Расскажи про Дом культуры. Как родилась идея создать проект?

Можно сказать, что Дом Культуры — самоорганизация. Формат я впервые увидел в Москве. Идея показалась мне интересной, а Тула показалась мне в этом контексте очень глухим городом.

С современным искусством, да и с искусством вообще все сложно. Типичный провинциальный город. Есть один официальный кластер, созданный для развития культуры в городе, но почти никакой низовой самоорганизации.

Художники, если они есть, сидят по углам, занимаются чем-то сами по себе, без контекста и связей.

Я считаю, что должен быть культурный центр, точка притяжения. Чтобы художник, который не понимает, как работать с институциями, мог прийти, посмотреть и встроиться в процесс. У нас такой среды не существовало. Я решил, что ее нужно создавать.

Всё началось, когда ещё работал Культурный центр «Типография». Это было гибридное место — бар, кофейня, площадка для вечеринок, языковых клубов, стендапов. Там мы и собрались — компания людей с разными интересами. Я предложил делать на стене ежемесячные выставки, приглашать знакомых художников.

Так все и началось. Мы просто показывали графику на кирпичной стене. Я тогда ещё учился, кого-то нашел среди однокурсников, кого-то — через соцсети. Просто сказал: «Ребята, есть страшная стена, давайте хоть что-то на ней повесим». Потом начались более сложные проекты, но помещение было многофункциональным, его нельзя было надолго занимать под выставки, а других специализированных площадок в городе не было. Искать «белый куб» или договариваться — это всегда упиралось в деньги. Поэтому мы делали однодневные выставки: за день монтировались на танцполе, вечером — вернисаж, и тут же всё демонтировали.

Когда «Типографию» закрыли, встал вопрос: что дальше? Нам случайно предложили одно помещение, потом нашли ещё одно. Так мы и начали кочевать по городу с однодневными проектами.

Смешно, что я всегда думал о том, что у всех организаций именно российских обычно есть свое помещение. Я изначально думал, что и у нас должно быть своё постоянное пространство — намного проще постоянно привозить новые проекты. Но с самого начала не сложилось, и получился дрейфующий формат. Мы исследуем разные пространства и под специфику каждого места создаём выставку.

Это не классическая самоорганизация, где художники снимают мастерскую и творят вместе. И не коммерческая галерея. Скорее, серия передвижных выставочных проектов, сфокусированных даже больше на местах, чем на авторах. Оглядываясь назад, я вижу, что получилось нечто совсем иное, чем задумывалось.

Сейчас мы стараемся договариваться на более долгие сроки — две недели или больше, чтобы люди успевали прийти. Ищем пустующие, никому не нужные помещения, заселяем их искусством на время, проводим экскурсии. Можно было бы назвать это красивым словом «галерея», но мне оно не нравится. Я же не сорокалетний дядя, у которого есть куча денег с другого бизнеса, чтобы назваться галереей.

Наш проект — вырос из атмосферы «Типографии», из формата вечеринки. Мне интересна энергия однодневного события. Пространство, заполненное людьми, и то же пространство наутро, пустое, — это две разные реальности, другое взаимодействие со зрителем.

То есть это не самоорганизация и не галерея, а кочующий выставочный проект, который работает с городским контекстом.

В этом году вы во второй раз организовали ярмарку современного тульского искусства. Как как все прошло?

Я пытался привлечь не только тульских авторов, ведь за два года нашего существования мы работали со многими иногородними авторами

Сначала на открытия приходило человек десять. Потом аудитория росла. Когда мы начали кочевать, эти люди пошли за нами, и подключались новые, которые видели наши анонсы и афиши в соцсетях.

Я всегда искал помещения в центре для максимальной доступности. В итоге собирали по 150-200 человек.

Конечно, многое зависело от удачи. Я закидывал анонсы во все местные паблики. Первую мы сделали в 2024-м совместно с художницей-куратором. Искал проходное место в центре. Пришлось выставлять работы на столах, потому что стены использовать в этом помещении было нельзя. Ярмарку посетило малая часть нашей постоянной публики, но зато пришли те, кто целенаправленно хотел купить искусство.

Люди в Туле покупали графику за 3000 рублей. Это впечатлило, и я решил повторить через год.

Тогда подключились ребята из тульского объединения «Резервуар» — они занимаются перформансом и делаю выставки в подвальном помещении старого дома.

Они сказали: «В прошлом году были продажи, давай ещё раз». Я согласился, но понимал, что снова выставлять работы на столах — это непрофессионально. Люди не покупают то, до чего трудно добраться и то, что не было им объяснено. Да и сама концепция «приходите купить» в Туле не работает. Люди идут на выставку, а не на распродажу.

Месяц ушёл на поиск хоть какой-то поддержки — финансовой и информационной. В итоге собрали коалицию местных партнёров. Я сначала хотел зацепить московскую аудиторию, но понял, что важнее опереться на своих.

Началась организационная круговерть: логистика, монтаж, договорённости с каждым художником. На вернисаж пришло меньше людей, чем ожидалось. Видимо отпугивали слово «ярмарка» - казалось, что будут что-то навязать. Ярмарка мы сделали как полноценную выставку, где можно просто спокойно смотреть.

В первый же день купили две работы на 15 тысяч рублей. Впечатляюще. Потом продажи шли точечно. Мы работали три дня, я водил экскурсии. Большинство приходило просто послушать, но были и покупатели. Особенно люди постарше — когда я в разговоре упоминал, скажем, Булатова, и они кивали, я понимал: это наша целевая аудитория. Такие люди обычно очень легко покупают недорогое искусство в подарок.

Я ставил цель продать хотя бы по одной работе, всего авторов было 26. В итоге продали минимум по одной работе у 20 художников. Все остались довольны. Я изначально выстроил финансовую модель так, чтобы покрыть базовые расходы, даже если работа не продастся. В итоге вышли в “плюс”. Но, лучше не спрашивать, насколько. Мы поделили прибыль между нами и галереей резервуар пополам. Хватит каждому на бутылку хорошего шампанского. Когда распределял нашу «прибыль» на пять человек подумал: «Вообще класс».

Заработать в Туле на независимой ярмарке — фантастика. Меня радовало другое: люди целенаправленно покупали искусство, у «Дома культуры» купили на 14 тысяч. Значит, аудитория растёт и готова поддерживать. Это вносит разнообразие в нашу деятельность. Бесконечно делать одни только выставки становится скучно и бессмысленно. Мы шутим, что наша работа — «развешивать мусор по стенам». А ярмарка — это другое событие, она поднимает планку, показывает, что мы можем такое организовать. Художники видят, что проект живой, что можно не только выставляться, но и продаваться. Это меняет отношения. Так что да, это имиджевая история, но с очень ощутимым результатом.

Зачастую культурные инициативы требуют много ресурсов на создание, но приносят небольшую прибыль. Как не сдуться?

Я задаюсь этим вопросом после каждого проекта. В какой-то момент я понял, что вкладываю месяц работы в событие, которое длится один день. Потом — пустота. Ты всегда ждешь большего, а получаешь то, что получаешь. И начинается: «Зачем это всё?»

После больших проектов я всегда беру паузу. В первый год я гнал события одно за другим, почти ежемесячно. Хотел набрать аудиторию, пока есть энергия. Но потом наступила пресыщенность. Надоело просто развешивать объекты. Возникают вопросы: «Сколько можно? Ради чего?» Даже художники редко творят только ради продажи. В этом должен быть внутренний запрос.

Я понял, что нужно менять подход. Не заставлять себя делать проект раз в месяц «по графику», а дать идее вызреть. Хороший проект обычно рождается из чего-то, что тебя по-настоящему волнует. Сейчас у меня может не быть десяти идей, но есть одна, которую нужно додумать до цельного состояния. И только тогда за неё браться. Распыляться на кучу полуготовых замыслов — верный путь к выгоранию.

С другой стороны, иногда хочется всё бросить. Вот если бы мы не вышли в ноль на ярмарке — какой в ней смысл? Мы потратили силы десятка человек, нам помогали друзья, которые кроме “фана” ничего больше не получили. Поэтому важно, чтобы это не превращалось в рутину. Искусство можно сделать профессией, но штамповать проекты как на конвейере — значит убить в нём самое живое.

Из-за ярмарки я, кстати, стал меньше заниматься своим личным проектом. Мои личные соцсети на время умерли - я выкладываю только проекты «Дома культуры».

Но зато эти проекты стали глубже, я занимаюсь не просто постингом в интернете. Это требует больше времени, но и результат весомее.

Главный вывод — не пытаться объять необъятное. Не сидеть сутками, рисуя свои работы и параллельно курируя чужие проекты. Крыша поедет, ты ничего не успеешь, и всё покажется ерундой.

Как опишешь ландшафт тульского искусства? С чем работают художники: какие темы, медиумы?

В Туле почти отсутствует формат больших проектов, где художники оформляли бы какое-либо кураторское высказывание. Это не хорошо и не плохо, а просто отличительная особенность города в сравнении с ситуацией в Москве и Санкт-Петербурге.

В основном, авторы занимаются развитием собственных практик и стиля и могут собирать небольшие проекты по итогам определенного периода. Из таких художников можно выделить Максима Фёдорова (ESDENKT), работающего на стыке абстрактной живописи и перформанса, Глеба Салина — сюрреалиста, соединяющего в картине и графике бесконечные потоки образов в единую вневременную структуру, Олега Агафонова — живописца и графика, работы которого напоминают синтез ранней модернистской абстракции и фигуративной живописи и Марию Головкину — художницу, проекты которой исследуют пространство и его память, сохранившуюся в артефактах.

Есть авторы, которые не проживают в данный момент в городе, но все равно считают себя Тульскими художниками и активно откликаются на приглашения для участия в проектах. Это керамист Катя Забелина, фотограф Софья Курочкина и художник и иллюстратор Арина Лифанова. На удивление в Туле, начали приживаться и практики перформанса и современного танца. Понятно, что аудитория, интересующаяся искусством, в Туле гораздо меньше чем в крупных городах, но постоянные посетители внушают оптимизм.

Поговорила с Соней и Лешей об их проекте городской медиации «панельное». Это встречи, посвященные разговору об определенном районе города и о том, как в нас появляется и проявляется ностальгия.

Новый сезон будет в апреле, но уже сейчас можно предложить район Москвы, где будет проходить следующая медиация.

Что такое городская медиация, зачем к вам приходят и что на ней происходит?

Соня: Медиация — это свободный диалог на равных об искусстве. Обычно она происходит в выставочном пространстве, а городская медиация — это формат, который начал развиваться только в последние годы. Для нас это разговор об архитектуре, о повседневности и о других темах, связанных с районом. Это не чисто теоретическая архитектурная часть, а больше антропология архитектуры в связке с личным опытом. Мы обсуждаем детали: например, если видим необычный подъезд, обсуждаем его особенности. Потом Леша, как городской исследователь, дает теоретическую часть. Мы делим роли: я отвечаю за медиацию, он — за городскую часть.

Городская медиация происходит так: сначала мы собираемся в какой-то точке, знакомимся с аудиторией и рассказываем о проекте, обозначаем рамки. У нас есть точки в районе, и вокруг них какая-то центральная тема. Например, в Чертаново: сначала обсуждаем, что такое Чертаново, потом феномен микрорайона, потом конкретный фасад, Леша приводит референсы, потом смотрим на дорогу, подземные ходы, разговариваем про массовую культуру. Это всегда динамичное общение, и это прогулка.

Леша: Я бы добавил, что у нас всегда небольшие группы, чтобы создать камерную атмосферу. В первом сезоне по 8-9 человек, но когда людей много, общаться не так комфортно. Сейчас стараемся набирать группы по 5-6 человек, чтобы каждый мог высказаться, не боялся. И вроде пока получается.

Леша, расскажи, чем занимается городской исследователь и что ты привносишь в медиацию?

Леша: Город — это пространство, в котором мы все постоянно находимся, но у каждого опыт пребывания в нем — свой. В эпоху большой доступности информации и критическое мышление ослабевает, экскурсии могут восприниматься тяжело, потому что это просто поток информации. А когда ты получаешь информацию в диалоге, мысли закрепляются лучше, это заставляет думать. Что касается городского исследования: я учусь на городском планировании, и это в первую очередь про пространство — как человек себя в нем чувствует, как сделать его комфортнее. Мы начинаем с чувств человека к среде, а потом переходим к архитектуре, к элементам, отсылаем к референсам. Смотрим на городскую среду с разных ракурсов.

Как родилась идея проводить городские медиации?

Соня: Идея пришла мне после Мастерской Культурной Медиации (МКМ) в 2024 году. У меня был исследовательский интерес к советской повседневности, и я захотела соединить медиацию с этой темой — так появились медиации по панелькам в связке с постсоветской ностальгией. Я подразумевала аудиторию людей 20+, которые не жили в СССР, но для которых панельки стали частью повседневного опыта. Было интересно исследовать этот феномен, почему есть любовь к панелькам. Но мне не хватало опыта говорить о пространстве и архитектуре, поэтому я пригласила Лешу. Получился идеальный тандем. Проект независимый, мы сами его продвигаем, что тяжело, но и классно, потому что это дает свободу.

Как вы готовитесь к каждой медиации? Как выбираете район?

Леша: В этом году районы выбирал я. Это те районы, которые интересны с точки зрения застройки, планировки. Чертаново — икона модернизма, Крылатское — типовой, но образцово-показательный район. Плюс между ними есть связка: в Крылатском изначально должны были быть такие же дома, как в Чертаново, но проект перенесли. Мы хотим устроить голосование среди подписчиков, какие районы они хотели бы увидеть в следующем сезоне. Возможно, они готовы рассказать о своем районе.

Про подготовку: я ищу современные источники, плюс периодику того времени. Стараюсь накопать максимально качественную информацию. Потом мы с Софьей выходим в поле, определяем точки, на которых та или иная тема может быть раскрыта. Мы стараемся построить маршрут так, чтобы были «лейтмотивы». Я работаю в девелопменте, поэтому стараюсь проводить параллели с современными жилыми комплексами. Потом мы сортируем информацию по блокам, точкам, и Соня дополняет это вопросами для диалога.

Что помогает вам «не сдуться»?

Соня: Желание чаще видеться с Лёшей (смеется). А если серьезно, то я очень люблю медиацию, люблю раскрывать для людей новые пространства. Например, договориться о медиации в мастерской, куда почти не попасть, — это большая радость. Меня мотивирует исследовательский интерес: побывать где-то, узнать что-то, познакомиться.

Леша: Исследования и, учеба на городском планировании способствуют другому взгляду на город, и мне хотелось отчасти передать эту оптику другим людям. Город начинает восприниматься не как место, где ты передвигаешься из дома на работу, а как среда, наполненная элементами, которые можно подмечать постоянно. Даже обычная дорога куда-то может наполняться размышлениями — в том числе мыслями о пространстве.

На самом деле все равно бывает непросто, мы «заматываемся», но очень хотим развивать проект. Мне нравится, что он способствует нашему взаимодействию с классными людьми, про которых мы в других условиях бы никогда не узнали. Этот проект позволяет нам общаться с огромным количеством энтузиастов, увлеченных архитектурой, медиацией, культурой — нашими единомышленниками.

А что это за «другой взгляд» на город, о котором ты говорил?

Леша: Новая оптика — это умение и желание задавать вопросы городу. Мы, например, советуем смотреть серию дома в Wikimapia, чтобы понять, когда он построен, из чего. Или задаем вопрос: почему крупноблочные дома могут быть даже новее панельных, хотя именно панельные дома возводятся быстрее и эффективнее? Потому что не было столько панельных заводов, и крупноблочные дома строили еще много лет после появления первых «панелек». Такие факты позволяют по-новому взглянуть на пространство повседневности. Мы погружаем людей в контекст истории архитектуры, предлагаем разглядывать необычные элементы, задавать к ним вопросы и самим искать ответы.

В телеграме проекта хорошая активность. Вокруг медиации собралось сообщество? Как оно выглядит?

Соня: Пока сложно сказать о каком-то цельном сообществе. Из-за того, что у нас не такая большая аудитория, можно поделить её условно тех, кто увлекается медиацией, и тех, кто увлекается архитектурой. Потому что во многом люди приходят по-разному. Вот, например, был у нас мужчина, которого позвала знакомая, и он до этого ходил только на экскурсии. Он записался на медиацию, потому что ему понравилась тема района. И он попробовал формат и дал развернутый фидбэк, что очень понравилось, так как он вообще не знал, что такое существует. Так что с одной стороны, это люди, которые интересуются архитектурой, но не знают, что такое медиация, а с другой — те, кто знает про медиацию и хочет посмотреть, как она проходит в городе. Еще есть категория людей, которые просто увидели анонс и захотели прогуляться, провести время. Мы на самом деле стараемся много с кем взаимодействовать, предлагаем коллаборации. В этом смысле сообщество потихоньку формируется, потому что мы открыты к этому.

Леша: Мы отчасти стремимся стать ядром сообщества людей, которым небезразлично наследие обычной, казалось бы, архитектуры, особенно в свете реновации. В следующем сезоне будем более активно с этим работать.

Случалось ли, что вопрос участника заставлял вас по-другому посмотреть на город? Были ли личные открытия?

Леша: Да. Например, в Чертаново многие спрашивали про холмы во дворах. Я не знал зачем они были созданы, были только догадки. Полез изучать. Оказалось, холмы были сделаны для эстетики, сочетания архитектуры и природы, а также под ними находятся парковки и бомбоубежища.

Соня: Каждая медиация уникальна. Мне интересно узнавать, что думают люди, какой у них опыт. Например, приходят люди из регионов и рассказывают про свои панельки, а мой опыт — только московский. Очень интересно, как люди сравнивают, как они различают, что для них «панелька». Мы это всегда записываем, для меня как культуролога это важный материал.

Изменила ли городская медиация представления о самой медиации?

Городская медиация дает намного больше пространства для разговора. На выставке время ограничено. Ты приходишь в первую очередь куда-то, а не для разговора.

Когда человек приходит на городскую медиацию, он не знает, по как конкретно проложен маршрут, что будет обсуждать. И на медиациях как правило открытые люди, им важно задать свои вопросы, поделиться впечатлением. Создается больше пространства для открытого диалога.

Есть ли ностальгия по панелькам сейчас? Осталась ли она, трансформировалась?

Соня: Это феномен на грани, потому что кто-то ее ощущает, а кто-то нет. Я изначально отталкивалась от своего опыта, так как эту ностальгию испытываю. И хотелось больше говорить о ностальгии в связке с повседневным постсоветским пространством, отделить советское от постсоветского.

Мы росли в постсоветском пространстве, и оно максимально иное. Заброшки, панельки с граффити — это тоже часть нашего опыта. Мы можем по этому тосковать, и поэтому поговорить об этом важно. Как Лёша говорил про реновацию — всё это ведь исчезает. Из-за этого и тянет как-то это всё ухватить, зафиксировать, проговорить.

Леша: Я думаю, ностальгия должна быть более осознанной. Должен быть разговор. В 2017-м это была первая волна, сейчас диалог должен быть более анализирующим.

Недостаточно бережное отношение к наследию, реновация, замещающие процессы беспокоят меня. Есть концепция «город-генерик» — город становится бесконечным комфортным однообразным пространством без истории подобно аэропорту. Я боюсь, что наши города могут стать такими. И разговор о переосмыслении городов, таких, какие они есть, с постсоветским наследием, очень важен, чтобы не превратиться в город без истории. Нам нужно принимать город и уметь анализировать, почему он такой. И как раз про это понимание мы хотим говорить через медиации.

Надеюсь, мы будем в авангарде, популяризируя эту эстетику, но так, чтобы люди копались в себе и давали себе ответ, почему им интересна панелька.

«Салон» — кочующее пространство, в нем Роман Круглов реализует свои эксперименты на стыке роли художника и куратора, приглашает местных авторов для соучастия в групповых проектах. В интервью поговорили с Ромой о том, откуда берётся потребность создать такую площадку, как не сдуться под грузом её содержания и как вести успешную борьбу за внимание с подвальными крысами.

«Салон Красоты» – твое пространство. Почему «Салон» – не галерея?

С самого начала осознанно избегал названия «галерея» и нигде не маркировал им «Салон». Единственное исключение — инстаграм, в шапке профиля стоит «художественная галерея». Но это как настройка по умолчанию, не более того.

Для меня это принципиально важно. Поскольку сам выступаю как автор, то любой мой жест так или иначе формирует, полагаю, среду и индустрию, в которой я работаю. В моём понимании, галерея — это прежде всего финансовые отношения с художником. Они подразумевают его циркуляцию внутри твоего выставочного плана, трансляцию на ярмарках и так далее — в общем, экономический оборот.

Поэтому использовал более нейтральные формулировки: «выставочная площадка» или «пространство». Но сейчас, наверное, и это не совсем корректно звучит. Я снимал арендованное помещение месяцев девять, а сейчас съехал. Но и тогда понимал, что это больше подходит под маркировку «кураторский проект». Сейчас, после того как я отказался от помещения, в сущности ничего не поменялось: мои отношения с художниками, поле интересов — всё это осталось без изменений. Так что с самого начала это была именно кураторская инициатива.

Как возникла в тебе необходимость создать такое пространство?

У меня академический бэкграунд — я закончил «Репу» (Академия Художеств им.Репина), факультет живописи, в 21-м году. Еще на последних курсах меня тяготила и вызывала вопросы заученная модель производства искусства. Хотелось пересобрать свой метод, делать искусство более разнообразно.

Когда делал эксперименты лишь в живописи, то по сути, ничего не менялось: визуально картинка конечно отличалась, но сам метод производства искусства оставался прежним. Я стал пробовать более радикальные способы отказа от этой схемы. Ещё поспособствовал социальный контекст. Тогда сильно задумался о том, насколько мои холсты позволяют быть мобильным, и насколько вообще нормально заниматься такой прикладной живописью — «красить холсты». Появилось желание, чтобы мое искусство помещалось в портфель.

Социально-политический контекст и поиск смены метода производства искусства вылились в офсайт-проекты, где главным становилась связка площадки и объектов внутри неё, их диалог — построение нарратива через сборку. Единственным постпродуктом оставалась документация. И для меня было интересно как она выглядит и технически, и, что важнее, как раскладываются снимки по сценарию.

Потом поймал себя на мысли, что для такой выставки не обязательно производить что-то самому — можно работать с найденными объектами — в частности, купленными на «Авито» — и выстраивать те же сборки. Стало очевидно, что именно режиссура и работа с контекстом площадки очень интересны. Это требует максимальной включенности — ты сфокусирован на отборе предметов, их встраивании, исключении или суммировании. Здесь нет места случайному и возникают дополнительные плоскости: концептуализация, работа с текстом, фотофиксация.

Появилась и активная социальная коммуникация: на проекты был отклик, знакомые и незнакомые ребята стали звать сделать документацию выставки. Снимая сторонние проекты, я тоже предлагал определенный взгляд.

И идея создать пространство, где я работаю вместе с художниками над выставками, курирую их, всегда была на периферии в этот период. Но всё упиралось в бюджет. По стечению обстоятельств я получил грант от питерского фонда «art.coordinate» — презентовал идею независимого пространства, они поддержали, оплатив аренду на полгода. Это позволило стартовать.

Когда открывал первую выставку ровно год назад, параллельно выиграл грант от «ГЭС-2», что помогло немного пролонгировать проект и улучшить качество сборок. Изначально в выставочном сезоне была запланирована собственная финальная выставка, которая, пожалуй, подчёркивала, что для меня это авторский проект. Я мыслил его многочастным, где обращение к художникам — это мой суверенный выбор. Для меня авторская и кураторская практики — очень родственные, параллельно идущие.

После всех запланированных выставок первого сезона грантовые деньги почти закончились. Суммы были не очень большие, почти половину съедала аренда. Производить выставки с плотным ритмом стало тяжело, а снижать нагрузку — дорого, так как стоимость одной выставки стала бы выше ежемесячной аренды и расходов на монтаж. Чтобы не загонять себя в колесо, как хомяк, я решил переосмыслить всё, попробовать во втором сезоне работать по-другому.

По ощущениям, всё складывается неплохо — это повод для новой рефлексии. А это то, что мне очень интересно в практике в целом: здесь нет «заученности» производственного метода, присущего академическому образованию, когда ты штампуешь работы и результат прогнозируем. Здесь — очень живая, пульсирующая история, которую невозможно предугадать. И мне очень нравится рулить этим процессом по ходу движения.

О «заученности» в производстве искусства — как, на твой взгляд, из этого можно вырваться? Как преодолеть в себе этот автоматизм? Можно ли научиться «пересобирать» метод?

Не знаю, вопрос очень хрупкий. Не хочется быть мессией. Мне кажется, это всё очень индивидуально. Возможно, в силу темперамента мне тяжело сидеть на месте и делать заученные вещи. Когда я понимаю, как что-то работает, и могу это сделать, у меня пропадает азарт и интерес. Всё скатывается в ремесленную рутину.

Мои первые опыты ухода от живописи к выставкам сейчас кажутся слабыми, и это нормально. Но мне нравится текущий процесс — не с точки зрения готового продукта, а с точки зрения того, как практика захватывает. Для меня это интеллектуальная работа, полная выбора. Она отличается от метода, когда ты делаешь что-то на автомате, и можешь параллельно слушать музыку или лекцию. А когда ты постоянно выбираешь, даже просто светодиодную ленту на Ozon, ты всегда включён в работу, всегда думаешь об этом. Это более честная, на мой взгляд, нагрузка.

А кто-то кайфует от этой рутины — и тогда никакой проблемы не возникает. Это совершенно нормально. Не имею ничего против такого способа со стороны других авторов и могу за них только искренне порадоваться, особенно если они находят фидбэк, в том числе коммерческий. Денежный эквивалент — это исключительная правда текущего мира. Если автор экономически успешен, у него, вероятно, не возникнет вопросов о перестройке.

Но у меня не было экономического фидбэка. Да и, возможно, он бы меня не подкупил. Сложно теоретизировать, но это не то, ради чего я занимаюсь искусством. Я давно понял, что здесь особо не будет ни респектов, ни денег. Это исключительно поле моих интересов, не более.

А если эквивалент оценки — финансовые показатели, то по какому принципу ты работаешь с авторами?

Я не работаю с художниками по критерию успешности, это всегда лишь мой субъективный выбор, обращение. Для меня важен диалог, который возникает. Момент соавторства и совместного производства выставки — это, пожалуй, основное в моей практике. Рад что вокруг «Салона» возникло общение с людьми, с которыми впоследствии работал. Это максимально ценно и приносит не материальный, но другой дивиденд.

Есть интересные авторы, с которыми хотелось бы поработать, но иногда не до конца складывается общение, иногда непонятна форма обращения — мне пишут с целью выставиться, предлагая готовый проект — и тут я просто не понимаю своей роли в этом. Я всех приглашаю прийти, пообщаться, созвониться. Когда я был на Фонтанке 84, выставку нельзя было посмотреть иначе как со мной — эта «говорящая голова куратора» была вшита в концепцию. Иначе я мог бы просто продолжать выставлять документацию, и никому не нужно было бы приходить.

Знаешь, меня очень вдохновляет Кейдж. Его спрашивали: «Зачем вы занимаетесь искусством? Что для вас эта практика?» Он отвечал: «Я занимаюсь искусством для того, чтобы оно меня меняло. Если оно меня не меняет, то оно мне неинтересно». Я здесь полностью солидарен. Это общение — оно действительно меня меняет. Это для меня самое важное.

Если погоня за успехом или деньгами не фрустрирует, искусство становится интересной плоскостью для спокойной рефлексии и анализа. Именно так и происходят изменения.

Интересно, что ты как «говорящая голова» всегда сопровождаешь зрителя. Что ещё важно в столкновении с искусством? Из чего для тебя складывается «Салон» как практика?

Мне хотелось живого контакта. В «Салоне» зритель всегда может прочитать выставку по-своему. Всё зависит от того, спешит ли он, хочет ли диалога. Можно прийти и не разговаривать со мной — я ни на кого не бросаюсь. А можно получить и моё прочтение.

У меня нет инструкции как смотреть, но логика сборки есть. Это не догма, всегда есть люфт для разговора. Меня интересует сама постановка вопроса выставкой и живой фидбэк — как зритель смотрит, как реагирует. И это любопытно.

Если говорить о первоначальной концепции «Салона», то в его основе была именно фигура зрителя. При этом я сразу понимал, что проект не будет популистским и не соберёт большого трафика. Это спасло от возможной фрустрации — я осознанно делал «узконаправленные» выставки.

А кто твой зритель?

Мой зритель — сообщество: авторы и те, кто внутри этого дискурса. Это люди из среды. Создавал место, в котором был лично заинтересован и испытывал нехватку подобной площадки в Петербурге. Я понимал, что оно будет компактным, и делал его для художников — чтобы мы могли прийти, посмотреть выставку, обсудить её.

Для меня это был способ проверить собственные позиции и получить качественную обратную связь. Не нарциссический прилив от миллионной толпы, которая сносит дверь на выставке-блокбастере (хотя дверь у нас на одной выставке и правда отсутствовала), а персонализированную реакцию зрителя, который потенциально умеет и хочет смотреть.

Сейчас я ловлю себя на мысли, что мои выставки, даже если они не серийные, всегда чем-то связаны. В них есть, пускай, и не визуальная, но логическую связка — где от проекта к проекту перекликаются те или иные вопросы. Например, моя выставка «Салон Красоты» отсылала к предыдущему сольному проекту «Мускул Красоты». Я продолжал разговор о найденных объектах, о режиссировании и курировании вещей без их физического производства.

Поэтому, очевидно, идеальный зритель — тот, кто ходит на все проекты, следит за идеями, включен в ритмы, видит сходства и различия – это собеседник по сути. Тот, кто пришёл один раз, когда «дверь выломали», возможно, не поймет какого-то хода, потому что не видел, что было «до». А для тех, кто был в курсе или бывал ранее, эффект совершенно другой. Здесь важна серийность и погруженность зрителя в контекст. В концепцию «вшивался» именно такой, специфичный зритель.

Бывало такое, что зритель сам смотрел выставку, потом подходил к тебе и говорил: «Ром, здесь такой смысл», но эта интерпретация была очень далека от твоего замысла?

Нет, такого, в принципе, не было. Наоборот, зрители часто проводили очень интересные параллели. Особенно когда человек приходил целенаправленно и осознанно.

Была любопытная история. В соседнем кабинете работала женщина — не из бьюти-сферы, а бухгалтер. Она стала первой посетительницей на открытии и потом приходила на каждую выставку. Тогда я поймал себя на мысли: «Чувак, не обольщайся, она просто здесь работает с девяти до шести, и это единственное развлечение, которое у неё тут происходит. Ну, помимо дохлой крысы, которая возникает периодически в этом цоколе». Поэтому, я соревновался с дохлыми крысами за внимание людей и где-то выигрывал эту битву. С ней было особенно интересно, потому что она была единственным совершенно неподготовленным зрителем.

Как в тебе уживаются художник и куратор, когда ты делаешь выставку?

В основе «Салона» — моя практика, где я перестал производить работы и стал «режиссировать ситуации», обращаясь к выставке как медиуму.

В проекте «Мускул красоты» (вокруг найденных объектов зекпрома), который был показан в квартирной галерее «Марина», я думал о связи маскулинности-хрупкости и параллелях с рыцарским романтизмом. Тогда искал на «Авито» объекты, попадающие под этот регистр: кухонные топоры, ручки КПП, песочные часы. У одного из продавцов был никнейм «Генрих Наваррский». У другого на аватарке была фотография топлес в милитари фуражке, а на полке рядом — фото дочки с женой. Этот фасадный брутализм буквально скрывал семьянина.

Ключевой момент: я ничего с этими объектами не делал. Ни гибридных связок, наслоений, ни какой-то дополнительной графики поверх. Мне хотелось предъявить их в чистом виде, но внутри художественного дискурса, чтобы их диалог разворачивал моё субъективное рассуждение.

И тут встают вопросы: я автор этих работ или куратор? Являются ли люди, которые делали эти предметы, художниками? У меня нет ответов, и я прямо их не ставлю, но мне нравится, что выставка эти вопросы провоцирует.

Грань между художником и куратором сейчас очень зыбкая. С конца 60-х, когда куратор стал автором, а многие художники саморежиссируются — всё зависит от частных случаев.

В первой выставке «Шаверма по-питерски» уже в самом названии заложена локальность, отсылка к месту, к ландшафту. И в своих текстах вы тоже говорите о том, как важно было осмыслить этот ландшафт. Последняя ваша выставка, будучи тесно связанной с первой, продолжает этот разговор. А этот диалог — он о чем? Каков сейчас петербургский художественный ландшафт?

У меня изначально был фокус на работу с локальными авторами. Поскольку я и сам испытывал некий дефицит подобных площадок здесь, то для меня было принципиально важно создать возможность именно для местных авторов. Это не миссия, а мелкий шаг, который я могу себе позволить. И с этой точки зрения я не понимал, зачем мне, например, показывать популярного иногороднего автора, для которого это будет какая-то N-ая по счету выставка за квартал или год. Он придёт со своей публикой, на «Салон» подпишется сразу 100 человек, накидают лайков — якобы успешно. Но я ничего не произведу этим для того, чтобы индустрия на местном уровне стала качественнее. Мне хотелось поддержать местных художников и поработать с ними.

Не думаю, что они должны иметь какую-то обязательную общность. Главное — поработать с коллегами, которые меня окружают: с друзьями, знакомыми или с теми, за кем я следил и чья практика мне откликалась.

Поэтому первая выставка намечала маршрут первого сезона. Это как стрит фуд-блюдо, которое готовится быстро — а значит обладает темпоральностью, и ко всему прочему «шаверма» имеет фонетическую локализацию. Через эту кулинарную метафору выстроился разговор и о самом проекте, и о сцене. Сборка показывала и питерскую сцену и одновременно устанавливала «срок годности» «Салона Красоты».

С выставкой «Тако Бум» удачно совпало: пространство — бывшая кухня мексиканского ресторана. Мне показалось любопытным намеренно калькировать идею первой выставки «Салона». С одной стороны, прошёл год, а с другой — снова эта кулинарная метафорика, и ничего не изменилось. Возникает некая тавтология, рекурсия, которая мне как автору очень любопытна. В этом есть серийность, которая отсылает от проекта к проекту.

И эта рекурсия, мне кажется, свойственна Петербургу. На выставке есть поэтический текст, который предшествует более стандартному описанию. Он небольшой, смешной, адресующий к тому, что происходит на местной сцене, как всё здесь немного топчется на месте. И эта выставка, в какой-то степени, об этом. Не то чтобы критика, но... Не буду объяснять шутки, но это о Петербурге.

Когда ты говоришь, что испытывал дефицит таких пространств, что ты имеешь ввиду? Дефицит чего?

Изначально я говорил о дефиците количества выставочных пространств. В частности, независимых. В нашем городе, давай по-честному, есть 3-5 галерей коммерческих. У меня к ним нет вопросов — они работают титанически, чтобы заработать денег, циркулируют авторов, продвигают их, ездят на ярмарки и пр. Я ничего от них не жду, так как понимаю, что это история про зарабатывание денег, и у них отрегулированные механизмы.

А весь другой пул галерей, который возникает и исчезает, — у меня всегда было ощущение, что они изначально не поняли, чего хотят: это и не продажи, и не какая-то, пусть и специфичная, повестка. Они занимают 9 из 10 мест в индустрии. И получается: есть площадки, куда не пробиться, потому что они работают со своим пулом авторов и заточены на продажу. И есть площадки, куда, вероятно, можно пробиться, но неясно, зачем. А чего-то живого, где можно экспериментировать, таких мест очень мало.

И я устал от маргинальной тональности. От этой руинизации, от бесконечной петербургской песни чему-то полуподвальному. Я выкупаю эту эстетику, но мне хотелось явной чистоты.

Был запрос сделать спейс, в котором я сам, как автор, хотел бы выставиться. Пусть с ограниченным бюджетом, но с претензией на визуальную форму хороших примеров — чтобы хотя бы в одном сезоне отыграть сценарий «белого куба».

Я не ушёл от истории с цоколем, но удалось уйти от руинизации. И натурально после каждой выставки красил стены. Для меня было принципиально производить эту настройку вновь и вновь, чтобы следующая выставка была в хороших условиях. Насколько могу упаковать — упакую. Не знаю, «чистолюбие» это или невроз, но мне хотелось это держать. И, кажется, получилось — многие, кто заходил, это отмечали: «Вау, как чисто, как непривычно».

Вспомнил — что ещё любопытно про зрителей... В один момент было ощущение что людей из разных городов, кто тут бывал проездом, среди посетителей «Салона» больше чем местных. Долго пытался понять этот феномен, и, возможно, «за что боролись, на то и напоролись». В силу того, что я занимался фотодокументацией всех выставок и отводил этому не последнее место — многие просто подсели на привычный формат: сидеть и скроллить. Ждали фото вместо того, чтобы прийти. Но повторюсь, «Салон Красоты» в первую очередь про живое посещение.

Какие дальнейшие планы?

Сейчас идёт первая выставка, и в этом втором сезоне я думаю сделать ещё несколько проектов также на сторонних площадках, но с бОльшими интервалами. Во-вторых, есть грезы на тему второго номера журнала, чтобы продолжить линию с архивом.

Всё это пока существует в экспериментальной форме, и многое зависит от возможностей. Если они появятся, идеи можно масштабировать: например, увеличить тираж, сделать больше интервью и материалов. Многое также зависит от включенности художников. Есть авторы, которые готовы встретиться и поговорить в рамках выставки, и в итоге рождаются большие тексты на 4-5 разворотов. Было бы классно иметь больше таких коммуникаций. Всё это помогает подпитывать дискурс, проверять и укреплять свои позиции, и на этом топливе ехать дальше.