом интересном прерывают».

– Покажи свои рисунки, – сказал я, шагнув в пятно света.

Меня на мгновение ослепило.

– Еще чего. Это личное! – преувеличенно возмутилась она

Ветер затих – дерево вернулась назад, снова загородив собой солнце. Я стоял лицом к реке. Аня – спиной. Она опустила голову. Ее волосы покачивались в нескольких сантиметрах от моего лица. Плечи касались друг друга. Она повернулась ко мне. Мы встретились взглядами. В носу защекотало тонким запахом духом.

– Как же я их покажу? У меня нет с собой.

Я пожал плечами.

– Тогда опиши словами. Я сам их нарисую у себя в голове.

Она засмеялась.

– Я люблю картины, – сказал я.

– Я тоже, – почти шепотом ответила она.

Снова подул ветер. Подхватив прядь Аниных волос, он бросил их мне в лицо. Аня вновь засмеялась и убрала волосы за ухо. На перила рядом с моей рукой опустился воробей. Уставившись на меня, он два раза мигнул своими маленькими глазками-бусинками, потом мигнул на Аню, и так же внезапно исчез, как секунду назад появился.

– А как насчет тебя? – спросила Аня.

– Меня? – растерялся я.

– Да! Мою судьбу мы определили. Из меня получится Сальвадор Дали в юбке или вроде того. А ты чем будешь заниматься?

– Я… просто…

– Может, ты пишешь стихи?

– О, нет. Только не стихи.

– Жаль, я бы почитала.

– Правда?

– Так, значит, пишешь?

– Да нет же!

– Тогда что?

Желая услышать ответ, она вся подалась вперед – казалось, она вот-вот порхнет ко мне, как оторванный с дерева лист, и я, конечно же, поймаю ее … Точно не знаю, как это произошло, но в этот момент мы поцеловались. Поцелуй длился недолго и получился каким-то неуклюжим. Уже в следующую секунду между нами лежало полтора метра пропасти.

Отвернувшись друг от друга, мы молча смотрели на противоположный берег. Аня бросала на меня косые взгляды, и краем глаза я видел, как она улыбалась. Сам я потерял контроль за лицом. От улыбки свело скулы.

Аня засмеялась и сказала:

– Что ты делаешь? Тут повсюду вирус!

– Что я делаю? – возмутился я. – Это что ты делаешь?

Полтора метра пропасти мгновенно исчезли. Мы снова поцеловались.

Потом мы еще долго, держась за руки, бродили по берегу реки. Тут Аня призналась, что я понравился ей с самого начала, с того первого дня, как нас посадили вместе за одну парту. Я от удивления едва не выпалил: «Так почему же ты вела себя как стерва?!» – но благоразумно промолчал.

– Представляешь, что я чувствовала, когда вы с Сашей начали встречаться, – сказала Аня и добавила. – А потом… Я знаю, так думать плохо, но я ничего не могла с собой поделать… Потом, когда вы поссорились, или что там у вас произошло? И ты куда-то пропал… И говорили, чуть ли не сходишь с ума… В душе я ликовала. Я ругала себя за эти мысли, но продолжала радоваться. Прости. Тебе было очень плохо?

Мы остановились рядом со скамейкой. На другом берегу набок заваленное дерево окунало листья в воду. Река продолжала стремительно нестись мимо нас. Я смотрел на Аню. Ее ресницы дрожали. Из глаз, казалось, вот-вот хлынут слезы.

Наверное, не позвони у нее телефон, не отвернись она тогда, я бы вывалил на нее все свои внутренности – я бы выдал все: про себя, про блог, и про историю с бомжом… Мне до смерти требовалось излить, наконец, душу, выдавить накопившийся внутри гной – очиститься и обновиться. Но, к счастью, ей в этот момент позвонили.

Извинившись, она отошла не несколько шагов в сторону. Я сел на скамейку. По телефону Аня разговаривала долго, иногда повышая голос, иногда, замолкая, только кивала. До меня долетали едва распознаваемые обрубки слов. Небо заволокло белой пленкой облаков. Прямо над головой пленка как будто потрескалась, и тонкий разрыв заполняла густая синева.

Вернулась Аня. Сказала, что ей срочно надо бежать закончить одно дело, которое никак нельзя решить по телефону. Я проводил ее до остановки. Перед тем, как сесть в автобус, она, улыбаясь, сказала:

– Вечером я тебе позвоню.

В голове не укладывается. Кажется, совсем недавно – буквально за одним поворотом реки времени – я сел за парту в новой школе, и этот день, когда все кончится, болтался где-то впереди далеко за горизонтом событий. А теперь он наступил. То есть наступит в понедельник. Два дня – ничтожно малый срок. Хотя некоторые и в один умудряются запихнуть целую жизнь…

Когда нас переводили на дистанционное обучение, мы все думали, что это временно. А оказалось, для нас – навсегда. Такое странное тягучее ощущение, будто нас отправляют на последнем пароходе в неведомое и, возможно, недружелюбное будущее, и хочется в последний раз, обернувшись, взглянуть на уплывающие вдаль берега, но, когда высовываешь нос за борт, понимаешь, что проспал погрузку – пароход уже дрейфует в открытом океане. Все-таки одиннадцать лет мы ходили в школу – с настоящими стенами, крышей, доской и партами, к которым можно было прикоснуться руками, а закончили ее в виртуальном классе.

Может, это такой знак судьбы, типа мир на пороге виртуализации: границы реальности стерты, где правда где ложь – неизвестно, так что вот вам от школы последний урок: умейте жить в онлайне.

Понимание, что вот-вот закончится какой-то большой и очень важный период жизни, пришло ко мне сегодня на последнем уроке истории, когда Наталья Алексеевна сказала, что теперь не ей учить нас истории, а нам самим создавать ее.

– Очень жаль, что мы не можем попрощаться с вами как следует с последним звонком. Мы – я имею ввиду школу, – сказала Наталья Алексеевна. – Тем более мы выпускам вас в такое непростое время. Но свое напутственное слово я все же хочу сказать. Знаете, эта эпидемия… Этот вирус… Он ведь затронул в основном старшее поколение. У меня есть ощущение… Он как будто провел черту. Будто какие-то невидимые законы истории говорят, что наше время – время старшего поколения – закончилось, а нашему обществу требуется обновление. Я верю, что вам удастся изменить мир к лучшему. Мы тоже пытались… – тут она запнулась и попыталась незаметно вытереть выступившие слезы. – У нас получилось не все… Я только надеюсь, что когда вы спросите с нас за наши ошибки… Вы вспомните, что мы старались научить вас не повторять их…

Не договорив, она расплакалась. Я и сам едва не прослезился, потому что почувствовал, как сильно мне будет не хватать ее уроков. Мне захотелось приободрить ее, типа «мы не подведем» и «можете на нас положиться» – в голову почему-то лезли только дурацкие штампы из фильмов. Я, конечно же, ничего не сказал.

После уроков под влиянием слов Натальи Алексеевны, или встречи с Костей на прошлой неделе, или обоих событий сразу я решил покончить с одним делом, которое уже давно якорем висит у меня на шее.

Долго я откладывал этот разговор с Сашей. С самого двадцатого марта два месяца назад, когда мир еще был прежним. По понятным причинам, тогда я не мог с ней объясниться. Не то, чтобы я оправдываюсь… Сейчас, конечно, те события не выглядят столь драматично, но тогда – черт – я ведь думал, что убил человека!

Может, стоило поговорить сразу, как я пришел в себя. Но что бы я сказал? Правда я и сейчас не знаю. Но сейчас другое дело. Сейчас Саша и Миша… У них там что-то происходит: любовь во время чумы, на расстоянии в карантинной изоляции, или типа того.

В этом есть что-то ироническое. Звучит как синопсис: «Миша, с первого класса влюбленный в Сашу, только под конец последнего школьного года добивается, о чем мечтал одиннадцать лет, но оба они вынуждены сидеть дома, разговаривая исключительно по видеосвязи, без возможности прикоснуться друг к другу». Наверное, о их любви можно было бы написать книгу или еще лучше – снять фильм в формате ScreenLife, получить миллион оскаров или стать известным писателем в жанре young adult, а потом направо и налево раздавать автографы, сетуя, как сильно меня потрясла их история.

Ладно, признаю: мой сарказм неуместен. Это черная зависть. Или досада. Или скорее стыд. Стыдно, что я зачем-то тянул и обманывал, вместо того, чтобы сразу сказать правду.

Может, сегодняшние Сашины слова попали в цель. Не знаю… Перед звонком казалось, что пофиг. Просто надо поставить точку. Объясниться. Или вроде того. Получилось так себе.

Чтобы до нее дозвониться, я попросил телефон у мамы. С моего не удавалось – Саша, видимо, отправила меня в «черный список». Попытка объясниться провалилась.

Во-первых, Саша не была настроена на «конструктивный» диалог. Во-вторых, мне стоило отрепетировать свою речь… Или хотя бы придумать, что говорить, потому что, когда Саша взяла трубку, и из динамиков донеслось «алло» ее мягким голосом, я запнулся, то есть я секунд двадцать молчал, пока Саша, раздраженная, едва не положила трубку. Только тогда я выдавил:

– Саш… прости…

Ну а что я должен был сказать? «Прости, меня обуяли бесы» или «у меня случилось помрачение рассудка» или как в таких случаях выражались герои Достоевского, Толстого, Тургенева и прочих умельцев красиво изъясняться? У меня так не получилось. Я сбивчиво бормотал что-то несуразное, пытался как-то оправдаться, но все в пустую. Не дослушав меня, Саша на повышенных тонах перебила:

– Знаешь что! Мог бы набраться смелости и по-мужски сказать, что бросаешь меня, а не прятаться и не вести себя как мудак!

Еще какое-то время динамик телефона помолчал, и Саша положила трубку. Потом я зачем-то позвонил Мише, причем с того же маминого телефона. Он меня не узнал, а когда я представился, ощутимо занервничал: постоянно покашливал и звуком «э» тянул паузы между слов.

Здесь я допустил ту же ошибку – не подумал, что буду говорить.

– С Сашей не очень получилось… – сказал я.

Миша непонятно застрочил, запинаясь и, наверное, активно жестикулируя руками. Из его сбивчивой речи я понял, что он вроде как чувствовал себя виноватым – типа увел у меня девушку и все такое, а я ведь хотел говорить совсем о другом. Точнее я сам не знал, о чем хотел говорить…

– Ну… сам понимаешь… – постоянно повторял Миша.

Я мотал головой, забыв, что он меня не видит.

– Слушай, я правда не хотел, чтобы все так получилось… – сказал он.

– Как?

– Ну… ты сам понимаешь…

В общем, диалог с Мишей тоже не сложился. Мы промучились минут пять, пока разговор окончательно не выдохся, и оба замолчали. Я попытался дружелюбно спросить, как вообще у него дела, но только потом, когда Миша, тяжело дыша, словно с пробежки, коротко ответил «нормально» и резко замолчал, я понял, насколько нелеп мой вопрос.

– Ну ладно. Звони, если что. Буду рад слышать, – сказал я и от неискренности так перекосился, будто в рот напихали мешок недозревших лаймов.

– Да, будем на связи! – так же бодро отрапортовал Миша.