За литературу. Я так думаю. Хотя все, все без исключения висцералисты – это анархисты, идеалисты, разочаровавшиеся коммунисты, я решительно не отношусь ни к первым, ни ко вторым. И все же каждый лохматый, кудрявый чилиец – мой друг в борьбе за справедливость.

За идеалы. За них мы саботируем выступления фальшивых сочинителей, прерывая чтения и выкрикивая лозунги под ошеломленные ахи зала.

Мы заходим в библиотеку, дожидаемся, пока маститый поэт откашляется в микрофон, и начали свистеть. Ребята раскидывают листовки с галерки, кто-то переворачивает стол с книгами, а в начавшейся толкотне мы просто орем им в лицо свои стихи, пока нас не выставят на улицу.

— Проклятые конформисты! — зачитывает молодой авангардист. — Поэзия – это путешествие, а поэт – герой, открывающий героев!

А затем добавляет так злобно:

— Мы заставим эти вещи предстать в новом свете.

Народ одобрительно гомонит, кто-то принимается выстукивать ритм по столешнице, передавая по рукам чудом уцелевшую самокрутку. Приходится торопливо вытирать лицо рукавом рубашки, размазывая тушь по щекам.

И я слушаю с замиранием сердца и думаю: «Вот она – истина!» Не монополия, не официальная литература, контролируемая журналами, не писательские элиты с торчащими пузами из-под пиджаков! Устоявшийся литературный истеблишмент рухнет, стоит только новым поэтам объединиться. Мы творим, да, ради общей цели, и живем как поэты.

Вот она – висцера! И я не фанатичка. Лучше всех знаю, какой разврат происходит в кругах наших же активистов. Напиваемся до беспамятства, ночуем у случайных знакомых, деремся, спим с кем попало. Вот такая она – правда. Только мы эту правду не скрываем.

Напротив, она ложится в основу сюжетов. Чтобы оглушить читателя до немоты, настоящий автор замечает ничтожный пустяк, разворачивает его в дикую реальность, да так, что читатель сам скажет: «Боже мой, да я же это сам видел!»

Нет на свете лучшего чувства, чем когда я зачитываю строки, распаляя и без того горячее, рвущееся на части нутро слушателя, а у самой слезы катятся большими градинами прямо на тяжелую грудь. Ресницы склеились черными стрелами – я замечаю это мельком, глянув в свое отражение. Пропишу такую же сцену для новой героини – Роситочки Кабальеро.

И что такое висцеральный реализм после этого? Нет уж, разбирайтесь сами.

Пока каждый из нас не испустит дух, я...

https://x.com/sorrel64300777/status/1982353503571071080?s=20

«Нет, не я, — думает Реколета. — Теперь я понимаю».

Путешествия и латиноамериканский бум, манифесты и саботажи – все это чужие воспоминания о давно минувших годах. Висцеральный реализм умер в 70-х, как только последние писатели-авангардисты оставили свое ремесло: кто-то исчез, кто-то уехал, кто-то забыл дописать последний абзац.

Вопреки этому один маленький душок, проникший в реальность из мира вымыслов, идет след в след за своей создательницей. Впрочем ее стиль кажется скорее самобытной смесью магического реализма и юношеского пыла.

История создательницы закончилась на последней точке. Реколета забирает тетрадь, шагает вперед и начинает писать заново – уже от своего имени, набрасывая собственные дни, ошибки и сюжеты.

Ответ в стиле записи в дневнике.
Ответ, центром которого является родной язык вашего персонажа.

С ней часто приключаются вещи неординарные, именно что парадоксальные. Глаза блестят, как драгоценные камушки, и, полные раздумий, отрываются от записей нехотя, по необходимости, а сама Реколета даже не покидает мира вымыслов. Там она ломает ограды, собирает нектар, а руки не такие шершавые от работы. Там время течет густо, застревая в складках пальто и рассыпаясь на крупицы сахара, которые никогда не растворятся в остывшем кофе.

Тот кофе, кстати, гостья ожидает уже добрую четверть часа, а он так и оставлен на подносе Реколеты – официантки, прямо сейчас записывающей что-то на обратной стороне салфетки. Начальник строго запретил ей держать при себе блокнот в рабочие часы, и в какой-то мере это даже к лучшему: фразы из прошлых записей все равно всплывают в голове сами собой, а запас салфеток не иссякнет так скоро:

«Сеньор Гонсалес назвал меня correcaminos¹, что оказалось довольно справедливым замечанием. Но как же причудливо складываются слова: соедини глагол с существительным – и вот уже готов портрет человека, который не принадлежит ни тому, ни другому!»

Реколета еще привыкает к новому блокноту. Да, он точно такой же, как и старый, но теперь все воспоминания в нем подлинные, а листы уже успели обзавестись кругами от чашек мате. Мысли торопятся, строки бегут по салфетке одна за другой. В нос ударяет запах кофейных зерен и эмпанады.

«В Сантьяго empanada² – это тяжелый, серьезный обед с рубленым мясом, луком и целой оливой с косточкой, о которую легко сломать зуб. В Мехико мне подали какую-то хрупкую обжаренную лепешку и искренне удивились, когда я искала внутри яйцо»,

— случай, который она позже впишет в диалог двух эмигрантов.

И вдруг она смахивает! Смахивает рукавом салфетку со столешницы; ее подхватывают потоки уличного воздуха, врывающегося через окно, и белый листок с записями взмывает, а затем плавно проскальзывает по полу прямо под стойку. Реколета не может так это оставить. В голове столько идей, которые необходимо выразить, и салфеточка уносит привязанность к этому событию.

Писательница ныряет под стойку: там, между полом и баром, совсем узко, и Реколета едва уместила бы ладонь, поставив ее ребром. Однако же зрачки ее расширяются и блестят. Там уже нет прежней салфетки, вернее, ее форма магическим образом изменяется, складываясь то в тюльпан, то в фигурки причудливых геометрических животных, а записи на ней и вовсе меняют свой смысл. Из «Si no remueves el azúcar en el té caliente, toda la dulzura se queda en el fondo»³ складывается «La esencia está en el fondo»⁴.

La esencia⁵, а может, и не esencia, куда важнее, чем искать и находить, и даже само el fondo⁶ вышло каким-то неполным, отчего остается только замереть на пороге, позволив несказанному быть единственной настоящей формой истины. Реколета тоже замирает, глядя на это чудесное явление, а время на самом деле густеет, прямо как в мире вымыслов, где гаучо играет для нее бойкие ритмы на гитаре.

— Вы уволены, сеньорита, — ровным тоном произносит хозяин кафе, когда видит стоящую на четвереньках официантку, приложившуюся щекой к полу.

Этим же днем на полях блокнота возникает такая запись:

«Некоторые с виду простые салфетки способны творить чудеса! И, кажется, завтра мне придется искать новое место...»

¹ Correcaminos (исп.) – дословно: «бегающий по дорогам». В испанском языке это слово обозначает птицу-калифорнийскую кукушку-бегуна, а в переносном значении – непоседу, вечного странника или суетливого человека.

² Empanada (исп.) – традиционный латиноамериканский печеный или жареный пирожок с начинкой

³ «Si no remueves el azúcar en el té caliente, toda la dulzura se queda en el fondo» (исп.) – «Если не помешивать сахар в горячем чае, вся сладость остаётся на самом дне».

⁴ «La esencia está en el fondo» (исп.) – «Суть кроется в подтексте».

⁵ La esencia (исп.) – суть, сущность, эссенция, экстракт.

⁶ El fondo (исп.) – многозначное слово, означающее как физическое «дно» или «фон», так и смысловую «глубину», «сущность» или «подтекст» произведения.

Если после этих слов вы услышите перо, царапающее бумагу, если почувствуете, как комната наполняется энтузиазмом – нет сомнений, вы находитесь рядом с писательницей-висцералисткой, отважной рыцаршей литературы – сеньоритой Реколетой.

На ее губах – пьянящая свобода, они наливаются молодой страстью и почти кровоточат строками.

Реколета пишет закат, лицо пробегающего мимо ребенка, парадоксы и наблюдения жизни, которые потом лягут в основу будущих романов. Перо ее неустанно скребет, запечатывая эти образы в вымышленный литературный мир, откуда она и есть родом.

Этим же пером она проповедует свою малую родину – висцерализм. Строки и слова – вот главное оружие рыцарши. И режут, колют, врезаются они не хуже стали: в них сквозит мудрость и талант. Чернила высыхают быстрее, чем грязь с подошвы. Настоящие литераторы бросаются в драку, хватают за шиворот ускользающие смыслы и тащат их на страницы.

И это пламя – в самой Реколете.

Если вы окинете взглядом писательницу, а затем опустите взгляд ниже, к обуви, то вы ни за что не догадаетесь, сколько пыльных дорог Латинской Америки повидали эти ее сапожки. Лима? Монтевидео? Мехико? Или, быть может, они месили грязь на несуществующих улицах Макондо, прокладывали вымышленные тропы Санта-Терезы и стирали подошвы о камни городов, которые существуют лишь на страницах книг.

Дорога зовет вперед. Южная Америка бурлит, дышит революцией, заставляя вынимать блокнот на каждом перекрестке. Но вот: очередное издательство закрывает дверь перед ее носом – второе, третье – Реколета не прекратит. И пусть они перед ней преграждают путь, мир для нее всегда открыт. Настоящее, живое, оно везде! В оливках, свисающих с веток спелыми гроздьями, в прозрачном потоке горной реки, так похожей на саму литературу. Реколета романтизирует ее до безумия. Взгляд ее прям, перо летит следом, догоняя строку и теряясь в страницах. И если вы застанете ее в момент наивысшего откровения – что ж, вы не сможете отвести взгляд.

Но наступает время январского зноя, пора сделать передышку, подумать за чашкой мате. Небо над Андами еще даже не думает темнеть, а воздух становится горячее и суше, чем за весь день до. Сиеста.

— Здравствуй, друг! Садись ближе...

И вот когда сеньорита Реколета назовет вас другом (поверьте, этого долго ждать не придется!), попробуйте присоединиться к ней. Но прежде чем расспрашивать обо всем, лучше поинтересуйтесь, как там дела у ее рукописей.