Было утро, когда в дверь позвонили. «В такое время?.. Кто? Соседи? Или?..» — вихрем пронеслось у меня в голове.

— Глянь в глазок! — прошептала Ма Шери.

К входной двери я двигался украдкой, и, как оказалось, зря. Посмотрев в глазок, я увидел двух женщин. Никакой угрозы. Тревога схлынула. Открыл им, подошла Ма Шери. С нами очень вежливо поздоровались:

— Молодые люди, доброе утро, здравствуйте! Извините за беспокойство, есть ли у вас минутка немного поговорить?

Мы ответили учтивостью:

— Доброе утро, да, конечно.

— Хорошо! Молодые люди, вы уверены в завтрашнем дне?

Стало интересно. Секта или в РБ ожили социологи? В любом случае, не каждый день меня о таком спрашивают, и я задумался не о вопрошающих, а об ответе, взвешивая все моменты моих текущих будней. Молчание нарушила Шери с лёгкой усмешкой:

— Нет, конечно. А кто сегодня уверен-то? — но женщины остались серьёзными.

— А если мы скажем, что можно обрести эту уверенность? Скажите, а вы верите в Бога?

Ясно. И никакой сектантской фриковатости, на первый взгляд. Скромная одежда. Вязаные рукавицы, скорее всего, рукодельные. Обе румяные и слегка запыхавшиеся: шли пешком, и всё же добрались до нас на 9-й этаж панельки, в которой мы арендовали 38 метров однокомнатной тесноты за половину моей зарплаты.

Не в первый раз в спальных районах Минска нас на дому посещают коммивояжёры местных церковных конфессий. Но это был первый раз, когда мне не хотелось быстро заканчивать такой разговор.

Теперь уже я сказал без всяких насмешек:

— Мы ответим на ваш вопрос, только сначала выслушайте нас, договорились?

Просьба не смутила женщин, теперь уже улыбались они:

— Хорошо, молодой человек, мы вас выслушаем.

Даже если не получится их переубедить… была не была!

— Когда перед вами открывают двери в старых советских спальниках или кредитных новостройках, вы, очевидно, не знаете, кто конкретно вам откроет и какие конкретно проблемы завтрашнего дня беспокоят этих людей. Тем не менее, так как ваш приход продолжает эту практику, смею предположить, что вам удаётся таким образом привлекать новых прихожан. Я верно рассуждаю? Поправьте, если ошибся.

— В общем и целом верно, молодой человек. Общаемся мы со многими, но доходят до нас только те, кто уже готов. Обычно мы оставляем визитку, со ссылкой на наш сайт тем, кто заинтересовался.

— Продолжим. Откуда берётся эта готовность? Почему люди могут стать участниками конкретно вашего прихода, только если вы их лично позовёте? — женщины вновь посерьёзнели:

— Ясно же, что мы предлагаем ответы на вопросы, которые их беспокоят. Никто никого не принуждает, люди сами решают, соглашаться или нет, — гостьи уклонились от ответа, сделав вид, будто первого вопроса и не было.

— Хорошо. Некоторые неуверенные в завтрашнем дне люди готовы принять Бога, и тем самым обрести уверенность. Верно?

— Верно! Но не обязательно все, мы не заставляем!

— Кажется, Шери ответила, что сомневается в завтрашнем дне. А она по-вашему как, «готова»?

Неужто расценила как возможность? Ближайшая прицепилась взглядом к Шери. Её же происходящее начинало забавлять — она изобразила на лице задумчивое беспокойство. Видимо, решила, что таким образом поможет гостье определить и недуг её личного фатума, и прописать то самое лекарство.

Я облокотился на дверь и ждал. Вторая гостья переминалась с ноги на ногу: скорее всего, она собиралась по-быстрому вручить визитки всем «готовым» и не ожидала задержек. Первая мялась:

— Сложно сказать. Девушка не уверена в завтрашнем дне. Скорее всего, причиной…

— Я не прошу вас угадать причины её неуверенности, — остановил я её, — уж мне-то они известны. Хочу понять, как вы связываете неуверенность и Бога.

— В падающем самолёте атеистов обычно мало, — шёпотом подсказала Ма Шери. Вторая гостья решила вступиться за первую мягкой проповедью:

— Молодые люди, поймите, в Царстве Бога все будут под Его защитой. Своим Царством Бог устранит всё, из-за чего у людей сегодня возникает страх и чувство незащищённости…

— Меня интересует источник неуверенности и связь неуверенности с готовностью принять любую форму религии, — настоял я. — Пожалуйста, вы можете ответить?

Мой опыт говорил, что их знакомство с приходом недавнее: они еще не научились у своих святых отцов схоластическому жонглированию цитатами из Библии. Плохие коммивояжёры, плохо продают. Первая, глядя на свои руки, неуверенно загибала пальцы:

— Бывает плохо людям, болезни всякие, горести, у кого-то близкие умерли, у кого-то жизнь под откос пошла, у кого-то деньги отняли, Сатана держит людей в рабстве греха и смерти, заставляет страдать от бедствий и несчастий…

— Это и есть источник неуверенности?

— Да.

— Вы готовы слушать?

— Да, молодой человек.

— Мне кажется, то, о чём вы толкуете, нельзя назвать источником неуверенности. Если попробовать сформулировать… Наша неуверенность появляется, когда наши собственные действия и выбор перестают приводить к задуманному результату. Я, к примеру, могу делать всё, как мне кажется, зависящее от меня. Делать правильно! Но всё равно почему-то не добиваться задуманного результата. Одно дело, когда это разовые трудности. С ними средний человек справляется на ура и быстро находит источник своих неудач. Иное дело, когда эти неудачи идут с тобой рука об руку. Тут уж некоторые люди и задумаются, а не проклял ли меня кто…

Сами по себе те или иные трудности не являются источником неуверенности. Истинный источник — невозможность с ними справиться. Я действую и так и сяк, и ещё вот так — не получается, и хоть ты тресни. И в какой-то момент человек окончательно теряет уверенность в том, что от его действий что-либо зависит. Но он ведь не один живёт, а в окружении таких же деятельных людей. И некоторых из них фортуна осыпает успехом как из рога изобилия, причём часто, ведь именно это он замечает. Причём видит это так, будто бы таким людям ни йоты усилий прилагать не надо. Пример такой логики: я родился в семье бедняков, а он родился в семье богачей. Ему повезло — мне нет. Он случайно познакомился с нужными людьми и получил хорошую работу, а я уже третий месяц ищу работу день и ночь, и так далее. Человек задаёт вопрос: почему кому-то повезло, а мне нет? И тут случается развилка: если ему хватит усидчивости, средств и здравого смысла, чтобы разобраться с закономерностями такого положения во всех сферах его жизни, то он к вам в приход не попадёт. Но если не сможет… Тут уж кто первый из вашей братии до него дотянется: тётя-нумеролог, дядя-колдун, девушка-гадалка, святой отец, или на дом явятся такие прекрасные дамы, как вы, — не суть важно. Важно, что ему подсунут и как научат смотреть на злую, непокорную его воле действительность.

Для начала, этого человека заставят признать, что есть в этом мире такое нечто, от которого зависит успех или даже неуспех его действий. Причём любых действий: начиная с того, что он утром спросонья поперхнулся чаем, заканчивая тем, что в обед узнал о своей смертельной болезни. То есть вся его жизнь зависит от этого сверхъестественного нечто и его воли. Это нечто есть сила. Причём разумных доказательств существования такой силы нет, разум не найдёт в себе непосредственного отражения этого нечто как чего-то реального, уж тем более чувственного, осязаемого. Так и рождается слепая вера, буквально взгляд с закрытыми глазами. И может показаться, что верить вполне достаточно, но нет. Важно тут совсем иное. Раз я знаю, от какой силы зависит моя жизнь, то я представляю, какое влияние она оказывает на неё, а значит, своими действиями теперь смогу повлиять на это нечто, а оно в свою очередь повлияет обратно на мою жизнь. Так и рождаются обряды, от самых примитивных: не давать ничего через порог, до самых сложных: коллективных месс, литургий и так далее. А это культ.

В общем, такой слепой взгляд называется религиозным, или попросту — религией. И вот ответ на мой вопрос: откуда готовность людей принять Бога? Трудности обыденной, практической деятельности людей, муки их реальной человеческой жизни — вот та благодатная почва, за которой вы охотитесь. Ма Шери, ты благодатная почва?

— Могла бы и быть, если бы не смогла разобраться умом, — мы как всегда действовали в унисон, она не упустила ни единого слова. Женщины почти не двигались, только взгляд скользнул с моего лица на лицо Шери. Я же не сделал паузы.

— Разум необходимо для начала воспитать, дисциплинировать. А для этого нужны время и средства. Но даже если он воспитан, нам не всегда в одиночку удаётся разобраться в известных общих и частных вопросах мироздания. А даже если я обладаю знанием, иногда обстоятельства складываются так, что от этого знания хоть на стену лезь. Если я знаю, что у моего ребёнка рак или тяжёлый порок сердца, но нет больницы и врача, который успел бы прооперировать, и нет денег на платную клинику, — чем мне поможет это знание? Ничем. Знание бесполезно без средств его осуществления. Но если бы были и средства для действия, и знание — успех мне был бы гарантирован, я бы господствовал над любой трудностью, а многие даже предсказывал заранее и не допускал. Такое господство над обстоятельствами при наличии знаний и средств мы называем свободой.

Но если средств для осуществления господства нет, если катаклизмы природы, общества и вашей собственной жизни вам непокорны, то неизбежно родится взгляд на завтра как на туманное, неизвестное, потому что вы не свободны. Это и есть источник страха и неуверенности в завтрашнем дне. Этот источник и позволяет церквям и гуру разного калибра подменять истины страждущего свободы разума «истинами божественного откровения». Последние предполагают трату времени на черчение перстом перекрестий, трату бетона и золота на молитвенные дома, трату воска и парафина на пёстрое по форме, но бесполезное по существу действо. На мой взгляд, в этом вся суть. Религия всегда есть не только извращённый, иллюзорный образ мысли; она всегда одновременно и извращённый образ действий несвободного, неуверенного в завтрашнем дне человека, на неуверенности которого некоторые ещё и умудряются зарабатывать.

А вот Истина Разума опасна для «сильных мира» и приручённой ими церкви не только тем, что создаёт угрозу их делишкам и коммерции. Она опасна тем, что предполагает активную борьбу за Свободу Человека, которая сегодня невозможна без уничтожения их бизнеса, в том числе и торговли «истинами божественного откровения». Только эту Борьбу я считаю достойной Вас и Нас, только эту Борьбу я нахожу нашим общим Спасением.

Я замолчал, жадно набрав воздуха. Ма Шери давно держала меня за руку и сжимала её крепче, если тон моего голоса приобретал излишний напор, делая тем самым мою контрагитацию нашей. Хоть прямого отторжения мы не видели, я всё же испугался собственной тирады. Подняв руки в примирительном жесте и улыбнувшись, я только и смог сказать:

— Простите, каюсь, виноват. Не стоило вываливать на вас…

Неясно, кто удивился больше, я или Шери, когда женщины теми же жестами перебили меня и заговорили:

— Что вы, молодой человек, что вы! Вам не за что извиняться!
Все замолчали. Женщины торопливо переглядывались. Ма Шери и здесь проявила чуткость:

— Ещё раз извините. Мы марксисты, мы искренне переживаем за вас, скорее всего, так же, как и вы переживаете за нас. Просто… иначе.

Одна из женщин вышла вперёд, протянула визитку и, глядя Ма Шери в подбородок, смущённо пробормотала:

— Держите нашу визитку… у нас на сайте много информации, исследований, может, найдёте что-то интересное…

Попрощались.

Мы сдержали обещание, а внезапные гостьи нас не обманули. На их сайте действительно нашлось то, с чем мы были согласны. В тезисах статьи «Справедливая экономика» обнаружилось следующее:

«Заблуждение. Библия проповедует некую форму коммунизма, потому что о христианах первого века в ней сказано, что «всё у них было общее» и что «они продавали своё имущество и земли» (Деяния 2:44, 45).

Факт. В этих стихах речь идет о временном решении, которое было принято, чтобы позаботиться о материальных нуждах тех, кто недавно стал христианами. Эти люди пришли в Иерусалим на иудейский праздник Пятидесятницы (Деяния 2:5). Там они стали христианами и поэтому остались в Иерусалиме дольше, чем изначально рассчитывали, чтобы больше узнать о своей новой вере. Поэтому другие христиане добровольно жертвовали свои средства, чтобы помочь им с едой и жильём (Деяния 2:41, 42, 46, 47)…»

Как здесь не вспомнить слова Джека Лондона, произнесённые устами Эрнеста Эвергарда, героя его романа «Железная пята»: «…известно, какая марка философии и религии по душе капиталистам и капитализму: та, которая не угрожает существующему строю».

Пока дело и разум человека скованы его общественным положением, пока человек не может в полной мере явить свою сущность творца — такое его положение всегда будет находить себе иллюзорную, мистическую форму отражения как в мысли, так и в действии. Наша же задача — не только бороть иллюзии, но и неиллюзорно бороться за свободу человека. И это — единственное, что избавит нас от пустых «церковных словопрений».

Мифы и мифотворцы

Философию марксизма отличает трудная судьба. Классики, погружённые в бурную политическую жизнь эпохи, не оставили за собой систематического изложения собственной онтологии. Особенно непродуктивен в этом отношении оказался главный теоретик коммунистического движения XIX века: за авторством Маркса не числится ни одной работы, специально посвящённой общефилософской проблематике. Имеющиеся сочинения, которые можно назвать философскими, не только относятся к периоду раннего марксизма, но страдают от бессистемности, обусловленной их полемическим характером.

Представителей рабочей интеллигенции, вынужденных решать конкретно-практические проблемы, главным образом занимала разработка вопросов политики и политэкономии. Философская проблематика, если и поднималась, ставилась в форме вопроса об обосновании материалистического понимания общества. Работы И. Дицгена в этом отношении являются скорее редким исключением.

Сложилась ситуация, когда идейное ядро принципиально новой философской концепции, выступая общей методологией исследования, осталось «похоронено» в груде периферийных теорий. Задача по «извлечению» и систематическому изложению этой понятийной системы поэтому легла на плечи будущего поколения марксистов.

Не будучи систематически изложенной, марксистская философия одновременно являлась недостаточно разработанной. Такое положение подводило не только противников, но и многих сторонников марксизма к выводу, что марксизм как система наук не имеет собственной философии и может быть совмещён, не совершая насилия над разумом, с пёстрым разнообразием онтологических положений.

На эти взгляды наложилось распространённое убеждение, что марксов диалектический метод ограничивается только сферой человеческой истории и непригоден для исследования природных процессов [1].

Убеждение имело некоторые основания: Энгельс не успел завершить свою попытку показать применимость диалектического метода в естествознании — разрозненные наброски того, что должно было составлять работу «Диалектика природы», добрались до печати лишь в 1925 году в СССР.

Пренебрежение людей, называющих себя марксистами, к собственному мировоззрению неизбежно распахивало дверь ревизионизму. Представители последнего же часто всего лишь последовательнее и радикальнее проводили отдельные ошибочные положения или абсолютизировали плохо проработанные стороны учения.

Например, эталонный представитель ревизионизма конца XIX — начала XX вв. Э. Берштейн в своей работе «Исторический материализм» (1901), отождествляя каузализм с детерминизмом, пишет: «… по приведенным Энгельсом объяснениям [Жирный шрифт здесь и далее во всех цитатах, если не указано иное — мой (прим. автора)], оно [материалистическое понимание истории] не чисто материалистическое, не говоря уже о том, что оно не чисто экономическое» [2] и далее: «В выражении „материалистическое понимание истории“ заранее заключены все недоразумения, которые вообще связаны с понятием материализма. Философский или естественно-научный материализм вполне детерминистичен, чего нельзя сказать о марксистском понимании истории; оно не признает за экономическим основанием жизни народов никакого безусловно определяющего влияния на её формы» (там же — прим. автора).

Философия как бы мстит за пренебрежение к ней. В отношении неверных онтологических предпосылок расплата может быть особенно суровой.

Неразвёрнутость отдельных частей марксистской философии обуславливает возможность неоднозначности её интерпретаций и навлекает на последнюю самые дикие упрёки. Воссоздание идейного ядра марксизма оказалось, таким образом, насущной необходимостью, и реконструкция марксистской философии в разное время проводилась как советскими, так и зарубежными специалистами.

Рассматриваемая статья Джорджа Луи Клайна «Миф о материализме Маркса» — тоже попытка такой реконструкции; насколько эта попытка удалась, читатель увидит ниже. Однако я хочу сразу подчеркнуть: мою статью следует читать только после знакомства с оригинальной статьёй. Без этого некоторые мои тезисы останутся непонятными, а само чтение обесценит и мой анализ, и анализируемую работу. Поэтому я призываю всякого, кто ещё не прочитал предыдущую публикацию, отложить этот текст и вернуться к нему после ознакомления с ней.

Миф о «материи» материализма

Своему анализу Клайн предпосылает некоторые рассуждения, имеющие методологическую и онтологическую значимость. Они вскрывают особенности его собственного понимания материализма. Рассмотрим их подробнее.

Я отрицаю, что Маркс, даже молодой Маркс, был философским материалистом, то есть теоретиком, который разрабатывал или защищал материалистическую онтологию, утверждая онтологический примат материи и рассматривая всё, что здравый смысл {sic!} считает нематериальным (например, мысли, чувства, ценности, идеалы, структуры, законы), как проявления, функции или взаимосвязанные свойства «материи в движении» <…> Более того, я не отрицаю, что в теории социальной структуры и исторического развития самого Маркса основное внимание уделено экономическим факторам. Что я категорически отрицаю, так это то, что теоретический приоритет экономических факторов влечёт за собой или обосновывает материалистическую онтологию [3].

Автор берётся доказывать, что теоретические наработки Маркса не имплицируют материалистическую онтологию или — что есть лишь несколько иная формулировка изначальной посылки — совместимы с иной онтологией, кроме материалистической. Возникает два вопроса, в зависимости от ответа на которые стало бы ясно, что именно содержательно доказывает Клайн в противоположность тому, что он пытается опровергнуть: 1) что такое «материализм» в понимании автора? и 2) с какой именно нематериалистической онтологией совместим марксизм?

Исследователь выделяет 7 значений термина «материальный» в текстах Маркса (см. таблицу ниже), при этом заявляется:

...только первое материальное-1 (физическое, пространственно-временное), является подходящим с философской точки зрения и имеет отношение к вопросу о том, принимает ли Маркс материалистическую онтологию [3].

Таким образом, по Клайну, чтобы считаться материалистом в онтологии — нужно быть физикалистом, т. е. разделять физикалистские онтологические установки: признавать возможность без остатка свести законы движения высших уровней развития материи к её физической форме. Но автор — исследователь советской философской традиции, берётся утверждать, что и «Энгельс, а также Плеханов, Ленин и все современные марксисты-ленинцы были и остаются философскими материалистами»[3].

Ленина, как и диалектических материалистов в целом, невозможно причислить к сторонникам физикализма [55]. Либо с точки зрения Клайна, признающего онтологическую значимость только за физическим, они не материалисты, либо автор допускает непоследовательность в собственных определениях.

Под материализмом в общефилософском смысле можно понимать и такой взгляд на мир, который всего лишь отрицает за сознательными причинами роль последних причин, то есть стремится объяснить явления внешнего мира из него самого. Такая философия неизбежно подразумевает признание существования этого внешнего мира и его независимость от сознания, которое признаётся вторичным и производным от первого. Содержанием такого материализма в гносеологическом разрезе является признание первичности объективного, то есть существующего вне и независимо от любого сознания и отражающегося в последнем. Действительно, из положения о вторичности сознательных причин неизбежно вытекает, что вне всякого сознания должно быть нечто первичное, которое выступает по отношению к нему детерминантом, т. е. определяет его.

Разумеется, в истории материалистической философии существовала и продолжает существовать линия физического редукционизма, но она не является магистральной и не исчерпывает всех направлений материализма вообще. Поэтому при реконструкции взглядов философа нельзя без дополнительных обоснований исходить из принятых в иной интеллектуальной традиции определений. Но чем обоснован безусловный выбор именно физикализма как аналитической рамки?

Не только, выражаясь словами самого Клайна, «как и другие формы редукционизма, это теоретически неприемлемо» [3], но хуже всего то, что сведение материализма вообще к физикализму подрывает собственный анализ автора, обесценивая опровергаемое положение. Действительно, работа носит название «Миф о материализме Маркса», но не «Миф о физикализме Маркса». Строго говоря, нет никакой ошибки в интерпретации любой теории через призму собственной онтологии, но от работы, претендующей на развенчание «мифа о материализме Маркса», естественно ожидать попытки реконструкции онтологии Маркса.

Выпуская из своего рассмотрения историческую эволюцию в представлениях философов о материи, Клайн отмечает что:

...существительное «материя» употребляется, как правило, только в значениях 1 [физическое, пространственно-временное] и 6 [относящийся к содержанию, неформальный], но не в диапазоне 1а–5 [технологический, биологический, чувственный, эмпирический, экономический, корыстный, потребительский]. Иногда, как в приведённом ниже аристотелевском примере, оно также встречается в значении 3 [чувственный]. Однако, что примечательно, Фейербах и Маркс (особенно в трудах последнего в 1840-е годы) применяли термин «материализм» для обозначения философских позиций, подчёркивающих то, что является материальным в любом из первых пяти смыслов (всего 6, если учитывать материальный-1) [3].

Оставив в стороне справедливость подобного взгляда в отношении домарксовых материалистов, необходимо заметить, что для Маркса существуют различные материалистические течения, несводимые исключительно к физикалистскому (как у Клайна). Нет необходимости доказывать, что марксово «материальное» не может быть сведено к физическому — Клайн удовлетворительно выполнил эту часть работы, поэтому я лишь отсылаю читателя обратно к его материалу.

Исследователь сам неявно признаёт существование альтернативной материалистической онтологии в лице диалектического материализма (Плеханов, Ленин), чьи представления о материи не укладываются полностью ни в один из перечисленных им «видов материальности». Отсюда можно заключить, что даже если в логике Клайна Маркс не является материалистом ни в одном из указанных смыслов, он всё ещё может быть материалистом в каком-то другом смысле, который Клайн попросту не указал.

Все течения материализма, как представители одного и того же, в сущности, интеллектуального направления, противопоставленного своими базовыми объяснительными принципами идеализму и агностицизму, объединены генетической связью и не могут быть адекватно поняты вне рассмотрения их исторического развития.

Проследив изменение понятия материи от первых абстракций до того содержания этой категории, которое унаследовал Маркс от предшественников, а также проанализировав становление самих взглядов классика в этой области, Клайн выполнил бы задачу по их реконструкции и тем самым смог бы дать ответ на поднятый в заголовке своей статьи вопрос: был ли материализм Маркса мифом?

Однако, тенденция к подмене реконструкции конструированием красной нитью проходит через весь анализ Клайна. Названная черта особенно отчётливо проявляется в формализме и отказе от содержательного рассмотрения различных определений материального, обнаруживаемых в текстах Маркса.

Так, утверждая, что и Фейербах, и молодой Маркс часто сближают и, по-видимому, иногда даже отождествляют «материальное» и «чувственное», Клайн не даёт удовлетворительного ответа на вопрос: почему они это делают?

Аристотель писал о hylē aisthētē («воспринимаемой материи» или «материи чувств»), Локк называл внешние объекты ощущений «чувственными» (sensible) или «материальными» (material), а Кант характеризовал отвергаемую им позицию Беркли как эмпирический или материальный идеализм (empirischen oder materialen Idealismus). Связь между материальным-6 и материальным-3 обеспечивается именно кантовской традицией (восходящей к Аристотелю), которая рассматривает чувственный элемент опыта как материальный в значении «содержательный» (inhaltlich). Иными словами, чувственность даёт «материю» (т. е. содержание) опыта, в отличие от рассудка, который придаёт ему форму (категории и т. д.). Однако в данном контексте важно подчеркнуть, что утверждения, что определённые элементы или факторы являются материальными-3, материальными-6 или в обоих смыслах одновременно, не имеют отношения к положениям материалистической онтологии [3].

Несомненно, что с формальной точки зрения эмпиризм не является отличительным признаком материализма: и Юм, и Гегель, и Энгельс в равной мере согласились бы, что опыт является единственным источником «материала» для индивидуального мышления.

Но значит ли это, что в понимании чувственного названные философы стояли на одной и той же принципиальной позиции? Конечно нет: конкретное понимание природы опыта всецело зависит от принятых онтологических оснований. Отсюда в задачу добросовестного исследователя входит их выяснение.

В дополнение к «материальному» в значении материальный‑3 и «материалистическому» в смысле «эмпирический» или «эмпирик» (как уже отмечалось), существуют два других нестандартных употребления: 1) «материальный» в слабом смысле слова «действительный» (wirklich) и 2) «материалистический» в странном смысле «номиналистический» (nominalistic) [3].

Кроме сближения «эмпирического» и «действительного» в «Немецкой идеологии» встречается сближение терминов «действительный» и «практический» [4], что в целом согласуется с положениями, высказанными в «Тезисах о Фейербахе». Автор ограничивается констатацией эмпиризма Маркса, не пытаясь обнаружить способ соотнесения и общий «стержень», вокруг которого сгруппированы эти понятия. Фиксируя внешнее сходство во фразеологии Фейербаха и Маркса, исследователь уверяет:

Так, в «Святом семействе» он делает параллельное и производное утверждение, что «возлюбленная есть чувственный предмет» (die Geliebte ist sinnlicher Gegenstand) (22/23), добавляя также: «любовь … материалист‑3» (Die Liebe … ist ein … Materialist) (там же). Несмотря на спекулятивную лексику, это означает не больше, чем то, что четырьмя годами ранее имел в виду Фейербах, а именно, что любовь имеет чувственный компонент [3].

Однако, иронизируя над философскими построениями младогегельянцев, Маркс пишет:

Предмет! Ужасно! Нет ничего более возмутительного, более нечестивого, более массового, чем предмет, — долой же предмет! Как могла абсолютная субъективность, actus purus [чистая деятельность], «чистая» критика, — как могла она не усмотреть в любви своей bête noire [страшилище, предмет ненависти], воплощения сатаны, — в любви, которая впервые по-настоящему научает человека верить в находящийся вне его предметный мир, которая обращает не только человека в предмет, но даже предмет в человека! [5].

Далее, комментируя утверждение, что «[л]юбовь не заточена в пределах одного лишь мозга», Маркс делает вполне закономерный вывод:

Нет, возлюбленная есть чувственный предмет. А критическая критика, если уж ей приходится снизойти до признания какого-нибудь предмета, требует по меньшей мере, чтобы предмет был нечувственным предметом. Любовь же — некритический, нехристианский материалист [6].

Как мало это похоже на тот трюизм, что Клайн находит (для нашего рассмотрения неважно насколько обоснованно) у Фейербаха. В отрывке проводится недвусмысленная связь между понятиями «внешний мир» и «материализм», тогда как Клайн видит в этом только утверждение чувственной компоненты в любви. Подобная адаптация Марксом фразеологии Гегеля и Фейербаха, несущая отличную от оригинала понятийную нагрузку, неоднократно встречается в произведениях раннего марксизма [56].

Иногда интерпретация автора имеет мало смысла:

Маркс хвалит Гегеля за то, что он объясняет «существование прав» в терминах «эмпирических потребностей индивидов» и, таким образом, выглядит «бесконечно более материалистически» (unendlich materialistischer) (301/311), чем Штирнер. Я полагаю, что под «unendlich materialistischer» Маркс подразумевает «бесконечно более эмпирично» (infinitely more empirically) [3].

По мнению Клайна слово «материалистический» в данном контексте не несёт онтологической смысловой нагрузки. Но если Маркс использует эти два термина как синонимы, то отождествление в приведённом выше отрывке приводит к бессодержательной тавтологии, не несущей никакой новой информации ни об одном из связанных понятий: «Гегель эмпиричен, поэтому он выглядит более эмпирично». С другой стороны, это утверждение имело бы известный смысл, если бы марксова онтология признавала за чувственным предикат материальности.

Некоторый схематизм и произвольность, а также, как было показано на примере «Святого семейства», слабое использование контекста в выделении значений термина «материальное» неизбежно приводят Клайна к видимым натяжкам в трактовках.

Так, например, предлагая интерпретацию в смысле дихотомии базиса/надстройки известного высказывания Маркса о «материальном» как «пересаженном в человеческую голову и преобразованном в ней», он также пишет:

«Материальный» в смысле «биологический» (материальный-2) редко встречается в 1-м томе «Капитала». Однако, я полагаю, именно это подразумевается в комментарии об отношениях между людьми в «рамках материального-2 процесса производства жизни» (innerhalb ihres materiellen Lebenserzeugungsprozesses) (93/89), поскольку подразумевается отличие от их «идеологически-культурной жизни» (geistiges Leben / ideological-cultural life) [3].

Нестрогость в следовании собственным определениям автор проявляет, когда рассматривает Энгельса как физиологического (материальное-2) редукциониста и материалиста. В итоге «биологическое», признанное для этого непригодным «с философской точки зрения», подводится под материальность в онтологическом смысле. Это не только делает проблематичными приводимые в конце статьи результаты анализа, но и затрудняет понимание самого доказываемого тезиса.

Итак, мы видели, что критика Клайна основана на изначальной подмене тезиса: материализм в целом без какого-либо обоснования был сведён к физикализму. Мы видели также, что метод рассмотрения автора страдает от формализма и произвольности: слабость предложенной им классификации состоит в том, что соотнесение терминов остаётся, по существу, внешним — проблема их взаимной связи вынесена за скобки.

Но вопрос, поставленный в начале раздела, так и остался без ответа: какая разновидность «нонматериализма» совместима с марксизмом? Клайн и не ставит себе такой задачи: бремя доказательства лежит на утверждающем, и отсюда метод контраргументации автора — указание на это бремя. Но с другой стороны, чтобы действительно доказать возможность «нонматериализма» Маркса необходимо привести пример нематериалистической онтологии, совместимой с марксизмом.

Попробуем додумать мысль за Клайна до конца, чей анализ окажет нам посильную помощь:

[Маркс] действительно стремится свести «духовное» к тому, что он называет «материальным», но это означает не [редуцировать] «дух к материи» или «разум к телу», а, скорее, «идеологические и культурные элементы — к экономическим», т. е. от надстройки/суперструктуры к базису или подструктуре. Другими словами, Маркс использует термин materiell в смысле материальный‑4 (экономический) [3].

Как верно отметил Клайн, домарксов материализм не усматривал ничего материального в общественной среде: от французских материалистов XVIII века до историков эпохи Реставрации общественные отношения, в конечном счёте, прямо или косвенно, сводились к волевым отношениям. Этот материализм блуждал в порочном круге: общественная среда определяла общественное сознание, а общественное сознание — общественную среду. Сам человек при этом не понимался как общественное существо, труд ещё не был открыт как способ существования и субстанциональное свойство человека — субстанции социальной материи.

Но известно также, что Маркс называл себя материалистом [7]. Подобная самоидентификация подразумевает признание некоторой преемственности взглядов с известной на тот момент материалистической традицией. В чём она заключается?

В «Тезисах о Фейербахе» Маркс проводит водораздел между предшествующим, куда относит и самого Фейербаха, и новым материализмом. Коренным недостатком первого указывается игнорирование предметной практической деятельности субъекта. Позднее в «Немецкой идеологии» Маркс назовёт свои взгляды «практическим материализмом» [8].

Именно игнорирование этой стороны общественной практики заставляет прежних материалистов делить общество на две части (3-й тезис о Фейербахе): серую толпу и великих личностей, способных своими оригинальными идеями менять общество.

Концепция, которую впоследствии назовут «марксизмом», уходит корнями в критику гегелевской философии права. Маркс приходит к выводу, что правовые отношения, равно как и формы государства, невозможно понять, опираясь сугубо на волевые причины [9].

Свой антропологический анализ он поэтому начинает с первой предпосылки действительной общественной истории: живых человеческих индивидов [10]. Чтобы жить, притом чтобы жить как люди, они вынуждены удовлетворять потребности, средства удовлетворения которых не даны природой в готовом виде — их необходимо произвести.

Для этого люди вступают в определённые, необходимые и от их воли не зависящие отношения — производственные отношения, через посредство которых осуществляется их обмен веществ с природой. Способ, которым люди соединяются друг с другом в процессе общественного воспроизводства, обуславливается ступенью развития производительных сил [11], главной из которых является сам человек [12].

Сознание неотделимо от индивидов и не имеет самостоятельного развития [13]. Сама возможность построения непрерывной истории идей обусловлена непрерывностью развития их объективной основы [14]. Поэтому сознание, взятое в отрыве от человека, бессильно изменить действительность: идея становится «материальной силой» только как идея масс и, притом, обладающих объективными средствами её осуществления.

Вышеизложенному, по-видимому, противоречит тот взгляд, что, согласно точке зрения Маркса, это понимание истории показывает, что обстоятельства в такой же мере творят людей, в какой люди творят обстоятельства [15].

Действительно, если человек своей деятельностью, которая не может быть никакой иной, кроме сознательной и, следовательно, целенаправленной, изменяет обстоятельства, то обстоятельства, в этом смысле, не могут не зависеть от сознания.

Однако, если присмотреться внимательнее, то никакого противоречия в этом нет: оказываясь продуктом обстоятельств, человек, сообразно собственной организации и обстоятельствам, изменяет последние, чем изменяет собственную сущность. Сознанию не приписывается роль последнего детерминанта человеческого поведения, а значит, оно не может быть первично по отношению к объективному миру.

Отсюда понятно, что Маркс действительно наследует у предшествующего материализма его важнейшую установку — объяснение явлений сознания чем-то первичным по отношению к нему. И в то же время он идёт дальше, указывая на объективный механизм исторического развития, который не видел предшествующий материализм: диалектику производительных сил и производственных отношений. Но как ни мало соответствуют марксизму социологические воззрения механистических материалистов, нематериалистическая онтология в принципе противоречит марксовому пониманию истории.

Признание Марксом объективного характера экономических отношений позволяет оставить вне рассмотрения сколько-нибудь последовательные формы субъективного идеализма. В ином случае положение о первичности общественного базиса потеряло бы всякий рациональный смысл.

Объяснимость сознания из объективного бытия подразумевает, что мысль выступает адекватным отражением этого бытия. Следовательно, между предметным миром и идеей о нём нет непреодолимой ноуменальной границы: мир принципиально познаваем, и поэтому агностицизм или, тем более, скептицизм несовместимы с марксизмом.

Объективный идеализм, на первый взгляд, выглядит как перспективный вариант. Против этого соображения, однако, восстаёт тот факт, что Маркс неоднократно высказывался отрицательно по поводу гипостазирования понятий, в чём любой желающий имеет возможность убедиться самостоятельно [57].

Положения марксистского понимания истории, таким образом, находятся в логическом противоречии со всеми последовательными альтернативами материалистического монизма, и если Дж. Л. Клайн не открыл принципиально нового направления нематериалистической философии — а его работа не даёт оснований считать иначе — то стоит признать попытку обнаружения таковой у классика марксизма бесплодной.

Мы, конечно, не можем здесь касаться вопроса об истинности той или иной интерпретации философии Маркса (будь она Энгельса, Плеханова, Ленина или чья-либо ещё). Этот вопрос потребовал бы детального рассмотрения в полноценной статье. Цель данного раздела — показать, основываясь на высказываниях Маркса и положениях, которые следуют из его работ, что гипотеза Клайна не может быть признана удовлетворительной.

Миф о близорукости Маркса

Как было показано выше, аргументация Клайна основана на эксплуатации действительных или мнимых неоднозначностей формулировок классика.

При этом, в известной истории коммунистического движения Германии XIX в. имеется ряд неудобных фактов, которые необходимо объяснить автору для защиты собственной позиции. Главным из них является «загадочное молчание» Маркса по поводу «неумело сформулированной (ineptly formulated) материалистической онтологии Энгельса» [3].

Поэтому, не удовлетворившись «развенчанием» одного мифа, Клайн с энтузиазмом принимается за конструирование следующего: на этот раз объектом его фантазии оказывается наука истории. Клайн выдвигает пять причин, которые концептуально сводятся к четырём аргументам, группируя их «от внешнего к внутреннему» [3]. Я рассмотрю его доводы в обратном порядке, противопоставив взгляду автора ряд исторических фактов и основанную на этих фактах интерпретацию.

1. Маркс вполне мог считать взгляды Энгельса слишком грубыми и наивными, чтобы философски искушенные социалисты воспринимали их всерьез [В конце концов, Маркс получил степень доктора философии в хорошем немецком университете, в то время как Энгельс, хотя и был опытным менеджером предприятия, был самоучкой в области философии — прим. Дж. Л. Клайна] [3].

К сожалению, Клайн не раскрывает, кем были те самые «философски искушённые социалисты», на которых рассчитывал Маркс. В действительности же результатом объединения с лассальянцами стало уменьшение теоретического уровня партии, в чём отлично отдавали себе отчёт и Маркс, и Энгельс [16].

Когда на сцену политической борьбы вступает Е. Дюринг, его концепции, не находя серьёзного сопротивления, быстро пускают корни в Социал-демократической рабочей партии Германии [17]. Не кто иной, как Либкнехт в письме от 13 июня 1874 г., будет убеждать Энгельса, что Дюринг хоть и несколько запутан (etwas konfus), но человек «совершенно честный и решительно стоит на нашей стороне» [18]. Немногим позже — в начале следующего года — Либкнехт сам заявит о необходимости критики проповедуемых Дюрингом взглядов. Он же, наряду с другими партийцами, просит Энгельса выступить с критикой дюрингианства [19].

Остаётся неясным, почему вся эта работа в целом была поручена «опытному менеджеру предприятия и самоучке в философии», и где, — как в этот момент, так и в последствии, — скрывались упомянутые «философски искушённые социалисты».

25 мая 1876 г. Маркс в ответном письме Энгельсу соглашается с необходимостью вступления в полемику: «Мнение мое таково, что „наше отношение к этим господам [т. е. Е. Дюрингу и И. Мосту]“ можно выявить только в виде решительной критики Дюринга» [20].

Он не высказался против и тогда, когда Энгельс в письме от 28 мая 1876 г. изъявил желание начать именно с критики философских положений профессора Дюринга, получившего степень доктора философии в том же университете, что и сам Маркс [21]. Если последний действительно считал способности своего друга здесь недостаточными, то трудно представить более странный выбор исполнителя для подобной задачи.

О заметном влиянии Дюринга на СРПГ свидетельствует уже то обстоятельство, что публикация критических статей Энгельса в «Vorwärts» сопровождалась значительными трудностями. Их печатание неоднократно откладывалось, а на съезде 1877 г. сторонники Дюринга добивались прекращения публикации этой полемики в центральном органе партии.

В письме Либкнехту от 31 июля 1877 г. Энгельс, подводя итоги разгрому дюрингианства, по этому поводу даже заявит, что «если бы нашелся журнал, не являющийся партийным органом, то я отдал бы ему предпочтение, чтобы не быть предметом каких-либо новых дебатов на съездах. Ведь для научных работ не существует демократического форума, а одного опыта с меня достаточно» [22].

Главное, что следует заметить — помимо прочих, и философские взгляды Е. Дюринга не выдержали конкуренции с «грубыми и наивными» взглядами Энгельса. Роль же мистических «философски искушённых социалистов» остаётся неясной.

2. [Маркс] считал, что разногласия по таким сложным теоретическим вопросам имеют лишь второстепенное значение для революционной борьбы и, следовательно, не стоят публичной ссоры [3].

Как было показано в первой части статьи, материалистическое понимание истории далеко не безразлично к собственным онтологическим основаниям.

Попытка «переосмысления» истории природы и общества со стороны Дюринга не была досадным исключением: кроме дюрингианцев в немецкой социал-демократии того периода приходилось иметь дело «с целой бандой незрелых студентов и преумнейших докторов, поставивших себе задачей дать социализму „более высокое, идеальное“ направление, то есть заменить его материалистическую базу (требующую, раньше чем ею оперировать, серьезного объективного изучения) — современной мифологией с ее богинями справедливости, свободы, равенства и братства» [23].

Иначе говоря, теоретическая деградация рабочего движения привела к стихийному возрождению социалистического утопизма, характерная черта которого — объяснение основы социальных процессов через сознательные причины.

В первую очередь нужно заметить, что критика философских взглядов оппонентов для Маркса всегда выступала также и критикой их политических взглядов. Так, критика гегелевской философии права оказывается также ударом по монархическому государству и власти земельной аристократии [24].

Философия Фейербаха принимается Марксом как способ критики гегелевского консерватизма, но даже в период наибольшего влияния первой на второго в письме Руге от 3 октября 1843 г. он подмечает, что «[Фейербах] слишком много напирает на природу и слишком мало — на политику. Между тем, это — единственный союз, благодаря которому теперешняя философия может стать истиной» [25].

Есть основания полагать, что для классика не существует непреодолимой границы между философией и политикой. Развитие этой связи можно проследить через работы раннего марксизма, и нет свидетельств, что в дальнейшем Маркс отказался от этого положения. В одном из писем к Фейербаху он отзывался о его работах «Основные положения философии будущего» и «Сущность веры в смысле Лютера» в том смысле, что в них философ дал «социализму философскую основу» [26].

Мысль о связи материалистической философии и политики подробнее раскрыта в «Святом семействе»: «Не требуется большой остроты ума, чтобы усмотреть необходимую связь между учением материализма о прирождённой склонности людей к добру и равенстве их умственных способностей, о всемогуществе опыта, привычки, воспитания, о влиянии внешних обстоятельств на человека, о высоком значении промышленности, о правомерности наслаждения и т. д. — и коммунизмом и социализмом» [27].

Далее, в «Немецкой идеологии», как уже отмечалось в первом разделе, коммунизм именуется «практическим материализом». И даже гораздо позже — в письме Фридриху Зорге от 19 октября 1877 г. — Маркс называет современный социализм (т. е. марксизм) «материалистически-критическим» [28].

Для Маркса поэтому нет «политически нейтральной» онтологии: невозможно принять теорию материализма и, руководствуясь её положениями как конституирующими принципами в формировании объяснительных концептов действительности, избежать определённой политической позиции.

Отсюда клайнов Маркс ведёт себя крайне нетипично. Сначала он вступает в полемику с младогегельнцами, затем критикует экономическо-философские взгляды Прудона, но впоследствии снисходительно относится к ошибочным философским воззрениям, распространяемым через печатный орган партии?

Стоит отметить также, что Клайн снова мимоходом совершает подмену: критика взглядов ближайшего соратника подменяется публичной критикой. То есть предполагается, что Маркс сначала позволил Энгельсу опубликовать свои статьи, рукописи которых тот предварительно ему прочёл, и только потом обнаружились расхождения, от публичной критики которых Маркс воздержался?

Однако, критика друг друга для обоих не была чем-то табуированным. Например, Поль Лафарг в воспоминаниях о Марксе пишет, что:

Мнением Энгельса Маркс дорожил больше, чем мнением кого бы то ни было: Энгельс был как раз тем человеком, которого Маркс считал способным быть своим соратником. Для него Энгельс был как бы целой аудиторией; чтобы убедить его в чем-нибудь, чтобы добиться признания им какой-либо своей идеи, Маркс не жалел никаких трудов. Мне, например, привелось видеть, как он перечитывал заново целые тома, чтобы отыскать факты, которые заставили бы Энгельса переменить мнение по какому-то — теперь не припомню, какому именно,— второстепенной важности вопросу из истории политической и религиозной войны альбигойцев. Убедить Энгельса согласиться со своим мнением было праздником для Маркса [29].

Едва ли, при существовании налаженного внутреннего канала обмена мнениями, в случае обнаружения антагонизма взглядов по какому-либо важному вопросу, дело могло сразу же начаться с публичной критики.

Активная переписка за период начала написания «Анти-Дюринга» не показывает даже намёка на возможные разногласия. Более того, существует ряд мест в корреспонденции Маркса, которые могли бы намекать на известное согласие взглядов обоих классиков марксизма. Я приведу только одно.

Энгельс, — пишет Маркс в письме Либкнехту от 7 октября 1876 г., — сейчас занят своей работой о Дюринге. Это большая жертва с его стороны, так как для этого ему приходится прервать несравненно более важную работу [30].

Работа, о которой идёт речь в письме, — «Диалектика природы». Если бы Маркс, как полагает Клайн, рассчитывая на «философски искушённых социалистов», был готов «позволить им [взглядам Энгельса] пасть под их собственной догматической тяжестью» [3], то какой смысл в упоминании этой работы в личной переписке с главным редактором партийной газеты и к тому же зачем он характеризует её как важную?

Позднее мы ещё коснёмся вопроса об отношении Маркса к теоретическим вопросам в целом и подготовке собственных товарищей в частности. Сейчас же можно с большой долей уверенности заключить, что даже если между друзьями и существовали разногласия, то они не носили принципиального характера.

3. Отсутствие у Маркса сильного продолжительного интереса к вопросам онтологии; он проявил такой интерес в 1840–х годах, но позже не особо [3].

Мы подошли к наиболее сильному аргументу Клайна. Действительно, Маркс — даже молодой Маркс — не занимался разработкой чисто онтологической проблематики. Но значит ли это, что у классика не было интереса к оной? Non sequitur!

Известно, что Маркс не отделяет жёстко общество от остальной природы [31]. Человек сам выходит из «внеобщественной» природы, развиваясь из животного состояния. Связь общества и природы является не только генетической, но и практической. Так, труд, в понимании Маркса, составляя основу общества, представляет процесс, совершающийся между человеком и природой, в котором человек своей собственной деятельностью опосредствует, регулирует и контролирует обмен веществ между собой и последней [32].

Нет поэтому никаких причин предполагать непреодолимую пропасть между законами развития общества и природы: то специфичное, что есть в каждой данной форме движения материи, неизбежно оказывается также особенной формой проявления всеобщих законов развития материи вообще.

Но всё это — даже если логически вытекает из марксовых посылок — всё же соображения, внешние по отношению к марксовому текстовому наследию. Спрашивается: есть ли у нас факты, свидетельствующие о принятии Марксом подобной точки зрения? Бесспорных данных, разумеется, нет: все свидетельства подобного рода не только разрозненны, но и могут, в лучшем случае, служить только косвенным подтверждением.

Например, известно, что Маркс проявлял устойчивый интерес к естественным наукам. Как вспоминает Фридрих Лесснер, в период с 1860 по 1864 гг. он сам «аккуратно посещал лекции, которые читали в Лондонском университете профессора Гексли, Тиндаль и Гофман по физиологии, геологии и химии. Лекции этих выдающихся ученых вообще охотно посещались немецкими рабочими. Человеком, побудившим нас к этому, был опять-таки Маркс, сам иной раз посещавший эти лекции» [33].

Известен также ряд характерных оценок, данных Марксом дарвинизму. Ознакомившись с главным трудом Дарвина, в письме от 19 декабря 1860 г. Маркс сообщает Энгельсу, что «эта книга [Ч. Дарвин. О происхождении видов путем естественного отбора] дает естественноисторическую основу для наших взглядов» [34].

Уже в письме Лассалю от 28 января 1861 г. Маркс напишет:

Очень значительна работа Дарвина, она годится мне как естественнонаучная основа понимания исторической борьбы классов… Несмотря на все недостатки, здесь впервые не только нанесен смертельный удар «телеологии» в естествознании, но и эмпирически объяснен ее рациональный смысл [35].

По признанию самого Клайна, Маркс не был биологическим редукционистом. В каком тогда смысле эволюционная теория могла пригодиться экономисту? В самом «Капитале» Дарвин упоминается всего несколько раз.

Так, рассматривая машинное производство и его элементарную форму — машину, Маркс прибегает к методу историзма и в этом контексте ссылается на великого эволюциониста: как у Дарвина объясняется последовательное формирование органов животных и растений, так и для Маркса важно проследить историческое становление тех «производительных органов» общественного человека, которые определяют материальную основу разных форм общественной жизни [36].

Далее, в том же примечании читаем: «Даже всякая история религии, абстрагирующаяся от этого материального базиса, — некритична. Конечно, много легче посредством анализа найти земное ядро туманных религиозных представлений, чем, наоборот, из данных отношений реальной жизни вывести соответствующие им религиозные формы. Последний метод есть единственно материалистический, а следовательно, единственно научный метод. Недостатки абстрактного естественнонаучного материализма, исключающего исторический процесс, обнаруживаются уже в абстрактных и идеологических представлениях его защитников, едва лишь они решаются выйти за пределы своей специальности» [36].

То есть Марксом заимствуется самый метод рассмотрения предмета. Едва ли можно утверждать, что здесь не содержится никакой онтологической проблематики: применимость одного и того метода в области естественных и социальных наук показывает единство их собственной объективной основы. Объяснение, предложенное Клайном, таким образом, оказывается и здесь недостаточным, и при попытке конкретизации проблемы порождает больше вопросов, чем ответов.

4. Маркс остро нуждался в моральной, эмоциональной и финансовой поддержке Энгельса. В течение последних шести лет своей жизни (1877–1883 гг.) у Маркса не было друзей, кроме Энгельса. Он сильно поссорился со всеми, с кем был близок, как внутри Первого интернационала, так и за его пределами. И в этот период у Маркса практически не было другого источника дохода [3].

Отметим, что второй тезис является преувеличением. Действительно, круг людей, близких к Марксу, под конец его жизни сузился, но никогда не ограничивался одним Энгельсом. Поль Лафарг, Эдуард Эвелинг, Вильгельм Либкнехт, Август Бебель, Фридрих Лесснер, Фридрих Зорге и ряд других лиц состояли в близких отношениях с Марксом [37].

Говоря об обеспечении жизненными средствами, выделенный Клайном период едва ли может сравниться по степени нужды с 50-60-ми годами, проведёнными семейством Маркс в скитаниях по тесным съёмным углам Лондона. Женни Маркс, жена Карла, в автобиографическом очерке вспоминает, что с 1850-го по 1853-й годы «были для нас годами величайших житейских забот, постоянной изнуряющей тревоги, всевозможных тяжких лишений и даже настоящей нужды» [38].

Положение ненадолго выправилось только в 1853 г. благодаря регулярным статьям Маркса, выходившим дважды в неделю в «New-York Daily Tribune». Период относительной обеспеченности продлился до начала 1861-го года, пока «Tribune» не отказалась от дальнейшего сотрудничества с Марксом [39].

Значительное улучшение наступило в 1864 г., когда окончательно был решён вопрос с наследством матери Маркса, а также выяснилось, что один из ближайших друзей Карла — Вильгельм Вольф, скончавшийся в этом же году от тяжёлой болезни, — завещал семье Маркс большую часть своего состояния [40].

Из того, что нам сейчас известно о жизни Маркса, можно однозначно констатировать, что свою политическую деятельность он ставил выше личных проблем — modus operandi, проходящий через всю биографию немецкого мыслителя.

Так, ради свободы политической пропаганды Маркс, едва женившись, покидает родную Пруссию, соглашаясь на предложение Арнольда Руге стать редактором для «Немецко-французского ежегодника» в Париже.

При любом раскладе, появится это предприятие на свет или нет, к концу этого месяца я в любом случае буду в Париже, потому что здешняя атмосфера превращает человека в крепостного, и в Германии я вообще не вижу никакой возможности для свободной деятельности [41].

Предприятие всё же не появляется на свет, из-за чего Маркс оказывается в чужой стране без обещанного ему Руге дохода в 550 талеров, что, однако, нисколько не мешает первому продолжать политическую критику уже летом 1844 г. в газете «Vorwärts!» [42]. В результате в начале 1845 г., по просьбе самого Вильгельма IV, его с женой и ребёнком, родившимся в мае прошлого года, высылают из Франции [43].

Маркс отправляется в Бельгию. Наиболее показательный случай происходит во время предреволюционных волнений в 1848 г.: получив от матери 6000 золотых франков отцовского наследства, Маркс предоставляет средства на вооружение рабочих [44].

Очередная высылка семейства Маркс (включающего уже троих детей) поэтому не заставит себя ждать. Но Маркс и сам был не прочь покинуть Бельгию. Тогда он видел своё место в революционной Франции [45]. Неожиданностью становится только внезапный арест, совершённый бельгийской полицией уже после получения королевского декрета на выдворение. Большую часть скромного состояния пришлось оставить из-за спешки.

Я поспешно уложила свои пожитки, — пишет в своих воспоминаниях Женни Маркс, — продала то, что можно было продать, но чемоданы со всем моим серебром и лучшим бельем оставила в Брюсселе на попечении книготорговца Фоглера, который при моем отъезде проявил особую услужливость и готовность помочь [46].

Нет никаких оснований утверждать, что эта его черта изменилась в будущем. 30 апреля 1867 г. Маркс напишет в письме Зигфриду Мейеру:

Итак, почему же я Вам не отвечал? Потому, что я все время находился на краю могилы. Я должен был поэтому использовать каждый момент, когда я бывал работоспособен, чтобы закончить свое сочинение, которому я принес в жертву здоровье, счастье жизни и семью. Надеюсь, что этого объяснения достаточно. Я смеюсь над так называемыми «практичными» людьми и их премудростью. Если хочешь быть скотом, можно, конечно, повернуться спиной к мукам человечества и заботиться о своей собственной шкуре. Но я считал бы себя поистине непрактичным, если бы подох, не закончив полностью своей книги, хотя бы только в рукописи [47].

Отсюда Марксу крайне нетипично предполагаемое Клайном поведение. Игнорирование ошибочных взглядов ближайшего соратника возможно только в том случае, если Маркс не придавал большого значения теории. Но ведь это попросту не так.

В течение десятилетий, — пишет Маркс в письме Ф. Зорге в 1877 г., — мы с большим трудом старались очистить головы немецких рабочих от утопического социализма, от фантастического представления о будущем общественном строе, что и давало им теоретический (а потому и практический) перевес над французами и англичанами [28].

Сходное положение мы встречаем и в «Манифесте коммунистической партии» [48]. Борьба с Вейтлингом проходила по линии теоретических оснований движения [49]. На собрании Брюссельского коммунистического корреспондентского комитета 30 марта 1846 г. прозвучало знаменитое изречение Маркса, направленное против утопических воззрений «истинного социализма» — «Никогда ещё невежество никому не помогло!» [50].

Возникшая между Марксом и Энгельсом дружеская связь, как и сам факт их встречи, не был случайностью. Как впоследствии вспоминал Энгельс, когда он, также будучи автором «Немецко-французского ежегодника», летом 1844 г. в Париже посетил Маркса, «выяснилось наше полное согласие во всех теоретических областях, и с того времени началась наша совместная работа» [51].

Маркс был знаком с работой Энгельса «Наброски к критике политической экономии», отзываясь о ней как о гениальной. Интеллектуальное сотрудничество поэтому было лишь вопросом времени и обстоятельств.

Здесь, как и в подавляющем большинстве социальных контактов Маркса, сближение происходило на фоне «интеллектуального сродства». Как только заканчивалось последнее и возникал непримиримый антагонизм взглядов — заканчивалась и дружба.

Например, 11 августа 1844 г. в письме Фейербаху находим:

Как трудно немцу выбраться из противоположной односторонности, — это снова доказал в своей критической берлинской «Literatur-Zeitung» мой многолетний друг, — но теперь все более от меня отдаляющийся, — Бруно Бауэр. Не знаю, читали ли Вы эту газету. Там много скрытой полемики против Вас [52].

Или вот, как вспоминает Маркс о конфликте с Прудоном:

Незадолго до появления своего второго крупного произведения — «Философия нищеты и т. д.», — Прудон сам известил меня о нем в очень подробном письме, в котором, между прочим, имеются следующие слова: «J'attends votre ferule critique» [Жду вашей строгой критики]. Действительно, эта критика вскоре обрушилась на него (в моей книге «Нищета философии и т. д.», Париж, 1847) в такой форме, что навсегда положила конец нашей дружбе [53].

О высоких требованиях Маркса к развитию собственных товарищей вспоминает Либкнехт:

Оставаясь с нами наедине, он устраивал настоящие экзамены, и эти экзамены были не шуткой. Марксу нельзя было втереть очки. Если же он замечал, что все его усилия бесплодны, то и дружбе приходил конец [54].

Достаточно развитый антагонизм взглядов, когда не существует механизма его конструктивного разрешения, неизбежно перетекает в личный конфликт. Поэтому клайнов Маркс, не критикуя соратника из дружбы, не только совершает политическое предательство — он бьёт по самим дружеским отношениям. Иными словами, делает именно то, чего пытался избежать.

Заключение

Как видно, ни основной вывод Дж. Л. Клайна, ни приводимые им в «социологической» части исследования соображения не основаны на прочном фундаменте из фактов. «Социологическая», как он сам её называет, часть статьи в особенности рисует нечто настолько отличное от известной фактуальной картины, что для доказательства чего-то подобного автору следовало бы проделать титанический труд по тщательнейшему разбору истории немецкой социал-демократии XIX в. и показать, что известные биографические факты составляют лишь кажимость, за которой скрывается настоящая сущность действий Маркса.

Но о Клайне и его концепциях уже достаточно было сказано выше. В заключение я хотел бы поднять вопрос, не относящийся напрямую к рассматриваемой статье, но который кажется мне безусловно важным.

Часть читателей, к сожалению, неверно поняла причины публикации перевода. «Кому и зачем это нужно?» — прозвучал скептический вопрос, чем фактически дал половину ответа: то, что такие вопросы в принципе задаются, вскрывает существующую необходимость в подобного рода публикациях.

Ни для кого не станет откровением, что критика чужой позиции, в первую очередь, является испытанием для собственных взглядов. Противопоставляя одну концепцию другой, критик не только находит бреши в системе положений оппонента, но и отчётливо видит недостатки своей.

Сам факт подобной работы оказывается ценен тем, что позволяет с иных сторон проработать мировоззренческие позиции. Доказывать же марксисту необходимость проработанного цельного мировоззрения было бы чем-то сродни попытке убедить химика в справедливости атомной теории. С моей стороны это выглядело бы полнейшей бестактностью.

Клайн проделал достойную работу по вычленению «типов материальности» в текстах Маркса и минимум, который ожидался бы от марксиста, — отнестись к этой работе всерьёз и ответить содержательной критикой.

Сопоставив же то общее, что объединяет все аспекты используемого понятия, можно приблизиться к адекватному марксовой онтологии пониманию материи.

Именно ради поддержания остроты собственного теоретического оружия и важно делать такие материалы частью интеллектуального поля.

Примечания

[1] Лукач Д. История и классовое сознание. Исследование по марксистской диа­лектике. М., 2003, с. 126

[2] Бернштейн Э. Исторический материализм, Издание товарищества «Знание», СПб, 1901, с. 23

[3] Дж. Л. Клайн. Миф о материализме Маркса, КрасноBY, 2026

[4] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 29, 33, 203, 234, 245, 459

[5] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 2, с. 22-23

[6] Там же, с. 23

[7] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 32, с. 448

[8] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 42

[9] К критике политической экономии // Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 13, с. 6

[10] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 26

[11] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 6, с. 441-442

[12] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 4, с. 184; Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 46, ч. 1, с. 403

[13] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 25

[14] Там же, с. 49

[15] Там же, с. 37

[16] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 34, с. 45, 234

[17] Gay James. The Blind Prometheus of German Social Science: Eugen Dühring as Philosopher, Economist, and Controversial Social Critic (Erfurt: University of Erfurt, 2012), рр. 52–56

[18] Liebknecht W. Briefwechsel mit Karl Marx und Friedrich Engels. Hague, 1963, S. 190

[19] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 5

[20] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 34, с. 12

[21] Там же, с. 14

[22] Там же, с. 221

[23] Там же, с. 234

[24] S. Jonathan. Karl Marx: A Nineteenth-Century Life. New York: Liveright Publishing Corporation, 2013, рр. 112–113.

[25] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 27, с. 375

[26] Там же, с. 381

[27] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 2, с. 145

[28] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 34, с. 235

[29] Воспоминания о К. Марксе и Ф. Энгельсе. Ч. I. — М.: Политиздат, 1983, с. 157

[30] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 34, с. 162

[31] См. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 16, 19, 43

[32] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 188

[33] Воспоминания о К. Марксе и Ф. Энгельсе. Ч. I. — М.: Политиздат, 1983, с. 348

[34] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 30, с. 102

[35] Там же, с. 475

[36] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 383

[37] См. Воспоминания о Марксе. — М.: Издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», 1940

[38] Воспоминания о К. Марксе и Ф. Энгельсе. Ч. I. — М.: Политиздат, 1983, с. 91

[39] Там же, с. 94

[40] Там же, с. 103

[41] Wh. Francis. Karl Marx: A Life. New York: Norton, 2000, p. 61

[42] Там же, р. 66-67

[43] Там же, р. 89-90

[44] Там же, р. 126-127

[45] Там же, р. 126

[46] Воспоминания о К. Марксе и Ф. Энгельсе. Ч. I. — М.: Политиздат, 1983, с. 87

[47] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 31, с. 454

[48] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 4, с. 437

[49] Wh. Francis. Karl Marx: A Life. New York: Norton, 2000, р. 104

[50] Воспоминания о К. Марксе и Ф. Энгельсе. Ч. II. — М.: Политиздат, 1983, с. 7

[51] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 220

[52] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 27, с. 382

[53] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 16, с. 26

[54] Воспоминания о К. Марксе и Ф. Энгельсе. Ч. I. — М.: Политиздат, 1983, с. 216

[55] Ленин В. И. Полное собрание сочинений. — 5-е изд. — М., 1967–1981, т. 18, с. 273-275

[56] См. напр. Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года. — Новый русский перевод, КрасноBY, 2026, с. 109-110, 111-112, 143-144, 196-197, 203

[57] См. напр.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч.: 1. Т. 2, с. 62-67, 2. Т. 3, с. 47-49, 3. Т. 4, с. 128-142, 4. Т. 12, с. 727-728, 5. Т. 27, с. 401-412; Маркс К. Экономические рукописи 1857—1861 гг. (Первоначальный вариант «Капитала») — Μ.: Политиздат, 1980, В 2-х ч. Ч. 2, с. 496

Хотя сам Маркс не разрабатывал и не защищал материалистическую онтологию, миф о том, что он это сделал, распространяемый большинством марксистов — от Энгельса через Плеханова и Ленина до современных марксистов-ленинистов, черпает свою долю правдоподобности из факторов как внутренних, так и внешних по отношению к собственной мысли Маркса. К числу внутренних факторов, которые я рассмотрю (в более длинной, теоретической и «герменевтической» части этой статьи, включающей разделы I–III), относятся: неоднократное использование Марксом термина «материальный» в значении «экономический»; его утверждение о первичности экономических факторов в социальной структуре и историческом развитии; его исключительный акцент на производстве вещных благ (goods) и пренебрежение экономическими услугами; а также то, что я называю его «внутрикатегориальным» экономическим редукционизмом. Я буду доказывать, что ни один из этих факторов не оказывает существенного обоснования (significant support) материалистической онтологии.

К числу внешних факторов, которые я рассмотрю (в более краткой, исторической и «социологической» части статьи, охватывающей разделы IV–V), относятся: очевидный провал Маркса в отмежевании от материалистической онтологии, выдвинутой Энгельсом в работе «Анти-Дюринг» (1878 г.); тенденциозное редактирование Энгельсом первого английского перевода «Капитала», Т. 1 (1887 г.), который до сих пор широко используется (подробности См. в приложении I) [2]; а также марксистская институционализация в XX веке имени «Маркс—Энгельс» как единого автора-авторитета, представленного в виде одного мыслителя (hyphenated author-authority 'Marx-Engels').

I

Позвольте мне с самого начала пояснить, что именно я отрицаю, когда называю материализм Маркса «мифом». Я отрицаю, что Маркс, даже молодой Маркс, был философским материалистом, то есть теоретиком, который разрабатывал или защищал материалистическую онтологию, утверждая онтологический примат материи и рассматривая всё, что здравый смысл считает нематериальным (например, мысли, чувства, ценности, идеалы, структуры, законы), как проявления, функции или взаимосвязанные свойства «материи в движении». Таким образом, менее лаконичной, но более точной (хотя и громоздкой) формулировкой названия моей статьи было бы: «Мифическое утверждение о том, что Маркс разработал или защищал материалистическую онтологию».

Я, конечно, не отрицаю, что Энгельс, а также Плеханов, Ленин и все современные марксисты-ленинцы были и остаются философскими материалистами, что они развивали или, по крайней мере, защищали материалистическую онтологию. Но я отвергаю их единодушное утверждение о том, что при этом они следовали онтологическому руководству Маркса.

Более того, я не отрицаю, что в теории социальной структуры и исторического развития самого Маркса основное внимание уделено экономическим факторам. Что я категорически отрицаю, так это то, что теоретический приоритет экономических факторов влечёт за собой или обосновывает материалистическую онтологию. Но я признаю, что определённое поверхностное правдоподобие заявленной выше связи между тем, что иногда называют «экономизмом», и философским материализмом придаёт некритическое использование самим Марксом весьма многозначного прилагательного materiell (material), на что едва ли обращали внимание легионы его интерпретаторов.

Из 7-ми различных теоретических или систематических значений этого термина, которые я обнаружил в трудах Маркса, только первое материальное-1 [3](физическое, пространственно-временное), является подходящим с философской точки зрения и имеет отношение к вопросу о том, принимает ли Маркс материалистическую онтологию.

Теоретик, разрабатывающий или защищающий материалистическую онтологию, склонен использовать существительное «материя» не реже, а возможно, и чаще, чем прилагательное «материальный». Материя или материальная субстанция — центральная категория материалистической системы. Поразительным, хотя и малоизвестным фактом является то, что, если Энгельс, Плеханов, Ленин и советские философы широко применяют это существительное — в таких выражениях, как «материя в движении» и «формы, свойства и отношения движущейся материи», — то сам Маркс использует слово «материя» [4] крайне редко и никогда в подобных формулировках. Единственным — и то отчасти — исключением является его докторская диссертация 1841 года. В этой ранней работе, излагая и анализируя позиции Демокрита и Эпикура, Маркс иногда использует существительные «материя» и «материальность», а также прилагательное «материальный» в значении «физический» или «пространственно-временной» (См. ниже) — например, в таких выражениях, как «материальное… существование» и «материальный субстрат». Но даже здесь он часто противопоставляет материю форме атома у Демокрита, тем самым переходя к совершенно иному (6-му) пониманию материи (т. е. к содержанию). [5]

II

Ниже я перечисляю 6 значений (с двумя подразделениями 1-го всего 7) в приблизительном систематическом порядке. [6]

Пятое значение играет для Маркса второстепенную теоретическую роль, встречаясь преимущественно в ранних работах, таких как «К еврейскому вопросу» (1843 г.) [7]. В дальнейшем я сосредоточусь на соотношении первых четырёх значений (включая два подраздела 1-го), начав с материального-3, а затем сделаю краткий комментарий о материальном-6 в его отношении к материальному-3. Вначале сделаю терминологическое уточнение: существительное «материя» употребляется, как правило, только в значениях 1 и 6, но не в диапазоне 1а–5. Иногда, как в приведённом ниже аристотелевском примере, оно также встречается в значении 3. Однако, что примечательно, Фейербах и Маркс (особенно в трудах последнего в 1840-е годы) применяли термин «материализм» для обозначения философских позиций, подчёркивающих то, что является материальным в любом из первых пяти смыслов (всего 6, если учитывать материальный-1).

И Фейербах, и молодой Маркс, некритически опираясь на отдельные неточные формулировки Аристотеля, Локка и Канта, часто связывают, а иногда, по-видимому, и вовсе отождествляют термины «материальное» (materiell) и «чувственное» (sinnlich). [8] Аристотель писал о hylē aisthētē («воспринимаемой материи» или «материи чувств») [9], Локк называл внешние объекты ощущений «чувственными» (sensible) или «материальными» (material) [10], а Кант характеризовал отвергаемую им позицию Беркли как эмпирический или материальный идеализм (empirischen oder materialen Idealismus) [11]. Связь между материальным-6 и материальным-3 обеспечивается именно кантовской традицией (восходящей к Аристотелю), которая рассматривает чувственный элемент опыта как материальный в значении «содержательный» (inhaltlich). Иными словами, чувственность даёт «материю» (т. е. содержание) опыта, в отличие от рассудка, который придаёт ему форму (категории и т. д.). Однако в данном контексте важно подчеркнуть, что утверждения, что определённые элементы или факторы являются материальными-3, материальными-6 или в обоих смыслах одновременно, не имеют отношения к положениям материалистической онтологии.

Этот момент, однако, затемняется распространённой в «Святом семействе», «Немецкой идеологии» и «Тезисах о Фейербахе» характеристикой эмпиризма, основанного на чувственных данных (т. е. материализма‑3), как материализма вообще (tout court) (т. е. материализма‑1). Так, в 9‑м тезисе о Фейербахе Маркс критикует «материализм» Фейербаха как позицию, которая «не понимает чувственность (die Sinnlichkeit) как практическую деятельность». [12] Здесь, как часто бывает в «Немецкой идеологии», материализм означает просто эмпиризм.

Отождествление «материального» с «чувственным» (sensuous или sensual) позволяет Фейербаху выдвигать такие терминологически гротескные утверждения, как, например, «любовь есть материализм‑3; нематериальная‑3 [т. е. лишённая чувственности] любовь — это нечто нереальное» (Liebe ist Materialismus; immaterielle Liebe ist ein Unding) — это контекст пронзительного утверждения «истина чувственности» (die Wahrheit der Sinnlichkeit) [13]. На самом деле это не более чем конвенциональное для XIX века отрицание возможности «платонической» любви и основанное на здравом смысле утверждение, что вся любовь включает в себя элемент чувственности. Несмотря на вводящее в заблуждение использование Фейербахом термина «материализм», оно не имеет ничего общего с материалистической онтологией.

Маркс позволял себе подобные терминологические гротески только в своих ранних работах, когда он находился под сильнейшим влиянием Фейербаха. Так, в «Святом семействе» он делает параллельное и производное утверждение, что «возлюбленная есть чувственный предмет» (die Geliebte ist sinnlicher Gegenstand) (22/23) [14], добавляя также: «любовь … материалист‑3» (Die Liebe … ist ein … Materialist) (там же) [15]. Несмотря на спекулятивную лексику, это означает не больше, чем то, что четырьмя годами ранее имел в виду Фейербах, а именно, что любовь имеет чувственный компонент.

В «Немецкой идеологии» [16] термины «материальный» (materiell) и «материалистический» (materialistisch) используются очень расплывчато, чего Маркс в своих более поздних работах старался избегать. В дополнение к «материальному» в значении материальный‑3 и «материалистическому» в смысле «эмпирический» или «эмпирик» (как уже отмечалось), существуют два других нестандартных употребления: 1) «материальный» в слабом смысле слова «действительный» (wirklich) и 2) «материалистический» в странном смысле «номиналистический» (nominalistic). Таким образом, Маркс ссылается на «материальный, эмпирически констатируемый… жизненный процесс» (materielles, empirisch konstatierbares … Lebensprozess). Я подозреваю, что «материальный… жизненный процесс» — это синоним «действительного жизненного процесса» (wirkliches Lebensprozess) — выражения, которое встречается на странице 27/26.

Маркс хвалит Гегеля за то, что он объясняет «существование прав» в терминах «эмпирических потребностей индивидов» и, таким образом, выглядит «бесконечно более материалистически» (unendlich materialistischer) (301/311), чем Штирнер. Я полагаю, что под «unendlich materialistischer» Маркс подразумевает «бесконечно более эмпирично» (infinitely more empirically). Аналогичное использование См. на С. 217/224.

В зачеркнутом отрывке рукописи «Немецкой идеологии» есть сопоставление «всего материального-3 мира» (die ganze materielle Welt) с гегелевским миром идей (Gedankenwelt) (14 Anm./12 Прим.). «Материальный» здесь означает не «физический», а «фактический» (actual) или «эмпирический». Существует также выражение «эмпирические, материальные-3 отношения» (das empirische, materielle Verhalten) (217/224).

В нескольких отрывках, по-видимому, материальный-3 переходит (assimilate) в материальный-4 (например, на С. 44/44, 247/254, 337-338/348-349).

«Материалистический» расширяется до значения «номиналистический» в отрывке, в котором Маркс направляет свою критическую иронию на тех теоретиков, которые «чтобы показать себя заправским материалистом» (um recht materialistisch zu erscheinen) превращают гегелевскую концепцию самоопределения в «ряд лиц» (Reihe von Personen) (49/49).

Слово «материальный» довольно часто используется в «Немецкой идеологии» в смысле материального-1. Примерами могут служить характеристика денег как «материального-1 выражения этой пользы» (der materielle Ausdrück dieses Nutzerts) (395/410) и ссылки на «материальные-1 условия» (materielle Bedingungen) (21/19, 29 Anm./28 Прим.), «материальные-1 условия жизни» (materielle Lebensbedingungen) (20/18, 468/483) и «материальные-1 отношения жизни» (materielle Lebensverhältnisse) (502/518).

Четкое использование материального-1а (технологического) редко встречается в «Немецкой идеологии», и обычно его трудно явно отличить от материального-1. Таким образом, упоминание «материальных-1, 1а орудий производства» (die materiellen Produktionsinstrumente) (67-68/68), хотя оно, очевидно, относится к инструментам и машинам, может относиться либо к их характеру как физических вещей, либо к их характеру как элементов технологического процесса (items of technology). Аналогичная неоднозначность присутствует и в современном использовании термина «аппаратное обеспечение» (hardware).

«Материальный» довольно часто используется в значении материальный-2 (биологический) в таких выражениях, как «материальная-2 жизнь» (das materielle Leben) (21/19, 28/26, 68/68 и т. д.). Выражение «материальное-2 производство непосредственной жизни» (die materielle Produktion des unmittelbaren Lebens) (37/36) сбивает с толку, но, похоже, это относится к биологии, а не к физике. А «материальная-2 потребность» (materielle Bedürfnisse) (396/411) означает «биологические потребности» — в пище, одежде, крове, сексе. (См. также 28/26). Связанное с этим выражение «материальное-3 наслаждение» (materieller Genuss) (202/208) означает «чувственное наслаждение» (sense pleasure).

«Материальный» в 4‑м, ключевом смысле (экономическом) [17] присутствует во всех работах Маркса, начиная с «Немецкой идеологии». Это особенно заметно в тех случаях, когда «материальный» используется для модификации производственных отношений, что, по мнению Д. А. Коэна [18], должно происходить только в тех относительно специализированных случаях, когда такие отношения являются чисто физическими или технологическими, следовательно, не социальными, — не такими, которые «формируют экономическую структуру». Коэн приписывает Марксу строгое «разделение [несоциальных] материальных [т. е. материальных‑1 и материальных‑1а] и [социально‑]экономических [т. е. материальных‑4] характеристик», совершенно упуская из виду, что Маркс неоднократно использует один и тот же термин — «материальный» — для обоих видов характеристик [19].

Вот несколько ранних примеров использования Марксом «материального» в смысле «экономического». В «Немецкой идеологии» средневековые «производственные отношения и общение» (Produktions‑ und Verkehrsverhältnisse) [т. е. «экономическое взаимодействие, включая торговлю»] описываются как «материальные‑4 отношения» (160/164; выделено курсивом). Маркс говорит о «воле, которая была… определена материальными‑4 производственными отношениями» (178/184; курсив изменён). Он ссылается на «материально‑4 мотивированные определения (die materiell motivierten Bestimmungen) воли французской буржуазии» (178/184). Это, конечно, можно было бы более цинично истолковать как материальное‑5 (ориентированное на потребление); возможно, Маркс имел в виду оба смысла! «Materieller Verkehr» — «материальное‑4 взаимодействие/общение», т. е. экономическое взаимодействие, часто встречается, например, на С. 26/24, 27/25, 36/35, 379/394.

Повторяемое Марксом противопоставление труда или деятельности, которая является материальной, с тем, что является духовным (geistig), относится не к дихотомии «материального — ментального» (material vs. mental) или «физического — интеллектуального» (physical vs. intellectual), как обычно трактуются эти термины, а к «экономической деятельности против идеологически‑культурной деятельности». Ср.: 26/24, 31/29, 32/30, 46/46, 50/50 и ключевой текст: «Фундаментальной формой деятельности [индивида] является экономическая [материальная‑4], от которой зависят все другие формы — идеологическая, культурная [духовная], политическая, религиозная и т. д.» (71/71). Это знакомое соотношение экономического базиса и идеологически‑культурной надстройки, к которому у нас ещё будет возможность вернуться.

Маркс ссылается на «материальную‑4 основу» (materielle Grundlage) буржуазного общества и «его буржуазное государство» (344/357). Знаменитое утверждение о том, что класс, который является «доминирующей материальной‑4 силой» (herrschende materielle Macht) в данном обществе, является также «доминирующей духовной [т. е. идеологической и культурной] силой общества» (herrschende geistige Macht) (46/46), имеет мало смысла, если понимать «материальный» как материальный‑1 или даже материальный‑1а, но имеет большой смысл — с точки зрения модели «базис‑надстройка» — если понимать его как «экономическое» или в смысле материальный‑4.

«Материальная история» — в резком контрасте с якобы «священной историей» Штирнера (202/208). Она является «материальной‑4 историей», т. е. историей экономического развития, в отличие от «священной», т. е. чисто идеологической истории Штирнера. «Материалистический» иногда используется в смысле материалистический‑4 (экономический), как в ссылке на «действительные материалистические‑4 причины» (die wirklichen, materialistischen Ursachen) исторического отрицания полигамии и инцеста (145/148), а также в заявлении о том, что некоторые французские и английские авторы были первыми, кто придал истории «материалистическую‑4 основу» (materialistische Basis), написав «истории гражданского общества (die bürgerliche Gesellschaft), торговли и промышленности» (28/27).

Материальный‑4 и материальный‑5 (ориентированный на потребление) слиты воедино в выражении «материальные‑4, 5 интересы», например, в 178/184 и в цитате из Штирнера на С. 400/416. Смотрите также ссылку на «материальные‑5 корни» (materielle Geburtsstätte) как эгоизма, так и альтруизма (229/236) и утверждение о том, что противопоставление эгоизма и альтруизма или самопожертвования исчезнет, как только будет раскрыт их общий источник в обществе потребительства. Именно в этом отрывке Маркс делает знаменитое заявление о том, что «коммунисты не проповедуют никакой морали».

В «Немецкой идеологии» (1846 г.) термин «экономический» (ökonomisch) используется нечасто; по сути, его место занимает материальный‑4. Но как в «Грундриссе» (1858 г.), так и в «Капитале», Т. 1 (1867 г.), где ökonomisch встречается гораздо чаще, «материальный» в смысле «экономический», т. е. материальный‑4, всё ещё встречается в нескольких важных местах. В этих более поздних работах материальный‑1а также встречается гораздо чаще, особенно в главе 13 тома 1 «Машины и крупная промышленность» «Капитала». Напротив, слово «материальный» гораздо реже используется во втором и третьем смыслах.

В «Грундриссе» [20] термин materiell используется в значении материальный-1 (физический) в таких выражениях, как «материальное-1 сырье» (materieller Stoff) (182/I-206), «материальные-1 продукты» (materielle Produkten) (395/I-475) и «материальное-1 существование» (materielle Existenz) (223/I-254). Деньги называются «материальным-1 представителем» (materieller Repräsentant) богатства (133/I-148, 145/I-163, 148/I-166, 149/I-167, 150/I-168, 156/I-175, 158/I-178).

«Материальный» используется в отдельном, но близком значении материальный-1а (технологический) в таких выражениях, как «материальный-1а способ производства» (materielle Weise der Produktion) (219/I-248). «Материальный-1а процесс производства» (materieller Produktionsprozess) (225/I-256) — это технологический процесс. Однако в одном отрывке «материальное производство», по-видимому, используется в значении «материальный-4», а также «материальный-1а»: такое производство противопоставляется «искусному» (artistic) производству в Древней Греции. Первое [производство], согласно Марксу, отстало как в экономическом, так и в технологическом отношении, в то время как второе [«искусное»] по-прежнему вызывает наше восхищение.

В выражении «материальная-4 основа» (materielle Grundlage) (44/I-47, 641/II-262) содержится явный намек на экономическую основу общества.

В 1-м томе «Капитала» [21] «материальный» в значении материальный-1 фигурирует в таких выражениях, как «материальный-1 субстрат» (ein materielles Substrat) товаров, «материальный/физический износ» (materieller Verschleiss) (426/415 [дважды]) и «материальные-1 условия» (materielle Bedingungen) работы на фабрике (448/436).

«Материальный» в значении материальный-1а встречается чаще, чем в ранних работах, например, в упоминании о машинной системе (Maschinensystem) как о «уже готовом материальном-1а условии производства» (fertige materielle Produktionsbedingung) (407/397). Машины характеризуются как «материальное-1а средство производства» (ein materieller Produktionsmittel) (452/439). Ссылки на «материальный-1а (процесс) производства» встречаются, например, на С. 195 Anm. 5a/191 Прим. 5а, 382/373, и 552/539.

В ряде мест 1-го тома «Капитала», возможно, даже чаще, чем в «Грундриссе», Маркс, по-видимому, намеренно двусмысленно использует слово «материальный», подразумевая как «технологический», так и «экономический» смысл. Он говорит таким образом об английской фабричной деятельности как о предоставляющей «необходимые материальные-1а, 4 элементы» (die ... notwendigen materiellen Elemente) для преобразования «мануфактуры», т. е. ремесел и кустарной промышленности, в фабричную систему (501/488). См. также на С. 532/517, 789/770-771.

«Материальный» в смысле «биологический» (материальный-2) редко встречается в 1-м томе «Капитала». Однако, я полагаю, именно это подразумевается в комментарии об отношениях между людьми в «рамках материального-2 процесса производства жизни» (innerhalb ihres materiellen Lebenserzeugungsprozesses) (93/89), поскольку подразумевается отличие от их «идеологически-культурной жизни» (geistiges Leben / ideological-cultural life).

О том, что слово «материальный» используется в значении «материальный-4» (экономический), свидетельствует ряд ключевых отрывков из 1-го тома «Капитала». «Материальные интересы» — это «материальные-4» (и, возможно, также «материальные-5») интересы (96 Anm. 33 / 91–92 Прим. 33). «Духовные потенции материального процесса производства» (Die geistigen Potenzen des materiellen Produktionsprozesses) — это идеологически-культурные возможности «материального-4» (и, возможно, в производном смысле, материального-1а) процесса производства (382/374). В важной сноске выражение «материальный базис» используется в двух значениях: наблюдается семантический сдвиг от материального-1а в первом случае (392 Anm. 89 / 383 Прим. 89) к материальному-4 во втором (393 Anm. 89 / 383 Прим. 89), а также параллельная двусмысленность в отношении выражения «материалистический метод». Оказывается, что этот метод является материалистическим-1а в том смысле, что он адекватно учитывает историю технологии при объяснении исторического развития таких «надстроечных» элементов, как религия, но также является материалистическим-4 в том смысле, что он адекватно учитывает историю экономики при объяснении того же самого развития. Аналогичная двусмысленность наблюдается и на С. 94 / 89–90.

Возможно, самым ясным и недвусмысленным примером использования слова «материальный» в значении «экономический» (материальный-4) в 1-м томе «Капитала» является характеристика Марксом права как «продукта материальных-4 производственных отношений» (Produkt der materiellen Produktionsverhältnisse) (643 Anm. 73 / 629 Прим. 73), а не наоборот, как утверждал Ф. М. Иден. Маркс сухо комментирует: «Собственность — вот дух законов» (L’esprit des lois, c’est la propriété) (644 Anm. 73 / 629 Прим. 73). Производственные отношения, наиболее важными и «конститутивными» из которых, несомненно, являются экономические и социальные, здесь однозначно характеризуются как материальные, чего интерпретация Коэна не допускает, поскольку он ограничивает использование Марксом этого термина понятиями материальный-1 и материальный-1а [22].

Другой особенностью стиля Маркса, которая, возможно, заставила некоторых невнимательных читателей предположить, что он был философом-материалистом, является непривычное для научной литературы обилие разговорного «популярно-материалистического» языка, даже с учётом острой, по общему признанию, полемики, свойственной этим авторам. Содержащиеся в них намёки на физиологический редукционизм, я думаю, не следует воспринимать с доктринальной серьёзностью. Я имею в виду многократное использование слов «голова» (Kopf) и «мозг» (Hirn/Gehirn) для обозначения «сознания», «интеллекта» или «воображения». Так, в «Немецкой идеологии» говорится о «порождении их [человеческой] головы» (Ausgeburten Kopfes) (13/11), которое вольно переводится как «продукты [человеческого] мозга» (products of [human] brains). Маркс добавляет: «Если бы они выбросили это представление (Vorstellung) из своих голов (Kopfe) [в оригинале это слово стоит в единственном числе]…» (13/12). Выражение «die gebornen beschränkten Köpfe» (буквально: «врождённо ограниченные головы») вполне уместно переводится как «врождённо ограниченный интеллект» (innate limited intellects) (410/426), хотя в таком переводе теряется разговорный «материалистический» привкус (flavor) оригинала.

В «Грундриссе» Маркс характеризует мысль как «продукт мыслящей головы» (Produkt des denkenden Kopfes) (58/I–38) и ссылается на «der Kopf», которое «sich nur spekulativ verhält» — фраза переводится, пожалуй, слишком буквально, как «поведение/отношение головы», являющееся «только спекулятивным» (58/I–38) [23]. В 1-м томе «Капитала» Маркс отсылает к «продукту его [человека] собственного мозга» [букв. «головы»] (Machwerk seines eignen Kopfes) (649/635). В знаменитом отрывке утверждается, что худший архитектор превосходит лучшую из пчел тем, что он «построил ячейку в своём воображении [букв. «в голове»]» (die Zelle in seinem Kopf gebaut hat), прежде чем приступить к реальному строительству (193/189). Даже в разговорном английском было бы странно сказать об архитекторе, что он «строит ячейку, стадион или железнодорожную станцию в своей голове»!

Подобные выражения с использованием слова «мозг» (Hirn/Gehirn) встречаются во всех рассмотренных здесь работах. Так, в «Немецкой идеологии» встречается пренебрежительное упоминание о «Nebelbildungen im Gehirn» — «туманных образованиях в мозгу» (26/25). Маркс добавляет, что «идея/мысль» (Gedanke) отечества лежит «unter dem Schädel» (букв. «под черепом», но в английском переводе передаётся как «в мозгу») (110/113). В другом месте он называет людей «самосознающими вещами» (Dinge) с «думающими мозгами» и утверждает, что тот же дух времени, который «строит железные дороги руками рабочих», также «создаёт философские системы в мозгах (Hirn) философов» [24].

То же самое разговорное употребление сохраняется и в 1-м томе «Капитала». Отмечается, что «das Gehirn … spiegelt» ([его] мозг … отзеркаливает) (88/83) и что определённый факт «sich im Kapitalistenhirn widerspiegelt» — «отражается в мозгу капиталиста» (572/560). Гротескным примером подобной образности служит характеристика капиталиста, «in dessen Hirn die Maschinerei und sein Monopol … verwachsen sind» — «в мозгу которого машины неразрывно срослись с его монополией на них» (446/434). Примечательны также отсылки к «dogmatisch-ökonomischer Hirn» (букв. «догматически экономический мозг», т. е. «догматически мыслящий [буржуазно-политический] экономист») (667/652).

То, что подобные выражения не следует воспринимать всерьёз как свидетельство физиологического редукционизма или материалистической онтологии, подтверждается тем, что один из излюбленных полемических терминов Маркса — Hirngespinst («хитросплетения в мозгу» [25], т. е. причудливая или химерическая идея), используемый, например, в «Немецкой идеологии» (13/11), — также употреблялся Кантом [26] и Гегелем [27]. Ни того, ни другого нельзя заподозрить в симпатиях к материалистической онтологии, однако оба иногда использовали слово «голова» в значении «сознание», «интеллект» или «воображение» [28]. Все подобные употребления носят аналогичный характер и соотносятся с использованием Марксом слов Holzkopf (букв. «деревянная голова», т. е. «болван») (например, в 1-м томе «Капитала», 85/81) и Kopfzerbrechen (букв. «ломать голову», т. е. «мучительно размышлять») (465/452). Эти выражения обязывают кого-то к принятию материалистической онтологии не в большей мере, чем употребление английских идиом: brainless и brainy в значении «глупый» и «умный»; brainwashing для обозначения «подрыва и замены политических убеждений»; или picking someone’s brain в смысле «получения информации, идей» или «озарения от собеседника».

Маркс — экономический, а не физический или физиологический редукционист. Он действительно стремится свести «духовное» к тому, что он называет «материальным», но это означает не [редуцировать] «дух к материи» или «разум к телу», а, скорее, «идеологические и культурные элементы — к экономическим», т. е. от надстройки/суперструктуры к базису или подструктуре. Другими словами, Маркс использует термин materiell в смысле материальный‑4 (экономический). Даже часто цитируемый отрывок из «Послесловия» ко 2-му немецкому изданию «Капитала», Т. 1, который обычно рассматривается как доказательство философского материализма Маркса, кажется мне более правдоподобным для интерпретации в этом смысле. Маркс пишет: «Bei mir ist umgekehrt das Ideelle nichts anderes als das im Menschenkopf umgesetzte und übersetzte Materielle» (букв. перевод: «Для меня, наоборот, идеальность есть не что иное, как перенесённая в человеческую голову и переведенная материальность») (27/21).

Это неверно передано как Фоуксом, так и изданием Энгельса. У Фоукса написано: «With me the reverse is true: the ideal is nothing but the material world reflected in the mind of man, and translated into forms of thought.» (букв. перевод: «Для меня верно обратное: идеальное — это не что иное, как материальный мир, отраженный в уме человека и переведенный в формы мышления»).

В редакции Энгельса написано: «With me, on the contrary, the ideal is nothing else than the material world reflected by the human mind and translated into forms of thought.» (букв. перевод: «Для меня, напротив, идеальное — это не что иное, как материальный мир, отраженный человеческим разумом и переведенный в формы мысли»).

Перевод Kopf как «ум» (mind) понятен, но интерпретация das Materielle как «материальный‑1 мир» в высшей степени вводит в заблуждение. Несмотря на явный контраст его собственной позиции с позицией Гегеля, Маркс понимает под das Ideelle не «ментальное» (формы мышления), а «идеологически‑культурное» [29], а под das Materielle — не «физическое» (материальное‑1), но «экономическое» (материальное‑4). Характерным утверждением Маркса является то, что структуры экономического базиса являются umgesetzt и übersetzt («перенесёнными» и «переведёнными») в идеологически‑культурную надстройку. Именно эта транспозиция порождает идеологию в смысле «ложного» (false) или «извращённого» (perverted) сознания.

Не все редукционизмы одинаковы. Некоторые формы редукционизма, которые я предлагаю назвать «транскатегориальными» (trans‑categorial), стремятся свести человеческое к чему‑то нечеловеческому или дочеловеческому. Например, преднамеренное или целенаправленное действие сводится к проявлениям физиологических или биохимических процессов. Редукционизм Энгельса, начиная с «Анти‑Дюринга», именно такого рода. В отличие от этого, характерная для Маркса редукция носит внутрикатегориальный (intracategorial) [характер]: он стремится свести факторы одного человеческого уровня к факторам другого человеческого уровня, а именно — идеологически‑культурные факторы к экономическим [30]. Как и другие формы редукционизма, это теоретически неприемлемо; но — и этот момент необходимо подчеркнуть — это не влечёт за собой и не обеспечивает весомого обоснования материалистической онтологии.

Хотя Маркс не был инициатором неправильного использования (misuse) термина «материальный» в значении «экономический», он некритично продолжил его и тем самым вызвал невыразимую герменевтическую путаницу. Он, по‑видимому, не обращал внимания на тот факт, что в экономической деятельности и институтах нет ничего особенно материального‑1 — или, если уж на то пошло, материального‑2 или материального‑3 — даже в тех экономических активностях и институтах, на которых он сосредоточил своё теоретическое внимание, а именно — на паровой, частично автоматизированной фабрике середины XIX-го века. Фабрика или мельница — или банк, страховая компания, или фондовая биржа (не говоря уже о трёх других специфических экономических институтах) — не более и не менее «физичны» или связаны с «биологическим» / «физиологическим» или «чувственным», чем любое другое социальное или культурное учреждение. Учреждениям, основной функцией которых является неэкономическая деятельность, — университетам, церквям, профессиональным сообществам, музеям, симфоническим оркестрам — для функционирования также требуются здания и изделия, включая мебель, орудия труда и инструменты, и, конечно же, люди. В этом отношении фабрика (или банк, страховая компания, или фондовая биржа) ничем не отличается. Все подобные институты являются социальными; все они создаются и поддерживаются благодаря согласованным человеческим целям, уму, изобретательности и добросовестности (всё это, разумеется, может присутствовать в более или менее адекватных формах). Во всём этом нет ничего особенно материального‑1 (физического), или материального‑2 (биологического), или материального‑3 (чувственного).

III

Однако Маркс мог бы возразить, что фабрики производят блага, товары, а другие упомянутые институты — нет. Они просто оказывают более или менее полезные услуги. На это у меня есть два ответа:

Во-первых, Маркс действительно делает акцент на производстве товаров, пренебрегая экономическими услугами (См. ниже). И он рассматривает производство в посткапиталистических обществах как в равной степени ориентированное на вещные блага (goods), даже если эти блага, производимые социалистическими фабриками, не будут товарами (commodities), поскольку они не предназначены для (капиталистического) рынка. Но акцент на товарах, продуктах, вещах не влечет за собой и не обосновывает материалистическую онтологию, хотя и может смутно намекать на нее.

Во-вторых, различие между экономическими и неэкономическими институтами сводится к различию между производством вещных благ и оказанием услуг. Многие экономические институты, например, банки, страховые компании, фондовые биржи, агентства по трудоустройству, вообще не производят вещных благ, несмотря на то, что они оказывают важные экономические услуги [31]. Поразительным фактом является то, что тщательный анализ капиталистической системы, проведенный Марксом, почти полностью игнорирует роль экономических услуг. Маркса интересовало только производство (и распределение) «обуви, кораблей и сургуча», а не ремонт обуви, управление (пассажирскими) судами или страхование поставок сургуча. Я предлагаю три возможные причины массового пренебрежения Маркса экономическими услугами.

А. Влияние Адама Смита, а также сэра Джеймса Стюарта [Милля] и физиократов до него, чьё отношение к экономическим услугам было в лучшем случае двойственным. Двойственность выражается в эквивокальном толковании терминов «производительный» и «непроизводительный» в том виде, в каком их использует Смит. Первое значение слова «производительный» — это «производящий товары» (или, в более общем смысле, «производящий вещные блага»); я буду помечать это значение как производительный-1а, поскольку оно имеет особое отношение к вопросу о том, что Маркс уделял особое внимание производству вещей, пренебрегая предоставлением услуг. Но и Смит, и Маркс используют слово «производительный» в другом значении, а именно в значении «увеличивающий капитал»; я буду помечать это значение как производительный-1b. Работа, которая является производительной-1b, может не включать в себя производство вещей. Наконец, существует здравое (common-sense), несколько моралистическое использование слова «производительный» в качестве эквивалента «общественно полезного или ценного»; я буду помечать это значение как производительный-2.

У слова «непроизводительный» есть три соответствующих значения: непроизводительный-1а (не связанный с производством благ); непроизводительный-1b (не способствующий увеличению капитала); и непроизводительный-2 (социально бесполезный или вредный). У Смита, как и у Маркса, в значительной степени смешаны все три значения обоих терминов.

С одной стороны, Смит восхваляет непроизводительное-1a, 1b оказание услуг военными и духовенством; с другой стороны, он каталогизирует такие «легкомысленные» товары с суровой оценкой — все они, предположительно, являются продуктами труда, который является как производительным-1a, так и производительным-1b, — каковы «разные украшения одежды и обстановки, драгоценные камни, погремушки и т. п.» [32]. Соответствующий список включает в себя «безделушки» и «на самое пустячное дело» [33].

В «Грундриссе» Маркс безуспешно пытается доказать, что производители пианино производительны (предположительно во всех трёх смыслах), хотя, как он признаёт, было бы абсурдно создавать пианино, если бы не было пианистов, которые могли бы на них играть (226 Add./I-257 Приб.). В двуязычном отрывке Маркс добавляет: «Производство для непроизводительного-2 потребления [например, табака] точно так же производительно-1a, 1b, как и производство, рассчитанное на производительное-2 потребление — при неизменном условии, что как то, так и другое производство производит или воспроизводит капитал» (227 Add./I-258 Приб.). В одном преимущественно английском отрывке он признаёт, что работники магазинов предметов роскоши «на самом деле являются производительными-1b, коль скоро они увеличивают капитал своего хозяина; но они непроизводительны-2 в отношении материального-1 результата своего труда» (199/I-224). Поскольку их труд приносит «материальный-1 результат», они, конечно же, производительны-1a.

Смит, по крайней мере, осознавал, что, как он выразился, некоторые из «самых респектабельных», некоторые из «самых серьёзных и важных» профессий, а также некоторые из самых «легкомысленных» из них — непроизводительны-1a и, как правило, непроизводительны-1b. Он относит к числу представителей непроизводительных-1a, но уважаемых профессий: военных, священнослужителей, работников сферы образования, «юристов, терапевтов, литераторов всех мастей» [34]. К представителям непроизводительных-1a и легкомысленных профессий он относит: «актёров, паяцев, музыкантов, оперных певцов и танцовщиков» [35].

В моих терминах это означает, что, хотя священнослужители, педагоги, врачи и др. не являются ни производительными-1a, ни (как правило) производительными-1b, они производительны-2, тогда как актёры, шуты, музыканты и др. — непроизводительны-2, а также непроизводительны-1a и (как правило) непроизводительны-1b. Излишне говорить, что классификация профессий, предложенная Смитом, раскрывает его пуританские предрассудки! (Вскоре я вернусь к попытке Маркса провести различие между производительными-1b работниками сферы услуг и теми, кто ими не является).

В. Влияние знаменитой диалектики господина и раба в гегелевской «Феноменологии духа», в которой служение (Dienst) характеризуется как начальная и диалектически низшая стадия, на смену которой приходит работа (Arbeit). Первая включает в себя только (эфемерную) добычу и переноску материалов, предоставленных природой; вторая предполагает изменение формы этих материалов, в результате чего получается новый (и относительно постоянный) продукт. Следует вспомнить пренебрежительное замечание Адама Смита о непроизводительных-1a работниках: «Труд их всех исчезает в самый момент его выполнения» [36]. Маркс повторяет и развивает это заявление, утверждая, что «виды труда, которые потребляются как услуги, а не в виде продуктов, отделимых от работника... имеют микроскопическое [sic!] значение по сравнению с массовым капиталистическим производством» [37]. Презрение Маркса к услугам носит как моральный, так и теоретический характер. В «Грундриссе» он насмешливо отзывается о «так называемом классе слуг (Dienste), начиная с чистильщика сапог и кончая королём» (377/454; выделено Марксом). В других отрывках он ещё более прямолинеен, говоря о тех, кто оказывает услуги: «от проститутки до папы» (198/223) и «от проститутки до короля» [38].

С. Этимологическая и концептуальная связь слова «услуга» (service) со словами «слуга» (servant), «подневольное состояние» (servitude) и «услужливость» (servility) [39], по‑видимому, побудила Маркса опустить предоставление экономических услуг в анализе как унизительное и низкопробное — как в моральном, так и в экономическом отношении — по сравнению с производством товаров. Здесь снова чувствуется терминологическое влияние неоднократных ссылок Адама Смита на «мелкую прислугу» (menial servants) как на яркий пример работников, непроизводительных во всех трёх смыслах [40].

Среди экономических услуг транспорт и связь представляют собой довольно особый случай. Смит прямо упоминает строительство и техническое обслуживание дорог, мостов и каналов, а также функционирование почтовой службы. Однако он рассматривает транспорт исключительно в связи с перемещением вещных благ, а не пассажиров. Связь он рассматривает как вспомогательный элемент производства товаров, а не как средство поддержания человеческих контактов в целом. Маркс придерживается схожих некритичных предположений. В своих разрозненных и отрывочных рассуждениях о средствах передвижения [41] он анализирует строительство и содержание дорог, судоходство и т. д. лишь как способы доставки товаров на рынок — то есть, по сути, как пространственное расширение процесса товарного производства. При этом он никогда не ссылается на перевозку пассажиров или оказание услуг по общению между людьми как на явления, имеющие позитивную экономическую или социальную значимость.

Фабричные рабочие, в соответствии с парадигмой Маркса, конечно, являются производительными в смысле 1а и 1b. Однако связь между производством благ и приумножением капитала проблематична и оказывается довольно неопределённой в случае тех работников, которые просто оказывают услуги. Не будучи производительным‑1а, такой работник в определённых случаях может быть производительным‑1b. Маркс приводит пример: «Певица, продающая своё пение самостоятельно [т.е., скорее, ради удовольствия петь, чем для того, чтобы заработать деньги], — непроизводительный‑1а, b работник. Но та же самая певица, приглашённая антрепренёром, который, чтобы загребать деньги [для предпринимателя], заставляет её петь, — производительный‑1b [хотя, конечно, и непроизводительный‑1a] работник, ибо она производит капитал» [42]. Маркс предлагает параллельный пример со «школьным учителем, который обучает других»: учитель, предположительно работающий на себя или в некоммерческом образовательном учреждении, считается непроизводительным‑1b работником; учитель, который «не только обрабатывает детские головы, но и изнуряет себя на работе для обогащения предпринимателя», является производительным‑1b работником [43].

Маркс не распространял это довольно натянутое различие на основные категории работников сферы услуг, например, на работников транспорта и связи, возможно, потому что хотя бы смутно осознавал его искусственность.

Пренебрежение Маркса услугами, как я подозреваю, связано с его неявным утверждением о том, что духовная (идеологически‑культурная) работа вообще (tout court) непроизводительна. Она, конечно, непроизводительна в значении 1а; но Маркс допускает — как мы только что видели — что она может быть производительна в значении 1b. И, по крайней мере, кое‑что из этого несомненно производительно‑2, что явно признаёт если не Маркс, то Смит. Конечно, если все виды идеологически‑культурных услуг непроизводительны‑2, как иногда, кажется, предполагает Маркс, то дело его собственной жизни не было бы исключением. И наоборот: Маркс, по‑видимому, молчаливо предполагал, что основная масса непроизводительной‑1а работы связана с идеологией и культурой. Но примеры Смита и многие другие, которые должны были легко прийти Марксу на ум, опровергают это поспешное предположение. Рассмотрим работников сферы транспорта и связи (тех, кто имеет дело с людьми, а не только с вещными благами), банковского дела и страхования, клининга, ремонта и технического обслуживания, гостиничного и ресторанного бизнеса. Именно эти категории [работ] — производительные‑2, хотя и непроизводительные‑1а — Маркс самым очевидным образом не учитывает. Но эта неудача не делает его философом‑материалистом.

В оправдание поразительного пренебрежения Маркса экономическими услугами можно сказать, что они не играли такой важной роли в английской экономике XIX века, какую стали играть в передовых экономических системах наших дней. В США, например, с 1957 года на услуги приходится более половины ВНП, даже несмотря на то, что многие услуги, выполняемые домовладельцами в целом и родителями в частности, такие как приготовление пищи, уборка, починка, ремонт, покраска, декоративное оформление и уход за детьми, не включены в этот расчёт. Возможно, действительно во времена Маркса большая доля перевозок была связана с вещными благами (фрахтом), чем в наши дни. Тем не менее в его время пассажирские перевозки и средства связи, не связанные напрямую с производством, — не говоря уже о таких услугах, как банковское дело, страхование, обеспечение питанием и жильём, чистка и ремонт обуви, одежды и т. д., — играли решающую роль в национальной экономике. Некоторые из этих услуг, как мог бы пожаловаться Маркс, оказывались слугами и поэтому не учитывались. Но многие подобные услуги предоставлялись канцелярскими и техническими работниками, которые не были слугами: машинистами локомотивов и кондукторами, почтовыми служащими, врачами, юристами и «литераторами всех мастей».

1-й том «Капитала» буквально пропитан насквозь (drenched) товарами; на самом деле почти сотня из них подробно описана как в этой работе, так и в «Грундриссе». Они представлены в алфавитном порядке — от ботинок, хлеба и верхней одежды до перчаток, кружев и спичек, обоев, вина и пряжи. Когда Маркс иногда упоминает портного, он говорит о нём как о работнике, который создаёт [товар], а не ремонтирует, чистит или изменяет предметы одежды. Даже функция организации или управления процессом производства в «Капитале» (Т. 1) трактуется довольно негативно. С точки зрения Маркса, менеджеры фабрик функционируют как промышленные офицеры, мастера и начальники цехов — как унтер‑офицеры, «распорядители» промышленной рабочей силы (351/343–344). Они поддерживают трудовую дисциплину, предупреждают и наказывают бездельников и в целом соблюдают суровые правила, которые регулируют жизнь производительных‑1a,b фабричных рабочих. «Штрафная книга надзирателя», как он выразился, «заменяет кнут надсмотрщика» (447/435). Жалобные заявления заводских менеджеров и бригадиров о том, что они тоже работают и создают стоимость, что они продуктивны‑1b, даже если не являются непосредственно производительными‑1a, Маркс встречает насмешками (207/203).

Он лишь вскользь упоминает о важном различии между двумя противоположными формами «организации производства»: а) «функцией управления» (Funktion der Leitung), поскольку она вытекает из самой природы совместного (gemeinschaftliche) процесса труда; б) «функцией [управления]», поскольку она вытекает из капиталистического, а следовательно, из антагонистического характера этого процесса (352/344). Конечно, в форме организации б) участвуют «распорядители» и «погонщики рабов» промышленной армии. Но Маркс не предлагает никаких конкретных критериев для различения форм а) и б) — например, в отношении трудовой дисциплины. И его более обширные рассуждения об «организации производства», опубликованные посмертно, во 2-м томе «Капитала» (особенно в главе 6) и в «Теориях прибавочной стоимости», не восполняют этого недостатка.

IV

В свете сказанного выше мы можем задаться вопросом, почему миф о материализме Маркса был так широко принят как марксистами, так и немарксистами, как дружественными, так и недружественными критиками позиции Маркса. Я предлагаю три возможные причины, из которых только первая — и то лишь частично — может быть отнесена на счет Маркса. Остальные полностью принадлежат доминирующей, самоназванной «марксистской» традиции [44].

1. Историческим фактом является то, что Маркс не отделял себя от неумело сформулированной (ineptly formulated) материалистической онтологии Энгельса. Она была впервые изложена в серии журнальных статей 1877 года, ставших книгой «Анти‑Дюринг» [45]. Я предлагаю пять возможных причин этого, на первый взгляд, загадочного факта, являющегося главной опорой мифа, поскольку молчание Маркса было воспринято как согласие с философской позицией Энгельса. Причины выстроены по принципу «от внешнего к внутреннему»: сначала идут те, что связаны с внешними обстоятельствами, затем — те, что обусловлены внутренними факторами рассматриваемого вопроса.

a. Терпимость (loyalty) Маркса к другу всей жизни и опасение, что серьезные интеллектуальные разногласия могут нарушить их личные отношения.

b. Маркс остро нуждался в моральной, эмоциональной и финансовой поддержке Энгельса. В течение последних шести лет своей жизни (1877–1883 гг.) у Маркса не было друзей, кроме Энгельса. Он сильно поссорился со всеми, с кем был близок, как внутри Первого интернационала, так и за его пределами. И в этот период у Маркса практически не было другого источника дохода.

c. Отсутствие у Маркса сильного продолжительного интереса к вопросам онтологии; он проявил такой интерес в 1840–х годах, но позже не особо.

d. Он считал, что разногласия по таким сложным теоретическим вопросам имеют лишь второстепенное значение для революционной борьбы и, следовательно, не стоят публичной ссоры.

e. Маркс вполне мог считать взгляды Энгельса слишком грубыми и наивными, чтобы философски искушенные социалисты воспринимали их всерьез [46]. Следовательно, он был готов позволить им отказаться от их собственной доктрины. Маркс едва ли мог себе представить, что менее чем через полвека после публикации «Анти‑Дюринга» принятие упрощенной онтологии (и эпистемологии) Энгельса станет непременным условием для того, чтобы быть «марксистом».

2. В англоязычном мире тенденциозная редактура Энгельсом перевода 1-го тома «Капитала» Мура и Эвелинга (первое издание — 1887 год, но до сих пор широко переиздаётся) [47] привела к тому, что Маркс стал звучать более «материалистично», чем в немецком тексте. (Подробности приведены в приложении I; смотрите также приложение II, в котором обсуждается гораздо менее тенденциозный французский перевод 1872–1875 годов, в подготовке которого сам Маркс сыграл важную роль).

3. Институционализированная сила редакторского и риторического дефиса. В 1890‑х годах Плеханов и Ленин начали объединять труды Маркса и Энгельса в единый текст «Маркс‑Энгельс». Эта практика проникла в издательское дело по крайней мере в 1905–1906 годах, когда Франц Меринг редактировал избранные ранние работы Маркса и Энгельса (1841–1850) в четырёх томах. Это стало особенно массовым с 1920‑х годов, когда собрание сочинений «Маркс‑Энгельс» начало выходить как на немецком, так и на русском языках — под редакцией и издательством Института Маркса‑Энгельса‑Ленина в Москве. За последние десятилетия «Труды Маркса‑Энгельса» были изданы буквально миллиардами экземпляров на сотнях языков и диалектов.

Ссылки в советских, восточногерманских и других восточноевропейских изданиях обычно имеют форму Сочинения Маркса-Энгельса, Т. 5, С. 67, Marx-Engels-Werke, Bd. 4, S. 56 и т. д. Обычно невозможно установить, не проверив цитируемое издание, был ли автором рассматриваемого отрывка Маркс или Энгельс.

Ярким примером «энгельсизации» Маркса является большая статья о Марксе в авторитетной «Философской энциклопедии» (Москва, 1964 г., Т. 3, С. 300–313). В отличие от именных статей в этом пятитомнике — все они были написаны современными советскими авторами, — данная статья представляет собой перепечатку статьи Ленина, написанной в 1913 году (к 30‑й годовщине смерти Маркса) для Российской энциклопедии «Гранат», в неизменённом виде. Кажется очевидным, что одним из мотивов выбора Ленина в 1960‑х годах для интерпретации Маркса для философов было желание переложить на идеологически непогрешимые плечи Ленина бремя искажения Маркса как защитника материалистической онтологии Энгельса (а также его теории отражения). Основная часть статьи посвящена экономике, что вполне уместно для общего справочника, для которого она была написана, но совершенно не подходит для энциклопедии по философии. По вопросам экономики Ленин действительно цитирует Маркса, но по философским вопросам он в основном цитирует Энгельса. Хотя Маркс не был диалектическим материалистом и никогда не использовал это выражение [48] в своих работах, Ленин неоднократно ссылается на «диалектический материализм Маркса» (например, Т. 3, С. 310). И, как и следовало ожидать, почти все отрывки, которые Ленин цитирует в подтверждение своего утверждения о том, что Маркс был философом‑материалистом, взяты из работ Энгельса [49].

V

Использование Марксом термина «материальный» в значении материальный‑1 (физический) или в связанном с ним, но отличном от него значении материальный‑1а (технологический) не влечёт за собой и никоим образом не обосновывает материалистическую онтологию. A fortiori другие способы использования им слов «материальный» и «материалистический» не могут дать такого обоснования. Это относится к: материальному‑2 (биологическому), материальному‑3 (чувственному), материалистическому‑3 (эмпирическому), материальному‑5 и материалистическому‑5 (приобретательскому), материальному‑6 (содержательному, неформальному), особенно к пресловутому материальному‑4 (экономическому). Также не являются доказательством или обоснованием материалистической онтологии: разговорные «материалистические» обороты речи Маркса, его акцент на товарах и пренебрежение экономическими услугами, его молчаливое предположение о том, что непроизводительное‑1а (не производящее благ) также является непроизводительным‑2 (социально бесполезным или вредным), его внутрикатегориальный экономический редукционизм.

Отсюда следует, что в онтологии — а также в эпистемологии, хотя я здесь не обсуждал этот вопрос, — современные советские философы являются не марксистами‑ленинцами, как они настойчиво утверждают, а, скорее, энгельсистами‑ленинцами. Их онтологическая и эпистемологическая позиция не только не тождественна позиции Маркса или производна от неё, но в своих основах остаётся в состоянии нерешённого и, как я подозреваю, неразрешимого противоречия с теоретической позицией самого Маркса. Эта позиция резко отличается от позиции Энгельса и (раннего) Ленина по трём ключевым вопросам: 1) она объективистская и «экономистическая», но не материалистическая; 2) она ограничивает сферу применения диалектики человеческой историей, в то время как они распространяют её на всю природу; 3) она подчёркивает активную роль человеческого сознания, в то время как они сводят человеческое сознание к роли пассивного отражателя внешнего мира.

Послесловие от переводчика

В своей обстоятельной статье Дж. Клайн проводит анализ некоторых «подземных» идей Маркса, который я бы хотел разобрать. В данном послесловии я остановлюсь лишь на трёх пунктах его статьи: 1. «материя», 2. «производительность», 3. социологическое объяснение.

1. Анализ Клайном «материи» и «материального» в трудах Маркса можно разделить на две неравнозначные части: на непосредственный процесс анализа и вывод из него. Если вывод автора продиктован его собственными философскими воззрениями, которые сразу бросаются читателю в глаза, и Маркс оказывается нонматериалистом не по отношению к своим собственным философским наработкам, а в отношении материалистической мерки Клайна, для которого материальное тождественно физическому или пространственно-временному, то этот вывод тем самым теряет, на мой взгляд, большую долю заложенного в названии работы пафоса и эвристической значимости самой статьи.

Но в отношении анализа текстов Маркса ситуация совершенно иная.

Не секрет, что сам Маркс в зрелый период не написал ни одного метафизического трактата, в котором бы давались определения выбранных им терминов и обоснования его системы в целом. В этой связи уже самим читателям приходится реконструировать его мысли о философских концептах (например, о материи) из массива не метафизических, а экономических, социологических и историко-публицистических текстов. Это проблема номер 1.

Проблема номер 2 (а она проходит красной нитью сквозь всю статью Клайна) заключается в том, что советский дискурс прочтения Маркса в принципе игнорировал вопрос о «материи у Маркса», подменяя его вопросом и ответами о «материи у Ленина». То есть, сознательно или бессознательно была принята априорная предпосылка о том, что в данной проблематике мысли Маркса тождественны мыслям Ленина, хотя это совершенно неочевидная и необоснованная установка марксистско-ленинского дискурса. Поэтому, опираясь на тексты именно Маркса, а не Ленина, Плеханова или Энгельса, Клайн проводит процедуру «археологической» реконструкции содержания термина «материальное» в различных фрагментах его работ, тем самым разрешая проблему номер 2. На этот пункт я советую обратить особое внимание русскому читателю, а именно на иную эпистемическую и (лишь затем) идеологическую призму, из которой американский автор реконструирует наследие Маркса, Энгельса и, в меньшей степени, Ленина. В конечном итоге перед исследователями Маркса встаёт ключевой вопрос: возможна ли реконструкция данного концепта и эссенциальное определение «материи» в его философии, или же его значение может быть понято исключительно в терминах витгенштейновского «семейного сходства»?

В то же время Клайн показывает — в каких-то местах убедительно, в каких-то совершенно неубедительно, — что под одним словом у Маркса скрывается целый веер неочевидных содержаний и смыслов, ранее в истории философии не связанных. Это предполагаемое решение автором проблемы номер 1. Здесь каждый читатель должен сам решить, насколько каждое из проанализированных мест и отсылок в статье действительно раскрывает замысел Маркса.

2. По моему мнению, Дж. Клайн указывает на два проблемных момента в анализе экономики услуг у Маркса: а) пренебрежение сферой услуг в пользу производства товаров и б) «ценностно-загрязненный словарь».

Рассмотрим эти аспекты по порядку.

а) В целом можно согласиться с тем, что в центре экономического анализа Маркса доминирует создание вещных благ. Это во многом обусловлено характером экономики середины XIX века, когда сфера услуг ещё не играла столь значимой роли в жизни общества и, соответственно, в исследованиях политэкономов. Однако я не могу согласиться с выводом Клайна относительно причины этого игнорирования, а именно утверждения о том, что духовная сфера в целом идеологична и потому непроизводительна. Подобное заключение могло бы быть обосновано социально-философской концепцией «материалистического понимания истории» образца 1845–1846 гг., но дело в том, что к 1860-м годам вопрос о производительном и непроизводительном труде Маркс исследует и обосновывает уже не логикой социальной философии, а инструментарием политической экономии. Из этого непосредственно вытекает второй пункт критики.

б) Поскольку экономическая наука носит не только дескриптивный, но и прескриптивный характер, её терминология нередко оказывается (или может быть интерпретирована таким образом) ценностно нагруженной. В этом отношении Клайн вновь обращается к своему «археологическому» методу выявления скрытых смыслов и приходит к выводу, что Маркс использует термин «производительный» в двух различных значениях: экономическом (производительный-1а и b) и этическом (производительный-2). Оставляя в стороне вопрос о том, согласуется ли подобная логика с материалистической онтологией (об этом говорилось в пункте 1), следует признать: это действительно уязвимое место в проекте марксовой критики капитализма, если он принципиально стремился построить свою систему на анти-валюативном фундаменте, то есть на исключительно дескриптивном языке без явного или скрытого использования категорий должного, справедливого или морального. Вместе с тем примечательно, что, критикуя «мнимый» материализм Маркса, автор в выводе главы II фактически приходит к тезисам, содержательно совпадающим с «материалистическим пониманием истории». Единственное принципиальное различие заключается в том, что Клайн отказывает данной позиции в статусе философского материализма.

3. Социологическая часть распадается на два важных смысловых блока, которые для лаконичности можно обозначить как: а) Маркс vs. Энгельс; б) Маркс vs. марксисты. Пункт а) является наиболее спекулятивным и не подтверждённым документальными свидетельствами о жизни соратников, однако в интересах исторической точности я позволю себе высказать собственные соображения.

Действительно, у нас отсутствуют какие-либо указания на негативное отношение Маркса к Энгельсу как к человеку, политику или философу. Если бы существовали хоть какие-то косвенные свидетельства подобного рода, Клайн непременно использовал бы их в своей работе. Даже если такие сведения содержались в личной переписке доверенных лиц, её часть была уничтожена близкими вскоре после смерти Маркса, а остаток — уже после кончины Энгельса. Поэтому, вне зависимости от личного отношения к Марксу и Энгельсу, а также к их политической и философской деятельности, мы не можем с научной достоверностью подтвердить выдвинутые в данной статье гипотезы Клайна. С другой стороны, отсутствуют и веские основания для подтверждения позитивного отношения Маркса к философским проектам Энгельса, на что справедливо указывает Дж. Клайн (См. прим. 45). Сведения о знакомстве Маркса с рукописью «Анти-Дюринга» мы имеем лишь из общих формулировок Энгельса.

Поскольку личные записи или конспекты Маркса к этому тексту пока не обнаружены, мы не можем точно реконструировать его отношение к данной работе. Пункт б) представляет особый интерес для русского читателя, изучающего наследие Маркса и Энгельса, поскольку в статье марксистско-ленинский дискурс анализируется с внешней по отношению к нему точки зрения.

Огромное влияние трактовок Плеханова и Ленина, а также советской идеологической машины, формировавшей официальные переводы и еще живых «ортодоксальных» интерпретаторов, по-прежнему ощутимо на постсоветском культурном пространстве, несмотря на то что с момента ее остановки прошло уже более трёх десятилетий. Я не ставлю целью в данном кратком послесловии разбирать все мифы и заблуждения советской интерпретации мысли Маркса и Энгельса, тем более что на русском языке уже опубликовано значительное число исследований по данной проблематике.

Примечания

[1] Более ранняя версия этой статьи появилась в Annals of Scholarship, Vol. 3, No.2 (1984), pp. 1-38. Я с благодарностью принимаю полезные комментарии, критику и предложения, высказанные по поводу предыдущих проектов этого документа, от G.A. Cohen, Kenley R. Dove, Philip T. Grier, Frederic L. Pryor, James P. Scanlan, Tom Rockmore, and Kurt P. Tauber.

[2] В последней версии статьи 1988 г. автором добавлены 2 приложения, в которых разбираются тонкие лингвистические моменты редактуры Энгельсом перевода «Капитала» на английский и французский языки. Эти два приложения я решил не переводить, так как для полноценного понимания их нужно читать на языке оригинала и для русскоязычного читателя они будут представлять минимальную значимость. (прим. пер.)

[3] Таким образом в данном переводе будут указаны номера, обозначающие различные значения термина «материальный» (прим. пер.)

[4] Как в «Грундриссе» (МЭ, Т. 46, Ч. I и II), так и в «Капитале», Т. 1, Маркс иногда использует слово «материя» в неонтологическом смысле «материал, который будет использоваться в процессе производства»; в этом смысле это почти синоним слов «сырье» и «материал» (Rohstoff and Rohmaterial).

[5] См.: К. Маркс «О различии между натурфилософией Демокрита и натурфилософией Эпикура» в Marx-Engels-Werke (MEW, Supplemental Volume, Pt. 1, Berlin, 1968, pp. 284-85, 287, 289, 293-96).

[6] Все эти значения слова «материальный» — за возможным исключением материального-1а (технологического) — можно найти у авторов XIX века, отличных от Маркса, например, у Фейербаха и Штирнера. И это лингвистический факт — хотя я и сожалею об этом, — что материальный-4 (экономический) и материалистический-5 (ориентированный на потребление) всё ещё актуальны как в популярных, так и в научных трудах.

[7] Такой материализм, то есть стремление к приобретению, ассоциируется с одним из значений двусмысленного термина «еврейство» (Judentum), а именно «купля и продажа» (buying and selling) или, менее вежливо, «торг и торгашество» (haggling and huckstering). В 1-м тезисе о Фейербахе Маркс обвиняет Фейербаха в том, что он понимал практику только в её «грязно-еврейской форме проявления» (MEW, Bd. 3, S. 5 / МЭ, Т. 3, С. 1). Выражение «schmutzig jüdisch» (оскорбительный синоним материалистического-5) представляет собой грубое смешение двух фейербаховских формулировок: 1) отождествление Judentum с «практическим» принципом полезности и исключительно личного интереса и 2) характеристика этого «практического» принципа как schmutzig (грязный), потому что он запятнан эгоизмом. (См. Ludwig Feuerbach, Das Wesen des Christentums (1841), original ed. 1903–1911, Vol. 6, pp. 134, 137, 141, 237). В конце работы «К еврейскому вопросу» — снова следуя примеру Фейербаха (ср. ibid., chs. 12 and 20) — Маркс в ожесточённой полемике объединяет три значения слова Judentum: «торгашество», «еврейство» и «иудаизм» (MEW, Bd. 1, S. 374–377 / МЭ, Т. 1, С. 409–413).

Энгельс предлагает яркое, хотя и пространное, описание материализма-3 (чувственный) и материализма-5 (ориентированный на потребление): «Под материализмом филистер понимает обжорство, пьянство, похоть, плотские наслаждения и тщеславие, корыстолюбие, скупость, алчность, погоню за барышом и биржевые плутни...» (MEW, Bd. 21, S. 282 / МЭ, Т. 21, С. 290).

[8] Это употребление часто встречается в «Экономико-философских рукописях 1844 года», например, в рукописи III, где частная собственность описывается как «материальная-3, непосредственно чувственная» (materielle, unmittelbar sinnliche [т. е. воспринимаемая с помощью органов чувств]) и «материальным-3, чувственным выражением отчужденной человеческой жизни» (materieller sinnlicher Ausdruck des entfremdeten menschlichen Lebens) (MEGA, Bd. I/2, S. 389 / МЭ, Т. 42, С. 117)

[9] Аристотель, «Метафизика», Кн. 6, Гл. 1 (1025b36).

[10] Дж. Локк, «Эссе о человеческом разумении», 2:1:2-4.

[11] Цитируется по: Hegel, Werke, (2nd ed.), vol. 15, p. 517.

[12] Здесь ошибка автора. Речь идет о 1-м тезисе. (прим. пер.)

[13] Feuerbach, op. cit., p. 59; курсив добавлен. Ср. также принадлежащую Фейербаху связь материализма с эмпиризмом, например, ibid., p. 244. Здесь и в последующих прямых цитатах из Маркса, Адама Смита и др. я буду использовать подстрочные цифры, чтобы различать различные значения терминов в текстах, которые, конечно, совершенно не содержат подобных приемов. (См. прим. 3)

[14] В оригинальной версии статьи автором даны ссылки на 2 источника: Marx-Engels-Werke и Collected Works of Marx and Engels на немецком и английском языках соответственно. В данном переводе все ссылки будут даны через дробь: сперва на Marx-Engels-Werke или MARX-ENGELS-GESAMTAUSGABE, а затем на К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2 изд. При необходимости русский перевод будет уточнен и изменен. Ссылки на страницы «Святого семейства» приводятся по изданиям MEW, Bd. 2 / МЭ, Т. 2 (прим. пер.)

[15] Конкретно этот раздел данной работы, написанный совместно с Энгельсом, был идентифицирован как работа Маркса.

[16] Я буду часто ссылаться на «Немецкую идеологию» и цитировать ее, несмотря на то, что она принадлежит Марксу и Энгельсу совместно. Я буду опираться в основном на первую часть, которая главным образом была создана Марксом. По состоянию на 1845 год ни Маркс, ни Энгельс не разрабатывали и не защищали материалистическую онтологию.

Ссылки на страницы «Немецкой идеологии» приводятся по изданиям MEW, Bd. 3 / МЭ, Т. 3 (прим. пер.)

[17] Ср. позднейшую ссылку Энгельса: «Идеологии еще более высокого порядка, то есть еще более удаляющиеся от материальной экономической основы, принимают форму философии и религии.» (MEW, Bd. 21, S. 302 / МЭ, Т. 21, С. 312)

[18] G. A. Cohen’s Karl Marx’s Theory of History: A Defense (Princeton, 1978). Работа, которую справедливо хвалили за её аналитическую щепетильность, например, в проведении различия между базисом-1 (включённый в целое, которое он поддерживает) и базисом-2 (не включённый в это целое) (р. 30), на удивление слаба в своём анализе использования Марксом термина «материальный». Коэн однозначно трактует этот термин как материальный-1 или материальный-1а и делает спорное утверждение о том, что последнее значение является частным случаем первого. Но его самая серьёзная ошибка, на мой взгляд, заключается в том, что он отрицал (неявно, без аргументации), что Маркс когда-либо употреблял слово «материальный» в смысле «экономический». Я надеюсь, что данный анализ представит убедительные доказательства того, что это действительно ошибка толкования.

[19] Ibid. p. 112; курсив добавлен.

[20] Ссылки на страницы «Грундриссе» приводятся по изданиям MEW, Bd. 42 / МЭ, Т. 46, Ч. I и II (прим. пер.)

[21] Ссылки на страницы «Капитала» Т. 1 приводятся по изданиям MEW, Bd. 23 / МЭ, Т. 23 (прим. пер.)

[22]Коэн вполне готов признать тесную связь между материальным-1, 1а и материальным-6 в том смысле, что первый обеспечивает содержание, которое затем «облекается» в социально-экономические формы.

[23] В «Грундриссе» содержится ряд других употреблений выражения «im Kopf(e)», что означает «в уме или в воображении». Николаус [в английской версии] переводит их все буквально как «в голове» (36/38, 40/43, 77/84)

[24] MEW, Bd. 1, S. 97 / МЭ, Т. 1, С. 105

[25] В русском переводе – «иллюзий» (прим. пер.)

[26] I. Kant, Kritik der praktischen Vernunft, in Werke, Akademie-Ausgabe, Berlin, de Gruyter, 1968 [1902], Vol. 5, p. 156 n.

[27] Hegel, Wissenschaft der Logik, ed. G. Lasson, Hamburg, Meiner, 1966 (1934), Volume 2, p. 3.

[28] В разговорной речи Кант употребляет выражение «junge Köpfe», подразумевая под этим «молодые умы» (Werke, Vol. 8, p. 147). Гегель пишет о «Prädikat, das im Kopfe ... ist», когда он имеет в виду «предикат в уме» (op. cit., Vol. 2, p. 267). Такие фразы не имеют никакого отношения к онтологии, материалистической или какой-либо иной.

[29] Конечно, было бы яснее, если бы Маркс сказал das Ideologische, а не das Ideelle. Но обратите внимание, что в «Немецкой идеологии» надстройка называется «идеалистической» (idealistisch) (36/35), в значении, как верно объясняли советские редакторы, «идеологической».

[30] Коэн видит в Марксе следующий редукционизм, который, возможно, ближе к тому, что я называю «транскатегориальным», а не «внутрикатегориальным», а именно сведение идеологически-культурного к материальному-1а. Хотя я не разделяю эту точку зрения или, в целом, «технологическую» интерпретацию Маркса, которую поддерживает Коэн, я признаю её правдоподобной и в некоторой степени подтверждаемой текстами.

[31] Адам Смит, который был почти так же сильно ориентирован на исследование производства товаров, как и Маркс (См. ниже), по крайней мере, признавал позитивную экономическую функцию банков и страховых компаний. См.: An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations (1776), ed. R.H. Campbell, A.S. Skinner, and W.B. Todd, Oxford, Clarendon Press, 1976, Bk. II, Ch. 2, pp. 320-321; Bk. V, Ch. 1, p. 757 / «Исследование о природе и причинах богатств народов», М.: Эксмо, 2016, С. 325-326; С. 782).

[32] Ibid. Bk. II, Ch. 3, p. 349 / там же, С. 355.

[33] Ibid. p. 346 / там же, С. 353.

[34] Маркс воспроизводит этот список, не делая ссылки на Адама Смита по данному вопросу, при этом совершая одно поразительное упущение. Он включает в качестве членов «идеологической группы», буквально «”идеологического” сословия» (die ”ideologischen” Stände) «членов правительства, попов, юристов, войско» («Капитал», Т. 1, 469/456), но явно опускает «литераторов всех мастей», которые являются «идеологическим сословием», видным представителем которого он сам был.

[35] Smith, op. cit. Bk. II, Ch. 3, pp. 330-31 / там же, С. 339.

[36] Loc. Cit. / С. 340.

[37] «Results of the Immediate Process of Production» (1863-1866). Из приложения «Капитал», Т. 1 в переводе Фоукса pp. 1044-45.

[38] Ibid. p. 1042.

[39] За исключением слов, обозначающих «услужливость» (Kriecherei или Knechtsinn), которые имеют иную этимологию, связь этих английских терминов сохраняется и в немецком языке: Dienst (услуга), Dienstleistung (оказание услуги), Diener (слуга), Bedienter (человек-слуга) и Dienstverhältnis (состояние рабства). Обратите внимание, что гегелевское слово, обозначающее раба (Knecht), присутствует в слове Knechtsinn. Ср. саркастическое замечание Маркса о современном воссоздании «старинных домашних рабов под названием „класса прислуги" (dienende Klasse), как, например, слуг, горничных, лакеев и т. д.» («Капитал», Т. 1, 469/456)

[40] Smith, op. cit. Bk. II, Ch. 3, p. 330 / там же, С. 339; Bk. IV, Ch. 9, pp. 675, 676 / там же, С. 636, 637.

[41] «Немецкая идеология», 358/372, 380/394-395; «Капитал», Т. 1, 469/455, 474/461, 503-504/490-491.

[42] MEW, Bd. 26-I, S. 377 / МЭ, Т. 26-I, С. 410.

[43] MEW, Bd. 23, S. 532 / МЭ, Т. 23, С. 517.

[44] Карл Каутский, который после смерти Энгельса в 1895 году считался ведущим теоретиком марксизма, занял несколько независимую, хотя и не совсем последовательную позицию по этим вопросам. С одной стороны, он придерживался господствующей традиции рассматривать [творчество] Маркса и Энгельса как неразделимое, редко упоминая одного, не ссылаясь на другого, и часто называя их «двумя нашими учителями» (См. Die materialistische Geschichtsauffassung. Berlin: Dietz, 1927. Bd. 1. S. 24, 28). Он повторил необоснованное утверждение Плеханова и Ленина о том, что сами Маркс и Энгельс называли свою позицию «диалектическим материализмом», и добавил, что среди марксистов XX в. материалист Плеханов наиболее близок как к Марксу, так и к Энгельсу, и даже что нападки Плеханова на «махистских» или «эмпириокритицистских» марксистов оправданы (Ibid., S. 27, 28). Но с другой стороны, Каутский резко расходится с утверждением Плеханова и Ленина (хотя и не упоминает их имён в этом контексте) в том, что «материалистическое [т. е. экономическое] понимание истории» требует материалистической онтологии. Напротив, он утверждает, что это совместимо с целым рядом философских позиций — «реализмом или монизмом, позитивизмом или сенсуализмом (Sensualismus), эмпиризмом или эмпириокритицизмом» — фактически с любой философией, кроме идеализма (Ibid., S. 28–29)!

[45] Энгельс развивал свою материалистическую онтологию в двух других работах, опубликованных после смерти Маркса: «Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии» (опубликованной в виде журнальных статей в 1886 году и брошюры в 1888 году) и «Диалектика природы» (не публиковалась до 1925 года, хотя рукопись была написана между 1873 и 1883 годами — год смерти Маркса — и Маркс, возможно, видел какую-то её часть). Хотя Энгельс, возможно, подразумевает (implies), что Маркс выразил согласие с онтологией и эпистемологией, изложенными в «Анти-Дюринге», на самом деле Энгельс говорит лишь о том, что: a) он не взялся бы за такую работу без ведома Маркса („это моё сочинение не могло появиться без его ведома“); b) он прочёл всю рукопись вслух Марксу, прежде чем отправить её в типографию („Я прочёл ему всю рукопись перед тем, как отдать её в печать“); и c) Маркс подготовил краткий раздел по истории экономической теории — нечто, не имеющее отношения ни к онтологии, ни к эпистемологии (См. MEW, Bd. 20, S. 9 / МЭ, Т. 20, С. 9). Поразительно, что в этом отрывке Энгельс 1) не делает никаких ссылок ни на онтологию, ни на эпистемологию и 2) не делает явных заявлений о том, что ему удалось добиться согласия Маркса с какими-либо положениями книги.

[46] В конце концов, Маркс получил степень доктора философии в хорошем немецком университете, в то время как Энгельс, хотя и был опытным менеджером предприятия, был самоучкой в области философии.

[47] Новый перевод Бена Фоукса (Penguin, 1976; Vintage, 1977) гораздо точнее и менее тенденциозен, чем издание Энгельса. Можно было бы надеяться, что он вытеснит издание Энгельса, но, поскольку последнее широко субсидируется советским правительством и выпускается в огромных количествах по низкой цене, оно, вероятно, останется в широком употреблении. Не только низкая цена, но и авторитет имени Энгельса на титульном листе будут и впредь рекомендовать его не только ревностным марксистам-ленинцам, но и многим серьезным исследователям Маркса.

[48] По-видимому, выражение «диалектический материализм» впервые было использовано Йозефом Дицгеном в работе, написанной в Чикаго в 1886 году и впервые опубликованной в Цюрихе в 1887 году. См. его работу «Streifzüge eines Sozialisten in das Gebiet der Erkenntnistheorie in Schriften in drei Bänden» (East Berlin, Akademie Verlag, 1965), Bd. 3, S. 61, 75, 79. В гораздо более известной работе Плеханов четыре года спустя использовал выражение «диалектический материализм» (См. «К шестидесятой годовщине смерти Гегеля» // Г. В. Плеханов, Избранные философские произведения в пяти томах, М., 1956, Т. 1, С. 443–447). Однако Энгельс был довольно близок к использованию этого выражения за десять лет до Дицгена, характеризуя то, что он называл «современным материализмом», как «по существу диалектическим», хотя стоит отметить, что эти два выражения разделены десятком строк, и выражение «по существу диалектический» непосредственно относится к местоимению «он» (MEW, Bd. 20, S. 24 / МЭ, Т. 20, С. 24–25). Представляется вероятным, что чеканная фраза Дицгена была вдохновлена формулировкой Энгельса и что Плеханов в 1891 году повторил выражение, с которым он впервые столкнулся у Дицгена, хотя он и не упоминает Дицгена в этом контексте.

[49] Ленин предлагает ряд вариаций на эту тему: «Маркс утверждает, — как выразился Энгельс, — что р.». А именно: «Полностью соглашаясь с этой материалистической философией Маркса и разъясняя её, Энгельс...» («Философская энциклопедия», Т. 3, С. 302); «...Заявление Энгельса, в котором выражены идеи Маркса...» (там же, С. 309). Ленин приписывает Марксу не только то, что принадлежит Энгельсу, но и то, что принадлежит Дицгену и Плеханову, возможно, наиболее явно в «Предисловии» к «Материализму и эмпириокритицизму» (1909), в котором содержится совершенно необоснованное утверждение, что «Маркс и Энгельс десятки раз называли свои философские взгляды диалектическим материализмом» («Материализм и эмпириокритицизм», М., 1986, С. 21).

Расшифровка и издание всего рукописного философского наследия ХIХ—ХХ вв. представляет собой отдельную дисциплину для новых поколений философов. В этой дисциплине особую область занимают немецкие философы, которые, так уж вышло исторически, отличались весьма высокой степенью работоспособности. В силу этого полное посмертное академическое издание их трудов может занимать десятки лет и насчитывать несколько тысяч страниц печатного текста. Например, полное издание Эдмунда Гуссерля составляет 43 тома на 2020 год (не завершено), Макса Вебера — 47 томов (завершено), Мартина Хайдеггера — 102 тома на 2025 год (не завершено).

Ещё особенней положение работ над рукописным наследием Маркса и Энгельса. Оно отличается, во‐первых, одним из самых больших совокупных объёмов рукописного текста: только уцелевший архив занимает два товарных вагона писем, черновиков, рукописей, конспектов по прочитанной литературе, подготовительных материалов к изданным при жизни и неизданным работам, а в издании MEGA запланировано к публикации 112 томов в 224 книгах, где каждый том текста сопровождается томом справочного аппарата, из которых на 2019 год уже опубликованы 70 томов (140 книг) [1]. Во‐вторых, своей собственной тяжёлой историей, ведь безопасное место оно обрело только в ХХ веке в СССР, а не на родине классиков. Ещё до официальной покупки советским правительством архива Маркса — Энгельса у СДПГ в 20–30-х годах титанические усилия по сбору максимально возможного числа документов Маркса и Энгельса, разбросанных по всей Европе, предпринял российский большевик и марксовед Д. Б. Рязанов (1870–1938) [2].

К этой чисто количественной трудности полноценного издания наследия Маркса и Энгельса на русской почве добавляется ещё и другая, качественная сложность. Работникам архива необходимо не только полностью расшифровать и перепечатать рукописи, что уже представляет собой нетривиальную задачу (Энгельс практически потерял зрение, подготавливая к печати 2‐й и 3‐й тома «Капитала»), но и перевести весь текст на русский язык с как можно более точным сохранением терминологического аппарата авторов. Причём не только в одной отдельной работе, но и по всему рукописному наследию мыслителей. Учитывая всю сложность подобной переводческой сверхзадачи, неудивительно, что в последнем на данный момент полном русском академическом переводе Маркса и Энгельса — издании 1955–1981 гг. в 50 томах — находятся ошибки, неточности и разночтения, которые часто мешают адекватно понять мысль авторов.

По этой причине я нахожу рассуждения некоторых исследователей наследия Маркса и Энгельса о целенаправленном искажении мысли и сокрытии подлинного смысла их работ по меньшей мере тенденциозными и находящимися за пределами какой‐либо научной дискуссии. С подобными взглядами можно столкнуться в недавно вышедшей монографии за авторством Волкова В. В., который скопом уличает всех советских марксоведов и переводчиков в фальсификации мыслей классиков: «поскольку марксоведение в СССР было все же казенной наукой, то ни в коем случае не отбрасывай при этом предположения, что тот или иной текст могли при переводе и умышленно „несколько подправить для ясности“, вернее — как раз для неясности» [3]. И проводилась эта фальсификация по единственной причине, которая также «вскрывается» автором: «Значит, этот термин переводил либо социально безграмотный переводчик, в чем мы сомневаемся, либо человек умный и знающий цену каждому слову классиков и которому надо было стереть из памяти нового поколения истинный смысл марксистского дискурса. Сделать это надо было с одной целью — отождествить экономическую ценность с её носителем, то есть с трудом и его результатами, дать ей самостоятельную жизнь вне рынка, конкуренции и товарно-денежной оценки и тем самым оправдать существование закона стоимости при советском социализме, который якобы вел к коммунизму.» [4]

Такие высказывания куда больше говорят об утверждающем, нежели о предмете разговора, так как «развенчатель», скорее всего, мало понимает всю сложность перевода архива с сохранением преемственности смысла в диахроническом разрезе содержания всех текстов (у Маркса — 1835–1883 гг., у Энгельса — 1838–1895 гг.) и в синхроническом срезе категориального соответствия: 1) внутри каждого произведения, 2) между разными произведениями одного автора в сходный промежуток времени, 3) между обоими классиками: как в целом, так и в сопоставимые промежутки времени.

Если же теперь обратиться к нашему предмету, а именно к работе «Экономическо-философские рукописи 1844 года» К. Маркса, то им одновременно и повезло, и не повезло с изданием на русский язык. С одной стороны, у нас уже есть три редакции академического перевода данного текста: издание 1956 года, опубликованное отдельной книгой «Из ранних произведений (1835–1844)», «дополненное» издание 1974 года во 2-м полном собрании сочинений Маркса и Энгельса, и третья «исправленная» версия, вышедшая в издательстве «Эксмо» в 2017 году. При таком частом по местным меркам и каждый раз редактируемом переиздании работы может сложиться впечатление, что «Экономическо-философские рукописи 1844 года» уж точно не нуждаются в новом переводе, но на деле это не так. Необходимо вкратце пояснить почему «Рукописям» не повезло, а тем самым и причину появления моего перевода этого текста.

Первый перевод 1956 года [5] отличается крайней степенью «нефилософичности». Поясню: своим образованием Маркс был плотно укоренён в немецкой философии XIX века постдогматического этапа (Кант — Гегель) и полноценно применял его нагруженный смыслами концептуальный аппарат на протяжении всей своей жизни. Даже когда Маркс работал с собственной проблематикой на более зрелом интеллектуальном этапе, отворачиваясь от немецкого метафизически нагруженного языка (в широком смысле от «Немецкой идеологии» до «Капитала»), он всё ещё пользовался категориями, выученными в Берлинском университете, хотя позднее он целенаправленно «изживал» их заменой на конкретно-научные термины. Первый же русский перевод «Рукописей» смазывает и отождествляет многие философские понятия на концептуальном уровне, которые у самого Маркса в немецком оригинале различены и чуть ли не противопоставлены, а тем самым не отражают всех тонкостей мысли автора, а значит и реальный процесс философской работы создателя «Рукописей».

Я сейчас намеренно не вдаюсь в конкретные примеры по переводу текста с сличением немецкого оригинала и разных версий русского перевода, дабы излишне не перегрузить читателя внеконтекстуальной информацией. Вместо этого все критически значимые замечания по переводу с философской точки зрения приведены мной в соответствующих примечаниях в самом корпусе текста.

Издание 1974 года во многом повторяет текст версии 1956 года, хотя для этой редакции сотрудниками Института марксизма-ленинизма была проделана качественная работа по написанию примечаний, уточняющих содержание «Рукописей». Они, как и примечания версий 1956 и 2017 годов, были практически полностью перенесены мной в новую версию перевода с указанием года издания.

Последняя академическая версия перевода «Рукописей», вышедшая в 2017 году в составе большого переиздания «Капитала», представляет собой уточнённую и исправленную версию перевода 1956 года, сверенную с текстом оригинала по изданию MEGA [6]. Доктор экономических наук П. Н. Клюкин проделал большую текстологическую работу по сверке изданий 1956 и 1974 годов, что отражено в его редакторских примечаниях практически на каждой странице текста. Этими примечаниями я также пользовался при работе над своим переводом. Но проблема «нефилософичности» сохранилась и спустя три за полвека переиздания «Рукописей».

Например, знаменитое гегелевское Aufhebung. В версии 1956 года оно было переведено как «уничтожение» и даже в самой последней версии перевода не везде было исправлено на «снятие». На мой взгляд, это связано с профилем профессионального образования П. Н. Клюкина, а также редакционного совета издания, который на сто процентов состоял из экономистов. Скорее всего поэтому они просто не могли увидеть и тем более исправить подобного рода недочёты.

Все тексты Маркса, даже его ранние работы, представляют собой конгломерат экономического, философского, антропологического, политического и прочего концептуального содержания, а потому в идеале должны переводиться специалистами с соответствующим уровнем разносторонней компетентности.
Нечего говорить и об откровенно плохом переводе, где в русской версии не различены термины Sein и Dasein, Existenz и Dasein, Entfremdung/Selbstentfremdung и Entäußerung/Selbstentäußerung. Последняя четвёрка категорий представляет собой особую сложность для перевода на русский аутентичной мысли Маркса, поэтому на ней я всё же остановлюсь подробнее.

В советской философской литературе периодически поднимался вопрос о переводе марксовых терминов Entfremdung и Entäußerung [7] в их сопоставлении с гегелевским употреблением этих категорий. Эта же проблема возникала и при переводе «Рукописей» в новых изданиях, что отражено в соответствующих примечаниях [8]. При всех тонкостях обсуждения проблемы её решение всегда сводилось к следующему: либо оба термина одинаково переводились как «отчуждение», либо Entfremdung передавалось как «отчуждение», а Entäußerung — как «самоотчуждение». Оба варианта одновременно плохи в своей тавтологичности и отсутствии внятного перевода для ещё двух терминов — Selbstentfremdung и Selbstentäußerung, а также в потенциальной неспособности объяснить изменения в философском словаре зрелого Маркса, ведь при таком переводе смысловые различия фактически становятся незаметными.

Например, совершенно непонятно, по какой причине Маркс в 1846 году в «Немецкой идеологии» критикует спекулятивное философствование и, в частности, постоянные разговоры младогегельянцев об «отчуждении», но при этом сам продолжает постоянно пользоваться этой категорией на протяжении всего своего дальнейшего творчества. А это ставит вопрос о реальном понимании интеллектуальной эволюции Маркса.

На мой взгляд, именно из-за таких трудностей обсуждалась необходимость новых ревизий перевода этих терминов в «Рукописях», тогда как в крупных работах Маркса более зрелого марксистского периода вопрос о корректности употребления термина «отчуждение» никак не поднимался.

Если мы проанализируем текст первого тома «Капитала» на языке оригинала, то мы как раз таки увидим эту разницу. В русской версии «Капитала» [9] термин «отчуждение» в разных контекстах употребляется 26 раз [10], в то время как в оригинальном тексте термин Entfremdung используется всего 6 раз [11]; во всех же остальных моментах на самом деле речь идёт о феномене Entäußerung.

Для разрешения конкретно этой проблемы я попробовал объяснить различие этих категорий применительно к тексту «Рукописей» на основании уже существующей русской марксоведческой литературы, а также привёл попытки наиболее адекватного перевода всех четырёх терминов [12].

Новая версия перевода терминов Entfremdung и Entäußerung вынуждает русского читателя критически взглянуть на советскую литературу по этому вопросу [13] и, в перспективе, скорректировать выводы, что в своё время сделали исследователи на основании неточных переводов, по которым они работали. Если советские исследователи работали во времена, когда работа с немецким оригинальным текстом Маркса и Энгельса была трудна из-за разного рода ограничений, когда не все основные политэкономические наработки Маркса были своевременно расшифрованы и изданы, то понять вероятную ошибочность некоторых их выводов, обусловленную их временем можно и нужно.

В это же самое время новые варианты перевода с уточнением их значений, а также доступ к большей части текстов на языке оригинала в перспективе позволяют исследовать наследие Маркса, Энгельса на более высоком уровне. К чему приводит отказ от работы со всем богатством источников можно продемонстрировать на примере недавней статьи Бархаткова А. И. Автор статьи утверждает, что «теория отчуждения, сформулированная ранним Марксом [имеются в виду «Рукописи 1844 года»] и сыгравшая такую значительную роль в философии XX века, не отбрасывается в более поздних и зрелых работах К. Маркса [имеются в виду «Грундриссе» и «Капитал»], но конкретизируется и обогащается за счёт более глубокого погружения в проблематику политической экономии и законов развития капиталистического производства» [14]. Такой вывод о теории отчуждения Маркса может быть подвергнут критике по трём линиям.

1. Лингвистическая. В статье приводятся всего две цитаты из зрелых работ Маркса, причём только в одной из них Маркс использует термин entäußert, а не entfremdet. Как я показал выше, это создаёт больше вопросов, чем ответов.
2. Текстологическая. На основании сравнения одной цитаты из «Рукописей 1844 года» и одной из «Грундриссе», без использования остальных подготовительных материалов к финальному варианту «Капитала» (1867 г.) делается поспешный вывод об использовании и обогащении этой категории в трудах Маркса. А в цитате из «Капитала» категория «отчуждение» просто не используется.
3. Содержательная. Не доказывается, а принимается как данность сама преемственность содержания категории «отчуждения» в работах автора, между которыми лежит временной интервал научной работы более чем в 20 лет (с 1844 по 1867 гг.).

Завершая тему изменений в новом переводе укажу на следующие правки.

В данной ревизии «Рукописей» я уточнил значение и перевод таких ранее неверно или неточно переданных в русском языке марксовых терминов, как Versachlichung и Vergegenständlichung/Entgegenständlichung, Gestalt, menschlich в значении «человеческий» и «человечный», Arbeit в значении «труд» и «работа». Там, где мне это показалось уместным для облегчения понимания я привёл примеры из более поздних трудов Маркса, указав, где смешение разных категорий явно создаёт трудности для ясного понимания авторских задумок. На мой взгляд, и эти труды также требуют нового научного перевода.

Кроме этого мной переведена пояснительная статья к тексту «Рукописей» из издания MEGA I/2 «Происхождение и история» (S. 685–702). Это лишь небольшой фрагмент из большого корпуса сопроводительных аналитических материалов к тексту «Рукописей», который содержится в научном немецком издании MEGA. В этом издании также содержатся аналитические таблицы к тексту (S. 707–709), варианты расшифровки неразборчиво написанных моментов «Рукописей» (S. 742–870), примечания с перекрёстными ссылками на остальные тома из MEGA, цитатами А. Смита, Д. Рикардо, Л. Фейербаха и др. на языке оригинала, лишь малую часть из которых я привёл в русском издании (S. 870–917). По этой причине, данный русский перевод нельзя назвать полноценным научным изданием «Рукописей». С должной скромностью я бы назвал это предприятие «началом начала современного научного издания текстов Маркса и Энгельса на русском языке».

В разделе «Приложение» дана новая версия перевода двух версий «Тезисов о Фейербахе» (оригинальный текст Маркса и редакция Энгельса) с примечаниями от авторов, которые в своё время оставили важные замечания по философским смыслам и тонкостям перевода, без чьих указаний мне точно не удалось бы создать этот перевод. Я благодарен за эту заочную помощь таким людям, как Багатурия Г. А., Кондрашов П. Н., Шелике В. Ф., Хамидов А. А., Батищев Г. С., Абсава Н. Д., Парцвания В. В., Мотрошилова Н. В. Также хочу выразить благодарность Коряковцеву А. А., на работы которого в своём переводе я ни разу не ссылался, хотя они оказались крайне полезны в процессе моей работы.

Хинес де Пасамонте, 2026

[1] С историей проекта MEGA кратко можно ознакомиться на русском в: Логос #2 (81) 2011, С. 151–167

[2] Подробно о биографии Давида Борисовича Рязанова (наст. Гольдендах) см. в: Вчитываясь в Маркса... Избранные работы по марксоведению / Д. Б. Рязанов. — М.: Политическая энциклопедия, 2018, С. 11–40; Хорхордина Т. И. Давид Борисович Рязанов на посту директора Института К. Маркса и Ф. Энгельса: служение науке. — 2024. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: URL: https://cyberleninka.ru/article/n/david-borisovich-ryazanov-na-postu-direktora-instituta-k-marksa-i-f-engelsa-sluzhenie-nauke (дата обращения: 10.05.2026)

[3] Волков В. В. Марксизм: от аутентичности к новым горизонтам развития. Монография. — СПб.: Скифия‐принт, 2025, С. 297

[4] Там же, С. 8–9

[5] Впервые на русском «Экономическо‐философские рукописи 1844 года» были
напечатаны в Москве уже в 1927 году, но это была только частичная публикация. Затем текст был опубликован в 1932 году на языке оригинала. Полноценным же рабочим русским изданием можно считать версию 1956 года.

[6] Капитал: критика политической экономии. Том 1 / К. Маркс. — Москва: Эксмо, 2017, С. 787

[7] См.: Ильенков Э. В. Гегель и «отчуждение» // Философия и культура. М., 1991. С. 141–152; Лукач Д. Молодой Гегель и проблемы капиталистического общества. М., 1987. Гл. 4 § 4; Лукач Д. К онтологии общественного бытия. Пролегомены. М., 1991.

[8] Капитал, op. cit. С. 833

[9] Здесь и далее ссылки на цитаты Маркса, Энгельса на русском даны по изданию с указанием номера тома и страницы К. Маркс, Ф. Энгельс. Сочинения, тома 1–39. Издание второе М.: Издательство политической литературы, 1955–1974 гг.

[10] МЭ, Т. 23, С. 97, 119, 120, 124, 127, 141, 142, 146, 148, 185, 409, 442, 583, 584, 585, 597, 598, 622, 735, 743, 764.

[11] MEGA II/10 Text. S. 102/24, 358/14, 388/18, 510/40, 545/29‐30, 579/35.

[12] См. Прим. 37 в моём переводе «Рукописей».

[13] Нарский И. С. Отчуждение и труд: по страницам произведений К. Маркса. М.:
Мысль. 1983, 144 С.; Ойзерман Т. И. Возникновение марксизма. М.: Канон+, Реабилитация, 2011. 599 С.

[14] Бархатков А. И. Понятие отчуждения у позднего Маркса // Труды БГТУ. Сер. 6,
История, философия. 2022. No 1 (257), С. 137–141.

Введение

XIX век — время бурного укрепления Российской империи, военных и культурных экспансий, активных путешествий и научного прогресса. События эпохи, начиная с Отечественной войны 1812 года, русских военных походов в Европу, Турцию, Иран и Кавказ приводят не только к расширению территорий, но и к внутреннему политическому напряжению, которое выливалось в крестьянские бунты и дворянские восстания. Как раз в это время и происходит становление науки этнографии.

На смену путешественникам и мореплавателям, случайно фиксировавшим быт сибиряков и обряды камчадалов, приходят профессиональные исследователи, занимавшиеся народоописаниями, фольклористикой, географией и историей. Многие из них напрямую служат интересам императорской короны, другие идут «в народ» и становятся революционерами.

Один, прожив 15 лет среди Алеутов, выдвинет оригинальную гипотезу этногенеза этого народа. Другой, переводчик-китаевед, заложил основы русской синологии используя исторические китайские источники. Третий, бывший член кружка Герцена, первым среди современников отказался от идеологических фальсификаций, подделок и идеализаций, настаивая на точной фиксации живого фольклора и равноправном изучении разных народов империи.

Исследования в Российской империи

Прошлая часть завершилась упоминанием работы Георги «Описание всех в Российском государстве обитающих народов». Книга дала эмпирический материал о 30-ти этносах, но почти ничего не дала о самих русских.

Ломоносов был лишь предвестником изучения русского народа, хотя систематические исследования начались лишь в 1770-е годы, уже после его смерти. Сам он не вёл специальной этнографической работы, но много путешествовал и оставлял путевые заметки. В «Российской грамматике» он изучал язык и диалекты, а в планах значилось глубокое исследование быта и культуры русского этноса. Но реализовать эти грандиозные планы он не успел. В «Древней российской истории» Ломоносов искал истоки народа и утверждал: народ древнее государства.

Середина XVIII века в России ознаменовалась расцветом просветительских идей, которые затронули и аграрную сферу. Передовые учёные, включая Ломоносова, настаивали на внедрении науки в сельское хозяйство. В 1750-х годах Ломоносов предложил учредить Коллегию земледелия для реформирования аграрного сектора через селекцию культур, улучшение скотоводства и обучение фермеров.[1] Хотя проект не получил одобрения при его жизни, в 1765 году усилиями последователей в Петербурге создали Вольное экономическое общество. Члены Общества собирали статистику по урожайности, климатическим условиям и хозяйственным практикам губерний, формируя первую в России базу данных для научного анализа сельского хозяйства. Эти усилия были важными для будущих агрономических и этнографических исследований.[2]

Политические события эпохи Екатерины II также становились предпосылками для систематического исследования русского народа.

Феодально-крепостническая система постоянно порождала кризисные явления, проявившиеся уже в первые годы правления Екатерины. Невыносимые условия жизни крестьян привели к росту социальной напряжённости: за первое десятилетие царствования Екатерины было зафиксировано около 40 волнений. Эти события сосредотачивали внимание властей и просветителей на изучении быта, традиций и проблем крестьянства. Екатерина II в период своего правления передала дворянам более 800 тысяч крестьян. Павел I всего за несколько лет пожаловал им ещё 600 тысяч. Александр I, несмотря на декларированные реформы, продолжал передавать крестьян в личное владение.[3]

Крестьяне сопротивлялись. Память о пугачёвщине[4] была ещё свежа, когда по стране вспыхнули новые бунты. После Отечественной войны 1812 года протесты достигли апогея — измученные гнётом люди требовали отмены крепостного права. Государство укрепляло систему, а общество отвечало массовыми выступлениями.

Как мы уже писали в прошлой части статьи — крестьянские восстания оказывали важное влияние на осознание объекта этнографического исследования. Бунтующее русское крестьянство, против которого нужно было предпринимать эффективные меры становилось одним из предметов исследовательского интереса.

К середине XIX века политические и социальные изменения в империи создали условия для попытки систематизации знаний о народах. Ученые, военные чиновники, путешественники и местные исследователи собирали сведения об обычаях, языках и хозяйстве этнических групп.

В 1760–1780-е гг. началась систематизация русского фольклора. Первым шагом стало включение алфавитного перечня пословиц в «Русскую универсальную грамматику»[5] Н. И. Курганова (1769)[6]. Затем М. Д. Чулков подготовил «Краткий мифологический лексикон» (1767, опубл. частично)[7], где классифицировал славянских богов и духов. В 1768 г. М. В. Попов выпустил «Краткое описание славянского баснословия»[8], заимствовав большую часть данных из рукописей Чулкова, но дополнив их фальсификациями собственного сочинения.

Кульминацией стал выход четырёхтомного «Собрания разных песен» Чулкова (1770–1774)[9], выдержавшего три переиздания. В 1780–1783 гг. он же опубликовал «Русские сказки», обосновав сбор фольклора необходимостью сохранения «древностей». В том же ключе был составлен его «Словарь русских суеверий» (1780)[10], основанный на материалах Попова и полевых записях о верованиях коренных народов. Таким образом искажения реальной исторической картины закреплялись в общественном сознании.

Этот этап завершили работы начала XIX в.: «Древняя религия славян»[11] Г. Глинки (1806) и «Славянская и Российская мифология»[12] А.С. Кайсарова (1804), в которых реконструировалось язычество через натуристическую теорию происхождения религии.[13]

Специалисты по теме признают приоритет Чулкова в создании первых фольклорных сборников. Токарев отмечает, что работы этого периода, несмотря на компилятивный характер и слабую критику источников, стали фундаментом для русской этнографии.

Первые записи русской народной музыки появились в конце XVIII в. Самый ранний сборник — «Собрание русских простых песен с нотами»[14] (1776–1795) Василия Трутовского, украинца по происхождению (в то время — части Российской империи), придворного певца и гусляра. Несмотря на заявленную цель собрать только народные песни, в издании были опубликованы и сочинения профессионалов. Трутовский признавал, что свободно редактировал тексты, «прибавляя и убавляя» слова для соответствия нотам. Сборник не получил широкого распространения.

Популярность завоевал сборник «Собрание народных русских песен с их голосами»[15] (1790), переизданный в 1806 и 1815 гг. Эти песни на музыку положил музыкант чешского происхождения Иван Прач. Лишь в начале XX в. музыковеды А. Пальчиков и В. М. Беляев[16] установили, что Прач лишь аранжировал песни, а настоящим составителем был Н. А. Львов — поэт, меценат и организатор художественного кружка. Львов отбирал аутентичные народные песни и снабдил сборник введением с анализом их особенностей.

Интерес к фольклору развивался на фоне открытия «Слова о полку Игореве»[17] (1795, опубликовано в 1800 г.) и первых былинных записей под именем Кирши Данилова (1804). Одновременно выходили работы: «Описание свадебных малороссийских обрядов»[18] Гр. Калиновского (1777) и «Записки о Малороссии»[19] Я. Марковича (1798), фиксирующие быт и традиции местного населения.

Новый виток интереса к русскому быту, зародившийся в конце XVIII века, резко возрос после наполеоновских войн. В патриотическом порыве дворяне, многие из которых ранее общались только на французском, стали изучать родной язык и перенимать элементы крестьянской одежды. Как писал в 1806 году журнал «Любитель словесности»:

«Наши светские дамы [...] вдруг начали подражать нашим крестьянкам... Вместо платьев с французскими названиями надели сарафаны». Автор заметки связывал это с «приближением ко нравам сельским» и вспоминал «сельские праздники, где крестьянки, украшенные милою простотою, [...] поют старинные песни»[20].

Поддержку такому повороту к народной культуре оказал в своих патриотических трудах и Карамзин. Отметились и декабристы, разделявшие интерес к народу, и ставили перед собой практические задачи — реформы для улучшения жизни крестьян, а не идеализацию прошлого. Они по-разному видели пути для достижения этой цели. Северное общество представляло умеренное крыло движения. Его программа предусматривала конституционную монархию, федеративное устройство России, ограничение избирательных прав высоким имущественным цензом, а также освобождение крестьян без земли или с небольшим наделом. Южное общество занимало более радикальные позиции. Его члены выступали за установление республики, создание унитарного государства, введение диктатуры временного верховного правления, немедленное освобождение крестьян с землей и конфискацию помещичьих земель.

Гавриил Успенский в «Опыте повествования о древностях русских»[21] (1811–1818) впервые систематизировал бытовые детали в историческом контексте: от традиционной одежды до судебных обычаев. Если ранние работы, как сборники Кайсарова и Глинки, носили описательный характер, то П. Строев в «Кратком обозрении мифологии славян Российских»[22] (1815) критически анализировал источники, использовал архивные данные. Прорывом стало второе издание былин Кирши Данилова (1818)[23]: К. Калайдович снабдил их научными комментариями, выведя фольклористику из разряда «любительских» занятий.

На территории современной Украины значимым вкладом сбора фактов стал сборник князя Цертелева «Опыт собрания старинных малороссийских песней»[24] (1810-е). Включив 10 песен о Богдане Хмельницком и Мазепе, отмечая: «Всё здесь просто и благородно»[25].

В первой половине XIX века русские журналы стали главным каналом распространения знаний о народах населявших империю. До Отечественной войны 1812 года публикации на эту тему были немногочисленны: в «Вестнике Европы» (1802–1812) вышло лишь около 10 статей (о якутах, черногорцах, киргизах), а в академических изданиях такие материалы встречались крайне редко. Например, в журнале «Любитель словесности» (1806) появилась статья «О происхождении, вере и обрядах якутов», основанная на записях доктора И. Мерка.[26]

После 1812 года интерес к этнографическим исследованиям резко возрос. Журналы превратились в площадку для идейной борьбы и просвещения. Особенно выделялся «Московский телеграф»[27] Н. А. Полевого (1825–1834): уже в 1825 году здесь опубликовали около 25 статей — от описаний быта греков и финнов до исследований народов Кавказа и Африки. В. Г. Белинский называл его журналом, «с первой же книжки изумлявшим живостью, свежестью, новизной»[28], а Н. Г. Чернышевский отмечал его роль в «разрушении литературных и прочих предрассудков»[29].

С 1822 года в «Северном архиве» и с 1824-го в «Русской старине» печатались работы о донских казаках, украинских песнях, литовских древностях. В 1826 году в «Северном архиве» появился постоянный раздел «Этнография». Сам термин впервые появился в русской печати в 1824 году в «Сибирском вестнике» и в 1825-м «Московском телеграфе». Несмотря на различия в идеологии изданий, их вклад в сбор и популяризацию данных о народах принес пользу. В эпоху, когда специализированные научные учреждения ещё не существовали, журналы закладывали основы отечественной этнографии, научив общество внимательно относиться к изучению народной культуры.

В это время экспедиции приобрели новые четкие задачи: наблюдения за народами оформлялись в научные отчеты, а не в сухие статистические сборники. Условно изучение делилось на три направления: народы внутри империи, «зарубежные народы» и группы, с которыми велись или планировались военные конфликты. Последнее было важным для государственной военной машины и политической жизни страны.
Понимание о быте русского народа в конце XVIII – начале XIX вв. пополнялось благодаря запискам учёных-путешественников. Николай Озерецковский (1750–1827), ученик академика Лепехина, продолжил его дело: после смерти учителя Озерецковский дописал и издал в 1804 г. четвёртый том «Дневных записок путешествий»[30], а сам совершил ряд экспедиций — от Колы и Мезени до Ладожского озера. Как и Лепехин, этот учёный был гуманистом своей эпохи, критиковал социальные пороки и призывал к просвещению народа.

В своих наблюдениях он фиксировал не только обычаи, но и несправедливость. Так, у Белого моря, Озерецковский записал историю крестьянина, который в страхе подарил ему рубль, чтобы «не обидел». «Когда мужик вышел от меня в сенцы к жене и отдал ей рубль, — писал учёный, — она сказала: „Другому офицеру пригодится“. Таким-то образом бедные люди от проезжающих бесчинников откупаются»[31].

Во время поездки в 1805 г. из Петербурга в Старую Руссу Озерецковский осудил распространённое попрошайничество, включая «обычай» священников собирать подаяния: «Обычай этот настолько укоренился, что его перестали считать подлым». Он также указывал на избыток церковных праздников, мешающих работе: «Следует сократить праздники и передать эти дни земледелию», и отмечал нехватку школ для девочек, предлагая обязать купцов финансировать училища. Одобрив инициативу крестьян Коростинской волости, содержавших за счёт общины троих мальчиков в пансионе, учёный выразил надежду, что такой пример станет массовым.

Озерецковский собрал обширный естественнонаучный, этнографический и статистический материал. Опубликовал около ста научных работ по ботанике, зоологии, географии, медицине, филологии и литературоведению. Редактировал периодические издания — «Собрание сочинений, выбранных из месяцесловов на разные годы» (1776–1780) и «Периодические сочинения об успехах народного просвещения».

В конце XVIII века российские экспедиции исследовали северо-восток Азии и северо-запад Северной Америки. В 1785–1794 годах экспедиция под руководством капитанов Иосифа Биллингса (спутника Джеймса Кука) и Гаврилы Сарычева обследовала Чукотку, берега Берингова моря и Алеутские острова. Экспедиция имела важный для государства статус. О ней не сообщалось публично, а о ее снаряжении знал лишь определенный круг лиц. Некоторые упоминания о народах и записи требовали сохранения конфиденциальности. Однако Сарычев, в отличие от Биллингса, активно фиксировал свои наблюдения. В его трудах «Путешествие флота капитана Сарычева…» (1802) и «Путешествие капитана Биллингса через Чукотскую землю» (1811)[32] содержатся ценные сведения о якутах, чукчах, алеутах и камчадалах. Записи их спутников: врача Йозефа Мерка о коренных народах империи опубликовали только в XIX веке, а также рисунки художника Луки Воронина стали важным источником для исследователей культуры чукчей[33].

На фоне государственных миссий действовал купец из Рыльска Григорий Шелехов. Его плавания к Алеутским островам и Аляске (1783–1787) привели к установлению устойчивых торговых связей с коренными народами — конягами, чугачами, кенайцами. Шелехов не только собрал данные, но и разработал план колонизации региона. Его «Записка о плавании во Восточное море»[34] (написана в 1787, опубликована в 1791 году) содержит лаконичные описания материальной культуры и обычаев местных жителей. После смерти Шелехова (1795) его идеи легли в основу деятельности Российско-американской компании, что ускорило освоение Аляски и развитие русской этнографии. Историю изданий «Записки» исследовали С. Б. Окунь и А. И. Андреев[35].

Таким образом империя стремилась получить исчерпывающую информацию о жителях дальних регионов и добилась этого; собранные сведения сохранились как ценные знания для будущих поколений.

В контексте теоретического осмысления истории народа нам интересна работа архиепископа Иннокентия (Иоанна Вениамина) «Записки об островах Уналашкинского отдела» (1840)[36]. В предисловии Вениаминов скромно называл свой труд «материалом, разложенным по сортам без всякой отделки». Он записывал обычаи алеутов, сохранив для науки аутентичную культуру этой малой народности. Вениаминов старался давать точное описание изучаемого народа, анализировать его прошлое, а также собственным участием в быту народа проявлял заботу об его благополучии.

Мировоззрение Вениамина сочетало просветительский рационализм XVIII века с верой в образование как двигатель прогресса, мотивы руссоизма о «добром дикаре», переосмысленные в христианском контексте, влияние природной среды на формирование культуры, а также миссионерскую идею христианства как средства «просвещения». Вениаминов объяснял иерархию культур через историческое развитие:

«Ежели всякое растение, каждый род животных может быть улучшен образованием, то порода человека […] имеет степени совершенства. Алеуты выше индейцев (Калифорнии), потому что местность заставляет их изобретать средства к продовольствию, а знакомство с европейцами пробудило их способности. Но алеуты ниже русских — они лишь начали просвещаться, тогда как русские накапливали знания более тринадцати поколений»[37].

Несмотря на эволюционистские упрощения, подход оказался новаторским: он отказался от статического описания быта и представил культуру как процесс, формируемый средой, историей и контактами с другими народами.

Вениаминов разделял прошлое и настоящее алеутов, избегая романтизации «первобытности». Он анализировал, как русская колонизация изменила их общество: подорвала мореходство, но дала новые ремёсла; разрушила «патриархальную строгость нравов», но повысила грамотность.

Исследуя генезис алеутов, Вениаминов сопоставлял лингвистику, антропологию и устные предания. Отбросив гипотезу о переселении алеутов[38] из Америки, он доказывал их происхождение через сходство их языка с чукотско-камчатскими языками, через внешнее сходство и разоблачение мифа о переселении алеутов с Камчатки.

Этот метод предвосхитил современные исследования этногенеза. Вениаминов описал устройство родоплеменного строя у алеутов и любопытные моменты их социальной практики. Так он отметил, что у Алеутов три сословия: «почётные» (вожди и род), «простолюдины», «калгы» (военные пленные), что дружины играют важную роль в укреплении власти вождей, что в алеутской общине предусмотрены жесткие наказания за кражу байдарки или оскорбление вождя.

Его работы стали первыми в становлении русской этнографии, детально описавшими социальные институты северных тихоокеанских народов. Ещё он объективно оценивал влияние русских, отмечая упадок традиционной медицины из-за навязанных технологий, деградация местных праздников, ставившихся поводом для пьянства, а также эксплуатацию алеутов русскими в пушном промысле. Эти заметки выделяли его на фоне других миссионерских отчётов, слепо прославлявших «цивилизаторскую миссию».

Труды Вениаминова стали мостом между любительскими записями XVIII века и академической этнографией XIX века. Его работы по языкам алеутов, кадьякцев и тлинкитов заложили основы сравнительно-исторического языкознания в России. А ещё он доказал своей собственной практикой, что этнография должна сочетать серьёзное эмпирическое накопление фактов и их теоретический анализ. Сам он вёл свои полевые исследования 15 лет, владел местными языками. По мнению С. Токарева и Т. Соловей в его трудах сочетались и впервые вырабатывались исторический и социальный этнографические подходы[39]. Даже спустя два века его наследие напоминает: наука даже в условиях имперской колонизации может служить просвещению и сохранению культурного разнообразия.

Империя предпринимала попытки исследовать дальнее зарубежье. Первой русской научной миссией в Бразилию была экспедиция Григория Ивановича Лангсдорфа (1821–1829). Академик возглавил комплексные исследования, собрав уникальные ботанические, зоологические и этнографические коллекции. На финансирование экспедиции Россия выделила 40 тыс. рублей единовременно и 10 тыс. ежегодно — беспрецедентная сумма для того времени. Несмотря на 8-летнюю продолжительность, активная фаза работы в глубинных регионах Бразилии заняла меньше времени. Так, в 1824 году группа Лангсдорфа достигла Барбасены и изучила окрестности, включая Сан-Жуан-дел-Рей и Сан-Жозе.[40]

Экспедиция Лангсдорфа исследовала малоизученные районы внутренней Бразилии и зафиксировала быт десятков индейских племен, о которых в Европе почти не знали. Однако результаты экспедиции не получили широкой известности: руководитель, Георг Генрих фон Лангсдорф, во время путешествия тяжело заболел и утратил возможность систематизировать данные. Лишь несколько участников смогли опубликовать фрагментарные заметки и рисунки. Большую часть материалов — дневники, альбомы с зарисовками, этнографические коллекции — отправили в Петербургскую Академию наук.

Современной этнографии особенно ценны данные о племенах: шавантах, кайяпó, гуайкуру, гуанá, гуатó, паресси́, борорó, апиакá и мундуруку. Несмотря на сопротивление, колонизаторы уничтожили большинство этих общин. Оставшиеся группы сохранили традиционные формы хозяйства, что делает их уникальными объектами изучения их культурных систем до их полного исчезновения. Численность каждой из них критически низка: в 1997 году у бороро насчитывалось всего 1024 человека[41]. Срочное документирование их языков, социальных структур и космологий — не академическая прихоть, а научная и этическая необходимость.

Исследование в Азии

Соседние азиатские страны, особенно Китай, всегда привлекали русских исследователей. Интерес к региону рос вместе с политическим влиянием Российской империи. Первые фундаментальные работы о Китае появились во второй половине XVIII века. Но именно в начале XIX века китаеведение расцвело благодаря трудам Никиты Яковлевича Бичурина (монаха Иакинфа, 1777–1853).

Бичурин родился в семье дьячка в Казанской губернии. После окончания Казанской духовной семинарии он преподавал риторику в местной духовной академии. В 1799 году, приняв монашество с именем Иакинф, Бичурин стал архимандритом в Иркутске. А в 1807-м его назначили руководителем девятой Русской духовной миссии в Пекине. Эта должность определила его путь как основоположника российского китаеведения.[42]

Российская духовная миссия в Пекине, учреждённая в начале XVIII века для пленных русских казаков, захваченных под Албазином, стала неофициальным дипломатическим представительством России. До прибытия туда Бичурина исследовательская работа в миссии не велась. С 1808 по 1821 год Иакинф изучал китайский язык, литературу и историю, уделяя мало внимания административным обязанностям. После возвращения в Россию его лишили сана и сослали на Валаам. Но именно в Китае он собрал 20 тысяч томов китайских книг весом в 400 пудов.[43]

После освобождения в 1826 году Бичурина назначили переводчиком-китаеведом в Азиатский департамент. Уже в 1827-м вышли его главные труды: «Записки о Монголии», «Описание Тибета в современном состоянии», «Собрание сведений о народах Средней Азии»[44]. Опираясь на архивы и личные наблюдения, Бичурин заложил основы изучения истории Восточной и Центральной Азии.

Историко-синологическая концепция Н. Я. Бичурина стала ключевой в изучении степных народов. Анализируя летописи, он заметил: смена названий племён часто отражала лишь рокировку правящих династий, а не исчезновение этносов. «В Средней Азии, — писал Бичурин, — издревле существовала система удельного правления... Народ же получал название от господствующего дома: под властью Хунну его звали хуннами, при Монголах — монголами»[45]. Современная наука отвергла его идею о «монолитном» происхождении монголов, но многие наблюдения о сохранении этнической идентичности при смене названий подтвердились позже.[46]

Параллельно с Бичуриным Азию изучал Е. Ф. Тимковский, участник духовной миссии в Китае (1820–1821). Его книга «Путешествие в Китай через Монголию»[47] (1824) до сих пор ценится за детальные описания быта, верований и социальных обычаев местных народов.

Изучение Индии в России началось лишь в конце XVIII века. Пионером индологии стал Герасим Лебедев (1749–1817). С 1785 по 1791 он провел в Индии, освоив бенгальский, санскрит и хиндустани. В Калькутте Лебедев открыл первый европейский театр с репертуаром на местных языках. Это новаторство позже отразилось в его научных трудах. Вернувшись в Петербург, он опубликовал в 1805 году «Беспристрастное созерцание систем Восточной Индии брамгенов, священных обрядов их и народных обычаев» — первую в России монографию, посвященную индийской культуре. Особенно выделяется третья часть книги, где Лебедев аналитически разбирает кастовую систему, повседневные ритуалы и социальные нормы, избегая романтизированных оценок, характерных для европейских востоковедов того времени. Работа Лебедева — исторический памятник, собравший в себе множество интересных и необычных фактов на тот момент.[48]

К середине XIX века исследования Индии в России расширились. В «Сибирском вестнике» появились заметки путешественника Рафаила Данибегова (1795–1813) и дневники армянских купцов Григория и Данилы Атанасовых (1790–1807), описывающие быт и торговлю в северо-западных регионах страны.[49] Эти работы стали фундаментом для академической индологии, развивавшейся параллельно с китаеведением. Так, труды Лебедева и его последователей, как и исследования Бичурина по Китаю, заложили традицию эмпирического изучения Азии в российской науке.

Исследования в Европе

Стоит упомянуть и о путешествиях русских в Европу в период наполеоновских войн. В отличие от XVIII века, когда преобладали описания столиц и придворных обычаев, новые путешественники исследовали провинции, фиксируя повседневный быт простого населения. Их работы представляют уникальный синтез практических наблюдений, исторического анализа и социальных комментариев, что позволяет рассматривать их как предтечу этнографических исследований в России.

Военные офицеры составили особую категорию путешественников, чьи наблюдения отличались глубиной и объективностью. В отличие от туристов, они были вынуждены месяцами находиться в отдаленных регионах, что создавало возможность детального изучения местного быта.

Морской офицер, участник кампаний 1805–1810 гг Владимир Броневский в своих «Письмах об Англии, Испании и Сицилии»[50] предлагал не просто описание, а анализ социальных процессов. В Сицилии он связывал нищету с католицизмом: «Набожность сделала нищенство прибыточным ремеслом»[51]. Примечательно, что даже во время войны с Турцией Броневский объективно описывал положительные черты турецкого общества: «Честность, гостеприимство, беспристрастный суд...»[52].

Фёдор Глинка, армейский офицер, участник походов 1813–1814 гг., в «Письмах русского офицера»[53] обращал внимание на детали быта. В Саксонии он восхищался организацией: фонтаны с питьевой водой, каналы для огородов, сети народных школ. При этом он не идеализировал Европу, отмечая, как шахтеры «гибнут за гроши», и с горькой иронией заключал: «Таковы люди!»[54]. Восхищаясь немецкими школами, при этом отмечал: «Русский мужик добрее и честнее своего немецкого соседа».

Николай Бестужев, морской офицер, что находился в Голландии в 1815 году продемонстрировал исторический подход в изучении народов. В своих записях он показал, что голландцы начали осушение земли («борьбу с морем») не из-за климата, а вследствие бегства от испанского гнета в XVI веке. На этот счёт он заключал, что «…Голландцы показали свету, к чему способно человечество... дух людей свободных».

Степан Лубяновский путешествовал в 1800–1802 гг., оставив «Записки путешествия по Европе». В Саксонии он хвалил трудолюбие крестьян, но отмечал их эгоизм: «Зажиточный саксонец думает только о своем благосостоянии». В Италии резко критиковал нищету в Неаполе и Риме, но похвалил Тоскану за реформы эрцгерцога Леопольда, улучшившие жизнь простого народа[55]. Он хвалил обязательную вакцинацию от оспы, отмену пыток и смертной казни, мораторий на которую действовал с 1769 года. Ещё хвалил реформу, по которой крестьяне получали более выгодные условия аренды земли, а также часть государственных участков в собственность.

Павел Сумароков, который (путешествовал около 1820 г., сочувствовал старым порядкам и скептически относился к последствиям Французской революции, но при этом вполне объективно описывал крестьянские дома в Германии и Франции, отмечая планировку, интерьеры, бытовые приспособления.

Путешественники постоянно соотносили европейский и русский быт, избегая односторонних оценок. Как пишет Токарев, «именно практическая направленность их записей, свободных от академической риторики, сделала их ценнейшими источниками для будущей науки»[56]. Записи из дневников офицеров, солдат ценны осмысленным отбором деталей. Военные фиксировали быт, культуру и ландшафт противника чтобы понять его слабости и привычки. Гражданские же описывали повседневную жизнь народов в отдалённых регионах, куда редко заглядывали дипломаты и учёные.

Такими же методами добывали знания о Кавказе, Средней Азии и Сибири. Подробно останавливаться на этом мы не будем, так как эти вопросы выходят за рамки нашей статьи. Их изучение мы доверим современным историкам и этнографам.

Стоит сказать и о вкладе тогдашних политических деятелей в становление науки этнографии. Токарев в своей монографии частично причисляет Александра Николаевича Радищева к ученым, чьи работы создавали этнографию. Это нужно уточнить. Радищев оставил значительный след в истории России как общественный деятель и публицист. Наибольшую известность ему принесло анонимно опубликованное в июне 1790 года «Путешествие из Петербурга в Москву»[57], повлекшее арест и ссылку по приказу Екатерины II. Произведение стало ярким антикрепостническим манифестом.

Его идеи повлияли на декабристов. Пушкин и Герцен высоко ценили его творчество, последний даже публиковал работы Радищева в Лондоне. А. В. Луначарский называл его «пророком и предтечей революции»[58], а В. И. Ленин упомянул Радищева как родоначальника русского освободительного движения. Однако сам Радищев не ставил задачи систематического изучения народа, его быта, истории и фольклора. Как указывает Токарев, «…на первый взгляд его труды имеют лишь отдаленное отношение к этнографической науке…[59]». Тем не менее, исследователь находит в текстах Радищева столь живые и детальные описания народной жизни, что считает их значимыми для этнографии.

По тому же принципу Токарев упоминает Пушкина, Герцена и Чернышевского. Эти деятели безусловно внесли вклад в культуру, науку и революционное движение, интересовались этнографическими исследованиями, отражали их результаты в своём творчестве. Сам Токарев отмечает, что хотя Чернышевский не был этнографом и не занимался этнографией, однако признавал её значение и включал её в круг своих интересов.

Формула «Православие, самодержавие, народность»

«Православие, Самодержавие, Народность» — формула, предложенная министром просвещения С. С. Уваровым в 1833 году, спустя 8 лет после поражения декабристов. Став основой государственной идеологии при Николае I, она определила новые приоритеты для учёных и публицистов. Вместо изучения революционных движений исследователи, работавшие в рамках официальной доктрины, сосредоточились на «народной старине»: быте, обрядах, фольклоре. Такие работы, как сборники песен П. В. Киреевского или записки Н. И. Надеждина о русских обычаях демонстрировали стремление власти представить самодержавие как продолжение исконных «народных ценностей».

Теория «официальной народности»[60] стала идеологическим щитом против европейских революций и обоснованием особого пути России. Триада Уварова выросла из его же ранней историософской концепции. Её предтечами были воинский девиз «За Веру, Царя и Отечество!» и шишковская формула «Вера, воспитание, язык», озвученная в 1812 году.[61] Одновременно она служила идеологическим ответом на французский лозунг «Свобода, равенство, братство».[62] Идея союза самодержавия, православия и народности появилась ещё у Карамзина в «Записках о древней и новой России». Позже русская интеллигенция развила её под влиянием европейского романтизма, который призывал искать уникальность нации в её истории.

Интересно, что в начале XX века, после давки на Ходынском поле (1896) и Революции 1905—1907 годов, последователями идеологов «теории официальной народности» стали черносотенцы.[63]

Нужно учесть ещё одно обстоятельство: все работы Уварова изначально написаны по-французски и лишь впоследствии были переведены секретарями на русский. [64]

Уваров не дал термину «народность» четкого определения. Понятие было новым: слово недавно заимствовали из французского языка. Оно совмещало смыслы «nationalité» (национальность) и «popularité» (народность), поэтому его трактовка оставалась неоднозначной. Н. А. Зверева в своей диссертации об Уваровском принципе «народности» определяет народность как традиционный принцип, основанный на нравственном, культурном и политическом единстве. По её словам, Уваров видел в народности «историческое равноправие народа в среде других народов» и начало, объединяющее политическую, социальную и культурную жизнь государства.[65] «Самодержавие» и «православие» определяют содержание «народности». Государство, реализуя принцип самодержавия, направляет культуру и просвещение, обеспечивая формирование народности. Французские аналоги «православия» — «национальная религия» и «господствующая церковь». Ключевой элемент триады — «самодержавие»: Уваров трактовал его как исторически необходимую форму государственного устройства.

Революции в Европе и Отечественная война 1812 значительно повлияли на министра. Для него Российская империя только начинала свой особый путь, а универсальности пути Западной Европы была им отвергнута. Он пытался это теоретически обосновывать.

«Великий закон предопределения» — центральное ядро в концепции Уварова. Благодаря Воле Провидения исторические события приходят к своему логическому завершению. Примером предопределенности исторического процесса служит Французская революция. Уваров называет её «бурной эпохой» бедствий и разрушений, временем «бунта» и «народной анархии». На смену революции приходит стремление к миру и порядку — эпоха «умеренности в политике» и «внутренней устойчивости». Наполеон воспользовался этим естественным желанием вернуться к «естественному основанию» и легитимной власти. Первоначальные успехи Наполеона объясняются тем, что его действия соответствовали воле Провидения. Однако позже он попытался изменить ход истории: подчинил его личным амбициям и обратился к устаревшей идее всемирной монархии. Действуя вопреки Провидению, Наполеон потерпел поражение.[66]

Согласно Уварову, история закономерна, а задача исследователя — выявить эту закономерность. Сделать это можно только через религию и философию, поскольку именно они раскрывают замысел Провидения. Современную историю Уваров считал незавершенной, поэтому изучать следует только прошлое: древность и средневековье. Законы истории видны лишь в дистанции. Он предложил и собственную периодизацию истории: Восток, Древняя Греция, Средневековье и Новое время (XV–XVIII вв.).

Для Уварова история Востока — младенчество человечества, Греция — юность, далее наступает зрелость. Центральное событие этой периодизации — рождение Христа. Средневековье он считал переходным периодом: религия несла просвещение, а крестовые походы, по его мнению, уничтожали крепостное право. Новейшая история остаётся непонятной, потому что ещё не завершена.

Уваров считал просвещение народного духа главной задачей государства. Для этого нужно преподавать историю и изучать внутреннюю жизнь народа: религию, политику, торговлю, государственное устройство, законодательство и образование. Именно в этих сферах проявляется «народный дух», и по ним можно оценить эффективность правительства.

В его формуле православие обеспечивало единство народа. В Российской империи конфессиональная принадлежность значила больше, чем этническая. Самодержавие же выступало регулятором культуры. А. В. Малинов, который исследовал «теорию официальной народности» Уварова определяет народность как принцип единства, складывающийся в истории благодаря особенностям природной среды, обычаев и нравов, взаимоотношений с другими народами и формирующий традицию, то есть передающиеся через поколения национальные ценности. Приобщение к ним всех народов в государстве — задача правительства.[67]

Сама же дискуссия о народности была еще до Уварова, но оставалась преимущественно в литературной среде. Понятие «народность» укоренилось в русской общественной мысли в 1820–1830-е годы. Окончание наполеоновских войн, восстание декабристов 1825 года и последовавшая за ним реакция заставили образованное общество задуматься о месте России в мировом историческом процессе.

Впервые понятие народности попытался осмыслить П. А. Вяземский (1819 г.) в переписке с А. И. Тургеневым, обсуждая своё стихотворение «Первый снег». Уваров поднял вопрос о народности до государственного уровня своим циркуляром Николаю I. А в 1830–1840-е годы концепция народности превратилась в политико-религиозную доктрину. Русская культура искала национальный характер, освобождаясь от французского влияния, а уваровская триединая формула утверждалась в культуре.

Был создан самобытный гимн «Боже, Царя храни» (1833), до этого использовался гимн «Молитва русских» (1816), музыка к которому была заимствована от британского гимна «Боже, храни короля».Опера «Жизнь за царя», прославляющая подвиг костромского крестьянина Ивана Сусанина была направлена на воспитание патриотизма. История Сусанина соответствовала идеологической формуле «Православие, самодержавие, народность». Культ героя формировался в годы подавления польского восстания 1830–1831 годов, когда власти искали образ крестьянина-патриота, готового погибнуть за царя. Гоголь в своей переписке с друзьями писал: «Ни один царский дом не начинался так необыкновенно, как начался дом Романовых. Его начало было уже подвиг любви. Последний и низший подданный в государстве принёс и положил свою жизнь для того, чтобы дать нам царя, и сею чистою жертвою связал уже неразрывно государя с подданным.»[68] Началось строительство храма Христа Спасителя, как символа победы в войне 1812-го года. Монументальный храм должен был отразить величие империи и ее духовную силу. В это время история окончательно оформилась в самостоятельную дисциплину, были заложены основы университетской исторической науки на фоне риторики и описательности, царивших да этого в преподавании.

В 1830-е годы главной темой дискуссий стала словесность. Статья П. А. Плетнева «О народности в литературе» (1833), написанная по инициативе министра С. С. Уварова, утвердила: литература — высшая форма национального духа. Плетнев понимал народность как уникальную идею каждого народа, где самобытность текста отражает самобытность нации.[69] А после «Весны народов» в Европе (1848–1849) и сепаратистских движений в империи (Украина, Сибирь) внимание образованной общественности сместилось с обсуждения литературы и языка на религиозно-политическую тематику. Православие стало главным признаком народности.

В небольшой брошюре[70] написанной в 1851-м году Ф. Ляликов попытался уточнить понятия в концепции Уварова. «Каждому государству принадлежит своя народность, свой характер, личность».[71] По Ляликову народность отличает государства друг от друга. Элементы триады взаимосвязаны: каждый определяется через два других. Православие — народная вера, поддерживаемая самодержавием. Самодержавие — власть, освященная православием и признанная народом. Народность — приверженность православию и самодержавию.[72]

Мы также не можем пропустить спор о народности между западниками и славянофилами. Славянофильство оформилось в начале 1840-х годов. Его идеологами стали литераторы и философы: А. С. Хомяков (1804–1860), И. В. Киреевский (1806–1856), К. С. Аксаков (1817–1860) и другие[73]. Хомяков и Киреевский создали то, что Н. А. Бердяев позже назовёт «национальной русской философией»[74]. Славянофилы отстаивали самобытный путь России, отличный от западного. По их мнению, историческую уникальность страны воплощала народность, которая держится на четырёх основах: православие (духовная основа), соборность (принцип общественного устройства), крестьянская община (форма социальной организации), отсутствие социальной вражды.

Славянофилы утверждали, что русскому народу свойственны социальный мир и неприятие революционных потрясений. Как отмечает С. В. Рымарь, «введению в научный оборот категории народности русская словесность и общественно-политическая мысль были обязаны славянофилам».[75]

Западники как направление русской общественной мысли оформились в 1840–1850-е годы. К этому движению принадлежали В. Г. Белинский, А. И. Герцен, Н. П. Огарёв, Т. Н. Грановский, И. С. Тургенев. Идеи западничества могли быть вдохновлены ещё А. Н. Радищевым, который критиковал отсталость России. В 1830-е годы эту линию продолжил П. Я. Чаадаев в своих «Философических письмах».[76]

Западники видели народность иначе, чем славянофилы. Для них Европа была не источником морального падения, а эталоном развития. Они ставили свободу личности выше государства, считали критику социальных проблем проявлением народного духа, а отмену крепостного права условием прогресса в России.

Напрямую дискуссия о народности не касалась этнографии. Однако спор влиял на все сферы жизни, так как его суть заключалась в поиске нового пути для Российской империи. Историки русской этнографии (Пыпин и Токарев) обращают внимание на этот спор. Пыпин, близкий к западникам, посвятил ему немало места в своей «Истории русской этнографии». Токарев также упоминает дискуссию, но без подробного разбора.

О литературном начале дискуссии свидетельствует роль русского фольклора в дебатах славянофилов и западников о национальной идентичности. Славянофилы видели в фольклоре выражение подлинного народного духа, западники материал для социально-критического анализа. Славянофилы видели в народности органическое выражение особого русского пути — с православием, соборностью и крестьянской общиной в основе. Западники связывали народность с свободой личности и европейским прогрессом.

К концу XIX века оба течения трансформировались. Славянофильство породило идею панславизма и повлияло на шовинистические организации «Чёрных Сотен». Идеи западников нашли продолжение в программе конституционных демократов (кадетов).[77]

Этнография на службе монархии и национальных движений

Как теория официальной народности повлияла на концепции исследователей быта и фольклора народов Российской империи?

Иван Михайлович Снегирёв (1797–1868) внес вклад в развитие русской этнографии в правление Николая I. Его работы были удостоены Демидовской премии (1840), власти оказывали ему поддержку. Снегирев трактовал народную культуру как «неподвижную старину», хранящую традиционные ценности.

Свою концепцию он развил в трех работах. По его мнению, такие картинки «питают в народе чувство веры, любовь к государю и отечеству, внушая отвращение от пороков»[78]. В труде «Русские в своих пословицах» (1831–1834) он предложил первую в России классификацию фольклора, разделив пословицы на три группы — о человеке, природе и истории[79]. Снегирёв пытался разработать единую систему классификации пословиц, их он разделил на антропологические, физические и исторические. К историческим относились пословицы, отражающие естественные и нравственные причины различия народов — включая язычество, веру, суеверия, а также политические и судебные установления, — и те, где нашли отражение законодательство и судопроизводство. Поговорки и приметы о погоде, жизни в селе и других природных явлениях относятся к категории физической. Исторические поговорки связывали с конкретными событиями и делили на топографические, этнографические и хронологические. В «Русских народных праздниках» (1837–1839) учёный писал: «Нигде так не раскрывается дух народа, как в праздниках»[80]. В труде «Лубочные картинки русского народа» (1861) исследователь анализировал исключительно религиозные сюжеты, отвергая сатирические образцы вроде «Шемякина суда» или сказки про Ерша. Несмотря на спорные гипотезы — например, отождествление русской Купалы с индийским Копалом, — его работы зафиксировали обряды, многие из которых исчезли уже в XIX веке.

Сборники Снегирева сохранили образцы и устного народного творчества. Сам Снегирев идеализировал крепостное общество, утверждая, что «крестьяне учатся терпеть скорби и уповать на вечное блаженство»[81]. Государство активно поддерживало историка: митрополит Евгений вдохновил его на изучение народных праздников, а граф Уваров добился личного представления работ императору. Цель была ясна: использовать описание крестьян для легитимации самодержавия через идею «народности»[82]. Снегирев продемонстрировал, как наука попадает под влияние власти, но его материалы, собранные в рамках государственного заказа, позже стали основой для объективных исследований. Как пишет Токарев, «когда этнография служит власти, она теряет научную честность»[83].

Иван Петрович Сахаров (1807–1857), сын тульского священника, получивший медицинское образование, в 1830-е годы стал ключевой фигурой в изучении русской народной культуры, хотя не имел специальной научной подготовки. Его деятельность отражает двойственность науки при Николае I: с одной стороны, она сохраняла культурное наследие, с другой — служила инструментом идеологии «официальной народности».

Главный труд Сахарова, сборник «Сказания русского народа», планировался как тридцатитомное издание, охватывающее разные аспекты фольклора. Вышедшие части, «Песни русского народа», «Русские народные сказки», вызвали широкий интерес. Однако Сахаров игнорировал научные методы: дополнял фольклор собственными вымыслами. Например, сам сочинял былины о Добрыне Никитиче и ссылался на несуществующие источники, такие как «рукописи» тульского купца Бельского.

Работа Сахарова служила идеологическим целям. Вслед за теорией Уварова «православие, самодержавие, народность» он романтизировал дореформенную Русь, рисуя идиллическую картину: «Житье было привольное да раздольное... старики суд рядили, молодые слушали»[84]. При этом он умалчивал о негативных сторонах крепостного права и связанных с ним социальных конфликтах. Его работы получили поддержку властей благодаря восхвалению Николая I как защитника «народности», что принесло Сахарову популярность среди консерваторов.

В. Г. Белинский хвалил усердие Сахарова, но некоторые современники указывали на недостатки его метода. А. Н. Пыпин и М. К. Азадовский напротив раскритиковали его за фальсификации источников и подтасовки фактов. Наследие Сахарова двойственно: он сохранил уникальные материалы, но исказил их, превратив своё исследование в инструмент пропаганды. Это показывает что исследования народа требуют объективности, а не апологетики прошлого ради политических целей.

Вадим Иванович Пассек (1807–1842) родился в сибирской ссылке — его отец, декабрист Иван Пассек, был сослан после восстания 1825 года. Окончив юридический факультет Московского университета, Вадим Иванович избрал необычный для юриста путь: собирал и анализировал фольклор. Его работы остались на периферии русской этнографии и сегодня известны в основном специалистам. Токарев отмечал противоречивость его позиции: Пассек защищал традиционные обычаи, но не отвергал новое и поддерживал идеи просвещения.[85].

Он не стал идеологом монархии, несмотря на близость к передовым кругам. С ними Пассек сблизился во время холеры 1830 года, когда он ухаживал за больными, и вступив в брак с родственницей Герцена в 1832-ом. В отличие от Сахарова, подделывавшего фольклорные материалы, Пассек подчеркивал: «Наше дело — собирать и записывать, не спешить с обобщениями»[86]. Он считал, что только прямые записи с живой речи передают подлинность и оттенки народного характера[87]. «Путевые записки Вадима» (1834) и «Очерки России» (1838–1842) фиксируют детали быта украинцев, осетин, финнов и хантов. Особенно ценны его наблюдения за украинскими обрядами, в которых чувствуется глубокая связь с землёй.

В отличие от официальных учёных империи Пассек не считал традиции незыблемой данностью. Он собирал фольклор как исторический источник, но не идеализировал прошлое. Напротив, верил в развитие народов и их право на лучшее будущее. Эта позиция противоречила доктрине монархии, которая трактовала крепостническую действительность как естественный порядок: тяжёлую долю крестьян и их бесправие объявляли неотъемлемой частью «народного характера». Пассек не проявлял шовинизма — изучая разные народности Сибири, он не выделял русский народ как главный или привилегированный, при этом отмечая тяжесть крестьянского быта в целом.

Досрочная смерть не дала Пассеку завершить исследования, но его работы повлияли на развитие этнографии. Пассек создал мост между наивной романтизацией Сахарова и научной школой последующих поколений. В последнем труде Пассек оставил мысль, ставшую кредо его исследований: «Худо человеку без собственного характера, горе народу без национальности. Обычаи — залог его устойчивости в цепи человечества»[88].

Аполлон Васильевич Терещенко (1804–1897), автор труда «Быт и нравы русского народа» (1848), стоял на позициях, противоположных прогрессивным исследователям вроде Вадима Пассека. Его трактовка народной жизни сводилась к романтизации патриархального быта, согласовывавшейся с официальной доктриной «православия, самодержавия и народности». Терещенко выстраивал образ русского народа, в котором крепостное право и социальная несправедливость уступали место иллюзорным картинам хлебосольства и благочестия. Семитомник Терещенко сохранил важные материалы: впервые в российской науке систематизированные описания жилищ, одежды и свадебных обрядов с разбивкой по регионам[89]. Как отмечает Токарев, его описания свадебных обрядов и традиционной одежды в регионах России зафиксированы с такой детализацией, что сегодня являются единственным источником по утраченным практикам[90].

Парадокс исследований Терещенко состоял в том, что, призывая к «стационарному сбору материалов местными жителями», он сам отбирал лишь те данные, которые подтверждали идеологические установки империи. Современники, включая этнографов XIX века, указывали на его склонность к надуманным обобщениям и логическим скачкам[91]. Цитата о русских — «любил травить зверей и не боялся идти на него прямо с одним топором» — соседствует с описанием быта: «питается здоровою и часто скудною пищею… живёт в чёрной избе… прикрывает тело в свирепые морозы почти тою же одеждой, что носит летом». Этот приём придаёт аскетизму вид естественной нормы. Неудивительно, что автор с такой установкой вписал и фразу: «Умереть за веру и отечество — довольно для русского».

Исследователи того времени изучали и украинский народ как отдельную общность в империи. Самосознание украинцев формировалось в среде правящих классов и интеллигенции Малороссии. При этом Украину (Малороссию) исследовали в той же степени, что и другие регионы.

Измаил Срезневский (1812–1880) вошёл в историю как составитель «Древнерусского словаря» и исследователь казацкой старины. Работая в Харькове, он регулярно выезжал в Харьковскую, Полтавскую и Екатеринославскую губернии. Его цель — найти носителей устной традиции: стариков-запорожцев, помнивших ликвидацию Сечи. Срезневский записывал их рассказы, мысли и песни. Семь лет спустя эти материалы легли в основу «Запорожской старины» (1833–1838) — сборника исторических песен, летописных сводов, документов и комментариев о казацком быте. Срезневский интересовался не только восточными, но и другими славянскими народами. Работая в Харькове, он записывал фольклор западных славян. В 1832 году вышли «Словацкие песни» — материал, полученный от ходебщиков-словаков. Так исследователь начал изучение западнославянской традиции. В 1839-м он отправляется в экспедицию, которая сформировала его как этнографа-слависта. За три года он исходил Чехию, Моравию, Лужицу, Хорватию, Сербию, Далмацию и другие славянские земли. Он изучал местные говоры, собирал песни и пословицы, знакомился с бытом и нравами славян. Всё это легло в основу записок «Путевые письма».

Срезневский внес вклад в этнографию не только личными исследованиями, но и организацией научной работы в России. В Петербургском университете он подготовил учеников, которые продолжили этнографические и фольклорные исследования: среди них В. И. Ламанский, А. Н. Пыпин, Н. Г. Чернышевский. С 1847 года он состоял в Русском географическом обществе, с 1850-го — в Археологическом обществе. По его предложению начали издавать «Известия Императорской Академии наук по отделению русского языка и словесности». В журнале публиковали лингвистические и этнографические материалы, включая тексты народной словесности славянских народов. Срезневский также участвовал в составлении «Опыта областного словаря» и сборников народных текстов. Позиция исследователя вполне соответствовала тогдашней риторике властей.

«Они там, в „Современнике", хотят революцию сделать! Я думаю, все честные люди должны собраться и сделать контрреволюцию и крестовый поход против невежества». — писал в 1862 году профессор Срезневский.

Эти слова показывают, как Срезневский относился к революционным идеям.

В 1847–1850 годах Срезневский совмещал научную работу с должностью цензора Санкт-Петербургского цензурного комитета. Он ценил статьи для „Современника" — об этом пишут в письмах Н. А. Некрасова и А. В. Никитенко. Срезневский помог состояться двум будущим лидерам журнала — Н. Г. Чернышевскому и Н. А. Добролюбову.

Чернышевский учился у Срезневского в Петербургском университете в 1848–1853 годах. Профессор поручил ему работу над словарём к русским летописям.

Добролюбов учился у Срезневского в 1853–1856 годах. Срезневский рассказал Чернышевскому о студенте, у которого при обыске нашли запрещённые издания Герцена. Узнав, что это Добролюбов, Срезневский посоветовал не привлекать его к журналу до окончания учёбы — чтобы не подвергнуть опасности Чернышевского.

К началу 1860-х годов Срезневский и его бывшие ученики разошлись окончательно.

Срезневский как ученый-славист, палеограф и академик представлял науку, которую революционные демократы считали схоластикой. Чернышевский и Добролюбов в «Современнике» нападали на такую «библиографическую» науку. Добролюбов писал, что критика «забыла о своих прямых задачах» и погрузилась в «тесный мир библиографических подробностей» — в описание того, «какой табак курил» писатель.

1862 год стал переломным для «Современника»: в июне издание приостановили, в июле арестовали Чернышевского. Срезневский, чей конфликт с журналом к этому времени достиг пика, занял сторону правительства, усиливавшего репрессии против демократической печати.

Другой пример, Михаил Максимóвич (1804–1873) — первый ректор Киевского университета, внёсший важный вклад в изучение украинского народа.

Для Михаила Максимовича сбор украинского фольклора стал главным делом жизни. Начал он с «Малороссийских песен» 1827 года — первого фундаментального сборника, который, по словам А. Н. Пыпина, отличался разумным пониманием задачи. Впервые Максимович сопроводил тексты комментариями. Продолжая работу, он выпустил «Украинские народные песни» и «Голоса малорусских песен» в 1834 году. Во втором издании он впервые добавил нотные записи: 25 напевов в обработке композитора А. А. Алябьева. Завершил этот путь «Сборник украинских песен» 1849 года, изданный в Киеве. Именно после этой работы за Максимовичем окончательно закрепилась слава главного собирателя украинской песенной традиции.

Максимович рассматривал язык как часть народной культуры. В работах по южно-русскому языку («Критико-историческое исследование о русском языке», «Начатки русской филологии») он опирался на исторический материал. Народные говоры для него были не объектом отвлечённой лингвистики, а живым отражением истории и быта.

В статьях «О гетмане Сагайдачном», «О колиивщине», «Обозрение городовых полков и сотен» он описал быт, устройство и нравы украинского казачества.

Исследователь редактировал и издавал альманахи «Киевлянин» (1840, 1841, 1850) и «Украинец» (1859, 1864) — там печатали, исторические материалы документы и литературу. В составе «Временной комиссии для разбора древних актов» в Киеве он находил и публиковал документы о народной истории и быте. В конце 1850-х годов редактировал журнал, где размещал собственные этнографические исследования.

Позже, в работе «Дни и месяцы украинского селянина» (1856), Максимович представил первый календарь, описывающий праздники и обычаи связывая их с хозяйственным циклом.

Важной дискуссией стал его спор с российским историком М. П. Погодиным о заселении Украины. Погодин называл регион, опустошенный монголами, «запустелым», утверждая, что его заселили заново. Максимович же доказывал непрерывность жизни на территории Украины с эпохи Киевской Руси.

Его исследования истории казачества и народной жизни Правобережной и Левобережной Украины определили направление для последующих работ — включая исследования В. Б. Антоновича и А. М. Лазаревского. Сборники песен с научными комментариями задали стандарт для фольклористов. Он помог познакомить читателей с украинской народной культурой. В его наследие вошли перевод «Слова о полку Игореве» на украинский язык, нотные издания песен и альманахи, которые объединили учёных и писателей.

Несмотря на реакционную политику империи, исследователи изучали украинский народ. Срезневский, хотя и занимал проимперскую позицию, создал труды, сохранившие важные сведения для потомков. Максимович придерживался романтического украинофильства, но не отделял Малороссию от России.

Выводы

В 1800–1830-е годы народоописание постепенно превращалось из придворного инструмента в дисциплину с самостоятельными принципами. Конфликт методологий определил её развитие. Сторонники системно-исторического подхода (Вениаминов в Сибири, Бичурин в Китае) изучали быт через язык, архивы и полевые наблюдения. Их оппоненты, представители консервативной школы (Снегирев, Терещенко) ограничивались сбором и каталогизацией обрядов, превращая этнографию в апологию «патриархальной Руси». Этот раскол отражал политический выбор: видеть в народе субъект исторического действия или объект приложения собственных политических проектов.

Свой вклад внесли должностные лица, которые по ходу службы также проводили полевые исследования — Броневский и Бестужев. Их работа в ходе военных кампаний требовала анализа не поверхностных деталей, а глубокого изучения противника для успеха последующей военной экспансии. Прорывом стало внедрение принципа «погружения в культуру». Вениаминов, проведший 15 лет среди алеутов и освоивший их язык, доказал, что такой подход создает условия научной объективности тем самым приближает нас ещё ближе к истине. Его метод, близкий к пассековскому сбору материалов «из уст народа», дополнялся критикой колониальной политики — чертой, объединявшей многих мыслителей XVIII века.

Междисциплинарность была важным аспектом ранних исследований. Успешные работы сочетали филологию, историю, географию и экономику: Н. Я. Бичурин в анализе китайских хроник опирался на статистику и архивы, М. А. Максимович через изучение истории Малороссии доказывал самобытность украинской культуры. В отличие от них, исследования П. М. Сахарова, где смешивались мифы разных народов и фальсифицировались источники, показывали, что отход от научных методов ведет к тому, что факты перестают быть эмпирической базой теории и становятся инструментом обоснования сомнительных концепций. Отсюда вся цель науки как поиск истины теряет свой смысл и любое «исследование» становится инструментом для достижения нужных результатов. Так складывался моральный принцип этнографа в Российской империи: наука должна служить народу, а не интересам имперской власти. Так, И. Е. Вениаминов, будучи миссионером, объективно описывал разрушительное влияние русских колонистов на алеутов. А Максимович, собирая украинские песни, видел в них не апологию текущих порядков, а основу национального самосознания.

Методология исследования народов первой половины XIX века сменила описательный сбор сведений для государственных нужд на системное изучение культур. Тогда оформились принципы, задающие вектор будущей дисциплине: погружение в быт изучаемого народа, синтез междисциплинарных методов, исторический анализ. Они остаются в силе и сегодня. Однако у этнографии есть и методологическая граница: она перестаёт быть наукой и превращается в идеологию, если исследователь подходит к изучаемому народу с ненавистью или пренебрежением. Шовинизм, расизм и ксенофобия блокируют саму возможность объективного описания — исследователь видит не реальный быт и культуру, а собственные предрассудки. Поэтому уважение к изучаемому народу есть залог научной добросовестности. Это не просто ценностная установка, но и гносеологическое условие этнографии. Тем важнее помнить, что национальный вопрос сегодня — поле битвы, где сталкиваются интересы политиков, и стоящих за ними капиталистов.

В этнографии партийность науки проявляется особенно остро. Сегодня рабочие вновь видят друг в друге врагов, в том числе и из-за своей принадлежности к разным нациям. Но нация как одна из современных социальных форм до сих пор однозначно не определена, её конкретные исторические границы очерчены слабо. Различные научные школы дают разные дефиниции. Нет единства и в определении других социальных форм, которые исследует этнография. Задача сегодняшней этнографии — дать чёткие ответы на эти вопросы и стать орудием в руках освобождающихся пролетариев.

Мы начали с далёких истоков, чтобы понять как формировалась «наука о народах». В обсуждаемых работах уже просматриваются элементы будущей сталинской концепции нации: деление по языку, территории, культуре и экономическому укладу, но пока они существуют в имплицитной форме.

Источники:

[1] [Электронный ресурс]. — URL: https://cyberleninka.ru/article/n/mihail-vasilievich-lomonosov-1711-1765/viewer (дата обращения 14.01.2026)

[2] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/l0RNm6 (дата обращения 14.01.2026)

[3] Азадовский М. К. История русской фольклористики // Сост. и отв. ред. О. А. Платонов. М.: Институт русской цивилизации, 2014. С. 119 - 120

[4] Восстание под предводительством Емельяна Пугачёва (1773–1775). Это было крупнейшее в XVIII веке движение, охватившее Урал, Поволжье и Приуралье. В нём участвовали яицкие казаки, крепостные крестьяне, заводские рабочие и коренные народы. Люди восстали против жестоких условий крепостничества, угнетения на горнозаводских предприятиях и ущемления казачьих вольностей. Вторым по значимости событием стал Чумной бунт в Москве (1771). Горожане, недовольные жесткими карантинными мерами во время эпидемии чумы, разгромили Чумной дворец и убили архиепископа Амвросия. Власти подавили бунт только после введения войск. К менее известным, но важным восстаниям относятся Кижское восстание карелов (1769–1771) в Олонецком крае против церковной реформы. Ногайское восстание (1783) после присоединения Крыма к России.

[5] Азадовский М. К. История русской фольклористики // Сост. и отв. ред. О. А. Платонов. М.: Институт русской цивилизации, 2014. С. 28

[6] Курганов, Н.Г. Российская универсальная грамматика, или Всеобщее писмословие, предлагающее легчайший способ основательного учения русскому языку с седмью присовокуплениями разных учебных и полезно-забавных вещей / [Н. К.]. - [1-е изд.]. - СПб., 1769. - [6], 424 с. - В конце посвящ. авт. : Н. К. - 2-3-е изд. вышли под загл. : Книга писмовник, а в ней наука российского языка... ; 4-6-е - Писмовник, содержащий в себе науку российского языка.

[7] Чулков, М.Д. Краткой мифологической лексикон. [СПб.: Тип. Акад. наук, 1767]. - 124 с.

[8] [Электронный ресурс]. — URL: https://clck.ru/3RLHDp (дата обращения 18.01.2026)

[9] М. Д. Чулков. Сочинения Михаила Дмитриевича Чулкова. — СПб., 1913. — Т. 1.

[10] [Электронный ресурс]. — URL: https://clck.ru/3RLHbj (дата обращения 18.01.2026)

[11] [Электронный ресурс]. — URL: https://clck.ru/3RLHjg (дата обращения 18.01.2026)

[12] [Электронный ресурс]. — URL: https://clck.ru/3RLHrN (дата обращения 18.01.2026)

[13] С.А. Токарев. История русской этнографии // М.: 1966. С. 117 - 120

[14] [Электронный ресурс]. — URL: https://clck.ru/3RLJ4a (дата обращения 18.01.2026)

[15] [Электронный ресурс]. — URL: http://a-pesni.org/books/lvov-prach.pdf (дата обращения 18.01.2026)

[16] Львов — Прач. Собрание русских народных песен... / Под ред. В.М. Беляева. М., 1955. С. 51–55.

[17] [Электронный ресурс]. — URL: https://ilibrary.ru/text/1375/p.1/index.html (дата обращения 25.01.2026)

[18] [Электронный ресурс]. — URL: https://www.prlib.ru/item/712935 (дата обращения 25.01.2026)

[19] [Электронный ресурс]. — URL: clck.ru/3RSssx (дата обращения 25.01.2026)

[20] Цит. по С.А. Токарев. История русской этнографии (Дооктябрьский период). // М.: 1966. С. 179

[21] Успенский, Г.П. Опыт повествования о древностях русских. 2-е изд., испр. и умнож. В 2 ч. Ч. 1-2. Харьков: В Университетской тип., 1818.

[22] [Электронный ресурс]. — URL: https://kp.rusneb.ru/item/material/kratkoe-obozrenie-mifologii-slavyan-rossiyskih (дата обращения 25.01.2026)

[23] [Электронный ресурс]. — URL: https://www.booksite.ru/fulltext/kirsha/text.pdf (дата обращения 25.01.2026)

[24] [Электронный ресурс]. — URL: https://www.prlib.ru/item/845560 (дата обращения 25.01.2026)

[25] Цертєлєв Н. Опыт проведения старинных малороссийских песен . — Санктпетербург: В тип. Карла Крайя, 1819 г. — С. 6

[26] [Электронный ресурс]. — URL: https://www.archivebooks.ru/articles/3985 (дата обращения 25.01.2026)

[27] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/Jj8788 (дата обращения 14.02.2026)

[28] В. Г. Белинский. Ник. Алекс. Полевой. Собр. соч. в 3 томах, т. III. М., 1948, С. 162.

[29] Н. Г. Чернышевский. Очерки гоголевского периода русской литературы. М., 1953, С. 26.

[30] В.В. Пименов , Е.М. Эпштейн . Карелия глазами путешественников и исследователей XVIII и XIX веков. Петрозаводск, 1969, С. 32

[31] Там же. С. 32

[32] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/agoO7O (дата обращения 14.02.2026)

[33] См.: А.И. Андреев. Русские открытия в Тихом океане и Северной Америке в XVIII в. М., 1948. С. 69–70.

[34] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/QwvBl6 (дата обращения 14.02.2026)

[35] С.Б. Окунь. Российско-американская компания. Л., 1939; А.И. Андреев. Русские открытия... С. 35–39, 226–250.

[36] [Электронный ресурс]. — URL: https://www.prlib.ru/item/678069 (дата обращения 14.02.2026)

[37] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/MjPkMd (дата обращения 14.02.2026)

[38] Алеуты — коренной малочисленный народ, населяющий Алеутские острова (США, Аляска) и Командорские острова (Россия, Камчатский край). Считаются «береговыми людьми» (унаӈан), традиционно занимавшимися морским зверобойным промыслом, рыболовством и проживающими в суровом морском климате. Большинство проживает в США, небольшая группа — в России.

[39] Исторический подход в этнографии изучает происхождение, развитие и расселение народов, а также их традиции и культурные изменения во времени. Его представителями были эволюционисты (Харузин, Штернберг) и диффузионисты (Богораз, Преображенский). Социальный подход, представленный социологической школой и функционализмом, анализирует функционирование социальных институтов, структуру общества и межэтнические отношения.

[40] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/0QdAN3 (дата обращения 14.02.2026)

[41] [Электронный ресурс]. — URL: https://www.scielo.br/j/csp/a/rC5qY6KvhxM3PKPXvPrfWHn/?lang=pt (дата обращения 18.01.2026)

[42] Токарев С.А. История русской этнографии. Т. 1. М.: Наука, 1966. С. 209–211.

[43] Там же. С. 159

[44] [Электронный ресурс]. — URL: https://vk.com/wall-52136985_12457 (дата обращения 14.02.2026)

[45] Там же. Т. 3. — С. 147–148.

[46] Токарев С.А. Указ. соч. С. 212–213.

[47] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/DB3KaX (дата обращения 14.02.2026)

[48] Воробьёва-Десятовская М. И. Становление индологии в России // История отечественного востоковедения до середины XIX века. — М.: Наука, 1990. — С. 318—421.

[49] Петровский Ф.Г. Указ соч. Там же

[50] [Электронный ресурс]. — URL: https://clck.ru/3RtB52 (дата обращения 18.02.2026)

[51] Там же. С. 59

[52] Там же. ч. 2, С. 48

[53] [Электронный ресурс]. — URL: https://vk.com/wall-56611080_186045 (дата обращения 18.02.2026)

[54] [Электронный ресурс]. — URL: https://clck.ru/3RtC2S (дата обращения 18.02.2026)

[55]1 [Электронный ресурс]. — URL: https://clck.ru/3SYR3K (дата обращения 15.03.2026)0

[56] Токарев С.А. История русской этнографии. Т. 1. М.: Наука, 1966. С. 224–226.

[57] [Электронный ресурс]. — URL: https://ilibrary.ru/text/1850/index.html (дата обращения 15.03.2026)

[58] Луначарский, А. В. [Речь на открытии памятника Радищеву в Петрограде 22 сентября 1918 г.]. — «Красная газ. Веч. вып.», 1918, 23 сент., с. 3. В статье: На открытии памятника. Подпись: М.

[59] Токарев С.А. История русской этнографии. Т. 1. М.: Наука, 1966. С. 131–132.

[60] Официальной народности теория // Отоми — Пластырь. — М. : Советская энциклопедия, 1975. — (Большая советская энциклопедия : [в 30 т.] / гл. ред. А. М. Прохоров ; 1969—1978, т. 19).

[61] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/l0dv1X (дата обращения 28.03.2026)

[62] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/n0VxvK (дата обращения 28.03.2026)

[63] Асонов Н. В. «Теория официальной народности» в политическом дискурсе второй половины XIX - начала XX века. // Социально-гуманитарные знания. — 2011.

[64] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/za9B8Y (дата обращения 28.03.2026)

[65] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/dnN1OK (дата обращения 28.03.2026)

[66] Там же.

[67] Там же.

[68] Гоголь Н. В. Несколько слов о нашей Церкви и духовенстве / Выбранные места из переписки с друзьями

[69] Плетнев, П.А. О народности в литературе / П.А. Плетнев // Сочинения и переписка.– СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1885. – Т. 1. – С. 217–239.

[70] Ляликов, Ф. Православие, самодержавие, народность, – три незыблемые основы

Русского царства // Одесса: Типография Л. Нитче, 1851. – 49 с.

[71] Там же

[72] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/poRAjAм (дата обращения 29.03.2026)

[73] [Электронный ресурс]. — URL: https://inlnk.ru/xvaA5M (дата обращения 29.03.2026)

[74] [Электронный ресурс]. — URL: https://www.vehi.net/berdyaev/khomyakov/04.html (дата обращения 29.03.2026)

[75] [Электронный ресурс]. — URL: https://cyberleninka.ru/article/n/kontseptsiya-narodnosti-vladimira-dalya (дата обращения 29.03.2026)

[76] [Электронный ресурс]. — URL: https://istoriarusi.ru/imper/zapadniki-i-slavjanofily.html (дата обращения 29.03.2026)

[77] [Электронный ресурс]. — URL: https://istoriarusi.ru/imper/zapadniki-i-slavjanofily.html (дата обращения 29.03.2026)

[78] Снегирев И.М. Лубочные картинки... М., 1861. С. 136.

[79] [Электронный ресурс]. — URL: https://clck.ru/3Rxdbn (дата обращения 22.02.2026)

[80] [Электронный ресурс]. — URL: https://clck.ru/3SYSws (дата обращения 15.03.2026)

[81] Токарев С.А. Указ. соч. С. 194.

[82] Идея народности в XIX веке в России стала основой государственной идеологии (теория официальной народности: Православие, Самодержавие, Народность) и культурно-философской мысли, подчеркивая самобытность русского народа, его отличие от Запада, необходимость сохранения традиций, верности престолу и единения царя с народом.

[83] Токарев С.А. Указ. соч. С. 285.

[84] Сахаров И. П. Сказания русского народа // Составитель и отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2013. — Т. I. — С. 8

[85] Токарев С.А. История русской этнографии. Т. 1. М.: Наука, 1966. С. 202.

[86] Цит. по: Булич С.К. Вадим Пассек: Биографический очерк. М., 1913. С. 89.

[87] Там же. С. 91.

[88] Пассек В. В. Очерки России // Сост. и отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2014. — С. 74.

[89] Терещенко А. В. Быт русского народа: В 2 т. Т. 2. Ч. IV–VII // Сост. и отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2014. — Т. II. — 864 с.

[90] Токарев С.А. История русской этнографии. Т. 1. М.: Наука, 1966. С. 203.

[91] Пыпин А.Н. История русской этнографии. Т. 2. СПб., 1891. С. 247.

Введение

Формирование теории наций и практики решения национального вопроса в Советском Союзе представляло собой одну из наиболее сложных политических проблем социалистического строительства. Однако истоки политических решений и их последствия невозможно понять в отрыве от долгого и сложного процесса осмысления этнического многообразия на территории Евразии.

Этой статьёй мы начинаем цикл, призванный проследить эту интеллектуальную традицию в её полном историческом объёме — от первых попыток этнографического описания в «Повести временных лет», заложившей основы нарратива о «славянском единстве» и «инородцах», вплоть до распада СССР и рефлексии его наследия в современных теориях национализма.

Центральным сюжетом нашего исследования станет взаимодействие двух мощных сил: академической этнографии и этнологии против марксистских взглядов на национальный вопрос. Мы исходим из того, что Советский Союз не был создан на пустом месте; он аккумулировал, трансформировал, а часто и радикально переосмыслял предшествующие имперские и досоветские наработки. В фокусе анализа окажется взаимодействие между этими сферами: как этнография предоставляла марксизму эмпирический материал и инструментарий для классификации народов, так и советская наука определяла методологические рамки, цели и саму терминологию научных изысканий. Это противоречивое сотрудничество привело к созданию уникального концептуального аппарата — от сталинского определения нации до теорий «этноса» и «социалистической нации».

Исследование будет выстроено в соответствии с исторической логикой развития самой проблемы. Начав с анализа досоветского наследия, мы проследим, как этнографические описания в русских летописях и труды ученых имперского периода XVIII–XIX веков заложили фундамент для последующих систематических изысканий, став их непосредственной предтечей. Далее фокус сместится на революционный период и 1920-е годы, эпоху так называемой «коренизации», когда этнографы превратились из кабинетных ученых в ключевых архитекторов национально-государственного размежевания, чьи полевые данные напрямую влияли на создание карт новых союзных республик.

Затем будет рассмотрен период сталинизма и наступившей догматизации, в ходе которого этнография была вынуждена стать формой «политической бдительности», что сопровождалось репрессиями против научного сообщества и полным подчинением науки утилитарной задаче консолидации единого советского народа.

В противовес этому позднесоветский период ознаменовался относительным возрождением теоретических дебатов в рамках школы Ю. В. Бромлея, концепции которой сыграли ключевую роль в идеологической легитимации официальной формулы «расцвета и сближения» наций. Завершением всего цикла станет сравнительный анализ, помещающий советские теоретические построения в международный контекст, заданный западными концепция национализма — от примордиализма и конструктивизма до теорий Э. Геллнера и Б. Андерсона. Это позволит с новой ясностью выявить как уникальность советского опыта, так и его типологическое сходство с глобальными процессами.

Что такое этнография?

Для начала нам и читателям необходимо разобраться, что есть этнография и этнология. Что это за науки? Каков их предмет? Как они связаны с национальным вопросом?

Интерес к описанию жизни и обычаев разных народов — явление столь же древнее, как и сама письменность. Еще античные историки и путешественники — такие как  Геродот, описывавший нравы скифов и персов, или Марко Поло, оставивший отчеты о Китае, — по сути, становились первыми «этнографами». К этому ряду можно добавить и римского историка Тацита, создавшего этнографический портрет германцев, и многих других. Однако на протяжении многих веков эти наблюдения за бытом, верованиями и внешним обликом народов не были самостоятельной наукой. Они служили скорее иллюстрацией к фундаментальным трудам по географии и истории, оживляющей изображаемую картину мира. Однако просто описывать народ ещё не значит быть этнографом как и решение уравнений не делает человека математиком.

Ситуация коренным образом изменилась лишь в середине XIX века, когда изучение народов начало приобретать черты отдельной научной дисциплины. Этот процесс был вызван веяниями времени: с одной стороны, колониальная экспансия европейских держав требовала практического понимания культур покоряемых территорий, а с другой — бум национально-освободительных движений в самой Европе пробудил глубокий интерес к собственной этнической идентичности и народным корням [1].

Любопытно, что в разных странах этот научный процесс имел свою специфику, что в итоге привело к появлению целого ряда специальных терминов — этнография, этнология, социальная и культурная антропология. Все эти дисциплины, под разными названиями, и по сей день продолжают изучать уникальные черты различных этнических общностей.

Французский ученый Андре-Мари Ампер предложил разделить науку о народах на две части: этнографию — как описание жизни народов, и этнологию — как их изучение и анализ. С тех пор во Франции эти два понятия различаются: этнография просто описывает быт и обычаи, а этнология на основе этих описаний строит теории. Он считал этнографию разделом в этнологии [2].

В России же прижилось и стало главным одно слово — «этнография». Основоположником этой науки в Российской империи стал Николай Харузин. Он был первым, кто начал читать курс лекций по этнографии в Московском университете, начиная с 1898 года. Харузин видел задачу этнографии в том, чтобы, изучая жизнь разных племен и народов, найти общие законы, по которым развивалось всё человечество на ранних этапах своей истории [3].

В таком виде наука существовала вплоть до революции. Большевики же в первую очередь интересовались теорией национального вопроса — то есть его политической стороной. После прихода к власти им пришлось практически решать его. Но как это сделать, не имея полных данных о всех народах, живших на территории бывшей империи?

В этот период этнография в СССР из чисто академической науки превратилась в практический инструмент государственного строительства.

Поэтому перед новой властью встали вопросы: какими методами изучать эти народы? Какой теории придерживаться? Своих ученых-марксистов, разбирающихся в этнографии, было крайне мало. В результате большевики привлекли дореволюционных ученых, которые занимались этнографией как академической наукой. Именно они и начали создавать советскую этнографию в рамках марксизма. Им приходилось лавировать между научной истиной и необходимостью подстраиваться под партийные установки.

Как точно позже заметил историк Юрий Слёзкин, в то время «существовали этнографы-марксисты, но не существовало марксистской этнографии» [4]. Это значит, что ученые пытались работать по-новому, но сама наука еще не стала полноценной частью марксизма как междисциплинарной науки.

1920-е годы стали для советской этнографии временем бурных дискуссий, которые определили её лицо на десятилетия вперед. Молодому государству, провозгласившему себя союзом народов, требовалось понять, кем именно оно управляет. Этнографы, унаследовавшие традиции дореволюционной науки, оказались на передовой этого процесса. Их работа развертывалась в трёх ключевых направлениях.

Первой задачей было решить, как проводить исследования. Опытные учёные, такие как Владимир Богораз и Лев Штернберг, настаивали на важности тщательных полевых исследований [5]. Они разрабатывали первые инструкции и программы для сбора данных с марксистских позиций, стремясь превратить этнографию из описательного занятия в строгую науку, основанную на фактах. Шла речь о том, чтобы систематизировать знания и сделать их пригодными для решения практических задач нового государства.

Второй, не менее острой, была теоретическая дискуссия о самом предмете науки. Что такое этнография в новых условиях? Старые подходы критиковались как «буржуазные» [6]. Учёные пытались найти место этнографии в рамках марксистского учения, переосмыслить её цели и язык. На специальном совещании 1929 [7] года эти споры достигли пика, отражая общее стремление создать принципиально новую, «советскую» науку.

Наконец, решался вопрос о практической роли этнографа. Большевики видели в ней не просто академическую дисциплину, а важный инструмент для строительства государства. Этнографы стали незаменимыми экспертами. Их знания легли в основу проведения границ новых советских республик и реализации политики «коренизации» и привлечения местных кадров к управлению. Таким образом, научные дискуссии напрямую влияли на политику, помогая создать административную карту СССР.

Этот исторический период особо интересен нам, марксистам, ведь именно в этот момент происходит теоретическая борьба между «старым» и «новым». В следующих статьях мы остановимся на этих важных сюжетах.

На этапе становления советской науки один из ведущих этнографов, С. П. Толстов, дал развернутое определение этой дисциплины [8]. Он называл этнографию исторической наукой, которая через непосредственное наблюдение изучает культуру и быт разных народов мира. Ученый подчеркивал, что этнография не просто описывает, но и исследует, как эти особенности изменялись и развивались исторически. В сферу ее интересов он включал и такие сложные вопросы, как происхождение народов (этногенез), их расселение по планете и культурные взаимосвязи на протяжении веков.

В послевоенные годы развитие советской этнографии стало еще более стремительным. Если кратко охарактеризовать этот период, то именно тогда за дисциплиной окончательно закрепился статус «науки об этносах», то есть — о народах. Однако это не означало, что среди ученых царило единодушие. Напротив, внутри науки велись оживленные и порой очень жаркие дискуссии по самым разным вопросам [9] [10] [11].

Несмотря на споры, к концу советской эпохи сформировалось устойчивое и общепризнанное определение. Этнографию понимали как историческую науку, главным объектом которой являются народы (этносы) [12].

В советской научной традиции укоренилось четкое представление об этнографии как о полноценной и самостоятельной науке. Эта позиция была сформулирована в учебном пособии «Основы этнографии» 1968 года, вышедшем под редакцией этнографа С. А. Токарева [13]. Само название науки — «этнография» — имеет греческие корни и буквально переводится как «народоописание» или «народоведение» (от слов «έθνος» — народ и «γραφεΐνη» — описывать).

Иногда эту же область знания называют и другим термином — «этнология». Как мы писали выше, в зарубежной науке установилась традиция разделения этнографии и этнологии. Однако советские ученые, и Токарев в их числе, выступали против такого разделения. Они считали, что сбор фактов и их теоретическое осмысление — это две неразрывные стороны одного и того же исследовательского процесса. Невозможно качественно обобщать, не опираясь на точные описания, и бессмысленно просто описывать, не стремясь понять закономерные связи.

Таким образом, в СССР сформировалось простое, но емкое определение:

этнография — это историческая наука, чьей главной задачей является комплексное изучение народов мира, их традиционной культуры и повседневного быта. [14]

Советская этнографическая наука получила свое завершенное теоретическое оформление в работах академика Юлиана Бромлея. В своем фундаментальном труде 1973 года «Этнос и этнография», который обобщал многолетние исследования как советских, так и зарубежных ученых, Бромлей предложил лаконичное и емкое определение: этнография — это наука об этносах, то есть об этнических общностях или, проще говоря, о народах [15].

Ученый пояснял, что такая формулировка означает главную задачу науки — исследовать этот сложный и многогранный объект во всем его разнообразии. Поскольку каждый народ представляет собой уникальную, постоянно развивающуюся систему, этнография сосредотачивается на двух ключевых аспектах: она изучает сходства и различия между разными культурами, а также прослеживает, как характерные черты народов меняются с течением времени — процессы, которые ученые называют этническими.

Отдельно в этом ряду стоит позиция этнографа, историка и философа Юрия Ивановича Семёнова. Свою оригинальную теорию этноса он смог в полной мере и без оглядки на прежние ограничения изложить уже после распада СССР. В статье «Предмет этнографии (этнологии) и основные составляющие ее научные дисциплины» [16] Ю. И. Семёнов предложил принципиально иной взгляд на эту науку. Кратко обозначим его позицию.

Хотя о предмете этнографии было написано очень много, окончательной ясности в этом вопросе так и не возникло. Причину этого Ю. И. Семёнов видел в устаревшем подходе. По его мнению, этнографию ошибочно продолжали считать единой и монолитной наукой. На деле же, утверждал ученый, к концу XX века она давно разделилась на целый ряд самостоятельных научных дисциплин. Каждая из этих дисциплин — например, социальная антропология или этническая социология — сформировала свой собственный круг изучаемых проблем, который далеко не всегда совпадал с интересами других частей прежней единой науки. Таким образом, Ю. И. Семёнов предлагал видеть в современной этнографии не один предмет, а целую семью родственных, но самостоятельных наук.

Чтобы проиллюстрировать свою мысль о разделении науки, Семёнов приводит аналогию с физикой. Он напоминает, что и физика когда-то была единой наукой, но со временем разделилась на целый ряд тесно связанных, но самостоятельных дисциплин. Сегодня в нее входят и механика, и термодинамика, и квантовая физика, и многие другие области, каждая со своим специфическим предметом изучения.

Ю. И. Семенов утверждает, что этнография представляет собой не единую монолитную науку, а комплекс самостоятельных научных дисциплин, каждая из которых обладает собственным предметом. Исторически этнография сформировалась вокруг двух основных объектов: первобытных обществ, то есть живых, существующих в настоящем, но являющихся прошлым для человечества в целом, и традиционного крестьянства как носителя простонародной культуры классовых обществ. Изначально эти объекты объединяла их общая природа «живой старины» — прошлого, дожившего до настоящего. Более глубокая связь между ними заключается в том, что крестьянская культура является прямым продолжением и трансформацией единой первобытной культуры, а крестьянская община структурно сходна с первобытной.

Однако такая общая картина сильно менялась, когда речь заходила об отдельных странах: хоть этнография как наука возникла примерно в одно время в разных странах (XIX век), развивалась она везде по-разному.

Будучи крупнейшей колониальной державой того времени, Британия владела многочисленными заморскими территориями, где сохранились первобытные общества. При этом в самой метрополии крестьянство как класс уже практически исчезло. Эти обстоятельства напрямую повлияли на становление британской этнографии. Она сформировалась исключительно как наука о первобытных обществах.

В США никогда не существовало традиционного крестьянства в его европейском понимании. Однако американское общество сосуществовало с многочисленными индейскими племенами, многие из которых сохраняли первобытный уклад жизни. Поэтому американская этнография сформировалась почти исключительно как наука, изучающая живые первобытные общества коренных народов. Классическим примером этому служит знаменитая работа Льюиса Г. Моргана «Древнее общество», которая, в свою очередь, легла в основу фундаментального труда Фридриха Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства»

В Германии ситуация сложилась иначе. В отличие от Англии, здесь традиционное крестьянство продолжало играть важную роль в обществе. Поэтому немецкая этнография зародилась прежде всего как наука о простонародной культуре самой Германии.

Интерес к изучению заморских первобытных обществ проснулся у немецких ученых значительно позже, когда Германия сама стала колониальной державой. Для большинства немецких исследователей эти два направления, изучение собственного крестьянства и зарубежных первобытных культур, существовали совершенно раздельно. Они даже получили разные названия:

1. Volkskunde — изучение немецкой народной культуры.

2. Völkerkunde — изучение зарубежных, преимущественно первобытных народов [17] [18].

Эти два направления так и остались в Германии самостоятельными научными дисциплинами, между которыми существовала четкая граница.

Особенности исторического развития России напрямую повлияли на становление отечественной этнографии. В отличие от многих европейских стран, в России мир крестьянства и мир сохранявших первобытный уклад народов не просто существовали рядом, а активно взаимодействовали и взаимно обогащали друг друга. Эта тесная связь привела к тому, что граница между этими двумя укладами часто оказывалась весьма условной, что мы и покажем в текущей статье.

Именно поэтому в русской научной традиции сложилась особая терминология. В отличие от Германии, где существовали отдельные названия для изучения разных типов обществ, в России закрепилось единое название для всей науки в целом — «этнография» или «этнология». Специальных терминов для разделения направлений, изучающих крестьянство и первобытные народы, так и не появилось.

Со временем внутри этнографии оформились три главные дисциплины. Геоэтнография, или этническая география, занимается систематизацией и описанием народов мира по географическому принципу. Примоэтнология, или первобытная социальная этнология, изучает первобытные общества, их социальные структуры, экономику, власть и нормы — то, что в западной традиции принято называть социальная антропология. Демоэтнология, или крестьянская социальная этнология, сосредоточена на исследовании крестьянских обществ и их институтов. Позднее к ним добавилась этноэтнология — теория этносов и этнических процессов, которая стала одной из центральных дисциплин по мере исчезновения первых двух объектов изучения.

Таковы взгляды Ю. И. Семёнова на науку этнография и её предмет.

Но в этой и ближайших статьях нам будет удобней пользоваться термином «этнография» так, как его использовали советские мэйнстримные этнографы, определявшие этнографию как науку чьей главной задачей является комплексное изучение народов мира, их традиционной культуры и повседневного быта. Попытка окончательного разрешения спора о предмете этой науки будет предпринята в соответствующем месте нашего исследования, более подробно исследующей советские дискуссии по этому вопросу.

Как и любая наука, этнография начинала с накопления фактов. На смену случайным наблюдениям путешественников пришла систематическая полевая работа. Именно развитие полевых исследований стало главным признаком становления этнографии как серьезной науки и почти сразу дало впечатляющие результаты — был собран колоссальный объем материала о разных народах.

Далее будет показано, как зарождалась эмпирическая этнография в Российской империи, как начинался сбор этнографического материала, заложившего фундамент для развития науки этнографии.

Возникновение этнографии в РИ

Становление русской и, в целом, европейской этнографии как науки происходило в контексте колониальной экспансии и было обусловлено колониальными целями. Изучение других народов тесно переплеталось с процессом национального самоопределения, в результате которого складывалось ясное и структурированное национальное самосознание.

Однако вплоть до 18-го века происхождение и быт русского народа особо не интересовал ученых. Практически все исследования были направлены на изучение более отсталых народов, как уже включенных в состав империи, так и тех народов, которые только предстояло включить.

«Знать свое отечество во всех его пределах» [19] — таков был главный лозунг для науки и образованных людей той эпохи.

Всё было подчинено этой цели. Стремительное развитие наук при Петре I и после него было нужно, чтобы как можно лучше изучить Россию и способствовать её росту и процветанию.

Выдающиеся деятели русской культуры — такие как Татищев, Ломоносов, Крашенинников, Лепехин, Новиков — горячо поддерживали эту задачу и работали для её выполнения [20].

И многие светлые умы той эпохи так считали и мечтали о том, что смогут с помощью знаний и науки сделать счастливыми все народы внутри и вокруг империи.

К примеру Степан Петрович Крашенинников (1711 — 1755), лично прожив 4 года на Камчатке ради исследования быта местных народов (1737 — 1741), в своем главном труде «Описание земли Камчатки» выражал позицию, что отсталые народы просто еще не смогли прикоснуться к просвещению.
Крашенинников считал, что различия в быту и культуре народов не случайность, а результат закономерного прогресса. Он, как и многие мыслители XVIII века, видел в истории человечества постепенное развитие разума и просвещения [21].

«Все мастерства и художества по большей части от простых и самых бедных начал имеют происхождение…, а потом разумными людьми час от часу приводилось в лучшее состояние» [22]

По его мнению, культура каждого народа развивается от самых примитивных форм к более сложным. При этом конкретные особенности культуры зависят от внешних условий и насущных потребностей людей.

«Нужда делает остроумными… самые дикие народы имеют по обстоятельству состояния своего потребное к содержанию» [23].

Таким образом, Крашенинников объяснял культурные различия сочетанием общего прогресса человеческого разума и локальными условиями жизни каждого народа. В XVIII веке этнография как наука в России еще только зарождалась, и это время называют ее «предысторией». Однако именно тогда началось важнейшее дело — систематическое изучение территорий и народов Российской империи. Несмотря на это, данному периоду и его роли в становлении науки обычно уделяется очень мало внимания.

Во-первых, именно тогда начала складываться модель отношений между наукой и государственной властью. Эта тесная связь впоследствии стала определяющей для развития многих научных направлений.

Во-вторых, под влиянием иностранных ученых в России стали формироваться принципы, по которым описывали и классифицировали разные народы. Даже если изначально эти описания были нужны просто для изучения новых земель, сам подход к систематизации был важен.

В-третьих, в этот период сформировались устойчивые представления русских о Западе. На этой основе стал зарождаться национальный дискурс — то есть идея о «нас» как о едином народе. А эта идея, в свою очередь, стала одной из главных предпосылок для появления этнографии как самостоятельной науки.

Уже в первых памятниках древнерусской письменности содержится осознанный интерес к быту, взаимоотношениям и происхождению народов. Наиболее ярко это проявилось в древнейшем крупном произведении — Киевской летописи, а именно в «Повести временных лет». Этот летописный свод был составлен киево-печерским монахом Нестором около 1113 года и отредактирован игуменом Выдубицкого монастыря Сильвестром в 1116 году. Современные исследования установили, из каких частей и источников он был составлен.

В данной статье мы не будем погружаться в структуру и содержание летописей. Для всех кому интересен это вопрос посоветуем книгу советского этнографа С. А. Токарева «История русской этнографии». В ней можно найти неплохой эмпирический материал и подробный этнографический разбор многих известных летописей [24].

В одном из ключевых памятников древнерусской литературы обнаруживается систематизированный свод этнографических фактов, отличающийся осмысленным подходом к материалу. Нестор не просто их фиксирует, но и выстраивает в связную картину, устанавливая историческую последовательность расселения племен, определяя их взаимоотношения, языковое и генеалогическое родство, бытовые особенности и культурное своеобразие каждого народа. Это позволяет рассматривать Нестора как одного из первых представителей этнографической мысли.

«Слово о полку Игореве…» также считается одним из первых этнографических источников для той эпохи.  Работа датированная 13-м веком «Слово о погибели Русской земли» даёт понимание того, что жители тогдашней Руси были очень хорошо осведомлены о народностях, которые проживали в границах или вокруг «земли Руськой». В коротком произведении упоминаются чахи (чехи), ляхи (поляки), немцы (прибалтийские немцы) и немцы Германии.

Произведение свидетельствует, что, несмотря на экономический упадок и политическую раздробленность, интеллектуальный горизонт русского общества [25] XIII века сохранял значительную широту. Соседние народы продолжали оставаться в поле его внимания. Примечательно, что сама «русская земля», вопреки реальной феодальной раздробленности, продолжала осмысляться в общественном сознании как целостное территориальное и культурное пространство.

Записки тверского купца Афанасия Никитина — ценный исторический источник. В 1466 году он отправился с товарами по Волге в Ширванское ханство (ныне Азербайджан), присоединившись к посольскому каравану. Это была обычная торговая поездка. Однако под Астраханью на караван напали ногайские татары, а корабль с товаром Никитина разбило штормом у берегов Дагестана. Купец остался без всего и не мог вернуться домой с долгами. От безысходности он отправился в Индию, надеясь найти новый торговый путь и заработать на обратную дорогу. Никитин стал первым европейцем, кто подробно описал Индию за 25 лет до того, как Васко да Гама открыл морской путь туда. Свои наблюдения Афанасий Никитин изложил достаточно точно [26]. Вместо кратких заметок путешественника он оставил потомкам детальную, живую картину индийской жизни. Его взгляд купца и бытописателя подмечал всё: от покроя одежды и обилия украшений — например, множества серёг как у мужчин, так и у женщин — до повседневного уклада местных жителей. Он внимательно изучил сложную социальную структуру индийского общества, описал кастовую систему и положение разных групп, а также могущество местных раджей, чья военная мощь зиждилась на боевых слонах и коннице.

Особый интерес Никитина вызывали духовные практики. Он детально описал религиозные обряды, храмы и множество верований, отметив существование 84-х видов вероисповеданий. Стремясь понять чужую культуру, он даже записал одну из местных легенд: «А брамыны сказывают: мы веруем в Адама, а буты, говорят, то есть Адам и род его» [27]. Не остались без внимания и гастрономические привычки. Русского человека особенно удивило то, что индийцы не едят говядины, не пьют вина и пива, а основу их рациона составляют рис, кичри (блюдо из чечевицы и риса) и топлёное масло.

Будучи купцом Никитин скрупулёзно перечислил товары, пользовавшиеся спросом: драгоценные камни, ткани, пряности, соль. Отдельно он исследовал рынок лошадей, намереваясь построить на этом бизнес, но выяснил, что хорошие кони хоть и дороги, но вывозить их без специального разрешения правителя невозможно. Он также описал крупные торговые города и оживлённые ярмарки, куда съезжались купцы со всей Азии, запечатлев тем самым экономические артерии региона.

Помимо быта и экономики, «Хождение» содержит ценные сведения по политической географии. Никитин описал государство Бахманидов, его столицу Бидар, а также внутренние междоусобицы и непрекращающиеся войны с соседними государствами, став, по сути, первым русским летописцем индийской политической реальности XV века. Однако далее история шла своим чередом и империя двигалась своей исторической поступью.

Становление России как многонациональной империи в результате стремительного территориального роста оказало влияние на коллективное сознание ее жителей. Этнические группы, прежде известные преимущественно по смутным и зачастую мифологизированным слухам, оказались интегрированы в общее государственное пространство. Ключевым фактором в этом «этнографическом открытии» стало освоение Сибири, в ходе которого русские землепроходцы, крестьяне и служилые люди вступили в прямой диалог с коренными сибирскими народами. Непосредственное знакомство с культурой остяков, самоедов и тунгусов, ранее считавшихся почти сказочными «незнаемыми» племенами, привело к качественному скачку в накоплении этнографических знаний. По своему значению для русского национального самосознания этот процесс можно считать аналогом революции в мировоззрении европейцев, вызванной открытием и колонизацией Америки и иных заморских земель в XV–XVII столетиях.

Безусловно, круг лиц, непосредственно контактировавших с иноэтничными соседями или получавших о них сведения из первых рук, изначально был весьма ограничен. Авангардом продвижения на восток выступали служилые и промышленные люди. Небольшие отряды под руководством казачьих атаманов, пятидесятников и письменных голов прокладывали пути по сибирским рекам и волокам в отдаленные «неведомые землицы». Именно они первыми встречали местные племена, которые еще не платили налоги, и заставляли их присягнуть на верность царю, обложить данью и иногда брали заложников для гарантии.

Информация о новых территориях и народах фиксировалась и передавалась через строго регламентированные документы. Еще во время похода отправлялись письменные донесения — «отписки». По возвращении составлялись подробные отчеты — «статейные списки». Устные доклады участников походов официально записывались в приказных избах в форме так называемых «распросных речей», «сказок» или «доездов» [28].

Ценным источником этнографических сведений были и челобитные, которые служилые люди подавали воеводам или непосредственно в Москву, ходатайствуя о вознаграждении за службу. Многие из этих документов содержат драматические повествования о тяготах пути и столкновениях с аборигенным населением. Таким образом, именно через эти разнообразные документы — отписки, распросные речи и челобитные — в официальный оборот проникали подчас очень точные и детальные сведения о культуре и быте местных народов [29].

Разумеется, все эти документы изначально создавались не для широкой публики, а имели сугубо служебное назначение. Они хранились в архивах приказных изб сибирских городов или в центральном Сибирском приказе в Москве. Аудиторией этих материалов был узкий круг администраторов: высшие чины приказной администрации в столице и воеводы с дьяками — на местах.

Факт того, что эти сведения внимательно изучались и использовались в управлении, находит подтверждение в «наказных памятях» — письменных инструкциях, выдававшихся новоназначенным воеводам или руководителям экспедиций в «новые землицы». В эти инструкции нередко включались, причём с большой детализацией, данные о географии и населении, почерпнутые из более ранних донесений, отписок и челобитных.

На основе комплексного анализа поступавших материалов часто составлялись и развёрнутые «росписи» вновь осваиваемых территорий. Эти описательные документы иногда дополнялись чертежами (картами), которые, к сожалению, в большинстве своём до нашего времени не дошли.

Процесс сбора ясака [30] с самого начала сопровождался систематическим документированием. Первооткрыватели новых территорий, принимая первую дань с местного населения, в обязательном порядке составляли её роспись и поименный список плательщиков. В документах фиксировалась родовая или территориальная принадлежность каждого человека, поскольку многие вносили ясак не только за себя, но и за своих сородичей или «улусных людей». Для оседлых и полуоседлых народов такой административной единицей часто указывалась «волость». Так формировались первые «ясачные книги», хранившиеся затем в архивах приказных изб.

Изначально ясак имел неокладной характер, то есть его размер определялся произвольно, но со временем был введен фиксированный ежегодный оклад. Эта твердая норма могла устанавливаться как подушно, так и для целого рода. В ряде случаев проводились подробные переписи населения с оценкой имущества. На их основе составлялись «окладные ясачные книги», где жители распределялись по волостям и родам.

Несмотря на свойственные тому времени погрешности учета, эти книги давали вполне репрезентативную картину состава и численности населения каждой области. Они содержали ценные этнографические и социальные данные: в них отмечались «князцы» (родоплеменная знать), шаманы, зависимые люди («холопи», «захребетники»), а также фиксировались родственные и экономические связи между плательщиками. В некоторых книгах подробно описывалось и имущественное положение ясачных людей — например, количество скота у якутов или иные источники пропитания. Ярким примером подобного детального документа служат окладные книги Якутского уезда за 1648/49 год [31], представляющая собой исключительно богатый источник сведений.

Безусловно, на данном начальном этапе не стояло задачи разработки теоретических основ изучения народов, их происхождения или культурогенеза. Не поднимался вопрос о самом определении понятия «народ» и не создавалась методологическая база для их исследования. Этот период следует рассматривать как предтечу и начало формирования обширного корпуса эмпирических данных.

Собранные сведения изначально имели сугубо прикладное, административное значение и предназначались для нужд государственного управления. Широкие слои общества не имели доступа к этой информации, и их представления о новых народах формировались, как правило, через устные народные сказания.

Особенностью этого этапа является его избирательность в отношении исследуемых народов. Основное внимание было сосредоточено на так называемых «малоразвитых» народах, в то время как изучение народов с более сложной социальной организацией и культурой еще не началось.

С начала XVIII века к этому добавился и научный интерес, но главная цель оставалась прежней: лучше узнать все регионы многонациональной империи, чтобы укрепить их единство и эффективнее использовать их ресурсы. Именно поэтому крупные экспедиции того времени направлялись в основном на окраины, населенные нерусскими народами.

Сам русский народ, хоть и составлявший основу государства, не считался объектом, требующим специального изучения, — его быт и культура представлялись властям и так хорошо известными. Лишь рост крестьянских восстаний, развитие производительных сил и все более видимое классовое неравенство привело правящий класс к осознанию того, что необходимо знать жизнь своих подданных.

На основе анализа глав [32] фундаментального труда С. А. Токарева «История русской этнографии», посвященных накоплению знаний о народах Сибири, этнографическим сведениям в судебных делах, а также этнографическому материалу в летописях и повестях, можно заключить, что формирование этнографических знаний в России в XVI–XVII веках происходило по нескольким основным направлениям. Первым и наиболее значимым каналом стали официальные документы, порожденные административно-хозяйственным освоением Сибири. В процессе колонизации землепроходцы и служилые люди составляли упомянутые выше «отписки» и «статейные списки», содержавшие первые систематические наблюдения за бытом, хозяйством и обычаями местных народов. Особую ценность представляют ясачные книги, которые, будучи фискальными документами, фиксировали не только податное население, но и детали родового деления, социальной иерархии и имущественного положения, создавая тем самым богатейшую эмпирическую базу данных.

Другим уникальным источником сведений о нормах обычного права и повседневных практиках стали судебные дела. В ходе разбирательств, особенно с участием представителей разных этнических групп, протоколы и свидетельские показания детально фиксировали правовые обычаи, брачные нормы и межобщинные отношения, что позволяет изучать реальные механизмы культурного взаимодействия. Что касается нарративных источников, таких как летописи, жития святых и исторические повести, то они, хотя и не ставили себе научных целей, содержали важные, хотя зачастую фрагментарные и стереотипные, сведения о соседних народах, их нравах и верованиях, описывая их в контексте военных, дипломатических или миссионерских событий.

Таким образом, в донаучный период в архивах государственного делопроизводства накапливались ценнейшие эмпирические данные. Они существовали в виде разрозненного, но обширного комплекса сведений, аккумулированных через государственное делопроизводство, судебную практику и литературные памятники. Собранные первоначально для сугубо практических нужд управления и колонизации, эти материалы объективно заложили прочный фактологический фундамент, на котором впоследствии сформировалась академическая этнографическая наука в России [33].

Особый интерес в контексте изучения истории русской этнографии представляет итоговый картографический труд XVII века — «Чертёжная книга Сибири» Семёна Ремезова. Этот сводный рукописный атлас, созданный в период с 1699 по 1701 годы при участии его сыновей, является вершиной донаучной русской картографии и содержит, вероятно, наиболее полные для своего времени сведения о народах Сибири, дошедшие до нас хотя и фрагментарно[34].

Работа Ремезова систематизировала накопленные к концу столетия географические и этнографические данные. В её создании был использован комплекс источников: как копии с официальных карт, поступавших из сибирских городов, так и оригинальные чертежи, выполненные самим картографом. Итоговый атлас включает 23 чертежа большого формата, которые охватывают всю территорию Сибири и отличаются высокой детализацией. Несмотря на отсутствие единого масштаба, градусной сетки и использование произвольной ориентации (где юг традиционно указывался в верхней части листа), этот труд обобщил существовавшие географические представления.

Первая научная публикация этого уникального памятника была осуществлена Археографической комиссией в Санкт-Петербурге в 1882 году, что сделало его доступным для исследователей [35].

Географический и этнографический интерес России в XVII веке не ограничивался Сибирью. Значительный массив сведений был накоплен и о сопредельных государствах, в частности о Китае. Важную роль в этом сыграло русское посольство 1675–1678 годов под руководством Николая Спафария, направленное в Пекин. В ходе этой миссии был пройден маршрут по территории Сибири, Забайкалья и Китая. В отличие от своих предшественников, Спафарий предпринял целенаправленное изучение китайского языка и различных аспектов жизни империи Цин, что позволило ему собрать и систематизировать комплекс ценных сведений, значительно обогативших представления русского общества о Китае. Труды Милеску-Спафария переиздавались в Молдавии и Румынии [36]

Формирование русской национальной этнографической мысли, окончательно оформившегося в 1830–1840-е годы и рождение этнографии как науки о народности, было подготовлено интеллектуальными процессами предыдущего столетия. Отдельные важнейшие элементы будущей научной парадигмы наметились уже в XVIII веке. Именно к этой эпохе, и в особенности ко времени правления Петра I, относится начало интенсивного и всестороннего взаимодействия России с западноевропейской культурой и наукой.

Эпоха Петра ознаменовала собой наступление принципиально нового этапа в политическом, экономическом и социокультурном развитии страны. Как отмечает С. А. Токарев [37], перед государством стояли масштабные задачи: достижение стратегически важных границ, интеграция присоединенных территорий и проведение глубоких внутренних реформ. Решение этих задач требовало адекватных средств, среди которых — целенаправленное развитие культуры, обучение дворянской молодежи и создание Академии наук. Все эти меры были напрямую связаны с новыми вызовами как во внешней, так и во внутренней политике государства.

Выполнение этих масштабных задач было бы затруднительно без привлечения европейских, преимущественно немецких, ученых в Петербургскую Академию наук. Именно с их деятельностью связано проникновение в Россию самого понятия науки как системного знания, а также внедрение методов историко-критического анализа. Приглашенные специалисты (Эйлер, Бернулли, Делиль, Байер, Шлецер) сыграли ключевую роль в становлении национальной историографии. Ими была проделана важная работа по сбору и систематизации исторических источников, они возглавили комплексные экспедиции, направленные на естественно-научное и историческое изучение территории России. Наконец, с их именами связано создание первой строго научной концепции русской истории, которая стала мощным интеллектуальным инструментом для формирования национального самосознания [38].

«Краткое описание о народе остяцком» (1715) Григория Новицкого по праву считается первой этнографической монографией на русском языке. Её автор, выпускник Киево-Могилянской академии, участвовал в миссионерской деятельности по обращению остяков (хантов) в христианство, что позволило ему собрать уникальный полевой материал.

В отличие от более ранних записок («отписок», «сказок»), создававшихся для служебного пользования и оседавших в архивах, труд Новицкого представляет собой целостное систематизированное описание. В нем подробно освещаются быт, верования, социальное устройство и хозяйство народа. Таким образом, работа Новицкого знаменует важный переход от сугубо утилитарной фиксации сведений к целенаправленному научному исследованию, ориентированному на более широкую, в том числе и образованную, публику. Эта монография стала одной из первых в России попыток не просто отчитаться перед начальством, но и разъяснить российскому обществу культуру иного народа.

Научная деятельность Василия Никитича Татищева (1686-1750) [39] стала ярким воплощением идей эпохи Просвещения в России. Характерной особенностью его подхода, было умение успешно сочетать задачи научного познания с практическими потребностями государственного управления. При этом, как и многие представители той эпохи, Татищев высоко ценил фундаментальное знание и понимал важность просвещения как такового.

Татищев находился на государственной службе, последовательно занимая военные, дипломатические и административные должности. Этот практический опыт существенно влиял на направление и характер его научных изысканий.

Василий Татищев трактовал цели государственной службы чрезвычайно широко, рассматривая их как комплексную программу по системному изучению Российской империи. Его административная деятельность органично включала организацию исследований, направленных на всестороннее познание различных регионов страны. Эти изыскания охватывали как современный быт и хозяйственный уклад населения, так и историческое прошлое территорий, их экономический потенциал и природные ресурсы.

В научном наследии В. Н. Татищева вопросы, связанные с изучением народов, были неразрывно связаны с географией, формируя в его представлении единую комплексную дисциплину. Согласно его классификации, эта область знания относилась к разряду полезных наук и определялась им как «землеописание или география».

В своем труде «Разговор двух приятелей о пользе наук и училищ» Татищев следующим образом раскрывает ее содержание и цели: «Землеописание или география показует не токмо положение мест, дабы в случае войны и других приключений знать все оного во укреплениях и приходах способности и невозможности, при том нравы людей, природное состояние воздуха и земли, довольство плодов и богатств, избыточество и недостатки во всяких вещах, наипаче же собственного отечества, потом пограничных, с которыми часто некоторые дела, яко надежду к помощи и опасность от их нападения имеем, весьма обстоятельно знать, дабы в государственном правлении и советах, будучи о всем со благоразумием, а не яко слепой о красках рассуждать мог» [40].

Эту же тему Татищев развивает в «Истории Российской», где подразделяет географию на математическую, физическую и политическую. Именно в составе политической географии сосредоточены основные этнографические сведения. Как отмечает ученый, «Политическое географии описание представляет селения великие и малые, яко грады, пристани и пр., правительства гражданские и духовные, способности, прилежности и искусства, в чем-либо того предела обыватели упражняются и преимуществуют, яко же их нравы и состояния, и как сии обстоятельства по временам переменяются» [41].

При этом Татищев отождествляет политическую географию с исторической, поясняя: «География гисторическая, или политическая, описует пределы и положения, имя, границы, народы, преселения, строения, или селения, правление, силу, довольство, недостатки, и оная разделяется на древнюю, среднюю и новую, или настоящую». Таким образом, в его научной системе этнография составляла важнейшую часть историко-политического описания страны [42].

Важнейшей научной заслугой В. Н. Татищева стало органичное соединение географического и исторического подходов в изучении народов. Благодаря такому синтезу этнографические данные, включенные в географические описания, получили историческое осмысление. Именно Татищева по праву можно считать основоположником исторической этнографии в России — до него вопросы происхождения и этнической истории народов не ставились столь системно и масштабно.

В своих исследованиях происхождения народов Татищев преимущественно опирался на лингвистический метод. Оспаривая распространенное в его время библейско-генеалогическое объяснение этногенеза, он утверждал, что наиболее достоверным способом реконструкции истории народов является сравнительный анализ языков. Ученый полагал, что «разность и согласие языков», то есть их родственные связи, позволяют проследить исторические взаимосвязи и происхождение самих народов.

На основе этого историко-лингвистического принципа Татищев предпринял одну из первых в России попыток классификации народов. Хотя его система отличалась некоторой искусственностью и непоследовательностью, она включала выделение нескольких крупных групп: «славянские», «сарматские» (в основном финноязычные народы), «татарские» (или «скифские»), а так же «странноязычные» народы, к которым были отнесены тунгусские и палеоазиатские этносы, занимавшие в его классификации особое положение [43].

Особый научный интерес представляет разработанная В. Н. Татищевым программа сбора историко-географических данных [44], распространявшаяся через местные органы управления. Данная анкета, по всей видимости, стала первым в мировой научной практике систематизированным руководством для комплексного изучения географических, этнографических и исторических особенностей различных регионов. Этот документ демонстрирует переход от случайных наблюдений к целенаправленному и системному сбору эмпирических данных, что свидетельствует о становлении научного подхода в изучении народов и территорий Российской империи.

В 1735 году В. Н. Татищев, ориентируясь на западноевропейские научные образцы, разработал и разослал по сибирским городам программу сбора сведений, состоявшую из 92 вопросов. Полученные в 1736 году ответы показались ему недостаточно полными, что он объяснял излишней краткостью первоначальных пунктов. Это побудило его создать расширенную версию анкеты, включающую 198 вопросов [45].

Структура обновленного вопросника отражала административно-политические приоритеты формирующейся империи. Первый раздел содержал вопросы, общие для всех губерний; второй был посвящен регионам с иноверческим населением; третий специально касался татар-мусульман. Такое деление демонстрирует особое значение татарских народов в системе управления азиатскими владениями России.

Содержание анкеты показывает комплексный подход к изучению территорий. В первом разделе преобладали вопросы естественно-исторического характера: о границах, климате, водах, полезных ископаемых. Сведения о народах рассматривались как составная часть географического описания.

Непосредственно этнографическая проблематика разработана во втором разделе анкеты, где немецкая академическая традиция изучения иноэтничного населения нашла наиболее полное воплощение. Здесь содержались вопросы о самоназваниях народов, происхождении географических названий, расселении, религиозных верованиях, обрядах, языке и фольклоре. Внимания заслуживают методические рекомендации: предписывалось собирать сведения постепенно, без принуждения, через переводчиков, хорошо понимающих суть вопросов.

XVIII столетие в истории науки часто именуют «эпохой великих экспедиций». Однако ни в одной другой стране, ни в тот период, ни позднее, научные изыскания не приобретали столь грандиозных масштабов, как в Российской Империи. Данное явление имело глубокие основания: оно было обусловлено потребностями экономического и политического укрепления обширного государства, требовавшего всестороннего изучения своих масштабных территорий. Для становления отечественной этнографии эти экспедиционные исследования имели первостепенное значение. Большинство из них было организовано Академией наук, основанной в 1725 году, чья деятельность изначально была направлена на комплексное изучение Российской империи.

Если В. Н. Татищев адаптировал научные подходы немецкой науки к российским условиям как государственный деятель, то практическое воплощение этих методологических принципов в полевых условиях демонстрирует труд С. П. Крашенинникова «Описание земли Камчатки» (1755) [46]. Это сочинение стало образцом применения системного подхода к изучению отдаленных территорий империи, сочетая географические, исторические и этнографические наблюдения. Работа Крашенинникова не только обобщила огромный фактический материал, но и продемонстрировала эффективность академических методов исследования в практике отечественной науки.

Хотя до С. П. Крашенинникова Камчатку уже изучали такие ученые, как Г. Ф. Миллер и И. Г. Гмелин, их материалы, основанные на данных, собранных в Якутске в 1737 году [47], были добросовестными, но краткими и далекими от полноты. Исчерпывающее описание региона можно было составить, только работая непосредственно на месте.

Весной 1733 года Крашенинников в статусе ученика был включен в академический отряд Второй Камчатской экспедиции Витуса Беринга (1733–1743) под руководством профессоров Миллера и Гмелина. Осенью 1736 года он обосновался в Якутске, помогая Миллеру в выявлении различных архивных документов. Первоначально планировалось, что именно Миллер и Гмелин возглавят полевые исследования на Камчатке, однако их пугали суровые условия полуострова и бытовые трудности. В итоге для проведения подготовительных работ был направлен Крашенинников. В 1737 году он выехал из Якутска в Охотск, где в ожидании отправки на Камчатку изучал приливы и отливы, вел метеорологические наблюдения и собирал сведения по ихтиологии.

Уже в первый год пребывания на Камчатке (1737–1738) в Большерецком остроге Крашенинников составил подробные реестры местной флоры и фауны с русскими и ительменскими названиями. Попутно он собрал множество ценных сведений о быте трех основных народностей полуострова — ительменов, коряков и курильцев (айнов). С декабря 1738 по январь 1739 года он жил в Верхнекамчатском остроге, где проводил исторические изыскания, а в январе–марте 1739 года в Нижнекамчатском остроге вел метеорологические наблюдения. Дважды побывав на реке Камчатке, он существенно уточнил ее карту. В 1740 году ученый совершил поездку на север, к устью реки Караги, в «земли коряков», где, среди прочего, собрал сведения о жителях Карагинского острова, представлявших особую этническую группу — «окорячившихся» ительменов.

В конечном итоге Крашенинников сформировался как профессор натуральной истории и ботаники, о чем свидетельствуют темы его научных работ — «Описание рыбы корюхи и растения левкоя» и «О ряпухе» [48]. Этот выбор ясно отражает баланс его научных интересов в рамках естественнонаучного комплекса знаний, баланс, который складывался не в пользу углубленного изучения народов, населявших Камчатку.

Переломным моментом в судьбе научного наследия экспедиции стал отъезд академика Гмелина в Германию в 1748 году, потерявшего надежду на оперативную публикацию своих трудов в России. Это побудило Академическую канцелярию поручить Крашенинникову срочно подготовить к печати капитальный труд о Камчатке.

Основная часть работы была готова к лету 1752 года, но недоставало исторических данных. Обращение исследователя к Миллеру за помощью совпало с публикацией в Париже карты Деллиля с маршрутом плавания Беринга и Чирикова к берегам Америки. Российские власти стали форсировать публикацию книги Крашенинникова, однако из-за серьезных замечаний Миллера издание задержалось. Ученый так и не увидел свой труд опубликованным, успев провести лишь первую корректуру.

Судьба Крашенинникова и его труда показывает, что в России XVIII века любая научная или общественная деятельность зависела от государства. Без разрешения властей ничего нельзя было сделать.

Интеллектуальный ландшафт XVIII столетия, провозглашавший идеал «научной истины и практической пользы», нередко ставил российского ученого перед сложным выбором. Ему предстояло найти баланс между научной объективностью и государственными интересами, совместить стремление к беспристрастности с гражданской позицией и патриотическими чувствами.

Выдающийся историк Г. Ф. Миллер сформулировал этот идеал следующим образом: «Историк должен быть свободен от предпочтений своей родины, вероисповедания и правителя» [50]. Хотя эта позиция выглядела безупречной с интеллектуальной точки зрения, она содержала серьезные риски с позиций морали и гражданской ответственности. Перед любым ученым, особенно в условиях идеологического давления, встает сложный нравственный выбор между исполнением профессиональным долга перед человечеством и лояльностью общественной системе.

Это не единственные случаи использования протоэтнографических знаний только для пользы государства.

В историографических дискуссиях второй четверти — середины XVIII века вопрос о принципиальной возможности совмещения научной истины и служения национальным интересам России стоял особенно остро. История, в отличие от других наук, была теснее всего связана с концепцией государственности и реальной жизнью государства, что неизбежно приводило к «редактированию» исторического знания политическими соображениями. Политическая конъюнктура в той или иной степени влияла на всех участников сообщества того времени [51].

Задержки с публикацией «Истории Российской» В. Н. Татищева, представленной в Академию в 1739 году и увидевшей свет лишь три десятилетия спустя, нельзя объяснять исключительно репрессивной атмосферой. Подобное объяснение было бы неполным, поскольку одной из причин затянувшейся публикации стало вольнодумство самого историка, который, по мнению современников, в своем труде «православную веру и закон опровергал».

Действительно, Татищев подвергал резкой критике современную ему практику крещения коренных народов, в частности деятельность сибирского архиепископа Филофея. При этом он противопоставлял ей методы христианизации, применявшиеся в Швеции по отношению к саамскому населению. Эта критика церковных подходов и сравнение с иностранным опытом стали важными факторами, осложнившими судьбу его труда [52].

В исторической науке середины XVIII века особенно остро стоял вопрос о совмещении научной объективности и национальных интересов России. История, в отличие от других наук, всегда была тесно связана с государственной идеологией и реальной политикой. Эта связь приводила к тому, что политические соображения неизбежно влияли на трактовку исторических событий.

Все участники исторических дискуссий того времени в той или иной степени испытывали на себе это влияние. Ученым приходилось балансировать между стремлением к научной истине и необходимостью учитывать государственные интересы и «благо» Российской империи.

Иногда научные дискуссии между немецкими академиками и их российскими коллегами, особенно полемика между Г. Ф. Миллером и М. В. Ломоносовым, выходили за рамки чисто научных разногласий [53]. Конфликт особенно ярко проявился во время обсуждения диссертации Г. Ф .Миллера «О происхождении народа и имени российского» в 1749 году, где эмоциональная реакция Ломоносова и его сторонников иногда преобладала над рациональной оценкой научных аргументов [54].

В центре этого спора лежал один из самых главных вопросов русской истории: как и от кого произошло древнерусское государство и его первые правители — династия Рюриковичей?

Г. Ф. Миллер и его немецкие коллеги опирались на данные древнейшей русской летописи — «Повести временных лет». На её основе они сформулировали то, что позже стали называть «Норманнской теорией».

Кратко изложим её суть: разобщённые племена славян, которые не могли договориться друг с другом, добровольно призвали себе правителя со стороны. Им стал варяг (викинг или норманд) Рюрик с его дружиной. Таким образом, по этой версии, сама идея государства была принесена на Русь извне, скандинавами.

Для Михаила Ломоносова эта теория стала личным оскорблением. Он увидел в ней не объективную науку, а удар по национальному достоинству русского народа. По его мнению такая трактовка представляла славян примитивными и неспособными к самоорганизации. Выходило, что без помощи «просвещённых» иностранцев они не могли создать своё государство.

В противовес этому учёный твердо стоял на своей позиции: у восточных славян и до Рюрика существовала собственная, развитая культура и свои формы управления, а значит, они были готовы к созданию государственности самостоятельно [55].

Это противостояние не было случайным эпизодом. Даже спустя годы, в 1760-х, Ломоносов продолжал резкую критику «Сибирской истории» [56] Миллера, направляя свои обвинения не только президенту Академии наук, но и в правительственные инстанции. Результатом стало официальное осуждение Миллера за «непристойности» в его сочинениях по русской истории [57].

Как справедливо отмечал А. Н. Пыпин, Миллер как учёный, принявший российское подданство и посвятивший себя изучению России, стал жертвой жестоких нападок со стороны самих же учёных, включая Ломоносова. Воспитанный в немецкой научной традиции, Миллер придерживался строгих представлений о научной и нравственной обязанности историка, в то время как Ломоносов и значительная часть общества понимали национальное достоинство как необходимость скрывать или приукрашивать неудобные исторические факты. Этот конфликт отражал фундаментальное расхождение в понимании самой сути исторической науки.

Споры между «норманистами» и «антинорманистами» не только определяли взгляды на прошлое, но и формировали стиль отношений между немецкими академиками и их российскими коллегами. В этих дискуссиях складывались свои правила научной полемики, которые потом переносились и в другие области науки. Однако не все участники этих споров могли удержаться от соблазна использовать отсылки к политике как один из аргументов в своих выступлениях. Особенно ярко идейная и эмоциональная вовлеченность обеих сторон проявилась во время обсуждения диссертации Герарда Миллера «О происхождении народа и имени российского» на Академическом собрании в 1749 году [58]. Одним из аргументов со стороны оппонентов Миллера стал якобы недоброжелательный настрой его работы по отношению к русской истории. Как указывал в своих замечаниях Михаил Ломоносов, почти на каждой странице Миллер описывал, как русских бьют и грабят, в то время как скандинавы неизменно побеждают, разоряют русские земли огнем и мечом, повсюду сеют разрушение [59].

Развитие науки сегодня даёт более ясный ответ: каждый из учёных был прав в какой-то степени. Сегодня считается, что древние князья действительно имеют скандинавское происхождение, как об этом писал Миллер. Он и его сторонники выдвигали тезис, что Русь заселяли дикие племена; на территории Древней Руси до сих пор находят скандинавское оружие, предметы быта, рунические надписи. Современная лингвистика стоит на стороне норманистов в вопросе о происхождении княжеских имён: Олег — Хельги, Игорь — Ингвар, Ольга — Хельга.

Главная же заслуга Ломоносова в том, что он интуитивно ухватил слабое место раннего норманизма. Миллер и его сторонники иногда впадали в крайность, представляя славян как пассивную, неорганизованную массу, которой варяги принесли не только князей, но и всю культуру. Династия Рюриковичей и часть элиты, судя по всему, были скандинавского происхождения. Однако они пришли в регион с уже развитой системой племенных союзов, городами и торговлей. Они не создали государство на пустом месте, а встроились в существующие структуры, возглавили их и ускорили процесс создания единого Древнерусского государства. Сама государственность есть продукт сложного взаимодействия славянских, финно-угорских и скандинавских элементов.

Таким образом этот спор заложил основу для более комплексного понимания истоков Руси, которое мы имеем сегодня. Большинство современных историков признают существенное влияние скандинавов на раннюю Русь и считают, что варяги были скандинавами. Однако споры об их роли и степени влияния на формирование государства продолжаются.

Упомянем и другие важные имена, труд которых заложил прочный фундамент отечественной этнографии. В памяти науки навсегда останутся скрупулезные описания народов Восточной Сибири, созданные Яковом Линденау, и работа Оренбургской экспедиции Петра Рычкова, открывшая миру культуру народов Урала и Поволжья. Грандиозная Академическая экспедиция 1768–1774 годов под руководством Петра Палласа, проникла в самые отдаленные уголки империи, а его коллеги — Василий Зуев и Иван Лепехин — дополнили эту мозаику ценными наблюдениями. Их путевые дневники и научные труды стали предтечей науки, которая далее получит имя этнография.

В череде этих выдающихся трудов хочется выделить работу Иоганна Готлиба Георги «Описание всех в Российском государстве обитающих народов» — первая в истории империи энциклопедия народов, которая свела воедино разрозненные знания о более чем тридцати этносах. Этот уникальный свод, сочетавший научную систематичность с художественными описаниями и гравюрами с натуры, на десятилетия вперед стал главным ориентиром для всех, кто стремился понять многоликую этническую палитру России, превратив этнографию из суммы разрозненных наблюдений в целостную картину человеческого разнообразия.

Одной из парадоксальных особенностей становления русской этнографии стало то, что систематическое изучение собственно русского народа, включая родственные белорусский и украинский этносы, началось значительно позже, чем исследование других народов империи. Показательно, что когда в 1770-х годах Иоганн Готлиб Георги подготовил свой фундаментальный труд «Описание всех в Российском государстве обитающих народов», он включил сведения о русских практически случайно — лишь потому, что среди собранных материалов оказались соответствующие иллюстрации. Сам автор, судя по всему, не считал русское население полноценным объектом этнографического исследования. Характерно и то, что четвертый том его труда, посвященный русскому народу, даже не был переведен на русский язык — возможно, издатели полагали, что подобное описание может представлять интерес исключительно для иностранной аудитории.

В послепетровский период произошло важное социальное изменение: быт правящих классов стал более наглядно и заметно отличаться от образа жизни основной части населения. Распространение европейского образования, остававшегося недоступным для простого народа, способствовало формированию четкой границы между «просвещенным обществом» и «простыми людьми». Именно к середине XVIII века в образованных кругах постепенно созрело понимание необходимости изучения собственного народа — русского крестьянства.

Однако для практического осуществления этой задачи потребовались дополнительные стимулы, которые появились лишь в последние десятилетия XVIII века. До того времени интерес к русскому народу, если и проявлялся, был сосредоточен не на современном быте, а на других аспектах. Например, еще В. Н. Татищев занимался вопросами происхождения и древнейшей истории русского народа, его связей с другими славянскими народами, а также изучением сохранившихся памятников старины и пережитков языческих верований.

Вывод

Современные ученые уже достаточно подробно разобрали, какие именно открытия и описания народов были сделаны в российской этнографии XVIII века. Поэтому сегодня главный интерес сместился с простого перечисления этих фактов на более глубокие вопросы о том, как тогда велось само изучение. По сути, нам важно понять, можно ли считать эти старые записи полноценной наукой или это была лишь подготовительная работа. Нужно разобраться, какими идеями руководствовались исследователи того времени, какую общую теорию они использовали, чтобы объяснить жизнь и обычаи разных народов России. И самый главный вопрос — влияли ли их собственные представления и теории на то, какие факты они выбирали для записей и как эти факты истолковывали. Современный подход к этнографии существенно изменился. Сегодня нас интересует не просто сбор фактов и описаний. Гораздо более важной задачей стало теоретическое осмысление накопленных знаний.

Нас волнуют вопросы методологии: какие исследовательские подходы прошлого оказались продуктивными и сохранили свою ценность, а какие были ошибочными? Анализ достоинств и недостатков различных научных методов позволяет лучше понять не только историю этнографии, но и сами закономерности развития человеческих обществ.

Накопление знаний о разных народах, которые позже легли в основу этнографии, было во многом вызвано практическими потребностями. Расширяя свои границы, российское государство сталкивалось с новыми народами — их нужно было знать, чтобы эффективно управлять ими, использовать ресурсы их земель и взаимодействовать с ними. Сначала этим занималась администрация, но со временем сухой учёт пробудил и научный интерес. Именно из этого интереса и начали прорастать первые ростки этнографии как науки, изучающей историю и культуру народов.

Собранные материалы не только помогали власти улучшать систему управления, но и оставили нам бесценное историческое наследие.

Список источников:

1. Бромлей Ю. В. Этнос и этнография // М.: 1973, с. 178
2. Там же
3. Коробкин Д. И. Харузин Николай Николаевич // [Электронный ресурс]. — URL: clck.ru/3QKYLz (дата обращения 24.11.2025)
4. Слезкин Ю. Л. Советская этнография в нокдауне: 1928-1938 // «Этнографическое обозрение», 1993, № 2, с. 115.
5. Лярская Е. В. «Ткань Пенелопы»: «проект Богораза» во второй половине 1920-х — 1930-х гг. // С. 145
Панченко А. В. Взгляд народников в этнологическую теорию
6. Совещание этнографов Ленинграда и Москвы (5/ IV-11/IV 1929 г.) // Главнаука. — М. ; Л. : Госиздат, 1929. «Этнография», 1929, № 2, с. 111
7. Имеется виду совещание этнографов Москвы и Ленинграда (5 — 11 апреля 1929-го года)
8. Толстов С. П. Задачи советской этнографии. Журнал «Вопросы истории», 1954, N11, с. 160.
9. Бромлей Ю. В. Очерки теории этноса, М.: Наука, 1983. — 412 с.
10. Международное совещание коммунистических и рабочих партий и советская этнографическая наука // Журнал «Советская этнография», М. Наука, Вып. 6 — ноябрь — декабрь 1969 г.
11. Васеха М. В. (отв. ред., специальной темы номера). Сибирские исторические исследования. 2023. No1. C. 96-127 // С. С. Алымов «VII Международный конгресс антропологических и этнографических наук в Москве (1964) и трансформация советской науки в эпоху оттепели»
12. Итс Р. Ф. Введение в этнографию: Учебное пособие, Л.: Издательство Ленинградского университета, 1974, c. 8
13. Токарев С. А. (ред.) Основы этнографии. // В. Высшая школа, 1968, с. 5
14. Токарев С. А. (ред.) Основы этнографии. // М.: 1968, с. 5
15. Бромлей Ю. В. Этнос и этнография // М.: 1973
16. Семенов Ю. И. «Предмет этнографии (этнологии) и основные направления ее научные дисциплины> // „Этнографическое обозрение“, 1998, No 2.
17. [Электронный ресурс]. — URL. https://scepsis.net/library/id_1062.html#_fnref13 (дата обращения 24.11.2025)
18. Бромлей Ю. В. Этнос и этнография. // М.: 1973, с. 179
19. Крашенников С. П. Описание земли Камчатки // Неопубликованное предприятие к «Описание земли Камчатки» // Архив АН СССР, разряд I, оп. 13, № 12 // [Электронный ресурс]. — URL. clсk.ru/3QGOhD (дата обращения 24.11.2025)
20. Токарев С. А. История русской этнографии // Составители и отв. редактор O. A. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2015, с. 86
21. Токарев С. А. История русской этнографии // Составители и отв. редактор O. A. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2015, с. 108 — 109
22. Крашенников С. П. «Описание Земли Камчатки» Эксмо, 2019
23. Там же
24. Токарев С. А. История русской этнографии // Составители и отв. редактор O. A. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2015, с. 23, 42
25. Самоназвание — русины
26. Никитин А. «Хождение за три моря». 2-е изд., под. и перераб. — Отв. ред. В. П. Адрианова-Перетц. — М.: Издательство АН СССР, 1958, 284 с.
27. [Электронный ресурс]. — URL.https://azbyka.ru/otechnik/Istorija_Tserkvi/biblioteka-literatury-drevnej-rusi-tom-7/11 (дата обращения 24.11.2025)
28. 1646 после 12 июня. Акты о плавании письменного головы Василья Пояркова из Якутска в Охотское море // Все три акта из руководства, под заглавием: Списки Якутского архива, часть I, в лист на 982 л., писанной с подлинных столбцев для академика Миллера, во время путешествия его по Сибири.
29. Токарев С. А. История русской этнографии // М.: Институт русской цивилизации, 2015, с. 39 //.
30. Натуральный налог, которым обладали в Московской Руси и царской России некоторые народности Поволжья, Сибири и Дальнего Востока.
31. Науч. рук. В. Н. Иванов. Редколл.: Е. П. Антонова, А. А. Захарова, Ю. М. Эскин. Якутская Приказная изба (РГАДА, ф. 1177). Том 1. 1615–1729 гг. Сборник. Якутск: Алаас, 2016. 576 с.
32. Токарев С. А. История русской этнографии // Составители и отв. редактор O. A. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2015, с. 49 — 67
33. Токарев С. А. История русской этнографии // Составители и отв. редактор O. A. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2015, с. 49 — 67
34. Чертёжная книга Сибири // Большая советская энциклопедия: [в 30 т.] / гл. ред. A. M. Прохоров. — 3-е изд. — M. : Советская энциклопедия, 1969—1978.
35. Там же
36. Спафарий Н. Г. Сибирь и Китай // Сб. — Кишинёв, 1956.
37. Токарев С. А. Новые этапы развития русской и советской этнографии. (Проблемы периодизации) // Советская этнография. 1951, № 2. с. 164.
38. Пыпин A. Н. История русской этнографии в 4-эх томах. // С.-Петербург: типография М. М. Стасюлевича, 1890-1892. 4 т.; 24 cm.
39. «История Российская», «Лексикон исторический, географический и политический», «Общее географическое описание всея Сибири«, „Разговор двух приятелей о пользе науки и училищ“
40. [Электронный ресурс]. — URL. https://philhist.spbu.ru/11-biblioteka/istochniki/152-tatishchev-v-n-razgovor-dvu-priyatelej-o-polze-nauki-i-uchilishchakh.html (дата обращения 24.11.2025)
41. Татищев В. Н. История Российская, кн. 1, ч. 2, Ими. Моск. ун-т, М., 1769, с. 501 // [Электронный ресурс]. — URL. https://univer.ru/upload/iblock/ad0/tatishev1_2.pdf (дата обращения 24.11.2025)
42. Степанов Н. Н. В. Н. Татищев и русские этнография — стр. 151 // [Электронный ресурс]. — URL. https://eo.iea.ras.ru/wp-content/uploads/1951/01/eoarchive_1951_1_149_Stepanov.pdf (дата обращения 24.11.2025)
43. Токарев С. А. История русской этнографии // Составители и отв. редактор O. A. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2015, с. 94
44. Шапот Е. Г. Анкеты В. Н. Татищева как источник по истории Сибири // Проблемы источниковедения, X. М., 1962, с. 134 — 153.
45. Там же
46. Крашенников С. П. Описание земли Камчатки // В изложении по подлиннику и под ред. Н. В. Думитрашко и Л. K. Каманина, Москва: Географгиз, 1948, с. 296, 5 ил., карт.: ил., карт.: 23 см.
47. Элерт A. X. Институт истории СО РАН, Т. Новосибирск // История по истории формирования этнографической коллекции Кунсткамеры участниками Второй Камчатской экспедиции // Серия «История», 2018, т. 23, с. 97-111
48. Соловей Т. Д. История российской этнологии в очерках. XVIII — начало XXI b. // М.: Этносфера, 2022, с. 65
49. Беринг и Чириков — русские мореплаватели, которые вместе участвовали во Второй Камчатской экспедиции (1733-1741). Витус Беринг был руководителем экспедиции, а Алексей Чириков — его помощником. Вместе они открыли американское побережье, исследовали Тихий океан, Курильские острова и уточнили карту побережья Азии, хотя слава в большей степени досталась Берингу.
50. Соловей Т. Д. История российской этнологии в очерках. XVIII — начало XXI b. // М.: Этносфера, 2022, с. 43
51. Там же
52. Лебедев E. Ломоносов // Москва, Молодая гвардия, серия ЖЗЛ, 1990 р., с. 453.
53. Пыпин A. H. История русской этнографии в 4-эх томах. // С.-Петербург: типография M. M. Стасюлевича, 1890-1892. 4 т.; 24 cm, c. 145 // Соловей Т. Д. История российской этнологии в очерках. XVIII — начало XXI b. // М.: Этносфера, 2022. — стр. 46
54. Лебедев E. Ломоносов // Москва, Молодая гвардия, серия ЖЗЛ, 1990 г., с. 452 — 468.
55. Лебедев E. Ломоносов // Москва, Молодая гвардия, серия ЖЗЛ, 1990 г., с. 602.
56. Миллер Г. Ф. История Сибири. В 3 — x томах. // М.; Л.: Издательство АН СССР, 1937.
57. Соколов С. В. Первая дискуссия по «варяжскому вопросу» в интеллектуальном пространстве эпохи (к спору Г. Ф. Миллера и M.В. Ломоносова) // [Электронный ресурс]. — URL. https://inlnk.ru/ZZBjMY (дата обращения 30.11.2025)
58. Там же
59. Лебедев E. Ломоносов // Москва, Молодая гвардия, серия ЖЗЛ, 1990 г., с. 456 — 457

Если бы сегодня эти слова произнесло государственное лицо Российской Федерации, коммунисты обрушились бы на него с критикой за русский национализм в многоэтнической стране. Однако левые не уделяют должное внимание этой цитате, ведь она принадлежит Иосифу Сталину, генеральному секретарю Союза Советских Социалистических Республик.

Парадокс: почему интернациональное государство выпячивает превосходство русских над другими народами Советского Союза?

Руссоцентричная идеологическая программа сталинского СССР была невероятно эффективна, потому что позволила не только мобилизовать общество во время Великой Отечественной войны, но и в дальнейшем явилась столпом национального вопроса как Советского Союза, так и Российской Федерации.

Эта эффективность заключалась не в опоре на прогрессивный пролетарский интернационализм, как следовало бы ожидать. Наоборот: руссоцентричность большевистской идеологии черпала себя из консервативных тенденций общества бывшей Российской Империи.

Мы живём уже десятилетия в сталинской руссоцентричной парадигме и не замечаем её. С детства белорусов, украинцев, русских, казахов окружают общие мифические события и герои: Александр Невский, Куликовская битва, Ледовое побоище, Пётр I, Пушкин, Суворов, Кутузов, «Бородино», Ленин, Великая Октябрьская революция. Эти личности и исторические вехи относятся к русской историографии, однако образование и культура в Советском Союзе нерусских национальностей также фокусировалось больше на русском прошлом, чем на своём собственном. Вплоть до развала СССР самосознание нерусских народов воспитывалось как подчинённое процессу русской истории.

Такую тенденциозную интерпретацию нашей истории заметить коммунистам сложнее всего. Начинающие марксисты рассматривают СССР как «золотой век», где ошибки допускались только в мелочах, и некритически относятся к фундаментальным аспектам Советского Союза. Критика экономического планирования, коммунистической партии и её лидеров Ленина и Сталина, советской демократии, женского и национального вопросов в СССР часто воспринимается как атака на коммунизм вообще и как угроза мировоззрению марксиста в частности.

Надстроечную, национальную составляющую СССР нужно изучать и критиковать не меньше, чем экономический базис. Руссоцентризм и этатизм помогли сплотить общество для войны с Гитлером за счёт преуменьшения, осуждения национально-освободительных тенденций и превознесения тяготения к России в историографии нерусских народов. Но в конце концов эта национальная политика как относительно самостоятельное отражение экономической централизации 30-х годов стала одной из центробежных сил, расколовших Советский Союз и запустивших среди бывших братских республик череду гражданских войн, которым не видно конца.

Процесс развития надстройки, как и национальный вопрос в частности, ещё во многом не исследован. Тем ценнее для нас результы большевиков в национальном вопросе, которые не прошли проверку временем. На опыте ленинского и раннего сталинского СССР мы видим, что классово-интернациональные лозунги плохо приживаются у малообразованного населения. Но хорошо приживалась популистская, этатистская, руссоцентричная риторика, которая была неотделима от авторитарной партии, её бюрократического аппарата, культа личности, классового состава СССР, уровня образования населения и членов партии.

На примере СССР можно проследить исходное состояние общественного сознания, какие ценности были у ВКП(б), какие задачи партия ставила и каких результатов, запланированных и случайных, она достигла. При должном уровне обобщения процессов можно применить эти знания для национальной политики ХХI века.

На основе тысячи источников — документов, стенограмм, массовой культуры, методических материалов, дневников, мемуаров — вынесенная в заголовок книга ставит задачу проанализировать не только то, чего хотело добиться советское руководство в политике и пропаганде по нацвопросу, но и то, как официальная позиция воспринималась населением, отвечала ли она их интересам и какие выводы, запланированные партией и случайные, делали советские граждане. Эта книга и корпус её материалов в комбинации с марксистской философией, этнографией и историей партии позволяет углубить рассматриваемые проблемы.

Вот ключевые вопросы, которые изучает книга:

1. Сформировалось ли национальное самосознание у народов Российской Империи?
2. Почему провалилась кампания по мобилизации общества в условиях вероятной войны с Британской империей в 1927 г.?
3. Как случился переход от негативных к преимущественно позитивным акцентам в идеологии касательно Киевской Руси, Московского княжества и Российской Империи?
4. Как учебники “Краткий курс истории СССР” и “Краткий курс истории ВКП(б)” стали идеологическим стержнем СССР?
5. Какие кардинальные изменения в историографии запустили репрессии 37-38 гг.?
6. Была ли критика генеральной руссоцентричной линии?
7. Какие непредвиденные последствия были у руссоцентричной идеологии?
8. Какие задачи ставила советская пропаганда во время войны и какие случались перекосы?
9. Как проходила идеологическая мобилизации нерусских национальностей во время войны?
10. Почему были раскритикованы учебники истории союзных республик Казахстана, Татарстана, Башкирии и других народов?
11. Почему считалось, что именно русский народ внёс решающий вклад в Победу?
12. Как сформировался и какую функцию выполнял “миф о Великой Отечественной войне”?
13. Что способствовало вспышкам антисемитизма и шовинизма в СССР?
14. Как идеологические уклоны использовались во внутрипартийной борьбе?
15. Как изменился характер национальной политики после смерти Сталина?

Почему провалилась кампания по мобилизации общества в условиях вероятной войны с Британской империей в 1927 г.?

Нельзя сказать, что на закате Российской Империи у её народов, даже у русского, сформировалось национальное самосознание. Крестьяне мыслили себя в первую очередь как «вятский», «тульский», «житомирский». Никто не мог сформулировать, что значит быть русским. Соответственно, о сильном патриотизме и желании защищать свою Родину, а не «малую родину», речи быть не могло, что очень быстро стало проблемой ещё в годы Первой мировой войны.

Советское правительство в первые годы после революции апеллировало к «Манифесту коммунистической партии» и в своей пропаганде опиралось на классовые лозунги, пропролетарские и антибуржуазные, и подразумевало, что чувство классовой солидарности будет сильнее национального, территориального или кланового единства.

В 1927 году дипломатические отношения между СССР и Великобританией были разорваны. Страны оказались буквально на пороге войны. Но поднять население на защиту отечества и погасить внутренние конфликты за счёт пролетарской солидарности не выходило. Через десять лет после революции общество было во многом разобщено, разочаровано и проникнуто недовольством. С 1925 всё чаще возникают вспышки протеста против советской власти среди рабочих и крестьян.

Такое положение дел внутри страны грозило разрушить молодое советское государство, случись настоящая война. Как пишет Бранденбергер, жалобы большевиков в течение этого года на неподготовленность общества к войне слово в слово повторяли отчеты царских чиновников об отсутствии сознательности, верности, солидарности среди русских в последние годы старого режима. Национальная политика, образование, культура и пропаганда нуждались в реформах, чтобы сохранить целостность страны.

«Героизация» истории и этатизм

Первое десятилетие советской власти отличалось обличением царского режима и его культурных достижений. Это выражалось в лозунгах по типу «сбросим Пушкина с парохода современности», иконоборчестве, критике русских царей и генералов как слуг империализма. Но новой советской идентичности на одних лишь абстрактных классовых лозунгах не возникло. Хорошо прослеживается, что ВКП(б) отождествляла успех коммунизма с успехом СССР как государства и страны, поэтому стояла задача поддержания территориальной целостности и народного единства Советского Союза. Поэтому акцент в пропаганде постепенно начал отходить от классовой дихотомии к практически антипролетарской категории национальной и территориальной идентичности.

В это время была пересмотрена роль личности как в пропаганде, так и в истории. Чтобы сделать историографические абстракции более понятными населению, было решено в кино, литературе и театре делать акцент на ударников социалистического труда, героев Гражданской войны, партийных работников и выдающуюся интеллигенцию — всех тех, кто сражался и трудился на благо общей Родины.

Учебники также отошли от классово верного, но абстрактного и слабо усваиваемого учащимися подхода к историографии М.Н. Покровского, и переориентировались на демонстрацию исторических тенденций через волю отдельных личностей, таким как Иван Грозный, Пётр I, Екатерина Великая, Николай II, Ленин.

Процесс осознания проблемы занял не один год, и точкой подведения итогов можно считать заседание Политбюро в марте 1934 года. Историк С.А. Пионтковский, который присутствовал там, вспоминает:

Таким образом, и образование, и пропаганда, и искусство были направлены на задачу формирования идеологии Отечества, персонифицируя исторические процессы и события через «героев» и «злодеев». Схемы и абстракции классовой борьбы были сильно «разбавлены» историческими личностями, взятыми ещё из царских учебников, но отфильтрованные с целью охарактеризовать центростремительные, этатистские тенденции как прогрессивные.

Бонус: точно так же было «отфильтровано» советское прошлое в современной России. И Сталин также нашёл своё место, когда под давлением СВО пришлось искать опору на славное боевое прошлое и «собирание земель».

Советская идеология «исторического этатизма» не могла не вызвать вопрос: если централизация власти прогрессивна, почему боровшиеся со сверхцентрализованной царской властью большевики и три революции в Российской Империи в то же время оцениваются положительно?

До установления пролетарской диктатуры, в условиях капиталистического государства, коммунисты, естественно, патриотами и государственниками не являются. О борьбе против патриотизма Ленин писал, например, применительно к ситуации вокруг Брестского мира:

Какие кардинальные изменения в историографии запустили репрессии 37-38 гг.?

ВКП(б) старалась придать себе легитимность через популяризацию советских героев последних пятнадцати лет. Но никто в советском руководстве не предполагал, как на идеологических реформах скажутся партийные чистки. «Большой террор» оказал катастрофическое влияние на агиткампанию, когда официально признанные героические личности в одночасье превращались во «врагов народа»: террористов, вредителей, двурушников, троцкистов и шпионов. В эти годы объёмы изымаемого методического и агитматериала, содержащих фамилии и портреты «разоблачённых» предателей, были сопоставимы с объёмами издаваемых книг, альбомов, журналов, брошюр.

Идеологическая линия менялась от восхваления к осуждению большевистских лидеров, гражданам приходилось с сегодня на завтра принимать противоположную политическую позицию, что стало характерной чертой Советского Союза на протяжение всей его истории, где колебания допустимы только с колебаниями линии партии. Столь резкие повороты в политике и агитации не могли не вводить в заблуждение народ, и вкупе с сущностью государственной власти самой по себе формировался вполне характерный для буржуазных диктатур портрет лояльного гражданина и партийца: вместо научного знания — верность партийной линии, которая зависит от конъюнктуры во внутренней и внешней политике.

Бранденбергер подчёркивает: подобные оценки являются наглядными доказательствами того, что вследствие событий 1936-1938 годов пропагандистская кампания, направленная на продвижение советского патриотизма, оказалась, в сущности, сорвана, поскольку была построена на восхвалении героев недавнего прошлого. Режим, при котором невозможным оказывался даже выпуск официальной биографии Сталина из-за нескончаемых чисток, затронувших в том числе ближайших соратников Генерального секретаря, столкнулся с тем, что все попытки заручиться поддержкой масс разбились вдребезги через несколько лет после начала кампании.

Как возник руссоцентричный этатизм в СССР?

Катастрофические последствия чисток сделали невозможным опору в пропаганде на героев советской эпохи. Европа находилась на грани новой войны, и мобилизационный потенциал советского общества оставлял желать лучшего. Требовались безопасные личности из общего исторического прошлого, которые можно интерпретировать в этатистском ключе для скрепления советского государства. Бранденбергер считает, что историческая преемственность с дореволюционной Россией обеспечила сталинскому режиму чувство легитимности, потому что чистый марксизм-ленинизм оказался на это неспособен.

Упомянутая ранее идея руссоцентричности, приведённая в форме высказывания Сталина, была условно под запретом, потому что противоречила тезисам Ленина из работы «О национальной гордости великороссов». Но с 1936 г., ввиду упадка пантеона советских героев, этой тенденции начали давать ход. Сталин писал в «Правде»:

Именно с 1936 г. в печати стал наблюдаться процесс отхода от продвигавшейся ранее концепции дореволюционной России как «тюрьмы народов» и «жандарма Европы». Если ранее идеологическим ядром было выделение рабочих как передового класса советского общества, то со второй половины 30-х уже говорилось о русском народе как передовой нации Советского Союза. «Большой террор» создал условия и ускорил развитие этой национально-идеологической линии, которую Бранденбергер обозначил как национал-большевизм.

Политика партии в этом вопросе не была последовательной, и в печати соседствовали «классовая» и «национальная» позиции. Проблема осложнялась тем, что образовательные учреждения должны были сформулировать и донести эту позицию для школьников, студентов, партийных школ и Красной Армии. К тому же, желательно было всё-таки предугадать следующий «зигзаг» партии, чтобы избежать последующих репрессий.

Однако непоследовательность не означала, что у ВКП(б) не было понимания, какой должна преподноситься роль государства и русского народа в историографии. Интеллигенция всего лишь отставала от уже сформировавшегося нового взгляда большевиков на национальный вопрос, что подтверждается одёргиванием «ошибившихся» историков, писателей и поэтов. К тому времени уже находился в разработке учебник истории для школьников 3-го и 4-го классов от А.В. Шестакова — «Краткий курс истории СССР», который соответствовал идеологическим задачам партии по централизации и легитимизации власти:

Новый руссоцентристский курс в национальном вопросе и сам учебник Шестакова встретил критику со стороны старых большевиков, например, К. Я. Баумана и В. П. Затонского.

Бранденбергер считает, что опасения Затонского оправдались: «Краткий курс истории СССР» оказался не более чем русским историческим нарративом, составленным линейно от Киевской Руси через Московское княжество и империю Романовых к Советскому Союзу. Нерусские народы появлялись в повествовании, только когда того требовали описания развития империи, например территориальные завоевания, колониальные экспансии и крестьянские бунты. Как и подобает истории, сложенной в основном из выбранных из русского национального прошлого событий, русские фамилии доминировали в списке упоминаемых в тексте правителей, ученых, писателей, народных героев и революционеров. Нерусские имена чаще всего возникали, если появлялись вообще, в главах, касающихся нашествий иноземцев и восстаний внутри страны, когда центральная государственная власть находилась в опасности.

Выход учебника ознаменовал наступление периода, когда партийное руководство начало с большей открытостью выказывать национал-большевистские настроения. Приняв на Красной площади 7 ноября парад в честь двадцатой годовщины революции, партийные руководители переместились в кремлевскую квартиру К. Е. Ворошилова, где Сталин провозгласил тост, в котором кратко обобщил прагматичную историю, идеи которой провозглашал новый учебник:

Сталинское размывание границы между русской и советской историей выдвигает на первый план кажущуюся противоречивой тенденцию партийных лидеров считать себя одновременно и революционерами, и наследниками Российской империи. Подобные национал-большевистские настроения в сочетании с разочарованием от провала «советского» полезного прошлого, вызванного чистками, привели партийную верхушку к следующему выводу: для многонациональной семьи советских народов наиболее эффективным должен стать исторический нарратив старозаветного государственного патриотизма и обороны страны, подчёркивающий особое значение русских. Трактовка истории нерусских народов после 1937 года будет все в большей степени сводиться к узкоспециальным монографиям и научным журналам. Новый последовательный национал-большевистский курс благодаря упрощению и популяризации почти полностью заслонил конкурирующие нерусские нарративы.

Результат национально-идеологического поворота. Несоответствие идеологии и её восприятия населением

Бранденбергер полагает, что существенный прогресс партийного руководства в мобилизации советского общества на индустриализацию и войну с 1937 по 1941 годы стал в значительной степени результатом популяризации нового исторического нарратива, проводившейся последовательно с 1934 года. Она была доведена до совершенства с введением традиционных русских героев, мифов и символов в структуру марксистского нарратива, пришедших на смену учению Покровского. Теперь представители дореволюционной России фигурировали наравне с известными революционерами и более ортодоксальными элементами истории.

С такими идеологическими «настройками» советское общество подошло к Войне, где родится новый эпос со своими героями и грандиозными сражениями с экзистенциальным врагом. Эпос, который станет фундаментом советской идентичности и продолжит жить в националистической форме на постсоветском пространстве.

Как сформировался и какую функцию выполнял «миф о Великой Отечественной войне»?

Если в начале 1920-х годов самым понятным простому человеку лозунгом была ленинская фраза «Коммунизм — это советская власть плюс электрификация всей страны», то девизом сталинской политики в конце 1940-х может служить следующая формула: «Советская власть — это история русского народа плюс миф войны». Вплоть до распада в 1991 году советское государство стремилось подтвердить свой статус с помощью двух эпопей: тысячелетней истории России и Отечественной войны с фашистской Германией.

Великая Отечественная война родила новый эпос, явивший миру новых Александров Невских, Кутузовых и Суворовых и на который могла бы опираться советская власть как героев современного этапа развития России. Поэтому руссоцентричному нарративу в этой области пришлось «подвинуться»: эти подвиги характеризовались не как чисто русские, но русско-советские.

Это не был однозначный поворот в сторону чисто советского нарратива: на периоде Великой Отечественной войны произошла лишь корректировка соотношения русского и советского, которые дополняли друг друга в рамках идеологии руссоцентричного этатизма.

Сочетать «миф о войне» и восхваление дореволюционного российского прошлого удавалось лишь национал-большевизму с его популизмом, руссоцентризмом и приверженностью идее сильного государства, квинтэссенцией чего выступил приведённый в начале рецензии тост Сталина. Но, возможно, наиболее полно идеологическая основа послевоенной политики партии обобщена в рабочем документе Агитпропа, озаглавленном «План мероприятий по пропаганде среди населения идеи советского патриотизма». Он заслуживает того, чтобы процитировать его развернуто:

Борьба с космополитизмом

К сожалению, стремление русских защитить свое национальное достоинство в конце 1940-х – начале 1950-х годов не всегда ограничивалось победными записями в дневниках, пьяными застольными ссорами и письмами к Сталину. Очень часто оно побуждало их обвинять нерусских в низкопоклонстве перед Западом. Нередки были нападки на евреев в связи с приписываемым им карьеризмом и склонностью к торговле вместо «настоящей» работы на земле или у станка. Партийная пресса называла евреев «безродными космополитами», подразумевая, что они от рождения чужие в русском обществе и неспособны ни на ассимиляцию, ни на подлинный патриотизм. Зародившись в период «ждановщины» под флагом критики «буржуазного» влияния в искусстве, эта «охота на ведьм» быстро переросла к концу 1940-х годов в особое движение, известное как кампания «борьбы с космополитизмом». Началось с того, что пресса стала клеймить позором людей с фамилиями, похожими на еврейские, за то, что они якобы препятствовали развитию отечественного искусства, музыки, театра, отдавая предпочтение импортированным «буржуазным» темам. Кампания набирала обороты и вскоре охватила не только журналистику, литературу и общественные науки, но и сферу производства.

В отличие от военного времени, когда официальный антисемитизм имел скрытый характер, данная кампания быстро привела к обострению напряженности в отношениях между народами Советского Союза.

Выводы

Руссоцентризм = национализм?

В отличие от царской России и первых лет большевистского правления, когда еще не было четко сформулировано понятие коллективного самосознания, сталинскому режиму в период с начала 1930-х годов до середины 1950-х удалось пробудить в массах ощущение общности и товарищества. Когда в годы Первой пятилетки возникла необходимость мобилизовать население на выполнение народно-хозяйственных задач и укрепление боеготовности на случай войны, вся тематика советской литературы, кино, театра и изобразительного искусства была призвана воспитать у граждан преданность советской власти. Во второй половине 1930-х годов стал очевиден крах данной пропагандистской кампании, имевшей целью внедрить в массовое сознание чувство советского патриотизма с помощью популяризации целого ряда советских героев. Следом за этим фиаско, партийное руководство призвало на помощь популярные мифы и образы русского прошлого, чтобы поддержать мобилизационный потенциал официальной партийной идеологии.

В попытке согласовать свою прямолинейную и последовательную политику с многовековыми традициями сталинский режим с невиданным размахом старался распространить в обществе идеи «национал-большевизма», используя всевозможные средства культуры и образования. Переиздавались классики русской литературы, ставились старые пьесы и оперы, вновь возводились на пьедестал некогда свергнутые выдающиеся личности прошлого. Крутое изменение курса советской пропаганды широко обсуждалось западными аналитиками, в особенности после того, как Н. С. Тимашев в 1947 году определил его как один из аспектов эпохи «великого отступления».

Рецензируемая книга показывает, что усиление руссоцентризма — это проявление новой национал-большевистской политики, продолжающей популистскую идеологическую линию 1930-х годов, которая ставила задачу мобилизовать население всеми доступными средствами на выполнение плана индустриализации и на победу в возможной войне. В этом отношении привлекают внимание два момента. Во-первых, развернутая мобилизация русской символики в 1937-1941 годы не являлась закономерным историческим процессом, а была скорее вызвана условиями, создавшимися в результате Большого Террора, и несостоятельностью более «советизированной» пропаганды в условиях малой грамотности населения. Во-вторых, каким бы всеохватным ни был руссоцентризм после 1937 года, его никак нельзя считать официальной поддержкой особого русского государственного или национального строительства, поскольку это требовало бы определенной институциональной, политической и культурной автономии для русской нации, а это никогда не входило в планы партийного руководства.

Таким образом, руссоцентризм второй половины 1930-х годов носил чисто практический и популистский характер — даже в большей степени, чем политика «коренизации», т. е. кооптации и культивации национально-патриотических чувств у нерусского населения в республиках в 1920-е и в начале 1930 годов. Бросается в глаза тот факт, что РСФСР так никогда не получила права на минимально самостоятельное развитие отдельно от СССР, даже на самой вершине кампании вокруг руссоцентризма в конце 1940-х гг. Иначе говоря, руссоцентризм после 1937 года не стремился устранить фундаментальный дисбаланс, заложенный в советском государственном устройстве. Как известно, РСФСР изначально входила в состав советского государства без собственных административных органов, имевшихся в Украине, Беларуси, Закавказье и других союзных республиках. В начале 1920-х годов отказ РСФСР от собственной партийной организации с центральным комитетом, от собственной академии наук был осознанной стратегией с целью ограничить русское влияние в обществе.

Это сдерживание самостоятельного государственного строительства в РСФСР находило отражение и в политике партии по отношению к русскому национальному самосознанию. Хотя после 1937 года было воскрешено множество мифов, легенд и героев русского прошлого, всё же они отбирались с большой осторожностью, потому что делалось это в первую очередь для повышения авторитета советского настоящего, а не для пробуждения интереса к русской старине. Централизация самодержавной власти и строительство империи трактовались как предыстория создания советского государства, а такие фигуры, как Иван Грозный и Петр I были призваны вызывать в массах подсознательную поддержку как самой формы единоличного правления, так и конкретной личности Вождя. Проводившаяся в 1930 годы политика ретроспективно оправдывалась многовековой борьбой с различными угрозами существованию централизованного государства, будь то опричнина, «необходимая» для подавления внутренних врагов, или эпические битвы Александра Невского с тевтонскими рыцарями. Советские военачальники, ученые, писатели, художники и композиторы стали наследниками дореволюционных побед на поле боя, в науке и культуре. Даже нежелание Пушкина подчиняться ограничениям литературного канона и его художественный реализм рассматривались как предвосхищение эры социалистического реализма, наступившей после 1932 года. Эта ревизия прошлого, судя по всему, подчинялась определенному закону, согласно которому выборочная реабилитация исторических персонажей, репутаций и достижений зависела от их способности отразить, объяснить и оправдать те или иные аспекты современной советской действительности, не намекая на возможность альтернативных вариантов.

Был ли Сталин русским националистом?

Бранденбергер делает вывод, что вопреки громогласному превозношению русского народа, Сталин отнюдь не был русским националистом и негативно относился к любым призывам к русскому самоопределению. Он рассматривал русских как «руководящий народ», становой хребет многонационального советского общества. Для советских идеологов русский народ служил в буквальном смысле «первым среди равных», «старшим братом» в советской семье народов; они использовали его культуру, историю и демографический перевес над другими в качестве «цементирующей силы» для усиления авторитета и легитимности советского государства. Только этим можно объяснить тот факт, что даже в самом разгаре послевоенного руссоцентризма Сталин так нетерпимо относился ко всем инициативам, хотя бы отдаленно напоминавшим стремление к русскому государственному или национальному строительству.

Национал-большевистская идеология сталинской системы добилась несомненного успеха и вместе с тем придала отчетливый руссоцентристский оттенок пропаганде, которая замышлялась прежде всего как популистская, про-государственная, пан-советская. Поэтому неудивительно, что многие сентиментально-руссоцентристские мотивы официальной советской пропаганды, не только пользовались подлинной популярностью в сталинскую эпоху и в следующие десятилетия, но, пережив крушение СССР, сохраняют большое социальное значение и по сей день.

Рост популярности русской культуры и развивающаяся одновременно с этим способность простых русских людей четко выразить свое ощущение причастности к русскому обществу словами, понятными всем от Петрозаводска до Петропавловска-Камчатского, свидетельствуют о том, что в сталинскую эпоху у русских сформировалось чувство национальной идентичности. Это подтверждают сотни приведенных в этой книге высказываний русских граждан, в которых проявляется их отношение к пропаганде национал-большевизма, исходящей от самых разных представителей советской элиты — начиная с Шестакова, Александрова и Щербакова и кончая Алексеем Толстым, Эйзенштейном и самим Сталиным. Школьники, рабочие, государственные служащие, писатели, ученые, красноармейцы, из которых многие имели крестьянское происхождение, — все они испытали на себе воздействие развернувшейся после 1937 года официальной пропаганды, которое осуществлялось способами, не применявшимися при предыдущих мобилизационных кампаниях ни в 1920-е годы, ни при старом режиме.

Наследие национал-большевизма

Историки и экономисты, такие как Алексей Сафронов и Олег Комолов, высказывались о том, что Советскому Союзу пришлось завершать несвойственные социализму экономические задачи, которые не были решены капитализмом: монополизация промышленности, финансовая централизация, укрупнение и механизация крестьянских хозяйств. Но мало говорилась о том, что отсталый базис был в оформлен в отсталую же надстройку, которая включала в себя несформированную национальную идентичность.

И, как оказалось, феодальное общественное сознание оказалось намного более инертным, чем крестьянское хозяйство и царская отсталая индустрия. Решая задачу по формированию национального самосознания для обеспечения солидаризации и мобилизации внутри страны, имея под собой субстрат из слабо образованного населения с крестьянским менталитетом, облекая агитацию в форму марксистских лозунгов, была получена специфическая для тех условий идеология национал-большевизма.

Идеологический курс на защиту «социализма в отдельной стране» был выбран потому, что руководство СССР отождествляло успех построения коммунизма в мировом масштабе с успехом СССР как такового, а не момента в процессе объединения, распада и снова объединения многих и многих советских республик на Земле. Партийные руководители не рассматривали возможность перерождения советского общества изнутри — только внешняя экспансия в лице агентуры или прямой интервенции угрожала советскому государству. Поэтому были сделаны серьёзные уступки националистическим тенденциям во вред интернациональным идеям марксизма вплоть до популистской антизападной риторики и случаев шовинизма на самых высоких постах.

Это были уступки азбучным истинам марксизма в угоду временным преимуществам — такое принято называть оппортунизмом. Ведь в долгосрочной перспективе эта стратегия обернулась развалом СССР на почве национализма, который оформил экономическую разобщённость. Можно ли сказать, что это был единственный способ сохранить СССР в тех условиях? Возможно. Но был ли это единственный способ, чтобы построить коммунизм? Безусловно, нет. Даже в условиях поражения в 20-е социалистических революций в Германии, Ирландии, Польше, в 30-е годы снова открылось окно возможностей в Германии, а также Испании, Китае и Великобритании. Но неверная политика Коминтерна не смогла воспрепятствовать приходу Гитлера, Франко и Чан Кайши. Возможно, при грамотном проведении интернациональной линии, такой разрушительной войны с фашистами могло и не случится, тогда не было бы нужды разгонять популистскую и националистическую «гойду» внутри первого социалистического государства.

Будучи классовым по форме, по содержанию национал-большевизм оказался буржуазным патриотизмом, который не был преодолён. Ошибочная теория «социализма в отдельно взятой стране» и провальная политика Коминтерна и Коминформа были сильнейшими факторами возникновения просоветского этатизма, когда высшей ценностью для коммунизма являлось сохранение СССР самого по себе — что в общем совпадает с патриотизмом периода реакции. Вот как Виталий Сарабеев описывает буржуазный патриотизм:

Такая логика привела к предательству самих идеологов этатистского руссоцентризма. Так же, как русские были «первыми среди равных» в СССР, такую же позицию занимал СССР среди других коммунистических стран. Советское руководство относилось соответственно к интересам греческих, югославских, венгерских, чешских коммунистов и сторонников в других странах. Оставив греческое подполье на расправу реакционерам, оттолкнув Тито от СССР (который, к слову, сам был «сталинистом без сталинизма»), испортив отношение с европейскими компартиями, Советский Союз со своим патерналистским подходом остался один на один с буржуазными пережитками в базисе и надстройке, которые в конце концов способствовали его гибели.

Классово-индифферентный компромисс если и был тактической уступкой, для того чтобы сплотить население и внести раскол в буржуазный блок, то это была уступка, сделанная без осознания роковых последствий в будущем. У ВКП(б) совершенно точно были силы как запустить эту идеологическую кампанию, так и позже свернуть её. Но последнего сделано не было, вероятно, как не было и полного понимания тех процессов в общественном сознании, которыми советская власть пыталось управлять.

Марксизм же с самого начала заявлял: как развитие производства потребительных стоимостей, так и общественные науки должны опираться на научное основание. Но ради ситуативного преимущества в 30-е годы на фоне внешнеполитических поражений была сконструирована популистская антинаучная идеалистическая идеология, в то время как партия репрессировала выдающихся советских теоретиков, таких как Деборин и его философская школа, Рубин и соратники, Зиновьев, Бухарин и их ученики, и многих других, имена и идеи которых мы сейчас стараемся критически усвоить.

Это привело к тому, что советская философская школа за весь период не показала практически никакого прогресса, потому что больший вес имели лояльные партии люди, как Митин, чем действительно глубокие специалисты, как Деборин. У СССР просто не осталось достаточно сильных теоретиков для развития общественных наук.

Чтобы двигаться вперёд и двигать вперёд теорию научного социализма, национальный и идеологические вопросы, нужно признать данный аспект истории СССР как негативный опыт, в смысле того что было реализовано не лучшее из возможного при наличии реальных предложений и идей внутри партии, возникающие на реальные вызовы. В итоге серия из несвоевременных реактивных мер, ошибок, уступок, многие из которых были гнилыми в основании завели СССР в тупик, а некоторые идеологемы ещё и выступили инструментом его ликвидации и встали на службу современным буржуазным режимам. Мы можем видеть, как идеология национал-большевизма используется частью левого движения России и Беларуси, чтобы оправдать СВО и встроиться в ту же самую руссоцентричную этатистскую повестку, которая проводится уже буржуазным правительством.

Мы должны понять, что если какая-то нация стоит на более высокой исторической ступени, то это не означает необходимость культурной и политической гегемонии этой нации, а необходимость этой нации уступать в пользу других развивающихся народов.

Национальное самосознание не должно строиться на дискриминации. Сильной нации нет необходимости бравировать своей «исключительностью». Настоящий «первый среди равных» народ подставит плечо и с достоинством уступит место на идеологическом поле своим классовым товарищам, чтобы стать вровень, показать свою готовность договариваться и вместе работать над единым будущим, исправляя ошибки прошлого.

Андрей Рудой (признан иноагентом на территории РФ) выпустил видео [1] о Большом сталинском терроре, раскрыв очень важный, часто игнорируемый аспект репрессивной кампании — её направленности прежде всего на партийные ряды ВКП(б). Работе отлично удалось передать масштаб трагедии Большого террора, заключающейся в массовых арестах и казнях людей по вымышленным обвинениям, спланированным и проводившимся по инициативе партийной верхушки под видом операций по борьбе с различными «антисоветскими» группами населения под чутким контролем самого Сталина.

Эта страница истории настолько возмутительна, что даже непосредственным участникам террора, преемникам сталинской политической модели потребовалось публично откреститься от нее на знаменитом XX съезде, возложив всю ответственность за террор лишь на Сталина и Берию. А через полтора года, на знаменитом июньском пленуме, во время разгрома «антипартийной группы», одним из главных аргументов сторонников Хрущёва было непосредственное участие Молотова и других членов сталинского Политбюро в самых позорных репрессивных кампаниях, включая подписание разрешения на применение пыток к репрессируемым [2].

Сегодня же некоторые сторонники социализма, выросшие на побасёнках Реми Мейснера и некоторых гостей Гоблина, убеждены в нормальности и даже полезности практики истребления людей, если это происходит во имя «спасения» Революции и Советской Родины. Ещё один шажок в разоблачении этой нормальности можно поставить в заслугу Андрею.

Мы поддерживаем посыл ролика — вредно идеализировать советский опыт. Согласны, что необходимо развертывать марксистскую критику в отношении первого социалистического эксперимента по всем фронтам, включая не только экономический, но и политический опыт.

Зачем снова о репрессиях?

Понимание причин и закономерностей Большого террора прежде всего нужно нам самим. Без внятных объяснений того, что это и как нам это не повторить, мы всегда будем уязвимы к критике различных группировок правых, которые всегда рады поспекулировать на эмоциях и опасениях масс. Лишь марксистский анализ причин и механизма сталинских репрессий способен предотвратить подобные случаи в новых попытках строительства социализма. Подсветить и обосновать возможные направления и пути для будущих строителей. И уж тем более — искоренить из марксистской мысли нормальность методов Большого террора как средства преобразования общества. Лишь это позволит современным коммунистам дистанцироваться от расстрелов, лагерей и голода в глазах общества. Дистанцироваться от охранительского мифа об оправданности любых репрессий в трудное для государства время.

В пустых фантазиях об объединении левых до сих пор закрываются глаза на нерешенность вопроса о Большом терроре. О каком идейном единстве может идти речь, если для некоторых до сих пор затруднительно даже просто принять факты, накопленные историками-исследователями об этом трагическом эпизоде истории нашего движения? Некоторым, как Даниилу Тяжкуну, вроде как единомышленнику Андрея, тяжело понять явно проговоренные выводы из ролика. Для него это очередной «прогрев» бесплодных споров косплейщиков [3].

Чего не хватает в ролике?

Из замечаний к ролику можно выделить одно главное — отсутствие ответа на главный вопрос.

В своих тизерных постах Андрей обещал рассказать о причинах террора. В начале видео он ставит вопрос: «А зачем все это было?», и позже говорит, что: «…кажется, я все таки нащупал истину. Ну, по крайней мере, надеюсь на это». Но, к сожалению, реального понимания причин террора видео не дает.

В ходе повествования есть лишь несколько коротких предположений, никак не обоснованных конкретными исследованиями. Так, упоминаются ленинские идеи времён гражданской войны, бюрократизация партии, личностный фактор диктатора и его подручных, необходимость централизации экономики. Однако это всего лишь условия, в которых подготавливался и проходил сталинский террор. Конечно, за два месяца создания ролика вряд ли возможно дать более развёрнутое объяснение, чем десятки ранее написанных книг. Но не все исследователи строят вокруг разработанных предположений громких заявлений. На наш взгляд, поставленный в начале ролика вопрос так и остался кликбейтом. Но эта проблема касается не только материала Андрея. Выскажем несколько соображений по теме.

Например, историк Олег Хлевнюк в книге «Сталин. Жизнь одного вождя» [4] выдвигает тезис о том, что Большой террор был своеобразной подготовкой Сталина к войне. Однако каких-либо существенных доказательств такой позиции также не приводится. Более того, по сути, это и есть классическая официальная версия, призванная оправдать убийственную «чрезвычайщину». Мол, в тяжелом международном положении и приближающейся войне не придумали ничего лучше, чем чистки тылов от пятой колонны. Однако ни наличия этой самой колонны, ни успехов в укреплении обороноспособности, связанных с такой чисткой не известно. Чаще говорят об обратных результатах чисток, и даже сам Хлевнюк говорит о дезорганизации армии [5], и отсутствии компетентных армейских спецов на начало ВОВ [6] в попытке объяснить катастрофу лета 41-го.

Также Хлевнюк довольно тесно связывает события с личными качествами Сталина. И действительно, на примере комментариев под роликом или «разгромных» отзывов трудно не заметить распространенность недооценки, перетекающей в полное игнорирование роли личности в истории. Позиция абсолютного детерминизма в вопросе свободы воли, когда течение любых событий абсолютно предрешено вне зависимости от того, что и как вы думаете, какими средствами для изменения ситуации вы обладаете, довольно удобна для потребителей левого контента. Ведь она прекрасно оправдывает как их теоретико-практическую аморфность, так и реакционные позиции, в которых неизбежность террора берется как данность.

В книге «Троцкий, Сталин, коммунизм» [7], которая неоднократно упоминалась в ролике Андрея, Виталий Сарабеев приходит к схожему с предыдущим выводу, смещая акцент на борьбу сталинской клики с оппозицией:

«Цель Сталина и его соратников — не только физическое уничтожение, но и полная дискредитация как коммунистической оппозиции, так и других потенциально опасных элементов, которые могут нанести «удар в спину» в ситуации крупномасштабной войны, — в целом была достигнута» [8].

Да, действительно, Большой террор смог уничтожить бывших участников оппозиции, а также полностью дискредитировать оппозиционные идеи. Однако проблема в том, что это не было уничтожением действительной оппозиции. Собственно, на тот момент оппозиции как реальной силы в стране уже и не существовало, о чем говорит и сам Виталий. Фактов, говорящих о каком-либо реальном развитии оппозиционного движения или распространении его взглядов нет. Но если дело именно в этом, то почему одних Московских процессов было недостаточно для решения такой задачи? В предшествующие годы партии и советам удавалось решать схожие задачи и без Большого террора.

Ещё через террор сталинскому руководству удалось уничтожить и действительно опасные элементы, удалось перенаправить общественное недовольство условиями жизни в русло поиска врагов, вредителей и шпионов, сняв с себя ответственность за неудачи в развертывании социалистической стройки, допущение явного имущественного неравенства и т. д. Удалось снять недовольство некоторых старых ленинских кадров и провести ротацию партийцев, хозяйственников и военных, освободив вакансии через физическое уничтожение тех, кто ранее их занимал. Удалось уничтожить возникающие культы местных руководителей в регионах.

Но почему таких же громких и назидательных процессов, как Московские, с поддержкой сразу всей прессы, не проводилось в отношении партийных коррупционеров с «барскими» замашками, с разбором реально совершаемых преступлений, которых было немало? Неужели такой инструмент был бы хуже террора? Разве ротация кадров требовала освобождать посты исключительно приговорами? Сменяемость кадров еще не была проблемой — ведь в партии и при Ленине проводились чистки и работала система назначенства с момента введения должности генерального секретаря. То есть, в длительном «засиживании» постов ответственны сами назначающие. А в случае с чиновниками масштаба секретарей обкомов, национальных партий и даже укомов — непосредственно Политбюро и Секретариат ЦК. Конечно, шпиономания существовала не только в СССР. Однако способно ли физическое уничтожение 680 тысяч человек защитить страну от иностранных разведок? И снова — с иностранными шпионами в Союзе боролись с гражданской войны, а до того — в царской России, но никогда в таком масштабе.

На наш взгляд, все эти меры нельзя оценивать иначе как реактивное устранение ошибок и политических издержек предшествующей политики в форме «чрезвычайщины», начиная с задержки в проведении индустриализации и коллективизации.

Сложно отыскать действительные причины Большого террора. Но фактом остаётся то, что предполагаемые цели выглядят довольно незначительными относительно масштабов Большого террора, несмотря на предположения, что масштабы кампаний в рамках этой спецоперации превысили планируемые. Вся решавшаяся таким образом проблематика: оппозиционные взгляды, общественное недовольство, партийное недоверие, некомпетентность кадров и т.д. — все это имелось в стране и в предшествующие террору годы. Как пример, все обозначенные проблемы выступали перед властью в годы коллективизации и последовавшего за ней голода. И выступали действительно в острой форме, а не абстрактно в виде страхов Политбюро. По крайней мере, в работах самого В. Сарабеева [9] и О. Хлевнюка [10] степень общественного напряжения как среди рядовых граждан, так и в партии, показана острее. И несмотря на то, что репрессивное, в том числе и внесудебное, решение этих проблем осуществлялось крайне жестко и масштабно, оно однозначно блекнет в сравнении с Большим террором.

Интересно ещё одно замечание Виталия Сарабеева:

«Большой террор оказался абсолютно неэффективным в плане борьбы с буржуазными и ревизионистскими элементами. И Хрущев, и его соратники по уничтожению марксистского содержания политики КПСС благополучно пережили чистку…».

Сколько в политике ВКП(б) было марксистского, а сколько иного содержания — требует отдельного исследования.

Также важным моментом является вопрос об окончании Большого террора. Какие события в общественном настроении, экономической жизни или их динамике послужили маркером, сигналом о том, что террор больше не нужен? По каким параметрам руководство СССР оценивало успехи борьбы с инакомыслием? Без ответа на данные вопросы невозможно адекватно оценить гипотезу о своеобразной подготовке к войне или централизации экономики через репрессии.

Замечания к ролику

Враги ленинизма

Андрей [14:20]:

«...в ленинизме очень чётко прослеживается мысль, что врагами могут быть не только либералы, не только правые, но и сами левые».

Сам по себе поиск врагов, а уж тем более поиск его в ленинизме, как это делает Андрей — дело сомнительное. Известно, да и в ролике об этом упоминается, что большевики сотрудничали со всеми, кто был готов работать на развитие советов — как в период до революции, так и во время, и после. Сам этот вопрос решается не в абстрактном ленинизме, а в конкретном истмате. Ведь он напрямую связан с общностью или, наоборот, различием интересов, а с ними — общностью целей и задач политических групп в конкретных условиях. Апелляция же к абстрактному ленинизму и есть то самое «кривое использование» идей, в котором «открываются лазейки для иезуитства и самоуничтожения», о которых говорит Андрей.

Во взглядах Ленина на различные проблемы приходится разбираться с тем, в каких условиях писались те или иные работы, особенно когда речь идет о письмах, декретах и публичных выступлениях, а также кому они были адресованы. Действительно ли эти идеи принадлежат ему, а не созданы апологетами позже? А огульные отсылки зачастую используются лишь для подкрепления шатких позиций догмой, апелляциями к идеологическим лозунгам или фразам. Например, таким образом были разработаны сталинские «теории» о построении социализма в отдельно взятой стране, о построении социализма «в основном» и т. д., да и сталинский мифический «ленинизм» в целом. В конце ролика [2:25:54] Андрей верно советует: «…не уповать на сочинение столетней давности как на Библию», однако избежать ловушки огульной отсылки к ленинизму ему не удалось.

Конечно, нельзя не согласиться с утверждением Андрея о том, что инструменты террора создавал не Сталин и они использовались еще при Ленине, что заслуга Сталина — доведение их до абсолютного сумасшествия, с небольшой прибавкой некоторого новшества — санкционирование применения пыток, которые назвали «физическим воздействием». Показательно, что за четыре года Гражданской войны (1918–1921) органами ВЧК было расстреляно не более 50 тыс. человек, с учетом того, что большинство из них были уголовники и бандиты [11]. Сталинский же аппарат сумел найти в меньший срок в разы больше «врагов» — и это в отсутствии открытой вооруженной борьбы.

Неизбежность репрессий

Возможно, огульная апелляция Андрея к ленинизму и привела Даниила Тяжкуна к выводу о том, что «…любая новая революция автоматически ведёт к массовым репрессиям революционеров». К такому выводу могли подтолкнуть и некоторые неаккуратные промежуточные итоги Андрея, даже несмотря на то, что подобный вывод вовсе не соответствует посылу ролика в целом.

Например, на стандартную и необоснованную претензию [26:36] о том, что «если бы оппоненты Сталина победили, то террор был бы всё равно такой же, а может быть, даже и хуже», Андрей оговаривается: «На мой взгляд, это бездоказательное утверждение». При этом на сам вопрос отвечает так: «Но вопрос в их [репрессий] масштабе».

Конечно, подобная претензия бездоказательна. Нет никаких оснований для переноса необходимости террора в такой форме на другие варианты строительства социализма без понимания причин Большого террора, его необходимости, обоснования его успеха или неуспеха в решении поставленных задач. В этом и заключается несостоятельность этого аргумента, в котором, вдобавок, невольно признается неизбежность сталинской формы репрессий.

И дело не столько в масштабе репрессий Большого террора, не столько в количестве убитых, а в способе и обстоятельствах их уничтожения, в правовой необоснованности репрессий, в правовом беспределе. Ведь не так важно, кого судят — невиновного, или вора, или убийцу, — если его обвиняют в заговоре, которого никогда не существовало, а вместо доказательств используются лишь выбитые под пытками самооговоры, ложные свидетельства и доносы. Это не суд, а расправа. Собственно, некоторые случаи подобного абсурдного судилища еще и не постеснялись выставить на всемирное обозрение.

Вопиющая лживость и жестокость сталинских репрессий несколько отодвигают их масштаб на второй план. Именно поэтому аргументы авторов ТГ-канала rev01ution.red [12] в отношении возможной альтернативы террора Троцкого не имеют под собой оснований. Например, они ссылаются на его слова о том, что армию невозможно построить без террора в адрес тех, кто не исполняет приказ, и выносят эту практику за пределы функционирования воюющей армии.

Да, можно признать суровость закона и мер, применяемых военным трибуналом, и даже критиковать ее. Но одно дело — условия реальных боев гражданской войны и реальное нарушение приказов, влекущее за собой реальную ответственность. И совсем другое — безосновательная антиправовая кровавая расправа по подложным делам в обстановке «жить стало лучше, жить стало веселей». Критика ролика от rev01ution.red свелась к схеме «Сталин = преемник Ленина = Ленин» [13] и паре ничего не доказывающих картинок о «силе» компартий [14] и темпе развития [15]. Добили «железным» аргументом: если в партии остались старые кадры, значит, старые кадры не уничтожались [16].

Ликвидация полезных и бесполезных кадров

Теперь к аргументу Андрея о ценности кадров [2:15:38]:

«Я уверен, что найдётся много зрителей, которые будут указывать на ошибки или неподобающее поведение многих убитых лиц. И порой эту критику, наверное, даже можно принять. … Эти люди могли развивать теорию, могли быть полезными в обороне страны от нацизма, в строительстве социализма, а в результате они были просто ликвидированы. Остались такие люди, как Хрущёв…».

Тут Андрей оказался в формально-логической ловушке. О кадрах мы скажем ниже, но важно понимать, что полезность или бесполезность кадров имеют значение, когда речь идет об их применении. А беспредел Большого террора не могут оправдать ни полная бесполезность, ни даже вредность старых кадров, если, конечно, они не нарушают соответствующие статьи закона. Ротация кадров посредством их убийства — это не коммунистическая практика.

Таким же образом на предположение о том, что проведение Большого террора [2:17:17] «…нужно было для централизации, для проведения ускоренной модернизации, для того, чтобы создать фундамент для социалистического строительства», Андрей ответил:

«Да, это так. Сталин действительно провёл модернизацию и заложил фундамент, экономический фундамент для дальнейшей победы, но уничтожил перспективы социализма».

И снова он попадает в ту же ловушку. Без доказательства прямой связи экономических успехов в СССР с Большим террором этот тезис не имеет смысла. Нам неизвестны факты бурного роста производства, вызванного непосредственно репрессивной кампанией. Напротив, историк О. Хлевнюк отмечает: «В предвоенные годы советская экономика вступила в очередной кризис…» [17]. В то же время экономист Г. Ханин, говоря о связи экономики с репрессиями, делает следующие заключения:

«Какими бы ни были долгосрочные результаты этой чистки, на первых порах она неизбежно должна была дезорганизовать всю систему управления экономикой. Думать, что в этих условиях можно добиться крупных хозяйственных успехов, как планировалось пятилетним планом, было величайшей иллюзией, самообманом. [18]

[...] если оценивать выполнение третьего пятилетнего плана в первые три года пятилетки, то оно выглядит катастрофическим». [19]

И это несмотря на позитивные, в целом, выводы о заложении основ успешного развития. [20]

Безальтернативность террора

Еще один пример неаккуратных промежуточных выводов. В комментарии историка А. Шубина однозначно прослеживается мысль о неизбежности террора [36:27]:

«Проживи Ленин ещё 10 лет. Ну, те же проблемы получились, те же примерные решения. Получилось бы примерно так же. Ну, я надеюсь, без тридцать седьмого года, как мы его видели, потому что это какая-то всё-таки аномалия даже для марксистского учения. Хотя логика своя есть, да? Полный централизм, полный централизм, такое полное очищение из центра. В этом есть своя логика, но, может быть, Ленину бы хватило… интеллигентности бы хватило, чтобы просто, ну, не настолько это воплощать…».

Возможно, в его работах, с которыми мы еще, к сожалению, не знакомы, и есть аргументация такой позиции, но в видео она совершенно не обоснована. Да, конечно, проблемы при строительстве социализма у альтернативного сталинскому правительства были бы схожими. Но без ответа на то, какие проблемы решались террором, заявление, что их решение было бы таким же, — пустое. Да, возможно, централизм и централизация были бы схожими. Но сам факт Большого террора уже свидетельствует о высокой степени централизации власти, что и позволило сотворить подобное. Да и нет каких-либо обоснований безальтернативности террора в процессе централизации.

Террор ускорил реставрацию капитализма

Ещё одно замечание нужно сделать насчет абстрактной позиции Андрея по вопросу влияния Большого террора на контрреволюционные процессы в стране. По мнению Андрея, Большой «террор открыл дорогу ползучей реставрации капитализма в Советском Союзе» [2:22:57]. На наш взгляд, важно уточнить, что непосредственно Большой террор сложно связать с реставрацией, но необходимо раскрыть его реальное влияние на усиление вредных тенденций в социалистическом строительстве.

Развитие социалистического строительства детерминируется развитием научного планирования и, как следствие, имеет тенденцию к всё более интегрированному, а потому и эффективному хозяйству. Террор же вёл только к ещё большей централизации власти. Но централизация власти автоматически не подразумевает научной централизации хозяйства и не может её подменить, как верно заметил Давид Ростомян в своей недавней заметке [21]. Централизация рычагов управления может быть реализована с пользой для развертывания научного планирования, если у власти окажутся компетентные марксисты, но может и во вред. В таких условиях возвышается роль узкой группы управленцев, от компетенций, настроений и произвола которых начинает зависеть очень многое. Нормализация же террора как средства в условиях перманентного поиска врагов для сохранения сверхцентрализации власти вела к тому, что успешные решения верхушки при развёртывании научного планирования могли быть уничтожены руками самой же верхушки. А вместе с решениями уничтожались и их талантливые исполнители или инициаторы. В пример можно вспомнить репрессии в отношении «генетиков» в планировании и дело Госплана. Последствия террора в отношении сотрудников Госплана сказались как на дальнейшем развертывании научного планирования, так и на снижении роли Госплана как «законодателя хозяйства». Подробнее об этом можно прочитать в книге «Большая советская экономика» Алексея Сафронова [22].

Андрей верно замечает, что во время террора было уничтожено много компетентных кадров, которые могли бы организованно вырабатывать теорию научного коммунизма, планирования и прочих важнейших вопросов гуманитарных наук, вставших во время практики социалистического строительства. Но культура диктата декретов и вождизма проникала и в такую важнейшую отрасль духовного производства как наука, роль которой при развитии социализма перманентно возрастает. От этого Союз терял время в решении насущных проблем социализма, страдал от недовоспроизводства компетентных марксистов, что аукнулось, конечно же, не сразу.

И такого опосредованного влияния террора на судьбу социализма в СССР можно найти много, что и должно стать одним из предметов постоянного исследования современных марксистов.

На наш взгляд, не сам Большой террор стал непосредственной детерминантой автоматической реставрации, но нормализация его методов как средства стала одним из факторов, склонившим чашу весов в пользу реставрации.

Вывод

Несмотря на присутствие недостатков, описанных выше, и скомканного повествования о предшествующих террору событиях, ролик вышел удачный и актуальный. Передан обширный фактаж не только по террору внутри СССР, но и за его пределами вплоть до фактов убийства собственной агентуры на территориях других стран. Показана направленность террора на ряды ВКП(б). Последовательно переданы безнаказанность, масштабы, жестокость и хладнокровность террора во всех структурах советского государства и национальных окраинах. Представлены аргументы в пользу важности и актуальности рефлексии советского опыта.

Однозначно рекомендуем к просмотру.

Источники:

1. СТАЛИН - УБИЙЦА КОММУНИСТОВ \ STALIN - THE KILLER OF COMMUNISTS - YouTube
2. Молотов, Маленков, Каганович. 1957. Стенограмма июньского пленума ЦК КПСС и другие документы / Сост. Н. Ковалева, А. Коротков, С. Мельчин и др. — М.: МФД, 1998. — (Серия «Россия. XX век. Документы»). — С. 117-119, 565
3. https://t.me/vestnikburioriginals/8679
4. Хлевнюк, О. Сталин. Жизнь одного вождя / О. Хлевнюк — М. : АСТ: CORPUS, 2015. – С. 217-228
5. Там же. С 284-286
6. Там же. С 257-258
7. Сарабеев, В. Троцкий, Сталин, коммунизм / В. Сарабеев — СПб. : Питер, 2021. – С. 302-346
8. Там же. С. 344
9. Сарабеев, В. Троцкий, Сталин, коммунизм / В. Сарабеев — СПб. : Питер, 2021. – С. 170-237
10. Хлевнюк, О. Сталин. Жизнь одного вождя / О. Хлевнюк — М. : АСТ: CORPUS, 2015. – С. 148-183
11. Логинов, В.Т. В.И.Ленин. Полная биография / В. Т. Логинов — М. : Родина, 2021. – С. 682-685
12. https://t.me/rev01ution_red/1259
13. https://t.me/rev01ution_red/1258
14. https://t.me/rev01ution_red/1251
15. https://t.me/rev01ution_red/1253
16. https://t.me/rev01ution_red/1254
17. Хлевнюк, О. Сталин. Жизнь одного вождя / О. Хлевнюк. — М. : АСТ: CORPUS, 2015. – С. 255
18. Ханин, Г. И. Экономическая история России в новейшее время : монография : В 2 т. / Г. И. Ханин. — Новосибирск : Новосиб. гос. техн. ун-т., 2008. – Т. 1. Экономика СССР в конце 30-х годов – 1987 год. – С. 27
19. Там же. С. 28
20. Там же. С. 47
21. Ростомян, Д. Большая советская экономика Алексея Сафронова: рецензия / https://lenincrew.com/big-soviet-economic-review/
22. Сафронов, А. Большая советская экономика: 1917–1991 / А. Сафронов — М. : Individuum, Эксмо, 2025. – С. 304-308

Человеческая жизнь состоит из множества выборов на протяжении всего пути отдельной личности. Некоторые из них занимают крайне важное место в жизни каждого из нас. Указанные выше вопросы представляют собой особый тип проблем, разрешать которые нужно не столько словом или мыслью, сколько действием или бездействием и осознанием следующих за ними последствий. Люди вынуждены решать этические дилеммы. Поэтому важно подходить к делу осознанно, чтобы продолжать существовать в обществе и не терять себя как личность.

Говорят: «Правда у каждого своя». Резонно задаться вопросом: «почему?» Здесь в дело вступает философская наука — этика, которая и занимается анализом проблем моральных аспектов жизни людей. Однако этика часто ассоциируется с попытками научить другого человека нравственной жизни, что редко заканчивается успехом. Поэтому наука о нравственном в глазах обывателя имеет сомнительную репутацию. Это осознают и авторы учебников по этике:

Структура моральной философии состоит из нескольких разделов. В дескриптивном разделе исследуется история морали и этических учений, структура и функции теории морали. В прикладном разрабатываются правила, нормы и принципы поведения в конкретных сферах жизни людей.

Но, решая вопросы прикладной этики, вы вынуждены решать и общие вопросы. Что такое общество? Что такое человек? Обладает ли он свободой воли? Равны ли люди? Кто является субъектом моральной оценки их деяний? Источник морали лежит в обществе или за его пределами? Таким образом, любое этическое исследование с неизбежностью приводит к поиску объективных оснований морали, что составляет раздел метаэтики или моральной онтологии, выступающей логическим основанием двух вышеназванных разделов. Вопрос об объективном существовании морали является основным вопросом этики.

Только после прояснения оснований морали станет возможно выстраивание целостной этической теории в прикладной сфере — на уровне отдельной личности, в системе «индивид — социум», в рамках отношения класса и общества как части и целого. Такая этика послужит ориентиром в решении этических дилемм, поможет отчётливее ориентироваться как в самих себе, так и в окружающих людях.

За ответами на эти вопросы стоит обратиться к истории классической философии. Мыслители прошлого исследовали не только устройство мира, но и то, как человеку в нём следует жить. Они объясняли, как добиваться счастья, как жить достойно, как согласовать свои цели с устремлениями окружающих. Но сперва выявлялась сущность человеческой природы.

I. Человек

Классическая и неклассическая философии давали два полярных ответа:

• идеалистический: человек есть бестелесный разум;
• материалистический: человек есть природный организм.

В первом случае говорится о человеке как о созидающем, мыслящем и духовном существе, ограниченном бренной оболочкой тела и низменных страстей. Тогда для нас высшими ценностями будут только интеллектуальное познание, созерцательная жизнь, отказ от страстей и всего земного. Непонятно только, откуда у человека возник разум: если из самого человека, то разум у каждого свой, и всеобщее согласие в обществе принципиально недостижимо. Если не из человека, то из некой объективной структуры, место которой в классическом объективном идеализме занимал философский бог: «Единое» Плотина, «Форма форм» Аристотеля или «Абсолютный дух» Гегеля.

Второй полярный ответ утверждал, что человек есть биологическое существо, организм. Тогда благим для человека будет счастье, отождествляемое с телесными наслаждениями, а также избегание боли и увечий. В разные эпохи степень стремления к наслаждению варьировалась от умеренного эвдемонизма эпикурейцев Лоренцо Валлы и Джованни Бокаччо до садизма и социального нигилизма Жюльена Ламетри и Фридриха Ницше. Объективной и общесоциальной основы морали в таком варианте тоже нет и быть не может, ведь переживания у каждого организма уникальны: одному нравится сладкое, другому — солёное, а значит, способ стремления к счастью у каждого индивида свой с поправкой на личную моральность по отношению к окружающим. Но разврат чувств сковывается неизвестно откуда появившимся разумом. Уже здесь закрадывается момент рациональности и сознательного умаления собственных страстей в угоду остальным членам социума.

Ясно, что столь разительное противопоставление не встречалось ни в одном философском учении, но тем весомее наше замечание. Дуализм сущностей не позволяет ответить на вопрос: как в человеке соотносятся духовное и телесное начала и чему стоит отдать предпочтение в моральном действии? Так или иначе, тело требует разума, а разум — тела. Крайности сходятся, провал в объяснении требует своей противоположности для устойчивости системы, распадающейся под давлением собственных парадоксов.

Например, по Локку, у телесной «tabula rasa», познающей всё из чувственного опыта, в сознании оказываются априорные разумные законы естественного права, хотя философский бог Локка законодателем не является. Разумные законы естественного права снова берутся из неоткуда. Напротив, по Спинозе, подлинное счастье достижимо только в интеллектуальном познании Бога, а для этого нужно господствовать над вещами и тем самым преодолевать страсти, порождаемые ими. Чтобы господствовать над вещами, необходимо их знать, но познание вещей бесконечно. Таким образом, в попытке освободиться от их влияния посредством познания мы всё больше попадаем в зависимость от них. Стремление к счастью в Боге оборачивается отчаянием дурной бесконечности познания телесных вещей. Приближение к Богу оборачивается действительным отдалением от него. Разум снова попадает в зависимость от телесного.

Новый взгляд на сущность человека дал Карл Маркс. Если классический идеализм утверждает, что человек есть существо разумное, а домарксов материализм — что человек есть существо телесное, то марксизм заявляет: человек есть существо трудящееся.

Человек возникает на базе биологического организма с некоторой предзаданной конфигурацией анатомии и гибкой адаптивной физиологией, что является предпосылкой его человечности. Но это лишь пустая оболочка, сосуд, который нужно наполнить человеческим содержанием посредством труда других людей: любящих родителей, товарищей, сверстников, врагов и друзей, общества как целого и всей его культуры. Только эта активная созидательная человеческая деятельность других членов социума создаёт внешнюю среду, которую маленький человек собственным трудом превращает в своё внутреннее содержание. Этот процесс называется интериоризацией.

Человек становится самим собой в процессе труда, а это значит, что он активен на протяжении всей своей жизни под воздействием внешних факторов. Он подчиняется и сопротивляется трудностям, наслаждается успехами и страдает от всех попыток слепить из него законченную скульптурную фигуру по образу и подобию внешних акторов. Только в такой борьбе вырабатывается внутренний мир и личность каждого из нас.

Только труд, праксис, созидательно-преобразовательная деятельность порождают в нас сознание как субъективную реальность, содержанием которой является реальность объективная. У человека нет никакого прямого доступа в материальный мир, кроме как через органы чувств. Но они являются лишь пассивными поставщиками информации из мира-в-себе, бессознательно рисующих образ мира-для-нас, который мы концептуализируем, «опонячиваем». Практическая деятельность, успешная и неуспешная, постоянно изменяет реальный мир, а также изменяет наше идеальное отражение этого мира и позволяет проверять или опровергать субъективные мыслепостроения. При этом ошибочный результат представляет даже большую ценность, корректируя отражение мира в сознании. Гносеологическое единство мышления и бытия в индивидуальном развитии каждого человека и в историческом процессе всего человечества устанавливается посредством практики как всё большее совпадение содержания отражаемого и отражённого. Это положение релевантно по отношению к камням, чёрным дырам и к окружающим нас людям. «Душа ближнего для нас потемки», пока мы не вступим в практический контакт с таким же сознательным и волевым существом, как мы.

Таким образом, труд создаёт человека как сознательное существо. Его сознательность — действующая сознательность, его телесность — удовлетворяемая посредством практики телесность, а последняя опосредована комплексной волевой деятельностью. Так, конкретной красоты своего тела не достигнешь купанием в любой грязной луже. Она достигается посредством тёплой ванны с ароматными средствами по уходу за телом. Непосредственно сложность удовлетворения духовных и телесных потребностей не зависит от самой телесности и разума. Определяющей будет сложность порождающего их труда, способностей личности и общества, в котором человек существует. Человек — существо общественное, и его родовая сущность реализуется только в общественной системе.

Раскрыв сущность человека, перейдём к следующему шагу.

II. Общество

Исходя из вышеизложенного понимания человека как материально трудящегося существа, мы можем определить сущность самого общества.

Общество на самом фундаментальном уровне представляет собой органическое единство трудящихся людей, продуктов их производства и связывающих их отношений. Это определение подразумевает производство и в узком, и в широком смысле. Под первым подразумевается собственно производство с моментами обмена, распределения и потребления; под вторым — воспроизводство общества как целостной системы: его членов, культурных и духовных феноменов, включая мораль. Непосредственно производство есть начальный и определяющий момент всего социального развития. В производстве создаются вещи и сами люди, происходит преобразование окружающей природы и возникает потребление. Последнее, являясь конечным пунктом и проверкой производства, задаёт рамки и вектор развития будущего производственного цикла.

На этом уровне абстракции важно понимать, что действительное производство и потребление человека сперва существовало в форме возможности, как его объективные способности и потребности. Способности формируют потребности, создавая для них предмет — самого человека или внешний по отношению к нему объект. Потребности порождают мотивы, которые в свою очередь выступают императивом реализации способности в действительное производство. Взаимное порождение первых и удовлетворение вторых реализуется в труде как субстанциональном свойстве человека. Сам труд отличается тем особым свойством, что способен создавать больше предметов, чем необходимо для его поддержания. Благодаря последнему возможны рост, развитие и усложнение социальных связей.

Но невозможно удовлетворить потребность лишь волевым актом или силой мысли. Для этого конкретной потребности необходима конкретная вещь, а её необходимо создать. В процессе производства и потребления человек находится в непосредственном отношении с создаваемой или потребляемой вещью. Но взаимодействие человека с вещью невозможно без взаимоотношений между людьми вследствие объективного процесса разделения труда. Таким образом, в процессе производства складываются отношения между людьми по поводу вещей, то есть социально-экономические отношения. На определённом этапе развития общества и как отношения собственности.

Социально-экономические отношения, будучи объективными материальными связями, складываются стихийно и бессознательно из наличного уровня развития техники и грамотности людей. Эти отношения действуют всегда и повсеместно в обществе, налагая границы и определяя способ стратификации людей в цикле воспроизводства. Однако они незримы напрямую — их открытие заняло у человечества века научного познания социальной формы материи. Вместо этого на поверхности лежат волевые или идеологические отношения собственности, устанавливаемые людьми. Многим исследователям прошлого казалось, что это установление происходит по личному произволу отдельных лиц, но это не совсем так. Если в цивилизованном классовом обществе эту функцию выполняют юридически установленные законы и религия, то в предклассовом обществе способ волевой регуляции экономических и, возьмём шире — социальных отношений, должен был быть иного рода. Этот регулятор — мораль.

III. Мораль

После того как мы выяснили сущность человека и общества, можно, наконец, обратиться к вопросу о морали. Формат краткой заметки не позволяет раскрыть данный вопрос в исторической последовательности, поэтому мы вынуждены ограничиться кратким освещением позиций. Их можно представить следующим образом:

• Нонкогнитивизм: морали объективно не существует.
• Когнитивизм: мораль объективно существует.

Нонкогнитивизм

Нонкогнитивистские направления в метаэтике утверждают, что этические суждения не выражают ни истины, ни заблуждения по отношению к моральным событиям. Высказывания морального типа не содержат объективной информации о мире — они являются исключительно субъективными высказываниями, выражающими либо наши эмоции, либо требования к другому человеку. К первому течению, именуемому эмотивизмом, относятся такие авторы, как Д. Юм, А. Айер, Р. Карнап и А. Макинтайр; ко второму, так называемому прескриптивизму, — Р. Хэар. Они утверждают, что в обществе у людей нет никакого объективного основания морали.

Однако нонкогнитивизму присущ ряд противоречий. Например, не учитывается качественная разница между суждениями типа «Неправильно совершать аборты» и «Мне не нравится, что кто-то совершает аборт». Также данные направления полностью игнорируют исторический и социальный контекст, сводя все высказывания к «выплёскиванию» внутренних императивов индивида наружу в форме слов и действий, не проясняя причин этого процесса (экстериоризация). На самом деле тождественные по форме высказывания «Убивать аморально» или «Не убий!» имеют различное социальное содержание в зависимости от исторической эпохи и положения человека в обществе.

Когнитивизм

Когнитивистские направления утверждают, что моральные высказывания выражают наши убеждения о мире, поэтому они могут быть истинными либо ложными, а тем самым их содержанием выступают некоторые зависимые или независимые от личности моральные факты. В обсуждении источника морали в этом направлении выделяются два ответа: нормы носят либо индивидуальный, либо надиндивидуальный характер. Кратко рассмотрим позиции по этому вопросу:

1) Мораль существует объективно, но она индивидуальна у каждого человека

Она подстраивает общество под личные интересы индивида. Тогда на вопрос об источнике этой внутренней нормы даётся три ответа, вызывающих последующие трудности:

• Норма — это следствие воспитания другими людьми. К такому решению приходили Демокрит, Т. Гоббс, Вольтер, Л. Фейербах и З. Фрейд. Однако тут же возникает вопрос: кто воспитал воспитателя? Таким образом, приходим к парадоксу регресса в бесконечность.
• Норма носит врождённый или априорный характер. Такова позиция стоиков, Р. Декарта, Д. Юма и И. Канта. Тогда остаётся неясным: почему моральные качества разнятся от человека к человеку? Отсюда приходим к выводу о сортах людей внутри одного общества.
• Норма свободно избрана. Так думал И. Фихте, а также софисты, экзистенциалисты и прагматики. Но если мораль свободно избрана, то в какой момент времени происходит этот свободный сознательный акт? Совершается ли он постоянно, пока человек живёт в обществе? А если человек совершает аморальный поступок, означает ли это, что он сознательно выбирает зло, а не добро, или же совершает добро под видом зла?

Как видно, внутри отдельного человека невозможно найти общезначимый источник морали.

2) Мораль объективна и надиндивидуальна

Она действует как принудительная норма по отношению к отдельному индивиду. И снова возникают несколько вариантов ответа на вопрос о происхождении морали.

Первый вариант ответа — бог. Так решали проблему Платон, Августин и С. Кьеркегор. Тут тоже возникают вопросы: почему бог дал именно эти нормы, а не какие-то иные? Если нормы даровал бог посредством своего свободного выбора, то что мешает ему изменить свой выбор в любой момент времени? Что если изменения уже совершены, а человечество об этом не знает?

На все эти вопросы невозможно дать непротиворечивый ответ, так как в любом случае мы столкнёмся с дилеммой Евтифрона. На современном языке она излагается следующим образом: что онтологически первично — бог, выбирающий благую мораль, или объективные нормы морали, которым следует бог? Если первичен бог, то мораль является результатом его произвола и может быть изменена в любой момент. При признании верным второго варианта, бог оказывается лишь ненужным посредником и, тем самым, перестаёт быть богом как последней и всесовершенной сущностью мира.

Второй вариант ответа — общество. Этой точки зрения придерживались Л. Фейербах, Ж. Лакан и представители Франкфуртской школы. В таком случае истинной моралью является та, что исповедуется в данном обществе в данный момент времени. Соответственно, невозможно соотносить и оценивать моральные установки разных обществ, так как нет единой шкалы этической оценки. Все действия в обществе, считающиеся моральными, являются морально допустимыми; наоборот, все действия, считающиеся аморальными, таковыми и являются. После смены одного типа общества на другой все старые нормы резко становятся аморальными, а все новые — априорно допустимыми и моральными.

Из всех приведённых вариантов ответа следует только одно положение: невозможно найти объективное основание морали только в человеке либо только вне человека — требуется некий третий вариант. Его предлагает диалектический материализм. Этот взгляд на проблему источника морали звучит следующим образом: мораль находится и в человеке, и в обществе; источником же её являются объективные закономерности производства и социального общежития.

Социально-экономические отношения существуют объективно и действуют на каждого человека незаметно, определяя его место в производстве, долю получаемого им общественного продукта и уровень личного властвования над обществом. Объективные законы общежития осмысляются людьми в формате норм и правил, гарантирующих выживание максимума членов общества.

Например, в племени по отношению к окружающей нас природе действуют общезначимые правила охоты и сбора ягод, заготовления мяса. По отношению к людям внутри общества действуют табу на инцест, каннибализм или немотивированное убийство родича. Во вне действуют правила обмена с другими племенами, принцип талиона. По отношению к новорождённому члену общины устоявшиеся моральные нормы общежития выступают внешней принудительной силой, действующей методами личного примера, поощрения за верные поступки и наказания за ошибки.

Таким образом, внешняя сила посредством действия общественной воли, то есть единой воли всех индивидов, несводимой к сумме отдельных её членов, встраивает подрастающего человека в конкретное производящее общество. Со временем развивается способ хозяйствования коллектива. Старые нормы перестают быть актуальными для изменившегося способа производства — закономерно требуется смена моральных норм общежития. Объективное изменение материальной жизни общины влечёт за собой смену моральной парадигмы и конфликт на уровне поколений.

Неслучайно выше встречались понятия «община» и «табу». На начальных этапах развития общество представляло собой единое целое, но об этом единстве можно говорить с оговорками. При отсутствии раскола на классы, нормы индивидуальные и общественные, личные и общечеловеческие были тождественны. В дальнейшем, в ходе исторического развития средств производства и возникновения цивилизации, а вместе с тем и раскола общества на эксплуататоров и эксплуатируемых, произошло разделение морали по линии классов. И каждый класс на протяжении веков пытался выдавать собственную мораль в качестве морали общественной.

Со временем возникли новые формальные методы контроля общежития — ими стали законодательное право и религия, а мораль будто бы отошла на второй план. На самом же деле она вошла с ними в тесный симбиоз, периодически вступая в противоречие с формальными отношениями, а иногда сливалась до почти неразличимого тождества. Например, в США раба можно было законно эксплуатировать до смертельного изнеможения, но по велению морали белые граждане помогали чернокожим бежать в северные штаты. А примером почти полного слияния является религиозная заповедь «Не убий!», на протяжении истории выступавшая моральным ориентиром для большинства людей.

Заключение

Подводя итоги, необходимо сказать несколько слов о незатронутых проблемах. Вопрос о соотношении классового и общечеловеческого в морали нового типа и о роли идеологии в данном процессе требует для своего рассмотрения отдельной полноценной работы. Более того, данная заметка является не просто началом, а началом начала ответа на столь обширный вопрос о ценности человеческой жизни. Для достижения этой цели необходимо подробно рассмотреть вопросы более высокого порядка: отношение долга и счастья на уровне отдельного человека, противоречие индивидуального и общественного в жизни личности, соотношение классового и общечеловеческого в морали в классовых обществах. Также мы пока не рассматриваем вопрос о соотношении феноменов морали и нравственности, то есть отношения теоретических знаний индивида о должном и его реальных поступков. Эти вопросы мы раскроем в будущих заметках.

Главное помнить, что только…

Список литературы:

1. Гусейнов А.А., Апресян Р.Г. Этика: Учебник. — М.: Гардарики, 2000. // С. 2–3.

2. Маркс утраченный и Маркс обретённый. Книга о философии Маркса и о том, как и почему в России её потеряли и обрели вновь. —  под науч. ред. А.А. Коряковцева, Москва; Екатеринбург: ИФиП УрО РАН; Кабинетный учёный, 2021. // С. 157.

3. Маркс К. Заметки по поводу книги Джемса Милля. — Вопросы философии, 1966 № 2 // С. 119.

4. Семёнов Юрий Иванович. Общественная власть: Сущность, возникновение, историческое развитие, формы. Историко-теоретический очерк. — М.: ЛЕНАНД, 2021. // С. 18–19.

5. Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 1. Наука логики. — М.: «Мысль», 1974. // С. 78.

Вопрос и проблема

Сегодняшняя лекция посвящена проблеме общего и отдельного. Казалось бы, что за проблема такая? И почему проблема? Для человека, неискушенного в философии, это вовсе не проблема, если она не мешает крепко спать и вкусно кушать.

Между тем трудно представить человека, который бы не использовал разного рода обобщения, обозначая их именем, знаком, словом для взаимодействия с другими людьми, планирования своих поступков и ориентирования в мире. Каждый день человек использует огромное множество слов — «добро», «вкусно», «холодно» и т.д., — денотаты которых наблюдать в чистом виде мы не можем. Но мы используем знаки, при этом редко задумываясь об их природе, их взаимосвязи с миром и тем, что они представляют собой в сознании. К тому же, человек не замечает, что большинство слов носит общий характер, но универсально подходит для описания многих единичных предметов мира.

Вопрос о словах и их природе беспокоил мыслителей задолго до появления современной науки. Можно вспомнить саркастический диалог Платона, в котором Сократ и Гермоген дискутируют о природе имён вещей. Философы поставили ряд вопросов: присущи ли вещам имена сами по себе? Являются ли имена некой сущностью самой вещи или же они произвольно выбираются людьми путём общего согласия? Таким образом, проблема общего и отдельного существует и выходит далеко за рамки философии, пронизывая всю жизнь человека. Именно от решения данной проблемы будет зависеть правильное понимание того, что стоит за обобщениями в мире самом по себе, чем они являются в процессе познания и какую роль они играют в нашей жизни.

Как вы могли заметить, проблема общего и отдельного неотделима от проблемы имен, слов. Однако прежде чем поставить саму проблему, мы поговорим о связи знака, его смысла — понятия — и значения.

Диалектический материализм

Диалектика — наука о всеобщих закономерностях движения природы, общества и мышления. Диалектическая логика занимается изучением разумного мышления и построением субъективной диалектики как отражения в сознании закономерностей движения материи в бесконечном многообразии ее форм. Это многообразие может быть выражено только в предельно общих категориях, в их взаимосвязи — т.е. в формах мышления.

Основной формой мышления как рассудочного, изучаемого формальной логикой, так и разумного, изучаемого логикой диалектической, является понятие.  Тогда важно определить, существуют ли понятия как формы мышления и чем является мышление как таковое? Если понятия всё-таки существуют, то в каком отношении они находятся с объективным миром?

Соотношение языка, речи и мышления

Когда у нас появляется необходимость выразить наблюдаемое явление, мы используем речь. Для этого мы в мышлении посредством языка формируем из понятий суждение, оформляя его в некое предложение. При этом мы можем говорить:

1. О смысле предложения, который оно несёт;
2. О смысле слов, из которых оно сформировано;
3. О самом явлении как таковом.

В таком случае от внимания ускользает момент различия непосредственно слова, смысла слова (понятия) и того, что этим словом обозначается.

Мышление неразрывно связано с языком. Язык включает в себя слова, которые являются материальными знаками, в то время как смысл существует лишь в сознании человека.  Еще Платон заметил различие между словом и понятием. В дальнейшем, уже в XIX веке, Готлоб Фреге — немецкий математик, философ и логик — построил учение о знаке и двух его значениях: предметном и смысловом.  Для разъяснения своей идеи Ф. Фреге использовал т.н. «семантический» треугольник, выражающий отношения между знаком, понятием и обозначаемым явлением. В последующие годы учение математика было более детально проработано другими исследователями, однако споры о том, чем является смысл знака, идут до сих пор.  Можно, сохраняя традицию Платона, обозначить смысл знака термином «понятие».

Важный момент, который упускается из виду, заключается в следующем: слово и понятие — вовсе не одно и то же. Конечно, нет слова без понятия и понятия без слова — в этом отношении просматривается их тождество. Однако понятие может быть только идеальным, в мире самом по себе оно не существует — слово-знак же, наоборот, материально. Момент тождества часто абсолютизируют, заявляя, что слово и есть образ мира, — но это ошибка. Слово и понятие тождественны лишь частично, а потому Ю. И. Семёнов весьма обоснованно вводит термин «словопонятие», который точно фиксирует их взаимосвязь.

Классификацией понятий, т.е. делением их на логические классы по видам и родам, занимается в том числе и формальная логика. В ней понятия сформированы в особые группы по отношению друг к другу: единичные, конкретно-абстрактные и абстрактно-всеобщие.

Общие понятия. Проблема общего и отдельного

Как уже указывалось, внимание мыслителей привлекали понятия, выражаемые в словах, а также их природа. Но особое внимание привлекали именно общие понятия, именуемые в формальной логике конкретно-абстрактными и всеобще-абстрактными. Примерами таких простых общих понятий могут послужить понятия, выраженные в словах «кошка», «дерево», «дом» и т.п.

Каждый отдельный дом, дерево и кошку в мире самом по себе можно обозначить словами, соответствующими этим понятиям, но каждый отдельный такой предмет не является домом, кошкой и деревом вообще. Каждое отдельное не является непосредственно каждым из них вообще. Но если проблема с понятием «кошка» и поиском «кошки вообще» скрыта от внимания ввиду обозначения данным словопонятием каждой отдельной кошки, то с понятиями «температура», «горький», «скорость», «стоимость», «интеграл» и подобными, — особенно с научными понятиями, — дело обстоит сложнее. Найти отдельный предмет, обозначаемый этими общими понятиями, становится трудно.

Возникает закономерный вопрос: существуют ли в объективном мире не только отдельные дома, кошки и деревья, а дом вообще, кошка вообще и дерево вообще? И если существуют, то каким образом? Другими словами, существует ли в мире самом по себе нечто, что соответствовало бы общим понятиям, выражаемым в словах — т.е. «общее само по себе»? Данный вопрос получил название «проблема общего и отдельного». Ответ на него даёт ключ к решению проблем, связанных с соотношением сущности и явления, необходимости и случайности, а также чувствозримого и умозримого.

Возникновение вопроса. Крайний и умеренный номинализм

Проблема общего и отдельного встала перед философами на рубеже VI—V веков до нашей эры. Но более точно она была сформулирована западноевропейскими философами в Средние века.  В тот период проблема приобрела форму вопроса о природе универсалий (т.е. общих понятий) и их существования в объективном мире. Предлагаемые западноевропейскими философами решения выразились в двух ключевых направлениях: номиналистическом и реалистическом.

Начнём с ознакомления со взглядами номиналистов. Данное течение можно разделить на 2 направления: крайнее — собственно номинализм, и умеренное — концептуализм.

Крайние номиналисты исходили из того, что в мире самом по себе нет общего. Более того, общего нет и в сознании в форме понятий, т.е. существование общего даже в форме понятия в сознании человека полностью отвергалось. Согласно такому взгляду, в мире есть лишь отдельные чувствозримые предметы, вещи и явления, обладающие различными свойствами, и чувствозримые материальные знаки, которыми человек обозначает те или иные чувствозримые отдельные. Они подразделяются на единичные знаки, обозначающие каждое отдельное, и общие, которые обозначают некую совокупность отдельных. Мышление в таком случае или не существует, или представляет собой жонглирование знаками.

Если пренебречь тем, что у номиналистов мышление как особая деятельность по познанию мира отсутствует, то возникает другой вопрос. Как быть с огромным множеством научных понятий и их систем, с помощью которых человек описывает действительность и успешно использует их в производственной практике? Ведь чувствозримых объектов, т.е. коррелятов для научных понятий, отыскать невозможно.

Сторонники умеренного номинализма или, как его ещё называют, концептуализма, также исходили из того, что в мире самом по себе нет общего — в нём существуют лишь отдельные вещи. Общее же существует лишь в сознании человека. Иными словами, общее существует только в сознании человека как общие понятия, универсалии. Соответственно, общее в уме, т.е. универсалии, не существуют без имени, но они являются концептами, творимыми самим человеком. Концепт объединяет некие «общие свойства» предметов, но лишь как название этих «общих» (в смысле сходных — прим. Редакции) для многих предметов характеристик. Именно поэтому течение получило название «концептуализм». По мнению концептуалистов, хотя в мире и нет общего самого по себе, отдельные предметы всё же обладают сходными свойствами и признаками, которые фиксируются в общих понятиях в уме человека в виде концептов. В соответствии с этим, концептуалисты не отрицали существования общего в сознании в форме понятий, а, соответственно, и мышления, но только как явления человеческого духа.

Наиболее яркими представителями данного течения являются Дж. Локк и Р. Декарт. На позициях номинализма стояли представители различных течений в философии: Беркли, Юм, Гоббс. К концептуализму будет правомерно относить и тех представителей материалистического взгляда на мир, которые допускают, что общее существует объективно, но лишь как чувствозримые «общие» признаки предмета, как сходство нескольких предметов и как отражение этих (чувствозримых — прим. Редакции) «общих» признаков в сознании человека. Это своеобразный концептуалистический «выверт», попытка претендовать на последовательный марксистский материализм. Особенно ярко такой подход оформился у советского автора А. П. Шептулина, посвятившего данной проблеме много работ. Но на деле, оставаясь на позициях прикрытого концептуализма, Шептулин так и не вышел за его рамки.

Главный минус умеренного номинализма в рамках материализма заключается в том, что он подрывает теорию отражения. Концептуализм хорошо работает, если мы имеем дело со словами, которые выражают понятия с чувствозримыми коррелятами. Я имею в виду такие понятия, для которых мы можем найти отдельный предмет, тело, отражённое в этом общем понятии. С подобными понятиями — их ещё называют общими конкретными — в основном работает формальная логика. К ним можно отнести «кошку», «дом», «дерево» и т.д., представляющие собой фиксацию качеств вещей, отражённую в понятиях.

Но если мы возьмем научные понятия, которые в формальной логике именуются абстрактно-всеобщими, то увидим, что чувствозримых коррелятов для таких понятий в мире нет. Примерами таких понятий являются «число», «скорость», «энергия» и т.п. При этом данные понятия используются в научных системах, описывающих явления объективного мира. Концептуализм не способен дать ответ на природу таких понятий и быть принят в качестве верного решения проблемы общего и отдельного.

Реализм

Другим направлением в решении проблемы универсалий был реализм.  Как и номинализм, направление не было однородным. Ю. И. Семёнов условно разделил реализм на крайнее и умеренное направления.

Крайний реализм исходил из положения о том, что общие понятия существуют и в сознании, и в мире самом по себе. Такой вывод был сделан ввиду того, что понятия людей очень хорошо описывают действительность, т.е. имеют объективный характер. Отсюда следовал вывод: универсалии существуют в мире самом по себе. Но в объективном мире были лишь отдельные предметы, доступные чувствозрению. Тогда следовало, что в мире самом по себе существует общее (универсалии), но как отдельный мир, недоступный человеческому восприятию. Универсалии образуют особый идеальный мир. Следовательно, по мнению крайних реалистов, существует мир отдельных, доступных человеческому чувственному познанию, и мир универсалий, который можно познавать лишь умом.

Как уже указывалось, именно Платон отделил понятие от слова. Он обнаружил объективный характер понятий, но не их чувственный коррелят. Это подтолкнуло его к идее о том, что общие понятия (универсалии) существуют и образуют особый духовный мир — мир эйдосов. Мир эйдосов существует в действительности, а также первичен по отношению к миру отдельных материальных вещей. Исходя из этого, Платона можно назвать родоначальником объективного идеализма.

Такое решение никоим образом не может быть принято представителями материалистического взгляда на мир — это бы означало переход на позиции идеализма. Важным признаком крайнего реализма или, как его ещё называют, платоновского реализма, был поиск общих понятий в мире самом по себе, но в той форме, в которой они существовали в сознании. Иными словами, при таком подходе универсалии воспринимались как самосуществующие предметы мира. Конечно, найти их в такой форме в реальном мире невозможно, но и отрицать объективный характер общих понятий также нельзя. Подобные рассуждения вели к предположению о существовании идеального, объективно существующего мира универсалий, познаваемого лишь умом. При этом в платоновском реализме отчетливо прорисовывается момент первичности мира эйдосов по отношению к миру чувствозримых материальных предметов: идеи играют главную роль в образовании последних. Таким образом, в трактовке Платона мир эйдосов является образцом, «прототипом» порождающим отдельные предметы.

Уже последующие представители платоновского реализма исходили из признания 3 форм существования универсалий:

• В реальности, существуя до вещей;
• В вещах как их образы;
• В человеческом уме в качестве общих понятий.

Представители умеренного реализма, как и крайнего, не сомневались в объективности универсалий и их существования в форме общих понятий в сознании. Отличительной чертой было то, что эти универсалии не существуют сами по себе, не образуют отдельного мира, как в случае платоновского реализма, а существуют только в вещах, в отдельных.

Наиболее отчетливо такой подход видится в трудах Аристотеля, критиковавшего Платона и его мир эйдосов. Философ исходил из того, что общее присуще многим отдельным вещам и может быть зафиксировано в них, а вот зреть общее само по себе — чистое, вне отдельного — не выйдет. Аристотель делает вывод: с миром объективных универсалий можно попрощаться, ведь он есть пустой звук.

Стоит отметить, что взгляд Аристотеля был противоречивым. Отвергая Платоновский взгляд на существование особого идеального мира общего, он, тем не менее, исходит из представления о существовании отдельных неподвижных вечных форм и бесформенной материи, в единстве которых проявляется многообразие материальных вещей. Вещи возникают и исчезают, но формы существуют вечно, отдельно от т.н. «статичной» материи. Получается, с одной стороны, Аристотель отвергает платоновский мир эйдосов, признавая существование общего в вещах, с другой — остается на позициях Платона, говоря об извечной форме как общем для вещей.

К представителям умеренного реализма, в какой-то мере, можно отнести и Г. Гегеля. У него общие понятия выступают как формы, в которых идёт движение отдельных вещей: общее есть существующие в вещах понятия. Таким образом, Гегель признаёт объективность общего в форме универсалий в вещах.

Проблема универсалий

Проблема решения вопроса общего и отдельного в форме вопроса природы универсалий кроется в двух моментах. Во-первых, с тех пор как Платон обратил внимание на различие понятия и слова, а понятие представляет собой в содержании чистое общее, дальнейшие рассуждения велись в форме поиска такого чистого общего в мире самом по себе. Вопрос ставился так: существуют ли в мире сами универсалии?

В решении проблемы универсалий как номиналисты, так и реалисты выбрали неправильные направления. Из-за абсолютизации своих позиций их взгляды в целом были ошибочными, но при этом содержали элементы истинности. Общее не существует в реальности как понятие, как идея (эйдос), придающая оформленность бесструктурной материи. Но и отрицание существования общего в реальном мире также будет ошибкой.

Односторонность взглядов, приведённых выше, не позволяла выявить действительное положение дел. Нам же необходимо выяснить, как общее существует в мире самом по себе и как оно существует в сознании. К разрешению проблемы ближе всех подошёл умеренный реализм.

Вторая трудность кроется в непонимании действительного соотношения умственного и чувственного познания. Часто мышление почти полностью сводят к чувственному познанию. Тогда из виду ускользает 2 важных факта. Во-первых, общее в мире существует иначе, чем в сознании. Во-вторых, мышление является отражательным творчеством: оно в равной степени творит и отражает.

Ввиду такого положения дел большинство философов либо оставалось на стороне концептуализма, либо сползало на позиции реализма, а значит и идеализма в вопросе общего и отдельного.

Особенно ярко эти метания выразились в кругу материалистов. Они рассматривали мышление как отражение объективного мира. Но, вставая на позиции крайнего номинализма в вопросе общего и отдельного, материалисты отрицали существование объективного общего и тем самым подрывали теорию отражения. Принятие концептуализма тоже не решало проблему, ведь тогда понятия были бы продуктом человеческого мышления, не имевшем в содержании отражённого объективного общего. Невозможно было принять и реализм, ведь это стало бы буквальным признанием существования объективно идеального общего если не отдельно, то, по крайней мере, в вещах. Значит, до конца последовательный материализм должен с неизбежностью признавать объективность общего, и уж точно не как совокупность свойств или, того хуже, чистых объективных понятий.

Решение проблемы общего и отдельного

Для решения проблемы общего и отдельного необходимо принять во внимание все положения как номинализма, так и реализма, но принять критически, взяв положительные моменты и не скатываясь в односторонность. Это значит, признать объективный характер общих понятий. И в тоже время признать что в мире самом по себе содержание общих понятий не может существовать также как в сознании. То есть нужно признать объективное общее, отличное от общего в сознании. Далее нужно признать что общее, существуя в мире, не может существовать иначе, чем в вещах и через них. Таким образом, положения о бытии общего до вещей и после вещей снимаются признанием существования общего в вещах. Тогда нужно раскрыть, как именно общее существует в вещах. Это позволит выразить отношение общего и отдельного в понятиях, а, следовательно, определить отношение этих категорий в системе диалектико-материалистического понимания мира.

Значит, нужно дать ответ на следующие вопросы:

1. Как именно общее в мире существует в вещах?
2. Каким образом общее существует в сознании?
3. Как это общее проникает в сознание?

Общее и отдельное в мире

Рассмотрим, как общее может существовать в мире. Прежде всего, нам необходимо исходить из того, что мир не сводится только к существованию в нем отдельных изолированных предметов, как отображает мир чувственное познание. Свойства и отношения между отдельными вещами столь же объективны, как и сами предметы. К тому же, они существуют в неразрывной связи. Свойства и отношения проявляют себя во взаимодействии отдельных предметов. Таким образом, сведение материи лишь к чувственному, предметному миру — ошибка, препятствующая раскрытию того, как в действительности существует объективный мир.

Ввиду вышесказанного уместно вспомнить взгляд Ленина на проблему узкого понимания материи:

Таким образом, попытка некоторых мыслителей использовать термины «материя» и «материальное» как разные и свести материю к вещественной стороне является ошибкой. Это приводит к попыткам отыскать некое вещественное общее, находящееся как отдельное в материальном мире.

Семёнов, критикуя такой подход к решению проблемы общего и отдельного, бьётся со взглядом на материю только как на вещество. Для обозначения чего-то невещественного и неидеального, но материального в широком смысле, он вводит термин «объектальное». Однако, вводя объектальное и называя его реальным общим, Семёнов сам делает ошибку. Он использует этот гносеологический прием для обоснования материальности связей и отношений. Но в материальном мире не может существовать чего-то нематериального, чего-то, что не является частью материального мира.

В диалектическом материализме материя — это бесконечно движущийся единый предметный мир, а каждое отдельное в нём — форма существования материи. То есть этот бесконечно движущийся предметный мир и есть материя, существующая через каждые свои конечные определенные формы, находящиеся в бесчисленных связях и отношениях друг с другом. Движущая сила материи — это присущая всем вещам внутренняя противоречивость. Ввиду этого, всё многообразие предметного мира материально. Исходя из такого понимания материи, мы можем преодолеть и ограничения интерпретации её как только вещества, и искажения самого Семёнова. В таком смысле каждый отдельный предмет предстаёт лишь как форма существования материи, через которую и посредством которой материя и осуществляет движение и развитие.  В этом движении реализуется и существует общее только через формы отдельного.

Возьмём в качестве примера любой отдельный предмет, выраженный в общем понятии. Начнем с простых житейских общих: например, с выражаемого словом «дерево». Каждое отдельное дерево есть определённость (уместнее сказать определённая форма — прим. Редакции) материи, причём само это отдельное дерево есть лишь форма существования дерева вообще, отражённая нашим сознанием и существующая там как отдельное. Тогда дерево вообще существует в материальном мире в форме отдельного, как каждое конкретное дерево на Земле.

Теперь рассмотрим более сложное общее, например, выражаемое словом «закон» (химии, физики или любой другой науки). Закон представляет собой более общее, нежели общее дерево. В то же время он является элементом отражения сущности, не переставая, конечно, быть общим. Здесь возникает трудность: отыскать отдельный коррелят закона в мире не представляется возможным. Так, закон физики выступает как отношение между определёнными группами отдельных, как общее для них, и, хотя мы не можем его видеть буквально, он представляет собой реально существующую связь объектов действительности. Закон как общее есть отношение многих отдельных, и в то же самое время закономерность проявляется не как нечто самостоятельное в отрыве от отдельных, в которых и проявляет себя. Без отдельных было бы невозможно выявить эту закономерность, но при этом закон выступает как нечто, обусловливающее существование и движение этих отдельных. Получаем, что данная закономерность не существует до вещей и после вещей. Она реализуется в каждом отдельном, через которые она существует и проявляет себя.

Можно привести массу других примеров, но именно такой подход позволяет преодолеть проблему общего и отдельного, решить её сугубо диалектико-материалистически и подойти к тому, что каждое отдельное есть форма существования общего, а общее существует только в отдельном. Они неотделимы друг от друга, в одно время тождественны между собой и различны.

Общее не существует как нечто чуждое отдельному, оно существует только как отдельное в противоречивом единстве.

Так мы отходим от искаженного понимания общего в объективном мире, которое наблюдалось в Средние века и довлело над мыслителями прошлого. В таком виде общее уже не нечто идеальное, существующее до и после вещей как понятие, и не простая совокупность «общих» (в смысле сходных — прим. Редакции) свойств, которые мы фиксируем сознанием. Также нет необходимости опираться на Семёновское объектальное: оно преодолевается через взгляд на материю в широком смысле, а не в ограниченно опредмеченном, вещественном в рамках макромира.

Некоторые уточнения

Итак, отдельное есть лишь форма существования объективного общего — общего, существующего через каждое своё отдельное. В этом отношении примечательны наблюдения, описанные Марксом в «Капитале»:

Стоит отметить важный нюанс: хоть общее существует в отдельном и через отдельное, всё же каждое общее может быть более общим по отношению к другому — их отношения представляют собой иерархию. Понятие «дерево вообще» выражает более общее, нежели понятие «береза». Закон, описывающий объективную закономерность поведения узкой группы отдельных, будет выступать менее общим, нежели закон, описывающий движение, охватывающее бо́льшую совокупность отдельных. Таким образом, уровень общего подразделяется на множество общих, которые существуют не рядом, а одно в другом. Более широкое общее всегда существует в менее широком общем — особенном.

Помимо этого, существует ещё один тип общего, выражаемый в понятии «всеобщее». Всеобщим является предельно общее, существующее в каждом без исключения отдельном. Для описания такого общего Ю. И. Семёнов ввёл понятие «мироформа». Мироформы в сознании выступают как категории диалектики и являются теми всеобщими формами, в которых идёт развитие мира и мышления.  В свою очередь, понятие «материя» выступает как всеобщее, присущее всему. Именно разрешение вопроса общего и отдельного позволило прийти к всеобщему. Правильное разрешение проблемы общего и отдельного также даёт более глубокое понимание материи.

Решение вопроса общего и отдельного, как уже указывалось, помогает преодолеть проблему отношения явления и сущности. Сущность выступает всегда в явлении как общее, но не всякое общее есть сущность. Закон — тоже общее, однако в нём может быть отражено взаимоотношение явлений разных сущностей. К тому же, решение вопроса общего и отдельного позволяет правильно понять взаимосвязь предопределённости и неопределённости, необходимости и случайности в мире. Последнее приведёт нас к решению проблемы свободы и необходимости  и, в конце концов, к пониманию мира как множества процессов, а не законченных вещей. Без категорий общего и отдельного и их отношения невозможно правильно поставить и развить категориальный аппарат диалектики.

Учитывая вышесказанное, стоит помнить о наличии односторонних точек зрения: номинализме и реализме. Стать на такие позиции довольно просто. Огромное число советских философов, сознательно или нет, отметились принятием одной из этих крайностей: уже упомянутый А. П. Шептулин тому подтверждение.  Современная же философская мысль, взявшая за основу позитивизм, сводит мышление сугубо к операциям с высказываниями: выведением одних высказываний из других и т.д. В данном случае философы либо отрицают объективное общее и стоят на концептуалистических позициях, либо вовсе отрицают его наличие и в сознании человека, тем самым следуя номиналистическому взгляду.

Чтобы не скатиться в одну из крайностей, необходимо всегда мыслить многогранно. В любом вопросе нужно выявлять противоречивый характер и снимать его в правильном понимании, при этом не игнорируя какие-либо факты о действительности. В этом и будет выражаться сущность диалектического взгляда на мир и мышление.

Общее в сознании

Поняв, как общее существует в реальном мире, перейдём к следующему вопросу: как общее существует в сознании?

Обратив внимание на проблему общего и отдельного с такой стороны, можно заметить: общее, являясь содержанием понятий, существует в сознании самостоятельно, как отдельное. Иными словами, общее в сознании предстаёт как объективное содержание в субъективной форме понятия. Получается, с одной стороны, мы не можем отрицать существование в сознании общего как отдельного в субъективной форме понятий, имеющего момент создания его человеком. С другой стороны, мы не можем отрицать объективности содержания понятий.

Утверждая, что понятия являются образами объективно существующего общего,  мы должны учитывать: общее в мире существует только в отдельном, через него, причём в скрытой от чувственного познания форме. Чувственное познание даёт знание только об отдельном: предметы объективного мира, воздействуя на органы чувств, формируют комплекс ощущений — восприятие. Восприятия формируют чувственный образ отдельного и только его, но никак не общего, скрытого в нём. Понятия представляют собой нечто большее, несводимое к чувственному предмету. Они не являются ни ощущением, ни восприятием, но всё равно несут в содержании нечто из материального мира, т.е. что-то объективное.

В таком случае мы должны принять во внимание обе стороны: общее в сознании существует и как творимое, и как отражение. Значит, необходимо разрешить данное противоречие.

Проблема соотношения чувственного и умственного

Для начала рассмотрим, как развивалась научная мысль. Изучая мир, человек постепенно понял, что знание об этом мире может быть получено только через опыт. Это открытие выразилось в философском направлении эмпиризма. Со временем также стало ясно, что единственным каналом связи человека с миром являются органы чувств — этот вывод позволил конкретизировать мнение эмпириков: органы чувств были провозглашены единственным источником знания. Так возник сенсуализм. То есть знание может быть добыто только из научного опыта, а научный опыт сводится к 3 основным приемам: наблюдению, измерению и эксперименту.

Но не всё так просто. Научная деятельность, будучи целенаправленной, не может обойтись без этих 3 составляющих, несомненно принимая за основу чувственное познание. И в то же время её результаты фиксируются в понятиях и суждениях, которые являются лишь продуктом мышления. Как следствие, эмпиризм всё более отдалялся от взгляда на чувственное познание как единственный источник знания и в общем характеризовал эмпирическое научное познание.

Сенсуализм и рационализм

Развитие науки шло вперед и переходило от простого сбора чувственных данных о мире к их систематизации и осмыслению — теоретическому познанию. Всё более остро выявлялось различие мышления и чувственного познания.  Становилось ясно, что именно мышление нацеливает органы чувств на объекты исследования, оформляя полученную информацию в понятиях, суждениях и умозаключениях.

К мысли о различии чувственного и умственного познания пришли ещё элеаты, ставившие вопрос об истинном бытии вещей. Наблюдая за миром, они заметили: при постоянном изменении в частностях, мир в целом остаётся неизменным. Так был сделан вывод о том, что отдельные объекты доступны только чувствам, а сущность мира — лишь уму.

Но далеко не все философы принимали мышление как источник нового, отличного от чувственного, знания о мире. Так в науке возникло деление на сенсуализм и рационализм.  Как видно, размежевание шло по вопросу мышления.

Рационалисты, как и сенсуалисты, признавали, что чувства дают знания о мире. Главный вопрос заключался в следующем: являются ли чувства единственным источником знания? Сенсуалисты исходили из положения, что единственным источником знаний являются чувства. Тогда в сознании не может быть ничего, чего не было бы сначала в чувствах, т.е. мышление принципиально не даёт нового знания. Между тем рационалисты утверждали, что не только чувства, но и мышление способно давать новое знание, причём без опоры на чувственные данные: мышление порождает новое знание из самого себя. В сущности, мы видим ту же крайность, которая наблюдалась в вопросе общего и отдельного между номинализмом и реализмом. Это тот же вопрос, но с позиции познания в целом и роли в нём мышления.

В действительности, принимая тезис сенсуалистов о чувствах как единственном источнике знания, мы попросту перечёркиваем все теоретические построения науки, признавая их ложными. Ведь они могут быть только продуктом мышления, создающего знание о мире, которое непосредственно в чувствах не наблюдается. В таком случае мышление исчезает как таковое. С другой стороны, если мы признаем, что мышление рождает из себя новое знание о мире и не имеет отношения к чувственному познанию, то неизбежно придётся столкнуться с положением о том, что единственный канал связи с миром — это чувства, а значит, мышление черпает знание либо из себя самого, либо из иных каналов связи с действительностью.

Опять в плачевном состоянии по этому вопросу были материалисты, в частности принявшие взгляд сенсуалистов. В вопросе общего и отдельного они стояли в основном на концептуалистических позициях и в то же время признавали сущность вещей, подразумевая под ней строение всех вещей из мельчайших частиц. Эти частицы недоступны чувственному восприятию, но их можно зреть умом. Таким образом, философы вступали в противоречие с собой: если объективного общего не существует, то снимается и вопрос о его проникновении в сознание.

Тогда каким образом сущность вещей, будучи более общим, попадает в сознание человека? Выходом для них было сведение всего мышления не к особой деятельности человека, а к чувственному познанию, к отражательной функции. Получалось, что действительная сущность вещей непознаваема. Мы можем лишь знать некую модель, которая к реальной сущности не имеет отношения. Такой взгляд был, можно сказать, родоначальником всего последующего позитивизма.

Чтобы выйти из такого положения, необходимо признать: мышление и чувства неразрывно связаны, хотя и представляют собой разные виды познания. Деятельность мышления невозможна без чувственного познания. Верным ответом на вопрос о том, может ли быть в мышлении знание, которого до этого не было в чувствах, может быть только следующим: и да, и нет.

Аристотель

Ещё Аристотель, рассуждая о взаимоотношении чувственного и умственного познания, признавал, что восприятия есть образы внешнего мира, отражающие отдельное в мире, но между тем есть и общее, доступное лишь уму. Он характеризовал это так:

Аристотель, пытаясь решить вопрос сущности перехода от чувственного к мышлению, придавал большое значение индукции — выведению общего из частных отдельных. Ввиду непоследовательного взгляда на проблему общего и отдельного, он лишь сделал шаг к разрешению вопроса об отношении чувственного и мышления. Дело в том, что философ не мог не заметить: есть общее, которое не выводится индукцией.

Чтобы решить эту проблему, Аристотель приходит к выводу о тождестве мышления и бытия. Тем самым он отделяет ум от тела, превращая это в целое учение о разумном духе человека. Согласно Аристотелю, есть пассивный воспринимающий ум и активный созидающий ум. Пассивный ум впитывает в себя всё многообразие мира, но знание общего существует в нём лишь в возможности: оно становится действительным лишь посредством активного ума. Выходит, знание общего заложено в активной части ума, и лишь воздействие на органы чувств человека отдельных провоцируют проявления априорного знания общего в реальное знание.

Как мы видим, здесь заложены предпосылки к раскрытию соотношения чувственного и умственного, хотя и в идеалистической трактовке. К похожим выводам приходили и арабский философ Ибн Сина, и итальянец Фома Аквинский. Как и Аристотель, они принимали положения об активности мышления и выражали это в двух видах интеллекта: пассивном и активном.

Получается, признание существования объективного общего в отдельном, через отдельное, неизбежно приводит к признанию того, что это общее становится содержанием понятий в том числе, но не исключительно, посредством чувств. Тогда мы признаём активную, созидательную сторону мышления, творящую общее. Нельзя допускать существование общего в отдельном, отрицая его объективность и не признавая активной стороны мышления.

Созидательное мышление

Познавая общее, мышление даёт такое знание, которое не даёт чувственное познание само по себе. Образы общего возникают не от воздействия внешних отдельных на органы чувств или заложены в мышлении изначально — они создаются, творятся мышлением, хотя и не без участия чувственного восприятия.

Человеческое мышление способно создавать такие мыслеконструкты, в содержании которых будет отражено в субъективной форме объективное существующее общее и сущность вещей объективно мира. Об этом свидетельствует хотя бы то, что любой закон науки, будучи общим и элементом сущности, не существует в действительности в том виде, в котором он существует в сознании. Человек не обнаруживает его, а создаёт, формулирует, опираясь на понятийный каркас общих понятий. В таком виде закона действительно нет в реальном мире, он представляет собой творение мышления, но такое творение, которое только и способно отразить существующее общее в мире.

Наряду с этим мышление способно создавать и мыслеконструкты, у которых в реальном мире нет соответствующих коррелятов, а также образы ещё не существующих вещей, которые человек намеревается создать. В этом многообразии деятельности мышления выражена его активная, творческая сторона. Не замечая её, мы будем скатываться в сторону номинализма и сенсуализма, т.е. взгляда на мышление только как на отражательный инструмент. Абсолютизация же данной стороны приведёт к рационалистическому взгляду, реализму в идеалистической форме и, в самой крайности, к солипсизму. А потому принятие мышления не только как отражения, но и как чего-то активно творящего, будет верным.

В таком случае, чтобы не сползти в одну из крайностей и остаться на позициях материализма, нам необходимо раскрыть источник активности мышления и его механизм.

Активность мышления

Активность мышления выражается в нескольких сторонах, которые можно выделить при первичном наблюдении за деятельностью человека. Первый вид активности выражается в целеполагании человека, выборе им предмета мысли. Другой вид активности мышления — управление телом. Однако есть ещё один вид  — созидательно-познавательная активность. Этот вид активности мышления, который невозможен без воли человека, выступает моментом творения отдельных понятий и систем понятий как отражения объективно существующего общего, сущности. Когда говорят об умственной работе, имеют в виду именно эту, созидательно-познавательную сторону активности человека.

Разобраться с активностью мышления, отыскать её источник, её материальную природу позволит взгляд на деятельность человека в целом и её сравнение с деятельностью животных. Сперва может показаться, что различие деятельности людей и животных несущественно и скорее носит количественный, чем качественный характер: и те, и другие совершают определённые действия для выживания в окружающей среде. На самом деле, между двумя видами деятельности есть существенное различие.

При детальном рассмотрении человеческой деятельности мы увидим, что она носит преобразовательный характер. Человек изменяет окружающую среду для удовлетворения собственных нужд — не только биологических — посредством создания материальных вещей, которых в природе самой по себе быть не может. Мы используем орудия труда и создаём продукты труда. Деятельность животных, наоборот, носит приспособительный характер. Животное приспосабливается к окружающей среде посредством того, что эта среда сама может дать ему. Таким образом, деятельность человека качественно отлична от деятельности животных.

Ошибка в приравнивании человеческой преобразовательной деятельности и приспособительной животной связана с бросающейся в глаза направленностью последней. Это связано с тем, что деятельность животного направлена на результат — удовлетворение потребностей организма. Такую деятельность можно назвать результатно-направленной. Человеческая же деятельность по созданию новых вещей является целенаправленной.

Человек может существовать только создавая вещи, которые среда сама произвести не может. Для такой деятельности будет недостаточным отражение только отдельных предметов через чувственное восприятие. Необходимым для такой деятельности становится отражение качественных сторон вещи: причинно-следственных связей и прочих, более глубоких связей между вещами.  Иными словами, для такой деятельности нужен более высокий уровень отражения мира, который позволит свободно конструировать образы ещё не существующих объектов.

Возникновение мышления

Предпосылки возникновения мышления были в первую очередь связаны с появлением живых существ, выживание которых не могло быть обеспечено в полной мере только приспособительной деятельностью. На возникновение мышления повлияло несколько факторов:

• Наличие развитого головного мозга;
• Наличие развитой кисти руки с противопоставлением большого пальца остальным, а следовательно и способности использовать предметы окружающей среды;
• Наличие агрессивной окружающей среды, ставшей стимулом использовать для выживания предметы, данные природой.

Например, бросание одного камня на другой зачастую даёт осколки с отчётливыми заострёнными краями, что предлюди могли наблюдать как естественный процесс. Сначала они просто повторяли его для получения орудий. Потом из полученного опыта они стали применять этот процесс систематически, что подтверждают различного рода археологические данные: такие примитивные инструменты обнаруживаются у многих первобытных народов.

Такое повторение стимулировало запечатление особенных качеств вещи, проявляющихся в регулярном воздействии одних предметов на другие. Попытка воспроизводства процессов приносила результаты, важные для выживания, и тем самым запоминалась данными существами. Стоит отметить, что на этом этапе развития мышление ещё не требуется. Постоянное повторение ударов камень о камень давало результат, не зависящий от предчеловека. Тем не менее, оно стало предпосылкой возникновения мышления.

Следующим этапом в развитии человекоподобного существа было возникновение производства, в котором весомую роль играли действия самого производителя. Предчеловек уже полагался  не на случайное стечение обстоятельств, а имел некую цель — образ того, что желал получить. Это выразилось в создании более стандартизированных орудий труда, что также требовало направленного сочетания явлений природы.  Всё это указывает на зарождение мыслительного процесса. Окончательное формирование мышления ознаменовало появление человека разумного. Это произошло примерно 40—35 тысяч лет назад.

Таким образом, возникновение мышления и его активность обусловлены именно объективной потребностью живых существ — предлюдей. Их активное приспособление к окружающей среде выступило стимулом к развитию мышления и обусловило активную работу этого мышления с целью преобразования окружающей среды в своих интересах.

Проникновение общего в сознание

Знание общего необходимо для производительной и целе-волевой деятельности вообще. Производительная или, правильнее сказать, вся человеческая деятельность требует и также обеспечивает познание общего. Таким образом, мы можем раскрыть, как общее проникает в сознание.

Человек действует, пытаясь превратить одну вещь в другую, и терпит неудачу. При этом он отражает в сознании не только предметы, окружающие его, но и всю свою деятельность. В зависимости от полученного результата деятельность может быть успешной и неудачной. Следовательно, практическая деятельность человека носит чувственный характер, её результаты чувствительны для жизни человека. Он думает об одном, а в действительности выходит другой результат. Это говорит человеку следующее: несмотря на то, что он учёл всё чувствозримое, остаётся что-то нечувствозримое, которое он не принял во внимание. Без знания этого нечувствозримого успешный результат недостижим. Тогда человек восполняет мир и создаёт, прибегая к фантазии, предположительные образы общего —  понятия — и определенным образом связывает их.

А раз человек сам творит понятия и их связки, то могут быть такие понятия, которые не имеют объективного содержания, не являются образами реальных общих. Они могут носить ошибочный характер. Тогда деятельность не принесёт результат и подтолкнёт мышление к поиску ошибки и уточнению, правильно ли человек создал образ этого общего.

Проверка объективности понятий происходит через практическую деятельность. Если практика даёт положительный результат и продукт труда в сознании соответствует продукту труда в действительности, то созданные корреляты общего в сознании имеют объективное содержание. Тогда производящая деятельность приводит к созданию вещей, не существующих до этого, т.е. к «превращению» идеального образа, существующего только в сознании, в материально реальное («превращение» идеального в материальное здесь не стоит понимать буквально, поскольку несуществующая до этого вещь возникает не буквально из сознания, а из создаваемого человеком взаимодействия уже существующих вещей, то есть материальные вещи возникают из превращения других материальных вещей в соответствии с идеальным образом в сознании — прим. Редакции).

Процесс превращения материального в идеальное имеет место и у животных, но способность превращения идеального в материальное есть только у человека. Приспособление к среде не предполагает наличие творческого идеального. Необходимость творческого отражения мира появляется только тогда, когда появляется производство.

Итог

Получается, что общее в мире потенциально существует не в непосредственном отражении отдельных органами чувств, а в отражении практической деятельности и её результатов, вследствие чего общее извлекается человеком и принимает форму понятий. При помощи практической производящей деятельности человек не только узнаёт о существовании общего, но и обуславливает вообще сам процесс мышления, результат деятельности. Таким образом, производственная деятельность выступает стимулом активности мышления и, что самое важное, приводит созданные мысленные конструкты в соответствие с действительностью.

Мы выяснили, что человек всё так же связан с миром через органы чувств, которые приносят знание не только об отдельных чувствозримых вещах, но и о результатах деятельности человека — критерии правильного мыслительного отражения мира. Этот вывод является достижением марксизма, но главная заслуга данного течения куда шире. Марксистский материализм не только выявил источник активности мышления и способ проникновения общего в сознание человека, но и последовательно соединил это знание в единое учение — учение о развитии мышления и его роли в жизни человека.

Разрешив проблему общего и отдельного, мы определили отношения данных категорий. В дальнейшем изучении вы познакомитесь и с другими категориями диалектики, понимание которых невозможно без понимания сущности отношения общего и отдельного. Более того, во взаимосвязи всех категорий, в которых формируется субъективная диалектика, призванная отразить наиболее общее движение мира, категории общего и отдельного играют важнейшую роль. Но и это ещё не всё.

Решив данную проблему, мы открываем путь к постановке массы прочих вопросов философии, например, вопросов об объективной предопределённости и неопределённости, необходимости и свободе и т.п. Ответы на них вы найдёте в материалах для последующей самостоятельной подготовки. Возможно, когда-нибудь и  вы сами сформулируете новые проблемы, требующие материалистического решения. Желаем успехов в учёбе!