Вы когда-нибудь обращали внимание, что названия животных иногда удивительно похоже звучат в разных языках? За тысячи лет родственные языки успевали разойтись так далеко, что их носители уже не понимали друг друга, однако отдельные очень старые слова всё ещё сохраняют созвучие. Из-за этого появляется большой соблазн принять любое созвучие за доказательство родства, чем и балуются разные лингво-фрики, а мы потом с восторгом узнаём, что «ура» — это «у Ра», то бишь у египетского бога с башкой орла, а этруски — это вообще «русские». В реальности это так не работает, и два похожих слова вполне могут вообще не иметь общего происхождения. Ну как «гуано» и «говно», например. И по одному только звучанию родство не устанавливают. Нужно увидеть, что одни и те же звуки регулярно соответствуют друг другу не в одной удачно подобранной паре, а сразу во множестве слов.

Например, русские говорят «мышь» и «волк», англичане — mouse и wolf, немцы — maus и wolf. Если добавить древние языки, то для обозначения мыши мы увидим в этом же ряду латинское mūs, древнегреческое mŷs и санскритское mūṣ. Вот здесь сходство уже не случайно, и такие слова лингвисты называют когнатами, то есть родственными словами, унаследованными от общего предка. Беда только в том, что наши далёкие общие предки, праиндоевропейцы, не знали письменности. По крайней мере, мы до сих пор не обнаружили ни одного их текста. А это значит, что мы можем только предположить, как звучало это слово, сравнивая его формы в более поздних родственных языках, письменность которых нам известна. Конкретно для слова «мышь» лингвисты восстановили исходную форму как *múHs (произносилось оно, судя по всему, как «муус» с долгим «у»), где звёздочка означает, что эта форма была реконструирована, а не найдена в рукописи или на табличке. Точно таким же образом лингвисты реконструируют и другие слова из далёкого прошлого, сравнивая славянские, германские, греческие, италийские, индоиранские и другие индоевропейские языки.

Но внешнее сходство — это полдела, и его одного зачастую бывает недостаточно. Слова могут выглядеть очень похожими, но при этом иметь разное происхождение и развитие. Например — «гуано» и «говно», которые даже имеют сходное значение, а именно — экскременты. И всё же — это не родственные слова. Поэтому лингвисты смотрят не на одну такую пару, а на множество слов, и если слова действительно родственны, у них снова и снова находится определённая закономерность. Например, во многих родственных словах латинскому «p» соответствует английское «f». Латинское pater — «отец» — связано с английским father, латинское pes — «нога, стопа» — с английским foot, а piscis — «рыба» — с английским fish. За века эти слова заметно изменились и теперь могут слабо походить друг на друга, но соответствие p и f повторяется в разных случаях. Одну похожую пару ещё можно было бы счесть случайностью, но когда таких пар набирается много и звуки в них меняются сходным образом, такое объяснение уже не работает. При этом сравнивают не только «p» и «f», в других словах также находятся свои регулярно повторяющиеся соответствия звуков. Ещё один хороший пример — слово «волк». Ему соответствуют английское wolf, литовское vilkas, санскритское vṛka, древнегреческое lýkos и латинское lupus. И здесь нетрудно заметить, что некоторые из этих слов уже мало похожи друг на друга. Если wolf или vilkas ещё выглядят похожими, то латинское lupus — уже нет. То же самое случилось и со словом «бобр» — в английском это будет beaver, в литовском — bebras, а на латыни — fiber. За несколько тысяч лет одно и то же древнее слово в разных языках менялось по-разному. Где-то исчезал один звук, где-то другой начинал произноситься иначе, менялись гласные и окончания. И такие изменения происходили не только с одним словом, а со всем языком. Если в каком-то языке определённый древний звук превращался в другой, это изменение автоматически распространялось на самые разные слова в рамках этого языка.

Причём чем чаще употребляется слово — тем меньше оно подвержено изменениям. Просто в силу того, что его все знают, регулярно слышат от окружающих, такими словами постоянно пользуются дети, когда осваивают речь и так далее. Чтобы такое слово исчезло и вместо него закрепилось другое, новому варианту пришлось бы вытеснить привычную форму сразу у огромного числа людей. Это происходит труднее, чем со словом, которое употребляется редко. Можно представить обычное слово вроде «два». Его человек слышит с раннего детства и произносит тысячи раз. Даже если где-то появится другое название числа два, ему трудно будет заменить уже знакомое всем слово. А редкое слово, например название какого-нибудь старого орудия или растения, часть людей вообще может не знать. Его легче забыть, заменить другим названием или заимствовать слово у соседей.

Применительно к животным, хорошим примером прерывания такой преемственности может стать наше слово «медведь». Лингвисты сумели реконструировать слово, которое праиндоевропейцы использовали для обозначения данного животного — *h₂ŕ̥tḱos, и произносилось оно примерно как «хрткос». Следы этого слова сохранились в древнегреческом árktos, латинском ursus и санскритском ṛkṣa, но в славянской, германской и балтийской ветвях старое слово было вытеснено. В славянских языках закрепилось *medvědь со значением «едящий мёд», откуда произошло русское «медведь». Германское название, от которого происходят английское bear и немецкое Bär, традиционно связывают с бурым цветом, а литовское lokỹs объясняли как «тот, кто лижет». След древнего корня сохранился и в слове «Арктика», пришедшем через греческое arktikos, связанное с árktos — «медведь». Американский лингвист Мюррей Эмено в 1948 году в своей статье «Taboos on Animal Names» разбирал подобные замены названий животных. До этого исчезновение прежнего имени медведя объяснялось в основном тем, что охотники избегали произносить название опасного зверя и заменяли его описательным прозвищем. Считалось, что медведь мог «услышать», что о нём говорят, понять намерение людей, и либо уйти, либо напасть. Похожие способы говорить об опасных животных известны у разных народов. Эмено предположил, что одного «охотничьего табу» для такого объяснения недостаточно и связывал подобные запреты с тем, что, возможно, медведя считали мистическим животным, принадлежащих к миру богов, духов или демонических сил, поэтому его «имя» старались лишний раз не произносить в быту, чтобы не привлекать внимание потенциально опасного существа. Поэтому в разных культурах и языках он стал «едоком мёда», «бурым». «лижущим» и т.д.

Пример с медведем наглядно показывает, что даже очень старое слово со временем может исчезнуть, однако похожие слова появляются в разных языках не только потому, что достались им от общего древнего предка. Иногда слово просто переходило от одного народа к другому уже сильно после того, как их языки разошлись. Если такое заимствование успевало попасть сразу во многие языки, его называют странствующим словом. Возможно, именно такая история стоит за русским «кот», английским cat и немецким katze. Похожие названия есть также в романских, кельтских, славянских и балтийских языках. Латинское слово cattus, от которого, вероятно, и произошёл наш «кот», впервые появляется только в IV веке нашей эры, и мы доподлинно не знаем, откуда оно пришло. То есть «исходник», как с медведем, реконструировать не получается. Слово «кот» и его аналоги из других языков, включая давно «умершую» латынь, слишком похожи друг на друга. Если бы эти слова достались языкам от очень древнего общего предка, за тысячи лет они должны были бы заметно измениться, причём каждый язык менялся бы по своим правилам, и это сказывалось бы на слове. Поэтому лингвисты подозревают, что они не унаследованы напрямую из глубокой древности, а позже переходили из одного языка в другой.

Но само по себе заимствованное слово не остаётся неизменным. Попав в другой язык, оно постепенно приспосабливается к его произношению, поэтому через несколько столетий уже трудно догадаться, что оно когда-то было чужим. Тут опять же можно вспомнить наше слово «кот» и латинское cattus, или, например, английское слово camel, верблюд, которое произошло от латинского camēlus, римляне взяли его из греческого kámēlos, а греки, в свою очередь, получили это название с Ближнего Востока. Слово kámēlos встречается уже в начале V века до н.э. у Эсхила и Геродота.

Но даже если названия животных очень похожи, и не удаётся найти вероятного «предка», как в случае с котом, это тоже далеко не всегда означается, что один народ когда-то взял слово у другого народа. Иногда само животное подсказывает людям название своим голосом. Русская «кукушка», вероятнее всего, получила имя от характерного крика «ку-ку». Очень похожие названия есть и в других языках — например, латинское cuculus, древнегреческое kókkyx, немецкое kuckuck и французское coucou. При этом вовсе не обязательно, что все они происходят от одного древнего слова. Люди в разных местах слышали один и тот же крик кукушки и могли независимо передать его похожими звуками. А вот с английским cuckoo история немного сложнее. Само это название когда-то тоже возникло как подражание птичьему крику, но англичане получили готовое слово из старофранцузского cucu, из-за того что после норманнского вторжения 1066 года в староанглийский язык хлынуло много французских слов. В итоге получается, что слово могло сначала появиться как попытка передать голос птицы, а потом уже перейти из одного языка в другой. Так что самое интересное начинается как раз после того, как мы заметили сходство двух слов. Важно не то, насколько они похожи сегодня, а какую дорогу каждое из них прошло за тысячи лет и можно ли эту дорогу восстановить.

А вы знали, что Наполеон всерьёз занимался… культивацией сахарной свёклы? Да, 25 марта 1811 года император Наполеон I внезапно занялся делом, которое вроде бы вообще никак не было связано с войной. А именно — приказал резко увеличить в империи выращивание упомянутого корнеплода. Был издан соответствующий декрет, по которому под неё должны были отвести 32 000 гектаров земли. Более того, тем же декретом Наполеон велел открыть шесть специальных школ, где химики должны были учить людей получать из свёклы сахар.

И нет, император не проснулся однажды утром с навязчивой мыслью в духе «всё, хватит войн, щас займёмся сельским хозяйством». Проблема была вполне серьёзная, можно сказать — государственного значения и, что особенно забавно, именно сам Наполеон отчасти и помог её создать. 21 ноября 1806 года он издал Берлинский декрет и развернул так называемую континентальную блокаду, чтобы закрыть для Великобритании европейский рынок и таким способом ударить по британской торговле. На это англичане ответили своими ограничениями, и стали трясти даже нейтральные суда, которые могли возить на континент контрабанду. В итоге даже весьма лояльные Франции американские торговцы стали реже отправлять корабли в Европу, потому что боялись, что груз или само судно захватят. И последствия не заставили себя ждать. Если в 1807 году во Францию официально ввезли 25 000 тонн сырого тростникового сахара, то уже в следующем 1808 году — всего 2 000 тонн. Тут надо сказать, что даже до блокады сахар для французов был дорогим удовольствием. Во время революционных войн они утратили контроль над Сан-Доминго, что уже само по себе снизило объем поставок и привело к удорожанию товара. Теперь же сладкий белый песочек превратился в самый настоящий дефицит, который без очередей можно было достать только у перекупов с конской наценкой. И вот обычное бытовое неудобство постепенно так перетекло в политическую и экономическую головную боль для целой страны и её головастого императора.

Поначалу французские химики пытались выделять сахарную эссенцию из винограда, и правительство даже обещало награды за удачные способы его производства. Но виноградный сахар, обычно получаемый в форме густого сиропа, плохо заменял тот кристаллический сахар, к которому люди уже привыкли. Нет, безусловно, из виноградного сиропа можно было выпарить кристаллы, но глюкоза кристаллизуется хуже и медленнее, чем сахароза, получившиеся кристаллы больше напоминают какую-то грязную муку, и, что хуже всего, виноградный сахар значительно менее сладок, чем тростниковый. В общем, мороки уйма, а на выходе — пшик. Вот тогда и решили искать спасение в свёкле.

Ясное дело, что саму свёклу Наполеон не «изобрёл», да и сахар в ней обнаружили задолго до него. Ещё в 1747 году берлинский химик Андреас Сигизмунд Маргграф пришёл к выводу, что из свекольного сока можно получить кристаллы того же самого сахара, который содержится в тростнике. То есть с точки зрения химии вопрос был в общем-то решён. Оставалась сущая «безделица» — научиться получать этот сахар в промышленных объемах, с сохранением достаточной его чистоты, да и ещё по удовлетворительной себестоимости, чтобы в трубу не вылететь. Как раз решением этого вопроса и занимался десятилетиями ученик Маргграфа Франц Карл Ахард, который постепенно превратил частный лабораторный опыт в промышленную технологию и в 1801 году построил в силезском Кунерне первую специализированную свеклосахарную фабрику. И сахар там действительно получали, вот только в производстве он всё равно стоил сильно дороже тростникового, даже с учётом, что тот нужно было везти по морю. Так что пока тростниковый сахар можно было нормально ввозить, особого смысла затевать промышленную революцию ради свёклы не было. Но тут случилась континентальная блокада, прежняя система снабжения стала непозволительной роскошью, и французы внезапно вспомнили старые опыты. И вот, 20 февраля 1811 года в Обществе поощрения национальной промышленности торжественно рассмотрели и, главное, опробовали образец сахара, изготовленного на предприятии аптекаря Драпье неподалёку от Лилля. Комитет химических искусств (Comité des arts chimiques, главное объединение химиков Франции) вынес вердикт, что тот «совершенно похож на очень хороший тростниковый сахар», и уже через пять недель Наполеон поставил подпись под мартовским декретом, освобождающим 32 000 гектаров государственной земли под свекольные посевы.

На поддержку новых производств выделялся миллион франков, две из шести специальных школ должны были лично курировать химики Жан-Пьер Баррюэль и Максимен Изнар — главные специалисты в империи по выделению сахара, а свёклу Наполеон потребовал начать сеять уже в 1811 году или, в самом крайнем случае, в следующем. На бумаге всё выглядело очень бодро, однако довольно быстро план начал запинаться о реальность. К началу 1812 года министр внутренних дел Жан-Пьер де Монталиве докладывал всего о 6785 засеянных гектарах, 98,8 миллиона килограммов собранных корней и примерно сорока фабриках. По прикидкам министра, после переработки весь этот урожай должен был дать около 1,5 миллиона килограммов сахара. Масштаб был далеко не тот, на который рассчитывал Наполеон, зато химикам удалось решить ключевую проблему, а именно — добиться удобоваримого качества продукта. 2 января 1812 года Наполеон лично приехал на фабрику предпринимателя Бенжамена Делессера в Пасси. На следующий день «Moniteur» сообщил, что император «выразил удовлетворение господину Делессеру», наградил его орденом Почётного легиона и пожаловал рабочим недельное жалованье. Уже потом появилась красивая история, будто Наполеон прямо на месте снял крест Почётного легиона с собственной груди и тут же приколол его Делессеру. Как часто бывает с такими историческими анекдотами, никаких документальных подтверждений красивому жесту найти не удалось.

Как бы то ни было, уже 15 января 1812 года вышел новый декрет, и он требовал засеять свёклой уже 100 000 метрических арпанов, что фактически равно такому же числу гектаров, открыть специальные химические школы для ста учеников и выдать производителям пятьсот лицензий. Причём получить лицензию просто ради формальной бумажки было нельзя, её владелец должен был создать фабрику, способную давать не меньше 10 000 килограммов сырого сахара. Те, кто выполнял это условие, получали четырёхлетнее освобождение продукта от налогов. Одновременно создавались четыре императорские фабрики и отдельное производство в Рамбуйе, которое Наполеон финансировал из своего кармана как частное лицо. Короче говоря, масштабирование, масштабирование и ещё раз масштабирование.

И, вроде, у них даже начало получаться, и в 1812–1813 годах свеклосахарное производство действительно стало расти и масштабироваться, но Наполеон уже не мог лично стоять над душой производителей и всё контролировать. Как мы знаем, 1812-1814 были не самыми лучшими годами в его военной карьере, после череды неудач империя потихоньку начала сыпаться, а вместе с ней посыпалась и система континентальной блокады. Тростниковый сахар снова свободно пошёл на европейские рынки, и молодые свеклосахарные фабрики просто не смогли с ним конкурировать из-за его дешевизны. Большинство предприятий, теперь лишённых финансовой поддержки правительства, попросту прогорели, выжили лишь единицы. Более-менее оживать французская свеклосахарная промышленность начнёт уже после падения империи, а по-настоящему расправит плечи лишь к концу 1820-х годов, когда удастся вывести более качественные сорта свёклы, а также развить агротехнику и способы переработки. Дальше дело пойдёт совсем хорошо, и к концу XIX столетия свекольный сахар на некоторое время даже превзойдёт тростниковый по мировому объёму производства, то есть свершится то, что планировал Наполеон. Его на идею «свекольной революции» подтолкнула нужда, однако со временем выяснилось, что свекольный сахар действительно может быть хорошей альтернативой тростниковому. Сегодня на сахар, выделяемый из корнеплодов, приходится примерно 20% всего мирового оборота этого сладкого песка. Это не так много, и большинство населения планеты продолжает пить чай с сахаром из тростника. Но для территорий с умеренным климатом, вроде России, северной Европы, Канады и севера США, свекольная альтернатива имеет смысл. Тростник «любит» тропики и субтропики, в умеренном климате он расти не будет — слишком холодно. Так что выращивание свёклы там — это не прихоть, а мера по обеспечению продовольственной безопасности на случай, если поставки тростникового сахара из Бразилии, Индии, Таиланда и других тростниковых регионов внезапно нарушатся. Наполеон проиграл свою «сахарную войну» вместе с войнами куда более серьёзными, но, парадоксальным образом, человечество от этого только выиграло.

Я когда-то давно уже касался этой темы, и теперь решил, так сказать, копнуть поглубже. Если вкратце, то по роду деятельности мне время от времени приходится листать и турецкие исторические книги. И есть там одна особенность, которая не давала мне покоя. Например, открываешь ты такую книгу, а там не «Сулейман I», а «I. Сулейман». То есть человек-то один и тот же, но в турецком языке имя и порядковый номер почему-то переставляют местами. И это не причуда одних турок, потому что венгры пишут точно так же — «Великий Лайош», «IV. Бела». Так что будем разбираться, почему в этих языках имена читаются как бы задом наперёд, и замешана ли тут каким-то боком арабская традиция писать справа налево. Потому что, как известно, османский турецкий писался арабскими буквами и, можно предположить, что это какой-то языковой атавизм, попавший также и в Венгрию из-за близкого культурного соприкосновения.

Да, в современных турецких исторических книгах нет «Сулеймана I» и «Мехмеда Завоевателя» — там пишут «I. Süleyman» и «Fatih Sultan Mehmed»: ставя номер и прозвище впереди имени. Подобным же образом имена своих государей пишут и венгры — не «Лайош Великий», а «Nagy Lajos», не «Бела IV», а «IV. Béla». При этом, турецкий и венгерский языки не являются родственными, поэтому первое объяснение, которое приходит в голову — то, что это может быть «охвостьем» старой арабизированной традиции, когда турки ещё писали арабскими буквами. Как известно, арабское письмо пишется и читается справа налево, и будто бы всё, что в османской строке стояло «первым», после перехода на латиницу перекочевало в начало имени. Как минимум, звучит логично. Увы, на деле это совсем не так, и арабский тут совершенно не при чем. Турецкий язык устроен так, что определение всегда стоит перед определяемым словом, и получается, например, что «büyük kral» — это «великий король», а не «король великий». Порядковый номер — такое же определение, поэтому «I. Süleyman» буквально значит «первый Сулейман», а «Kanuni Sultan Süleyman» — «Законодатель султан Сулейман», где прозвище занимает место любого прилагательного. При этом конкретно в османской письменной традиции номер действительно стоял после имени. В рукописях и документах, писанных арабскими буквами, султан именовался «Sultan Süleyman-ı Evvel», «Сулейман Первый», ровно как по-арабски, Мехмед II — «Mehmed-i Sani». Даже в каллиграфической монограмме-тугре, одновременно выполнявшей роль подписи, печати и личного герба государя, имя шло впереди, а эпитет-молитва замыкал строку. Например: «Süleyman Şah bin Selim Şah Han el-muzaffer daima», что переводится как «Сулейман-шах, сын Селима-шаха-хана, всегда победоносный». Привычный сегодня порядок «I. Süleyman» — это относительно новая норма, и по времени её появление совпадает с переходом Турции на латиницу в 1928 году.

Судя по всему, случилось строго обратное тому, что я предполагал. Правило ставить порядковый номер или прозвище перед именем — это не остаток арабского культурного влияния, напротив, Ататюрк и его приближённые были турецкими националистами, и во время своих реформ старались «вымести» из турецкой культуры все инородные заимствования, накопленные за столетия османской эпохи. Само собой, это коснулось и письменности, а, как уже было сказано выше, номер или прозвище являются определениями, и именно в турецком языке существует принцип постановки определения перед определяемым. В османских текстах формулы вроде «Sultan Süleyman-ı Evvel» являются канцеляритами, заимствованными из арабского и персидского языков, в частности «-ы» в «-ı Evvel» пришло из персидского. Но устно-то турки всегда говорили «Birinci Süleyman», то есть «первый Сулейман», потому что по-турецки прилагательное стоит впереди, иначе не скажешь. Когда в 1928 году арабское письмо отменили, то вместе с ним повыкидывали и все арабские и персидские обороты, и на бумаге язык стал выглядеть ровно так же, как он звучит в устной речи.

При этом, звания (и военные, и гражданские), в том числе и почётные титулы, османы ставили после имени. Да, звучит не совсем интуитивно понятно, поэтому вот несколько примеров: Осман-паша, Хасан-бей и так далее. Что касается почётных титулов, то здесь можно вспомнить основателя османской династии Османа Гази (что переводится как «воин за веру») или третьего османского султана Мурада I, известного как Мурад Хюдавендигяр («владыка», а не «верный Богу», как пишет русскоязычная Википедия). Эти почётные звания пишутся после имени даже сейчас. В отличие от прозвищ вроде «Законодатель» или «Завоеватель», которые султанам давала народная молва и, за редким исключением, уже постфактум, сильно позже их смерти, почетные звания вроде Гази правители сами включали в свой официальный титул при жизни. Строго говоря, титул, в отличие от прозвища, отвечает на вопрос «кто?», а не «какой?», поэтому, по нормам турецкого языка, он пишется после существительного, а не перед ним.

С турками более-менее разобрались, теперь — к венграм. Венгерский язык, как и турецкий, ставит определение перед определяемым, поэтому «Nagy Lajos» — это буквально «Великий Лайош», а не наоборот. По той же причине «король Иштван Святой» — это «Szent István király». Венгерская традиция вообще предпочитает «восточный порядок имён», фамилию перед личным именем, как в китайском или японском, и королевские прозвища подчиняются общему правилу. При этом, никакого арабского письма Венгрия не знала. Здесь опять же может возникнуть соблазн всё упростить и списать на турецкое влияние — как-никак, Османская империя активно пыталась завоевать Венгрию, так что культурные контакты были ого-го какие. Однако и эта версия не выдерживает критики. Фраза «Szent István király» впервые встречается в XI веке, а «Nagy Lajos» — в XIV. Османы же пришли в Венгрию только в XVI столетии. Все примеры старше любого турецкого контакта. Та же история и с фамилиями. Когда в XIV веке у венгров начали появляться первые фамилии, они возникли из прозвищ, например «Kovács» — «кузнец». И по нормам грамматики такое прозвище встало вперёд: «Kovács János» = буквально «Кузнец Янош» = «Янош-кузнец».

Получается, что аналогичная форма возникла независимо друг от друга в двух разных языках, потому что венгерский — это уральский язык, дальний родич финском, эстонскому, марийскому, но никак не тюркским языкам, к которым относится и турецкий. И для венгерского языка с самых его истоков было характерно устройство «всё важное — в конце, всё определяющее — впереди». Например, для него, как и для всех уральских языков, характерна такая штука, как агглютинация. Это способ строить слова, нанизывая кусочки-суффиксы, как бусины на нитку. Каждый кусочек отвечает за ровно один смысл, и они как бы приклеиваются друг за другом. Вот пример для наглядности:

ház — дом

ház-ak — дома (добавили «много»)

ház-aim — мои дома (тут два хвостика: «-i-» — «много», «-m» — «моё»)

ház-aim-ban — в моих домах («внутри»)

ház-aim-ból — из моих домов («изнутри»)

И, знаете, для каких языков ещё это характерно? Для тюркских, и для турецкого — в том числе. Точно так же и для уральских, и для тюркских характерны послелоги вместо предлогов. Послелог — это предлог, который ставился после слова. Грубо говоря, то, что в русском языке будет «за домом», у венгров или турок будет «домом-за». И вот тут опять возникает соблазн подумать, что венгры — это же в прошлом кочевники, они пришли откуда-то с востока, откуда пришли и тюрки, и может быть… Но финны или марийцы никогда не жили в Великой степи. Да, раньше существовала так называемая «урало-алтайская» гипотеза о едином предке уральских и тюркских языков, но она давно признана несостоятельной. Общие же черты можно объяснить тем, что так устроено много агглютинативных языков северной Евразии вообще (японский и корейский — тоже «определение вперёд», а они не из степи и не родня ни тем, ни другим). Да и века соседства в контактной зоне действительно могли усиливать сходство. Но «усиливать» не то же самое, что «создавать». Так, турки привнесли в венгерский язык слова вроде «диван» и «паша», и из последнего, например, вырос глагол basáskodik, что значит «ведёт себя как паша», «указывает всем». Но вот на грамматику венгерского языка турки никак не повлияли, она такая, какой и была.

В общем, увлекательное получилось путешествие в историю двух похожих, и в то же время разных языков. Никакого арабского влияния найти не удалось, зато удалось обнаружить немного политики, немного устаревших лингвистических теорий, и одно большое совпадение. Да, друзья, иногда так бывает, и за очевидным сходством не стоят никакие тайные связи или общее прошлое. Иногда похожие традиции просто вырастают независимо друг от друга.

На первый взгляд, ответ на заявленный вопрос очевиден — прозвища появились из необходимости как-то различать людей, носящих одинаковые имена. Фамилии в привычном нам виде начали складываться довольно поздно. Раньше всех они появились, понятное дело, у аристократов — где-то в XIV-XV веках. И, строго говоря, это были не совсем фамилии, а обозначения, каким наследственным уделом владеет тот или иной аристократ. Шуйские — от Шуи, Вяземские — от Вязьмы, Оболенские — от Оболенска и так далее. Причем наследственность тут была решающим критерием, ведь если обозначение переходило детям и внукам и продолжало обозначать род, это уже было гораздо ближе к фамилии, а не просто кличке конкретного человека. Что касается дворян, служилых людей и части купечества, фамилии распространялись главным образом в XVI–XVII веках. При этом огромная часть таких фамилий выросла как раз из имени предка или его прозвища. Был, условно говоря, Иван, которого называли Волком, а его потомков могли начать обозначать как Волковых. Или предка звали Фёдор — отсюда могла закрепиться форма Фёдоров. Но сама по себе форма на «ов» ещё не доказывает существование наследственной фамилии. Например, первоначально это могло означать отчество, буквально «Фёдоров сын», или принадлежность к кому-либо — «человек Фёдора».

У остальных сословий фамилии появились ещё позже. Например, у духовенства они начали массово складываться только в XVIII–XIX веках, у мелких купцов и горожан — в разное время с XVII по XIX век. А абсолютное большинство крестьян устойчивые и официально записанные фамилии получило только лишь в XIX веке, после отмены крепостного права в 1861 году. До этого крестьянина в документах могли обозначать по имени и отчеству, по прозвищу, по названию деревни, где он жил, или даже по имени его помещика. Причем такая форма не была наследственной, и закреплялась за человеком только при жизни.

Итак, фамилий ещё нет, поэтому надо как-то отличаться друг от друга. Казалось бы, в чём проблема просто использовать больше имён? Зачем всех называть Иванами и Михаилами? А вот тут возникает неочевидная проблема. Дело в том, что раньше имя выбирали совсем не с той логикой, с какой его часто выбирают сегодня. Ценились не редкость и оригинальность, а привычность для уха и связь с каким-нибудь христианским святым. Также «хорошими» считались те имена, которые носили князья, бояре или иные властные и влиятельные люди. Именно поэтому одни и те же имена постоянно передавались дальше, и наличие пяти Иванов или Джонов вокруг никого само по себе не смущало. Да, «у них там» всё было плюс-минус так же, как и у нас, а порой и строже. Так, например, историки, изучавшие лондонский налоговый реестр от 1292 года, подсчитали, что в одной выборке из 779 человек фигурируют всего 80 личных имён. Из них Джонов насчитывалось 143, Уильямов — 117. То есть почти каждый пятый записанный человек был Джоном. И это не случайное совпадение, имя Джон буквально заполонило Англию. В более поздних налоговых списках за 1377–1381 годы Джонами звали около 33,4% мужчин, а Уильямами — ещё 21,3%.

На Руси ситуация была, в целом, похожей, однако у нас библейские имена не так активно и быстро вытесняли исконные русские. В берестяных грамотах рядом с Иванами, Кузьмами и Михаилами встречаются Жизномир, Нежата, Хотен, Домагость, Сольмир, Путята и многие другие. Например, новгородская грамота №109, датированная началом XII века, начинается как письмо от Жизномира к Микуле. По данным корпуса древнерусских берестяных грамот, в XI — первой четверти XII века христианские имена составляли около 28%. К XIII веку их доля выросла примерно до 55%, в XIV — до 83%, а в XV — примерно до 90%. Если в Англии этот процесс занял около двух веков, то на Руси он растянулся на несколько столетий. Со временем Иванов, Василиев, Михаилов, Георгиев и Дмитриев становилось всё больше, привычные христианские имена входили в повседневную речь и приобретали разговорные формы — Василий мог оказаться Васильком, Михаил — Михалком, а у имени Георгий зафиксированы сразу две разговорные формы — Юрий и Гюргий.

Здесь очень важно различать просто христианские (библейские) имена, и крестильные имена. Крестильное имя, как нетрудно догадаться, человек получал при крещении, и, само собой, оно было христианским. При этом, в повседневной жизни он мог носить другое, «мирское» имя, и вот оно уже могло быть как христианским, так и исконным, языческим. Это явление называется двуимённость. Например, князь Владимир Святославович, он же Владимир Креститель, при крещении получил имя Василий, вероятно в честь византийского императора Василия II, однако в летописной и политической жизни он остался Владимиром. Князь Ярослав Мудрый при крещении был наречён Георгием, и на его печати было изображение святого Георгия и молитвенная надпись за «Георгия, архонта». Владимир Мономах при крещении тоже получил имя Василий, и это также подтверждают его княжеские печати. На одной из них он назван по-гречески Василием Мономахом, на другой имеется молитвенная надпись за «Василья, князя русского».

В общем, имён было не так, чтобы сильно много, фамилии ещё не изобрели, так что логичным решением проблемы стали прозвища. И вот тут важно держать в уме ещё одну условность. Прозвище тогда — не то же самое, что прозвище сейчас. Под словом «прозвище» мы обычно понимаем кличку вроде «Рыжий» или «Косой», которую человеку дали соседи за ту или иную особенность внешности. В древнерусской и особенно позднесредневековой системе под «прозвищем» могли понимать гораздо более широкий круг некрестильных имён. В источниках XVI-XVII веков словом «прозвище» могли обозначать даже второе имя человека, которое вовсе не было насмешливой кличкой.

Самый понятный и очевидный источник прозвища — это внешность, как ни крути. Человеческий взгляд цепляется за то, что сразу бросается в глаза — за рост, комплекцию, волосы, особенности мимики, черты лица, зубы, походку и иные физические особенности. В берестяной грамоте № 21, найденной в Старой Руссе и относящейся к XII веку, среди прочих женщин упоминается и некая Беззубая. Никакого имени, никаких пояснений. Видимо, этого слова вполне хватало, чтобы окружающие сразу поняли, о ком идёт речь. Также прозвища могли давать за характер или за привычки. Кто-то был слишком вспыльчивым, кто-то, наоборот, чрезмерно спокойным и в основном молчал. Кто-то однажды совершил поступок, который потом долго вспоминали. И вот из всего этого могли вырасти прозвища. Проблема в том, что спустя 800 лет мы часто видим только само прозвище, а историю его появления уже не знаем. Слово кажется понятным, но на деле за ним могла стоять семейная шутка, местное выражение, насмешка или случай, о котором просто не осталось никаких записей. Часто людям давали прозвища в честь животных, насекомых или птиц: Заяц, Волк, Сокол, Жук. При этом не стоит думать, что, например, прозвище Заяц обязательно указывало на трусость его обладателя, а Волк — на злобу. Причиной для появления такого прозвища могла быть какая-то черта внешности, умение быстро бегать, какой-то конкретный случай в быту или на охоте, или целая семейная традиция. В новгородской берестяной грамоте № 92 помимо Стефана, Сидора, Лавра, Петра и других людей упомянут Заяц. Автор даже не считает нужным объяснять, кто это. Значит, адресат и так прекрасно знал этого человека под таким именем.

Очень распространённым источником для прозвища были профессия человека или его общественное положение. Если человек был известным кузнецом, плотником, рыбаком, мельником или выполнял какую-то заметную работу, занятие легко превращалось в дополнительное имя. Позже из таких обозначений выросло множество фамилий: Кузнецов, Плотников, Рыбаков, Мельников, Дьяков. Правда, в старых документах не всегда понятно, что именно перед нами. Слово рядом с именем могло просто обозначать профессию, могло уже стать прозвищем, а иногда постепенно начинало передаваться детям и превращаться в семейное имя, а затем — в фамилию. Наконец, человека могли называть по месту, откуда он приехал, или по происхождению. Если кто-то переселился, служил далеко от родных мест или оказался среди людей, для которых его происхождение было заметным, оно легко становилось отличительным знаком. Например, в позднесредневековых родословных нам встречается любопытный пример — два родных брата, и обоих зовут Иванами. Чтобы не путать их, одного называют Персидом, другого Татарином. Исследователи Анна Литвина и Фёдор Успенский обращают внимание именно на эту функцию таких имён. При этом Персид вовсе не обязательно действительно был персом, а Татарин татарином. Прозвище могло быть связано с местом службы, поездкой, семейной историей или каким-то другим обстоятельством, которое до нас просто не дошло.

Отдельно нужно сказать про такие имена как Некрас, Ненаш, Беда, Дурак или Найдён. Да, Дурак — это вполне реально существовавшее старославянское имя. Сейчас такие имена звучат как минимум странно, а как максимум — оскорбительно, и логика как будто выстраивается сама собой: некрасивого человека могли назвать Некрасом, а глупого — Дураком. Складывается красиво, вот только не имеет никакого отношения к реальности. Такие имена могли дать ещё младенцу, когда никто понятия не имел, каким он вырастет, и причины для выбора того или иного имени могли быть разными — например, семейный обычай, обстоятельства рождения, старые народные представления и так далее. Иногда ребёнку намеренно давали неблагозвучное имя, чтобы как бы не привлекать к нему опасные силы и сглаз. Что касается конкретно имени Дурак, то оно известно начиная с XV века. Например, его носил князь Фёдор Семёнович Дурак Кемский. В новгородских документах за 1495 год появляется крестьянин Корнилко Дурак, в 1496 году — Дорожка Дурак. Позднее встречаются уже Дураковы, то есть потомки человека, носившего такое именование. И никто не считал такое имя, личное или же родовое, оскорбительным. В этом контексте былинный Иван-дурак начинает восприниматься несколько иначе, недаром по сюжету он, вопреки собственному имени, оказывается умным и находчивым.

Впрочем, далеко не каждого исторического Дурака можно считать носителем имени-оберега. Такое обозначение могло появиться и позднее, уже как характеристика человека. Ведь само слово «дуракъ» действительно имело отрицательный смысл. Академический «Словарь русского языка XI–XVII вв.» фиксирует значения вроде «слабоумный, помешанный» и «глупый, неосновательный, безрассудный человек», а также «придворный или домашний шут». Уже в «Домострое» XVI века слово употребляется именно о человеке глупом и ни на что не годном. К 1790 году «Словарь Академии Российской» уже специально отмечал, что слово применяется «в случае брани или укоризны» за глупость. Однако к XVII веку старая традиция мирских имён постепенно отмирала, христианское имя становилось главным, а прежние Дураки, Волки, Зайцы да Некрасы либо совсем исчезали из обихода, либо сохранялись лишь в прозвищах и фамилиях. Но обычное-то существительное «дурак» никуда не делось и продолжало означать глупого человека. В итоге имя со временем стёрлось, слово же осталось как повседневное русское ругательство. А отзвуки имени Дурак сегодня сохранились в фамилиях вроде Дураков, Дуров и подобных.

Завершая наш сегодняшний разговор, нельзя не вспомнить, что потребность различать людей, носящих одинаковые имена, возникла задолго до европейского Средневековья. В Древнем Риме, например, имён собственных (praenomen) было ещё меньше, чем в Англии XII века, не говоря уже о Руси. По разным оценкам, их было от 17 до 60, причём одни имена со временем выходили из оборота, а другие, наоборот, появлялись и обретали моду. Поэтому, чтобы различать всех этих Марков, Луциев и Квинтов, в обиход вошли дополнительные имена (cognomen), которые, в сущности, представляли собой прозвища. Также у знатных римлян существовали родовые имена, которые частично выполняли роль фамилий. Но по мере упадка Римского мира начала распадаться и эта сложная система имён. Уже во II–III веках praenomen постепенно утратил своё значение, а после предоставления в 212 году римского гражданства почти всем свободным жителям империи огромное число людей получило одинаковые родовые имена вроде Аврелий, из-за чего старая система родовых имён фактически разрушилась. Эту массовую раздачу гражданства в 212 году провёл император Каракалла, который по «паспорту» был Марком Аврелием Антонином, и именно в его честь сотни тысяч новых граждан империи брали себе «фамилии». А если одно и то же родовое имя теперь носили и потомственный аристократ из самого Рима, и копающийся в коровьем дерьме и балакающий на галльском «суржике» фермер из Нарбонны, то какой в нём был смысл? Так что постепенно главным индивидуальным обозначением делался именно cognomen, то есть прозвище. К V веку значительная часть населения империи фактически вновь пользовалась одноимённой системой. К моменту, от которого мы привыкли отсчитывать Средние века, в Европе человека, как правило, отличало одно личное имя, а если его не хватало, к нему добавляли имя отца, место происхождения, профессию или какую-нибудь заметную особенность. Когда одни и те же имена стали встречаться всё чаще, такие уточнения оказались особенно удобными. Через несколько столетий часть из них закрепилась за семьями и превратилась в наследственные фамилии.

Дождь безбожно лил третьи сутки кряду. Генерал-лейтенант японской императорской армии Сайго Цугумити стоял под навесом из пальмовых листьев на южной оконечности Тайваня и смотрел, как его солдаты месят грязь, разбивая лагерь в глубине вражеской территории. От людей разило нездоровым потом, их сотрясала лихорадка — малярия уже начала собирать свой урожай. Официальный Пекин требовал, чтобы японцы убрались с острова. Послы Америки и Британии протестовали — боялись, что действия генерала спровоцируют Китай и в Азии начнётся новая большая война, которая ударит по их интересам. Японское правительство мялось, не желая ссориться с великими державами Запада. Но он был из дома Сайго, а значит — человеком отчаянным по определению. Цугумити размышлял недолго. Уходить он не собирался.

Так начинался Тайваньский поход 1874 года, первая в истории заморская операция японской императорской армии. По сути, чистая авантюра, которой вообще не должно было случиться. А началось всё тремя годами раньше, в декабре 1871-го.

Неспокойное зимнее море редко щадит тех, кто выходит в него на утлых судёнышках. Рыбаки с крошечного острова Миякодзима, что в архипелаге Рюкю, убедились в этом на собственном опыте. Погода испортилась резко, ветер развернул судно и потащил в открытое море, далеко от знакомых берегов. Несколько дней команду швыряло по волнам, пока обессиленных и оглушённых людей не выбросило на скалы. Это оказалась юго-восточная оконечность Тайваня. Местность дикая, покрытая густыми лесами, где не было ни китайских чиновников, ни гарнизонов. Зато здесь жили племена пайвань, которые веками охраняли свои горы от чужаков.

Выживших моряков, коих набралось 66 человек, заметили почти сразу. Но местные жители из селения Мудань не собирались им помогать или вступать в переговоры. Они сочли, что пришельцы вторглись в их охотничьи угодья, и атаковали безоружных, измученных людей. У тех совсем не было шансов. В той резне погибли 54 рыбака. Двенадцать уцелели чудом: сумели добраться до поселений китайских колонистов, те их спрятали и спасли от преследования. Позже цинские власти переправили спасённых в провинцию Фуцзянь, а оттуда они вернулись домой. Эту бойню в японских отчётах потом назовут Муданьским инцидентом. На родине трагедия экипажа маленькой джонки быстро перестала быть частным делом. Весть о резне дошла до Нахи, потом до Токио.

Когда империи тесно в границах

Когда двенадцать измученных рыбаков наконец добрались до родных берегов, их рассказ вызвал в Японии взрыв народной ярости. Ояма Цунаёси, заместитель главы префектуры Кагосима и управляющий архипелагом Рюкю, составил для Токио подробный доклад, в котором совершенно не разбирал формулировок. Адекватным ответом на приключившуюся дикость, с точки зрения Оямы-сана, могла быть быть только беспощадная месть, и как можно скорее.

Но в Токио колебались. Новое японское государство было ещё очень молодым, оно только-только вышло из бурных событий реставрации Мэйдзи, только-только оправилось от гражданской войны, и, словно нескладный подросток, делало свои первые, неуверенные шаги на международной арене. Правительство боялось делать резкие движения, не хотело ссориться с соседями, поэтому доклад Оямы тихонько убрали в дальний ящик стола. Чиновники рассудили, что раз уж острова Рюкю формально подчинялись и Китаю, и Японии, то и вопрос требовал деликатности. Месть отложили на неопределённый срок.

Но, видать, самим небесам была угодна эта почти-война, и они продолжили подталкивать Токио к решению, которого столь упорно избегали японские власти. В 1873 году торговое судно из села Касива префектуры Окаяма потерпело крушение у тех же тайваньских берегов. И снова всё те же самые аборигены напали на выживших моряков, забив четверых из них насмерть. Только теперь мести жаждала уже вся японская пресса. Газеты захлёбывались от гнева, а их верные читатели требовали от властей не каких-то там нот протеста, а полноценной карательной операции — с отрубленными бошками и иными народными японскими забавами.

Два инцидента за три года — это уже не случайность, а закономерность. И если цинские власти не контролируют своих дикарей, значит, порядок наведёт кто-то другой. Вопрос стоял уже не о справедливости, а о том, способна ли в принципе Япония защищать своих подданных за пределами метрополии. И ответ на этот вопрос надо было давать на языке пушек. Токийские политики оказались зажаты между двух огней. С одной стороны давило разогретое газетами общественное мнение. С другой — дипломаты предупреждали, что любое вторжение на Тайвань мгновенно обострит отношения с Пекином. Но имелась и третья сила, самая опасная, внутри страны.

Дело было в том, что далеко не все в стране поняли и приняли ориентированные на Запад реформы Мэйдзи, ломавшие вековой уклад жизни. Самураи теряли привилегии, крестьяне возмущались из-за новых налогов, которых при старой сёгунской власти не было, а в провинции Сага уже готовилось вооружённое восстание. Нужно было как-то сбросить напряжение, и чем быстрее — тем лучше. И, как это нередко бывало в истории, лучшим выходом из сложившегося цугцванга оказалась маленькая победоносная война на далёком острове.

В Японии уже был один такой гражданин, предлагавший решить большинство проблем за счёт войны. Правда, вместо какого-то там Тайваня он предлагал вдарить сразу по Корее. Звали этого предприимчивого человека Сайго Такамори, и да, вы правильно всё поняли. Это был старший брат генерала Сайго Цугумити. Один из самых популярных политиков в стране, легендарный герой Реставрации, плечистый амбал с ростом под два метра и весом за центнер (и это в стране, где средний рост мужчины тогда составлял 155 сантиметров), он был кем-то вроде Столыпина и Котовского одновременно. Когда-то он помог императору отнять власть у сёгуна и восстановить монархию, но теперь смотрел на происходящее с нарастающим отвращением. Реформы уничтожали сословие, к которому он принадлежал, а правительство мялось и отступало перед окриками Запада. Япония должна была заявить о себе, показать и соседям, и этим немытым заморским чертям-гайдзинам, что она — великое и суверенное государство. А тут как раз очень кстати корейский ван (король) отказался признавать новую японскую монархию — дескать, завелась там какая-то хунта, свергла законного сёгуна, обрядилась в западные тряпки, пресмыкается теперь перед заморскими варварами и позорит предков. Короче, тьфу на них. Чем не повод для войны? К тому же, Сайго полагал, что если Корею не приберут к рукам японцы, то это непременно и очень скоро сделают какие-нибудь англичане, французы или русские. Корея, в отличие от Японии и даже от Китая, от любых реформ по западному образцу упорно отказывалась, и, как следствие, безнадёжно отстала в промышленном и военном вопросах. Послать туда дивизию-другую современных регулярных войск... А чтобы корейцы уж точно не соскочили, Сайго даже предлагал отправить его самого туда послом. Он бы там всех сильно-пресильно оскорбил, наворотил разных нехороших дел, корейцы бы его за это убили, и у Японии появился бы безупречный повод начать войну. Каков самурай, а! Что характерно, императорский двор сначала даже рассматривал такой вариант со всей серьёзностью, но в последний момент, оглянувшись на жёсткую позицию Британии и Америки, дал отбой. Такамори психанул и в октябре 1873 года, хлопнув дверью, покинул столицу и увёл за собой десятки преданных офицеров. К слову, позже он возглавит восстание против императора и станет прототипом для персонажа князя Кацумото из фильма «Последний самурай». Там, правда, опять все переврут и сделают какое-то фэнтези, но об этом и без меня немало написано.

Как бы то ни было, с уходом Сайго Такамори правительство лишилось одного из основателей и одновременно получило очень нехороший сигнал. Самураи и так-то были не очень довольны происходящим в стране, а теперь ещё и их кумир должности лишился. Нужно было срочно вступить в быстрый и управляемый конфликт, который объединил бы страну и, вместе с тем, не разозлил Лондон с Вашингтоном. Корея по понятным причинам отпала, а вот Тайвань с его агрессивными аборигенами подвернулся как нельзя кстати.

К тому же в Токио уже несколько лет работали иностранные советники, и к их мнению император прислушивался даже охотнее, чем к своим старым товарищам. Американец Чарльз Лежандр, бывший консул в Амое, а ныне частный консультант японского МИДа по военным и внешнеполитическим вопросам, настойчиво твердил: «Действуйте». Французский юрист Гюстав Эмиль Буассонад даже готов был подвести под это юридическую базу — дескать, если Китай не контролирует туземцев, значит, это terra nullius, ничья земля, и Япония вправе сама навести там порядок. Вот и вышло так, что личная трагедия рюкюских рыбаков превратилась в инструмент большой политической игры.

Большие игры, в которые играют маленькие люди

Пока токийские газеты наперебой выпускали гневные статьи и требовали крови, в императорском дворце решили ещё раз, на вский случай, прощупать почву, для чего в Пекин был отправлен министр иностранных дел Соэдзима Танэоми. Ему поручили выяснить, насколько вообще китайцы в реальности контролируют Тайвань и будут ли, случись чего, за него воевать.

В китайской столице министра принял сам император Тунчжи, что случалось весьма нечасто и говорило о том, что разговор предстоит серьёзный. Японец без обиняков изложил суть проблемы: убиты японские подданные, Токио требует наказания виновных и компенсаций. Он был готов услышать жёсткий отказ, однако вместо этого китайцы просто развели руками. Да, Тайвань принадлежит Китаю, но убийцы — это «шэнфань», «горные дикари», которые не признают власти императора, никому не подчиняются, живут по своим законам, и Пекин за них не отвечает. Фактически, империя Цин сама признала, что толком не контролирует остров и самоустранилась от проблемы. А раз так, мысленно продолжил за китайским императором Соэдзима-сан, не будет ничего дурного в том, что японская сторона сама накажет злодеев.

Говорили, что когда японский император Мэйдзи получил в руки протокол встречи своего министра с владыкой Поднебесной, он несколько раз перечитал текст, буквально смакуя каждую строчку. Теперь у него был идеальный повод для вторжения, и никто с мире не имел морального права его осудить. Тут надо сказать пару слов о внутренней специфике тогдашнего Тайваня. Западная равнина острова была заселена китайскими переселенцами, там служили китайские чиновники, стояли цинские аванпосты, собирались налоги и шла привычная для любой большой империи движуха. А вот на восток острова, в гористые районы, где и проживали те самые «шэнфань», цинским подданным въезд был запрещён специальными указами. Там на многие километры не было ни одного официального китайского представителя власти. Ну а раз так, то это уже, в сущности, ничейная земля. Перечитав бумагу ещё раз, Мэйдзи распорядился начать приготовления к походу.

К весне 1874 года подготовка шла полным ходом. Для обеспечения похода была создана специальная Тайваньская удельная канцелярия — по крайней мере, именно это название «ходит» по русскоязычным статьям на данную тему. На японском же контора называлась «Банти дзимукёку», что примерно переводится как «Бюро по делам варварских земель». Во главе её был поставлен императорскиё советник Окума Сигэнобу, осуществлявший генеральное планирование, заведовавший логистикой, бухгалтерией и прочими тыловыми делами. А командовать войсками назначили уже упомянутого генерал-лейтенанта Сайго Цугумити. Работа шла споро, в портах грузились транспорты с солдатами и амуницией, все были преисполнены чувством лёгкого, приятного волнения, какое бывает перед первым свиданием. Флагманом экспедиции должен был стать броненосный корвет «Рюдзё», построенный в Англии всего несколько лет назад. Казалось, что может пойти не так?

Однако внезапно протест выразили британский и американский послы. Их правительства имели на Дальнем Востоке собственные интересы и не хотели дестабилизации. Они заявили, что вторжение на Тайвань «угрожает миру в регионе». Мэйдзи и его кабинет начали колебаться. Если так подумать, к ссоре с Китаем они были готовы. Но вот портить отношения с западными державами — совсем другое дело, и речь даже не столько о военной мощи. Япония стремительно модернизировалась по западному образцу, и для продолжения реформ императору были жизненно необходимы хорошие отношения с западными партнёрами. Так что приготовления к походу заморозили и строго настрого запретили высаживаться на Тайване.

Посланник с соответствующей депешей нагнал экспедиционный корпус в порту Нагасаки, когда до отправки оставалось всего ничего. Получив приказ, генерал внимательно его прочёл, поблагодарил гонца, свернул листок вчетверо и убрал в карман. Если бы он подчинился, на этом бы всё и закончилось, и вы бы сейчас не читали эти строчки. Но вот только в роду Сайго отступать не привыкли, и генерал, как настоящий самурай, всю ответственность взял на себя. В середине мая 1874 года три тысячи японских солдат высадились на южном берегу Тайваня, просто поставив весь мир перед свершившимся фактом. После этого Мэйдзи и его министрам не оставалось ничего иного, кроме как задним числом признать легитимность похода.

Марш смерти генерала Сайго

Когда последние шлюпки уткнулись в песок у рыбацкого посёлка Шэляо, на календаре было 22 мая 1874 года. Никакого обратного пути для Сайго Цугумити и его трёхтысячного корпуса не было. Только быстрая и убедительная победа могла оправдать прямое неподчинение приказу императора. Однако у японцев как-то сразу не задалось. Местные аборигены не спешили выходить на честный бой и даже не присылали парламентёров. Их в принципе не было ни видно, ни слышно. Японский лагерь окружала густая и влажная тишина тропического леса. Но это отнюдь не значило, что в этом лесу никого нет. Несколько японских солдат слишком далеко отошли от стоянки и пропали. Позже их нашли мёртвыми. Вот такая война теперь ожидала генерала Сайго и его людей. Никаких правил, и никакой самурайской чести.

Но и Сайго был не пальцем делан. На следующий день после высадки он отправил в горы карательный отряд. Близлежащую деревню, чьих жителей подозревали в случившихся накануне убийствах, сровняли с землёй. Те, кто сопротивлялся, были убиты на месте. Генерал знал, что те, кому посчастливилось пережить тот день, быстренько расскажут о случившемся всем соседям. Этого он и добивался. Пусть островитяне знают, что японская армия не будет церемониться ни с кем. И его угроза возымела эффект — многие племена начали складывать оружие и присылать старейшин с дарами, выражавшие покорность и готовность признать власть пришельцев.

Но испугались далеко не все. Было три племени, боотанг, кускут и куарут, отказавшиеся вести переговоры. Боотанг считались самыми искусными и самыми «отмороженными» воинами острова, и поэтому именно они стали следующей целью генерала Сайго. Ведь если побить самого сильного и грозного хулигана, остальные просто разбегутся.

Поэтому ранним утром 13 июня три колонны японских солдат двинулись вглубь вражеской территории. Впереди их ждали земли, куда цинские власти не совались в течение столетий. Нормальных дорог там не существовало в принципе, были лишь узкие тропки, петлявшие между скал, будто уползающие в чрево горы змеи. А ещё были ливни, бесконечные нудные ливни, будто тамошние боги жаждали поскорее смыть проклятых пришельцев обратно в море. Ноги в армейских ботинках разъезжались в грязи, солдаты скользили, цепляясь за лианы. Вдобавок стояла удушливая жара, под промокшей насквозь формой прела кожа, раны и ссадины заживали плохо, покрываясь зловонным гноем. Казалось, сама природа ненавидела японцев и стремилась их погубить.

А врага всё не было видно. Горцы прятались за валунами, время от времени постреливали в японцев откуда-то сверху, с утёсов, и мгновенно тонули в растекшейся по горам тёмно-зелёной кляксе леса. Но верные приказу японцы продолжали идти вперёд. С каждым днём положение Сайго и его людей становилось всё хуже. Разлившиеся от бесконечных дождей реки сносили переправы, продовольствие подмокало и портилось, а в болотистых низинах их поджидал враг даже более безжалостный, чем стрелы туземцев. Это была малярия. Малярийная лихорадка без разбору косила и рядовых, и офицеров, людей буквально трясло под проливным дождём, они умирали в волглых от сырости палатках, даже не успев увидеть противника. За всё время боевые потери составили двенадцать человек убитыми, ещё 561 жизнь забрали болезни.

Пока Сайго воевал с джунглями и малярией, правительство в Токио начинало нервничать. Всё чаще приходили безрадостные вести из Пекина, где китайский император уже начал требовать, чтобы японцы убрались с его острова восвояси. Да, поначалу цины смотрели на вторжение Сайго сквозь пальцы, предполагая, что японцы пошумят-пошумят пару дней, кого-нибудь пристрелят, да и отчалят прочь. Но дни сменялись днями, а японцы никуда не уходили. Что они там вообще делают? Что задумали? Не хотят ли они оккупировать остров? Это вопросы не давали покоя императору и его министрам, заставляя их повышать тон в диалоге с Токио. Для решения вопроса на Тайвань прибыл китайский чиновник Пань Вэй, заместитель губернатора провинции Фуцзянь. Он четыре раза посещал японский лагерь, с 22 по 26 июня, и каждый раз пытался уговорить Сайго вывести войска с острова. Генерал каждый раз вежливо выслушивал китайца, раскланивался и возвращался к картам. Он знал, что ослушавшись приказа, он не может вернуться на родину с поражением. Его не то, что не поймут, он в лучшем случае лишится звания и окажется в тюрьме. В лучшем. С другой стороны, половина острова и так уже была под его контролем. Осталось только раздавить самых упёртых аборигенов — и всё. Нет, он намеревался закончить начатое, и, повинуясь приказам, его солдаты уже строили бараки, склады, и прорубали дороги к побережью. Если он и покинет этот проклятый остров, то либо с победой, либо — вперёд ногами. Сайго ещё не знал, что судьба уготовила ему третий путь.

Игры дипломатические

Пока Сайго Цугумити хоронил умерших от малярии в раскисшей тайваньской земле, в Китай прибыл чрезвычайный японский посланник Окубо Тосимити, один из самых влиятельных и жёстких политиков эпохи Мэйдзи. К началу сентября 1874 года он благополучно добрался до Пекина. Его целью было ни много ни мало — заставить Китай заплатить за вывод войск Сайго с острова. Либо деньгами, либо — признанием японского суверенитета над Рюкю.

С самого начала переговоры пошли тяжело — оно и понятно, китайцы отказывались понимать, с чего это они должны платить за то, чтобы японцы перестали нарушать международное право. Со стороны Поднебесной делегацию возглавлял родственник императора князь Гун, представитель правящего клана Айсиньгёро и опытнейший дипломат. Чтобы придать своим требованиям легитимности, Окубо утверждал, что японская сторона требует компенсация не за факт вывода войск с острова, а за жизни убитых рыбаков с Рюкю. Князь Гун возражал, что горцы — это дикари, и император не может нести ответственность за их действия. Но при этом Тайвань — это китайская территория, так что японские войска должны уйти немедленно и безо всяких условий. Прошла одна неделя, затем — другая, а переговоры никак не сдвигались с мёртвой точки. Князь Гун прекрасно понимал, что время работает на него. Ему уже доложили, что у японского экспедиционного корпуса большие проблемы из-за малярии, так что китайский дипломат мог позволить себе роскошь потянуть время, ведь чем больше умирало японцев, тем слабее были позиции Окубо. В конце концов, они или все там перемрут, или сами уберутся с острова.

Но Окубо нашёл, чем крыть. Помимо Тайваня, у Цинской империи была и другая, куда более серьёзная проблема. На северо-западе Поднебесной находился (да и сейчас находится) регион Синьцзян, исторически населённый исповедующими суннитский ислам тюрками-уйгурами и дунганами (исламизированные китайцы). Так вот, незадолго до описываемых событий дунгане подняли всеобщее восстание, отделились от Китая и провозгласили собственное государство Йеттишар. Признавать это новое политическое образование император не собирался, и готовил карательную экспедицию. Из-за всего этого на западных рубежах Поднебесной было очень неспокойно, война требовала привлечения больших ресурсов, так что открывать второй фронт на востоке против японцев никто не собирался. Окубо это тоже прекрасно понимал, и настойчиво давил на эту мозоль, завуалированно угрожая войной. Конечно, он блефовал, но князь Гун не имел желания проверять это на деле.

И когда китайский дипломат уже начал потихоньку прогибаться, в переговоры вмешалась третья сторона в лице английского посла в Пекине сэра Томаса Уэйда, Британцы не хотели войны между Японией и Китаем, потому что она остановила бы морскую торговлю вдоль всего китайского побережья, и они потеряли бы из-за этого много денег. Но также они совершенно не хотели, чтобы какая-то из сторон усиливалась за счёт другой. Задача Уэйда была в том, чтобы быстро погасить конфликт и страсти с «жёлтых обезьян» какие-нибудь преференции. Поэтому он, словно челнок в ткацком станке, начал ездить то к Окубе, то ко князю Гуну, предлагая им свой вариант выхода из ситуации. О его поездках прознал американский дипломат Сэмюэл Уэллс Уильямс, и тоже повадился бегать к Гуну, настойчиво уговаривая китайца послать всех к такой-то японской маме и ничего не подписывать и не платить. Потому что чем хуже англичанам — тем лучше американцам. К слову, Уильямс посвятил Востоку буквально всю свою жизнь, более сорока лет был послом в Поднебесной, и ещё в 1848 году он написал фундаментальную монографию «Срединное царство», ставшую первой серьёзной научной о Китае, вышедшей на Западе. Увы, даже его авторитета не хватило, и Уэйд продавил сделку в пользу требований Окубо. Пекин заплатил, а за Лондоном закрепилась репутация арбитра в делах Восточной Азии. Кроме того, Япония заказала у Великобритании несколько военных кораблей.

Само соглашение между Пекином и Токио подписали 31 октября 1874 года. Цинская империя обязалась выплатить 500 тысяч лянов серебра, что эквивалентно примерно 18,7 тоннам. При этом семьям убитых рыбаков отходили лишь сто тысяч лянов, а остальные четыреста тысяч шли в казну японского императора. А чтобы Китай мог сохранить лицо, эти деньги проходили как возмещение расходов, которые понесла Япония, прокладывая дороги и возводя хозяйственные постройки в тайваньский дебрях. И никаких тебе «контрибуций» и «репараций», обычная оплата за «строительные работы».

Куда важнее был другой момент в договоре. Потерпевшие рыбаки в нём назывались «японскими подданными», а это значило, что Китай формально признал суверенитет Страны восходящего солнца над Рюкю. Нет, это не была передача архипелага под власть Японии, статус островов оставался двойственным, но это был юридический казус, за который в будущем японцы ухватятся, и, в конечном итоге, окончательно аннексируют Рюкю, превратив его в префектуру Окинава. Взамен японская сторона обязалась вывести с Тайваня свои войска не позднее 20 декабря 1874 года. Окубо прибыл на остров 16 ноября и лично передал Сайго соответствующий приказ. К тому времени дела у генерала шли паршивее некуда, он так и не навязал туземцам боя, добрая половина его армии слегла с лихорадкой, и никаких надежд на благополучный исход предприятия уже не осталось. В этот раз Сайго приказу подчинился. Эвакуация заняла две с половиной недели и завершилась 3 декабря, раньше срока, отведённого договором.

Едва японцы отчалили, в опустевший лагерь тут же прибыли китайские чиновники. Они не стали разбирать постройки на стройматериалы, не стали оставлять их для будущих нужд уже своей армии, просто всё сожгли, обратили в пепел любые следы понесённого унижения. Столб чёрного дыма, взвившийся над южным берегом Тайваня, стал последним салютом этой странной, необъявленной войны.

Сайго и его людей встретили на родине как героев. Не было никакого трибунала, даже отставки не было. А уже через год, в феврале 1876-го, Сайго Цугумити стал первым в истории кавалером ордена Восходящего солнца на Большой ленте, не принадлежавшим к императорской фамилии. Награду ему вручал лично император Мэйдзи. С военной точки зрения поход провалился, но с политической — принёс неплохие дивиденды. Япония впервые показала, что она готова применять военную силу за пределами своих островов. Она прогнула Китай, который столетиями оставался региональной сверхдержавой, и сама замахнулась но это место. А это куда важнее кучки сгоревших в малярийной лихорадке солдат. Бабы, как известно, ещё нарожают. Вот так трагедия простых рыбаков с Миякодзимы запустила глобальные процессы, изменившие баланс сил в Азии. А «настоящая» война Японии с Китаем случится спустя двадцать лет, но об этом — как-нибудь в другой раз.

В Средние века власть зависела не столько от законов, сколько от личных связей, размера земельных наделов и численности армии. Король был первым среди равных, а иногда — просто самым крупным феодалом, которому другие крупные феодалы пока ещё соглашались подчиняться. А вот обида аристократа на монарха могла обернуться не судебным иском, а вооружённым мятежом. Мы отправляемся в Кастильское королевство, где феодальная вольница простиралась дальше, чем где бы то ни было ещё, где королей свергали «заочно», где одинаково хорошо умели плести интриги и красиво умирать.

Королей в Средние века свергали по-разному. Кого-то травили, кому-то могли организовать «случайную» гибель на охоте — словом, изобретательному уму было, где развернуться. И лишь однажды низложение монарха превратилось в дурацкий спектакль с деревянным чучелом на троне. Случилось это в славной Кастилии, сильнейшем королевстве на Пиренейском полуострова, том самом королевстве, из которого потом вырастет Испания. Те, кому не посчастливилось жить в тогдашние благословенные времена, назвали сие действо «Авильским фарсом». Этот самый фарс, в конечном итоге, запустил вереницу событий, которая привела на трон Изабеллу Кастильскую. Ту самую, что выйдет за Фердинанда Арагонского, объединит два королевства в Испанию, и отправит Колумба плыть через Атлантику.

Чтобы лучше понять логику событий, сначала нужно разобраться, чем была Кастилия к середине XV века. Это было самое большое государство полуострова, на юге подпиравшее Гранадский эмират, на востоке граничившее с Арагоном, а на западе — с будущей родиной Криштиану Роналду. Ну и на севере ещё была маленькая Наварра. Королевство насчитывало четыре-пять миллионов подданных, включало полтора десятка епископств, и представляла собой что-то вроде федерации из примерно двух десятков аристократических кланов, у каждого из которых были собственные замки, армии и право чинить суд над подвластными крестьянами. Да, формально все они приносили присягу королю, но на практике уровень лояльности очень сильно зависел от щедрости монарха и от его способности покарать за ослушание. Если король жалует новые земли, если он одаривает щедрыми подарками — это хороший король. Если же нет — ну, Бог ему судья, и пусть не взыщет, если какой граф или барон в нужный час не поспеет со своей дружиной к битве.

Здесь может возникнуть логичный вопрос — а как вообще Кастилия докатилась до подобного безобразия? На самом деле, как это обычно и бывает, виной всему целый комплекс причин. Правившая в те годы в Кастилии династия Трастамара была основана в 1369 году. Её родоначальник, Энрике, граф Трастамарский, поднял восстание против тогдашнего короля и своего единокровного брата Педро I. Война выдалась жестокой и кровопролитной, но Энрике победил и убил брата, добыв себе корону мечом. Вот только трон под ним зашатался чуть ли не в день коронации. Гранды, поддержавшие его восстание, рискнули ради него всем — положением, богатством и даже головами. Доведись Педро усидеть на троне — с них бы содрали по семь шкур, недаром одним из прозвищ покойного короля было Педро Жестокий. Теперь же они хотели от нового короля особых милостей за свою помощь и все сопутствующие риски. Отказаться Энрике не мог — тогда они обернулись бы против него, и его царствование завершилось бы, толком не начавшись. Он даже не мог сослаться на королевское право, потому что сам был узурпатором, и об этом знала вся Европа. Кроме того, Кастилия уже не одно столетие вела войны с мусульманскими государствами на полуострове, причём сама корона участвовала в этих войнах скорее формально, а всё реальное бремя конфликта, который потом назовут Реконкистой, несли на себе пограничные феодалы и рыцарские ордена. Эти пограничные лорды постоянно усиливались и «трясли» с королей помощь на оборону границы, в итоге превратившись в настоящих военных олигархов, способных выставить в поле армии существенно более сильные чем то войско, которым мог располагать король. Были так и другие причины, но наш рассказ — немного о другом. Словом, к середине XV века кастильский король был государем больше на словах, а не на деле.

Поэтому, когда в июле 1454 года умер Хуан II, и корона перешла к его двадцатидевятилетнему сыну Энрике IV, кастильские гранды особо за своё положение не переживали. Покойный государь в течение трёх десятилетий покупал их лояльность землёй и звонкой монетой, и под конец истратился так, что от казны остались рожки да ножки. Дошло до того, что его собственный домен приносил меньше денег, чем какое-нибудь заурядное баронство, не говоря уже об огромных владениях графов и герцогов. Энрике не стал противиться сложившемуся порядку вещей и тоже стал платить. За первые десять лет его правления общий объём пожалований, так называемых mercedes, перевалил за сумму, которая могла сравниваться с годовым доходом всей казны.

Ясное дело, что никаким уважением у собственных вассалов король не пользовался. Он и выглядел-то скорее смешно, чем внушительно. Обладая высоким ростом (в 1946 году при эксгумации его останков выяснилось, что рост монарха составлял не менее 180 см) и красивыми светлыми волосами, Энрике имел ассиметричное лицо, на котором «красовался» перебитый ещё в детстве нос. Одна стопа короля была деформирована, из-за чего он ходил так, будто был вечно пьян. Придворный хронист Альфонсо де Паленсия описывал его как мягкого и податливого меланхолика, совершенно равнодушного к рыцарским забавам и оружию. Вместо турниров Энрике предпочитал долгие беседы с мавританскими зодчими и музыкантами. Когда в 1455 году король созвал кортесы (собрание представителей сословий, аналог парламента) в Куэльяре и объявил войну Гранадскому эмирату, гранды возликовали, чуя скорую добычу, славу, и возможность присоединить к владениям новые земли. Но чаяния их быстро обернулись прахом, ибо никакого победоносного похода на юг не случилось. Вместо этого кампании 1455–1458 годов обернулись чередой вялых рейдов — сжечь предместье, угнать скот, затем отступить и так по кругу. Ни одной взятой крепости, ни одного генерального сражения. Гранды почувствовали, что их «кинули» — король собрал обязательный военный налог и, что называется, вышел в плюс, а вот они остались без громких побед и богатых трофеев. Фактически, они остались без войны как таковой. И они начали роптать. Сначала шёпотом, а затем — всё громче и громче. Они стали говорить, что их король Энрике IV — трус. А достоин ли трус короны? Пройдёт совсем немного времени, и этот вопрос будет озвучек вслух.

Разным нехорошим разговорам способствовала и личная жизнь государя. Его первый брак с Бланкой Наваррской продержался тринадцать лет и, в конце концов, был аннулирован папой. Детей чета так и не нажила — более того, король утверждал, что за всё это время он даже не прикоснулся к супруге, и она всё ещё невинна. Само собой, среди аристократов пошёл слушок, что на супружеском ложе Энрике столь же никчёмен, как и на поле боя, так что королю даже пришлось создавать себе «алиби». По его просьбе епископ Сеговии Луис Васкес де Акунья якобы опросил местных проституток, и те в один голос поклялись, что король — мужчина хоть куда, настоящий половой гигант. А к супруге его не тянет якобы потому, что на него враги наложили малефиций, сиречь злую порчу, чтобы оставить без наследников. Но стоит ему покинуть покои Бланки, как мужская сила тут же возвращается, хоть ведро на уд вешай. Со второй женой, Жуаной Португальской, с горем пополам удалось нажить дочку — в 1462 году в покоях королевы раздался плач маленькой инфанты Хуаны. Но злопыхатели не унимались, и тут же приписали отцовство королевскому фавориту Бельтрану де ла Куэве, молодому красавцу, которого Энрике осыпал титулами с неприличной щедростью. Тот успел побывать и магистром ордена Сантьяго, и герцогом Альбуркерке, и главным майордомом. Маленькую принцессу за глаза окрестили «Бельтранехой», и это позорное прозвище приклеится к девочке на всю оставшуюся жизнь.

Тут надо подробнее остановиться на том, что это за Бельтран вообще был, и откуда он взялся. Как мы уже знаем, существенная доля власти в Кастилии находилась в руках аристократов-грандов, и многие из них постоянно крутились при дворе. Одним из таких был Хуан Пачеко, маркиз де Вильена, друг детства короля Энрике, этакий испанский Меншиков. Не в том смысле, что пирожками с зайчатиной торговал — со знатностью и богатством у него было всё в порядке, а в том, что с младых ногтей крутился рядом с принцем. Пачеко был старше Энрике на шесть лет, и ему не составило труда завоевать доверие более юного товарища. Шли годы, мальчики превращались в мужчин, и влияние Хуана Пачеко при дворе неуклонно росло. А вместе с влиянием — росли и аппетиты. Он хотел всё новых титулов, всё больше денег и власти. В конце концов, он стал кем-то вроде теневого правителя всей Кастилии, собрав в собственных руках огромные ресурсы. Но, как это часто бывает с людьми, дотянувшимися до звёзд, в какой-то момент они перестают чувствовать под ногами земную твердь. Хуан Пачеко откровенно заигрался в государя. Когда в 1463 году во французской Байонне проходили переговоры между Кастилией и Францией, присутствовавший там Пачеко тайно встретился с представителями Людовика XI и предложил им «порешать» дело в их пользу. Взамен он хотел, чтобы Людовик отдал свою дочь Жанну за его, Пачеко, младшего сына. Проще говоря, он торговал интересами собственного короля в угоду личной корысти. Когда заговор вскрылся, даже слабовольный Энрике IV рассвирепел и моментально удалил друга детства от двора. Вот тогда-то, на смену старому фавориту, и выдвинулся Бельтран де ла Куэва. Это был обаятельный красавец, буквально сиявший на фоне тощего как жердь и бледного как покойник Пачеко. Он умел развеселить короля и отвлечь его от любой печали, поддержать любую беседу, и, главное, он не ныл и ничего не просил у Энрике. Никогда. Он просто был «хорошим парнем», находился всегда «под рукой», и за это король сам осыпал его милостями.

Но Хуан Пачеко не для того потратил лучшие годы жизни, обхаживая Энрике, чтобы вот так просто признать поражение и удалиться доживать век в свои роскошные поместья. Он поклялся вернуться и взять своё, но для этого ему был нужны союзники. И он стал рассылать письма другим грандам, по тем или иным причинам точившим зуб на короля. К декабрю 1464 года маркиз собрал вокруг себя всех обиженных и «угнетённых», образовав так называемую Бургосскую лигу (или просто Лигу). К нему примкнули адмиралы Энрикесы, графы Пласенсия и Бенавенте, а также множество других грандов, включая родного брата Пачеко, Педро Хирона, магистра ордена Калатравы. Но главным приобретением для лигистов стал Альфонсо Каррильо, архиепископ Толедский и примас (главный епископ) Испании. Этот человек был славен не только своими проповедями, но и тяжёлой рыцарской рукой, и если Иисус Христос мог превратить воду в вино, то примас одним взмахом меча превращал одного противника в двух. Правда, мёртвых. Все вместе они составляли силу, обладавшую колоссальными ресурсами, влиянием и авторитетом. И теперь уже они могли открыто выступить против короля и его фаворита. 11 декабря 1464 года Лига выдвинула королю ультиматум: он был обязан отстранить Бельтрана от всех государственных должностей, признать дочь незаконной, и передать наследные права сводному брату — инфанту Альфонсо. Энрике пытался юлить, тянул время, назначал какие-то там переговоры, снова тянулся время, будто надеясь, что оно само собой как-то разрешится. Не разрешилось. Устав ждать, 27 апреля 1465 года лигисты во главе с Пачеко и архиепископом Толедским объявили короля низложенным.

Спустя примерно месяц, утром 5 июня 1465 года, у стен Авилы, которую контролировали люди архиепископа Толедского, застучали топоры плотников. Они сколотили высокий помпезный помост, на который водрузили трон, а на трон усадили деревянную куклу в человеческий рост. Чучело облачили в траурный чёрный бархат, на голову ему водрузили корону, в правую руку вложили скипетр, а в левую — меч. А рядом поставили скромную деревянную лавочку, на которую усадили одиннадцатилетнего мальчика — инфанта Альфонсо, сводного брата Энрике, сына Хуана II от второго брака с Изабеллой Португальской.

Отслужив мессу, архиепископ Каррильо развернул пергамент и принялся зачитывать обвинения в адрес короля — тот якобы симпатизировал маврам и не желал воевать с Гранадским эмиратом, предавался содомскому греху и через это не был способен к нормальной супружеской жизни. А инфанта Хауана — вообще незаконнорожденная дочка ненавистного Бельтрана, с которым король якобы и грешил мужеложеством, и от которого, конечно же, и происходили все беды в несчастном королевстве Кастилии. Когда список прегрешений Энрике перед людьми и Богом иссяк, началось развенчание королевской власти. Каррильо снял с головы чучела корону, граф Пласенсия вырвал у него из руки меч, а граф Бенавенте — отобрал скипетр. Затем ещё один важный лигист, граф де Миранда, пинком опрокинул чучело на доски и заорал: «¡A tierra, puto!» — «Ниц, содомит!» Крик тут же подхватила беснующаяся толпа. На опустевший трон тотчас возвели маленького Альфонсо, а гранды поочерёдно опускались на колени и целовали отроку руки. Так в Кастилии стало два короля.

Впрочем, сторонники Энрике поначалу не воспринимали всё это представление всерьёз. Именно они нарекли церемонию «Авильским фарсом» — по месту, где она состоялась. Но смеяться было рано. Каким бы нелепым ни казалось «кукольное» низложение Энрике, к лету мятежники уже контролировали едва ли не половину королевства, включая крупные города вроде Бургоса на севере, Толедо в центре, Севильи на юге, а также Вальядолида и той смой Авилы. Эти торговые города, прежде приносившие серьёзные барыши в королевскую казну, теперь набивали карманы Пачеко и его сообщников. Более того, мятежники начали чеканить собственную монету от имени своего маленького короля, и вскоре страну заполонили серебряные реалы и медные бланки с надписью «Alfonsus Rex Castelle» на аверсе и гербовым щитом на реверсе. Четырнадцатилетний король-марионетка раздавал титулы, принимал послов и держал пусть и игрушечный, но двор, при котором, помимо прочего, зазвучали первые стихи юного Хорхе Манрике — одного из главных поэтов испанского Ренессанса.

Дело шло к решительному столкновению, и в августе того же года две армии, наконец, сошлись на поле у Ольмедо в первом и последнем крупном полевом сражении той войны. Энрике выступил из Куэльяра с отрядом примерно в четыре тысячи человек, основу которого составляли тяжеловооружённые рыцари клана Мендоса и дружина Бельтрана де ла Куэвы. У Альфонсо, чьи силы подтягивались к Ольмедо по частям, набралось около двух тысяч. У него было меньше рыцарей в полном доспехе, зато намного больше мобильных и лёгких всадников-хинете, которые предпочитали вести дистанционный бой, забрасывая врага дротиками и стремительно ускользая от контратак. Некоторое время два войска маневрировали, пытаясь выгадать для себя лучшую позицию, пока, наконец, не замерли друг напротив друга 20 августа 1467 года, ласкаемые тёплым августовским солнцем. Мир застыл, и мгновение спустя…

Разгоняя коней с рыси на галоп, в атаку полетело левое крыло королевского войска, ведомое маркизом Сантильяна. Земля загудела от стука сотен копыт. Королевские рыцари влетели с таранным копейным ударом в правый фланг мятежников, смяли его, растрепали, с мясом вырвали в суматохе боя вражеское знамя. Но мятежники сумели перегруппироваться, пошли в контратаку и опрокинули королевских хинете. Те побежали, бросив два собственных штандарта валяться в пыли. На этом краю поля никто так и не сумел склонить чашу судьбы в свою сторону.

На другом конце поля разворачивалась ещё более жестокая драма. Бельтран де ла Куэва со своими ста пятьюдесятью рыцарями очертя голову буквально влетел в порядки неприятельской хинетерии, и после первого же слома копий бой рассыпался на десятки отдельных схваток. Никакого строя, никакой тактики — это была хаотичная свалка. Бельтрана быстро окружили вражеские всадники, началась какая-то плотная возня, в которой ему обрубили поводья и сбили шпоры, так что его конь остался без удил. Королевский фаворит удержался в седле лишь благодаря везению да собственной ловкости. Кое как вывернувшись из свалки, Бельтран тотчас врезался в сеньора Фернандо де Фонсеку, одного из лидеров мятежного войска. Столь внезапная встреча, надо полагать, удивила их обоих, потому что пару мгновений эти двое просто стояли на месте и глядели друг на друга. А затем вырвали из ножен мечи и принялись рубиться так, будто это был последний бой в жизни каждого из них. В какой-то момент Бельтран изловчился и ткнул точнёхонько в щель между нашейной пластиной (бевором) и шлемом-саладом Фонсеки. Тот пошатнулся, сразу же получил вдогонку ещё два удара, и выпал из седла, смертельно раненый. Едва переведя дух, королевский фаворит возликовал, увидев, как сквозь пыль и лязг сражения к нему на выручку прорывается маркиз Сантильяна. Тот самый, только что бившийся на противоположном фланге. Когда атака захлебнулась, а лёгкая конница его бросила, маркиз вывел из боя уцелевших рыцарей, пересёк с ними всё поле с севера на юг, и ударил по мятежникам с тыла, своим появлением фактически спася Бельтрана и его людей.

Тем временем в центре, где пространства было побольше за счёт того, что основная «движуха» шла на флангах, отряды противников съезжались лоб в лоб, как на каком-то турнире. Именно там отряд роялиста Хуана де Веласко, построенный клином, на полном скаку врезался в людей архиепископа Каррильо. Удар получился настолько сильным, что они буквально пробили эскадрон Каррильо насквозь. Пробили насквозь и самого архиепископа — вражеское копьё прошило его щит, а затем — и державшую этот щит левую руку, выйдя с противоположной стороны. Но неистовый клирик и в этот раз с лихвой оправдал собственную славу. Он не выпал из седла, и даже не закричал — лишь спрятал рану за плащом и молча кивнул своим людям. Однако в этот момент в бой вступили свежие силы сторонников короля, и отразить этот натиск мятежники уже не смогли. Роялисты сломали их порядки и погнали их, как скот, прямо к стенам Ольмедо. Лишь каким-то чудом, а может — и Божьей волей, истекавший кровью архиепископ смог вывести остатки своего отряда из боя и уйти прочь.

Пока рыцари рубились, лёгкая конница мятежников обошла поле и ворвалась в королевский лагерь. Охранявшая этот лагерь пехота, завидев несущуюся на неё лавину хинете, бросила обоз и разбежалась. Мятежники тут же начали грабить, опрокидывать шатры, переворачивать всё кверху дном и набивать седельные сумки. Лишь ценой огромных усилий их командиру удалось собрать тех, кто на радостях не дезертировал, после чего эта изрядно отяжелевшая от чужого добра кавалькада неспешно двинулась прочь от истерзанного лагеря, чтобы вернуться в бой и помочь своим. Увы, практически сразу им повстречались королевские рыцари, только-только закончившие разгром отряда архиепископа. И хотя награбивших хинете уже вряд ли можно было назвать лёгкой конницей, в открытом бою лоб в лоб против рыцарей у них по-прежнему не было ни шанса. Так они и сдались в плен — всем скопом, с опухшими от трофеев седельными сумками, и с захваченным в лагере королевским штандартом, так и не доехав до главного сражения.

Когда солнце пошло на закат, и над полем начали сгущаться сумерки, никто не мог с уверенностью сказать, чья взяла. Принц Альфонсо весь день просидел в доминиканском монастыре у Ольмедо и узнал о подробностях битвы от гонца. Король Энрике и вовсе покинул поле до конца сражения и отбыл в городок Медина-дель-Кампо, ведь ему сказали, что его войско одерживает верх, а значит — можно спокойно готовиться к ужину. Когда король с отрядом верных людей вошёл в город, местные встретили его как триумфатора, но наутро выяснилось, что поле битвы осталось за мятежниками, а королевские войска во главе с Бельтраном ушли. По правде сказать, досталось обеим сторонам, и получилась этакая «пиррова ничья», где потеряли все, и не получил никто. Это, впрочем, не помешало каждой из сторон объявить победительницей именно себя.

Так и продолжила война тлеть дальше без крупных сражений, пока 5 июля 1468 года юный Альфонсо внезапно не умер в селении Карденьоса неподалёку от Авилы. Тогда грешили на чуму, но уже в наше время останки несостоявшегося короля Кастилии эксгумировали и никаких следов бактерии Yersinia pestis, возбудителя чумы, не нашли. Судя по всему, Альфонсо кто-то отравил, а кто именно — так и осталось тайной. Лишившись своего символа и знамени, мятежники провозгласили наследницей семнадцатилетнюю сестру покойного, Изабеллу. Это уже был выбор от безысходности, и если даже к легитимности самого Альфонсо были вопросы — при живом-то законном короле! — тот здесь сова упорно отказывалась натягиваться на глобус. В конце концов, Пачеко и компания были вынуждены устроить личную встречу с Энрике, чтобы хоть как-то договориться. Эта встреча состоялась 18 сентября 1468 года, и на ней сторонам удалось прийти к компромиссу. Изабелла получала титул принцессы, и Энрике признавал именно её, а не свою дочь Хуану, наследницей престола. Правда, при условии, что она не выйдет замуж без его одобрения.

Правда, Изабелла оказалась девицей себе на уме, и никакие договорённости соблюдать не собиралась. Спустя чуть более года, 19 октября 1469 года, она тайно обвенчалась с принцем Фердинандом Арагонским в особняке Хуана де Виверо в Вальядолиде. Ради этого жениху даже пришлось инкогнито пробираться через кастильскую территорию под видом купеческого слуги, лишь бы люди короля его не опознали. Дело в том, что и Энрике не собирался выполнять условия договора. Да, он признал Изабеллу наследницей, но пункт об одобрении кандидатуры жениха добавил не просто так. Он рассчитывал годами «мариновать» Изабеллу в девицах, отвергая всех её потенциальных мужей, и так давя на неё. В лучшем случае он, в конце концов, заставил бы её отречься в пользу Хуаны. В худшем — подобрал бы ей такого мужа, который был бы удобен ему самому. Когда же Энрике узнал, что Изабелла вышла за Фердинанда, он пришёл в ярость. Тут может возникнуть вопрос — дескать, а что плохого? Две короны объединятся, получится Испания, которая будет сильнее и Кастилии, и Арагона взятых по отдельности. Но это логика нашего времени, а живший в XV веке Энрике ни о какой единой Испании не думал. Он боялся, что менее богатый и менее населённый Арагон поглотит Кастилию просто потому, что Фердинанд — мужчина, а Изабелла — женщина, и, следовательно, именно арагонский принц будет в их союзе первым лицом. Но дело было сделано, и королю оставалось лишь скрипеть зубами от злости.

А чем в это время был занят Хуан Пачеко, бывший лучший друг короля, бывший теневой правитель страны, и бывший же мятежник. А он крепко думал о своей будущей судьбе. Он всю свою политическую карьеру построил на умении быть незаменимым, и теперь он, как никто другой понимал, что с властной и упрямой Изабеллой этот номер не пройдёт. Ей не получится вертеть как юным Альфонсо или слабым Энрике. Да, когда-то он сам её фактически и создал, сделав новым знаменем мятежа, но теперь необходимость в нём отпала. Он прекрасно понимал, что при новом дворе места для него не будет, ведь один его вид напоминал бы принцессе о временах, когда её судьбой распоряжались другие люди.

Другое дело — инфанта Хуана, которая была ещё ребёнком, и критически зависела от мудрых советов опытных государственных мужей. Если бы он сумел взять её «в оборот», если бы стал для неё незаменимым… О, тогда он снова стал бы некоронованным королём. Но для этого нужно было что-то сделать с Фердинандом и Изабеллой, и здесь ему опять нужны были союзники. И тогда Пачеко в 1470 году официально примирился с королём, все старые обиды были забыты ради того, чтобы отодвинуть от трона общих недругов. Но их время уже уходило, и Изабелла была тут совершенно не при чём. Время — вот тот враг, одолеть которого не суждено никому. К тому моменту Энрике уже серьёзно болел, да и сам Пачеко был уже далеко не юнцом. Что бы он там ни замышлял, исполнить задуманное ему было не суждено. 4 октября 1474 года Хуан Пачеко скончался в Санта-Крус-де-ла-Сьерра, а два месяца спустя, в декабре, умер и сорокадевятилетний Энрике.

Едва король отошёл в мир иной, в стране вспыхнула война за кастильское наследство. С одной стороны были Изабелла с Фердинандом, опиравшиеся на Арагон и значительную часть кастильской знати, с другой — двенадцатилетняя Хуана, которую поддерживали Португалия (её дядя, король Афонсу V, даже женился на ней, чтобы усилить притязания) и остатки пачековской клики. Война продолжалась до 1479 года и завершилась победой Изабеллы. Папа римский официально развёл Хуану и Афонсу V ввиду их близкородственных связей, после чего Изабелла заставила соперницу принять монашеских постриг и навсегда удалила её от двора. Хуана до конца дней отказывалась принять своё новое положение, и всю корреспонденцию подписывала словами «Я — королева». А Фердинанд и Изабелла в это время покоряли Гранаду и создавали страну, которую мы сегодня знаем как Испанию. А что же Бельтран де ла Куэва? В отличие от многих участников этой драматичной истории, бывший фаворит прожил долгую и на удивление успешную жизнь, и даже умудрился умереть своей смертью. В войне за кастильское наследство он поддержал не свою предполагаемую дочь Хуану, а Изабеллу и Фердинанда, и те оценили его жест, признав за Бельтраном все титулы и владения, которые ему когда-то даровал Энрике. Его последней кампанией стала осада Гранады в 1491 году, где он вместе с сыном отличился во время решающего штурма. Спустя год, 1 ноября 1492 года, Бельтран де ла Куэва скончался в своём замке в Куэльяре, успев напоследок жениться в третий раз, да не на абы ком, а на вдове своего бывшего заклятого врага Хуана Пачеко. И такое в жизни бывает.

Вы когда-нибудь задумывались, почему, отвечая по телефону, мы говорим «алло»? Откуда вообще взялось и что означает это очевидно не русское по происхождению слово? На самом деле у этого слова — очень долгая история, практически полтора столетия. Там было всё — и заочный спор двух гениев, и голландские моряки, и парижская мода, и благовоспитанные барышни из Петербурга. И даже первый в истории телефонный справочник на полсотни абонентов. Давайте разбираться, что там к чему.

Погожим летним днём 18 июля 1877 года Томас Эдисон по обыкновению сидел у себя в лаборатории в Менло-Парке и ковырялся в очередном механизме. Он пытался понять, можно ли механически записать человеческий голос, подобно тому, как телеграфный рекордер записывает точки и тире на бумажной ленте. Чтобы провести опыт, Эдисон взял деревянную рамку, вставил в неё тончайшую металлическую мембрану с припаянной к ней иглой, а под иглу заправил полоску пропитанной парафином бумаги. По команде ассистент начал медленно протягивать ленту под иглой, а Эдисон взял рупор и во всю глотку заорал «Halloo!» Звук ударял в мембрану и заставлял её дрожать, из-за чего припаянная к ней игла оставляла на бумаге бороздки разной глубины и интенсивности. Чем громче был крик — тем глубже вдавливалась игла, чем выше тон — тем чаще были колебания плотнее насечка на ленте. Получив «запись», Эдисон приказал ассистенту снова протянуть ленту под иглой, примерно с той же скоростью. Игла цеплялась за бугорки и впадины, трясла мембрану, отчего образовывался механический звук, отдалённо крик инженера. Так появилась первая в истории запись человеческого голоса. Примерно через месяц, 15 августа 1877 года Эдисон уже набрасывал карандашом короткое письмо президенту телеграфной компании Central District and Printing Telegraph из Питтсбурга Т. Б. А. Дэвиду. Они обсуждали главную техническую новинку тех лет, а именно — запатентованный годом ранее телефон Александра Грэма Белла. Тогда ещё толком не было никакого этикета или правил телефонного общения, не было даже какой-то общепринятой фразы для начала разговора, и Эдисон предложил использовать своё «Hello!» в качестве некого единого стандарта.

Здесь может возникнуть вопрос — что значит «своё hello»? Разве это не повсеместно распространённое приветствие, с которого вполне логично было бы начинать любой разговор, в том числе и телефонный? А вот и нет. Впрочем — сначала пару слов о том, с какого слова предпочитал начинать телефонное общение сам «отец» данного изобретения Александр Грэм Белл. Телефон он запатентовал в 1876-м, и сразу же задумался — а что, собственно, должен говорить человек, поднимая трубку? Сам Белл предпочитал флотский окрик «ahoy», означающий что-то вроде «эй, на палубе!» Это старинное восклицание, произошедшее от голландского «hoi» («привет») и среднеанглийского «hoy», которым обменивались капитаны встречных кораблей. Сам Белл на флоте не служил и вообще к морю не имел никакого касательства, однако по его логике, раз уж голос шёл по проводам, словно с одного корабля на другой, то и обращаться к невидимому собеседнику следовало по-флотски. Сам он до конца жизни отвечал на звонки именно так — «ahoy». К слову, один из персонажей «Симпсонов», дряхлый старый богач мистер Бёрнс, в оригинале отвечает на звонки «Ahoy-hoy!»

Теперь же вернёмся к Эдисону и его «hello». Дело в том, что в те времена это слово даже близко не было так распространено, как сегодня. Более того, строго говоря, оно не было приветствием в привычном понимании. До эпохи телефона общепринятым приветствием были фразы, привязанные ко времени суток: «good morning», «good afternoon», «good evening». Именно так люди и здоровались. Что касается «hello», то оно, включая такие непривычные сегодня формы, как «halloo» и «hullo», вошло в широкий обиход всего лишь в начале XIX века. 18 января 1826 года это слово впервые мелькнуло в газете Norwich Courier, а к середине века его активно использовал в своих сочинениях Чарльз Диккенс — правда, не для приветствия, а для выражения удивления: «Hullo! What have we here?» («Халло! Что это тут у нас?»). Судя по всему, «hello» происходит от древневерхненемецкого «halâ» — окрика, которым подзывали паромщика на другом берегу реки. От этого же корня пошли охотничье «halloo» (команда гончим при виде добычи — что-то вроде нашего «Ату!») и французское «holà» — «эй, там!». Шекспир в «Кориолане» использовал «hollo» в сцене охоты: «If I fly, Marcius, Halloo me like a hare» («Если я побегу, Марций, кричи мне „Ату!“, как на зайца»). Сам Эдисон, надо полагать, считал это слово более экспрессивным и задающим правильный тон беседе.

В споре «моряков» и «охотников» в итоге победили последние. 21 февраля 1878 года в Нью-Хейвене (штат Коннектикут) вышел первый в мире телефонный справочник — один картонный лист на полсотни абонентов, даже без номеров, потому что соединяла телефонистка. На первой же странице была прописана инструкция: начинать разговор следовало «a firm and cheery hulloa» («бодрым и энергичным hulloa»). В 1880-м в Ниагара-Фолс прошёл первый съезд телефонных операторов, и именно там впервые появились бейджики «Hello, my name is…» («Здравствуйте, меня зовут…»). К 1889 году телефонисток в Штатах уже вовсю называли «hello-girls» («алло-барышни»), это словечко даже попало в роман Марка Твена «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура». Была в телефонном справочнике также инструкция, как следовало завершать разговор. Для этого авторы рекомендовали использовать фразу «That is all» («Это всё»). Она не прижилась, уступив место «goodbye», которое, в свою очередь, было сжатой формой «God be with you» («Да пребудет с вами Бог»).

В России первый телефонный звонок прозвучал спустя три года после патента Белла, и соединил Петербург со станцией Малая Вишера, для чего потребовалось примерно 160 километров проводов. Само собой, на таком расстоянии и с тогдашним уровнем технологий, голос из трубки звучал будто с того света, и разобрать можно было разве что обрывки фраз да паровозные гудки. Зато второй сеанс связи, на дистанции в 80 километров (до станции Любань), уже приятно удивил испытателей. Собеседники слышали друг друга «словно два человека в соседних комнатах, разделённых тонкой стеной». В 1882-м заработали первые городские телефонные станции — Международная компания телефонов Белла установила коммутаторы в Петербурге (Невский проспект, 26) и в Москве (Кузнецкий Мост, 12). Абонентская плата составляла 250 рублей в год — на эти деньги можно было выстроить две добротные крестьянские избы. Поэтому неудивительно, что среди первых 26 московских абонентов числились исключительно банки, страховые конторы и правления железных дорог.

А звонки принимали барышни. Телефонными операторами в России конца XIX века служили исключительно незамужние девушки 18–25 лет из благопристойных семей, ростом не ниже 165 сантиметров и с хорошим образованием. Чаще всего это были выпускницы гимназий и институтов благородных девиц. Они были обязаны владеть иностранными языками (среди абонентов хватало иностранцев) и уметь сохранять хладнокровие во время многочасовых смен. По правде сказать, работёнка была не из простых. В среднем телефонистки могли принимать до двухсот вызовов в час, постоянно гудел коммутатор, могли подпортить день и недовольные клиенты. Петербургский журнал «Электричество» в 1891 году писал, что «нервные припадки нередко заставляли бедную женщину отказаться от места спустя полтора месяца». Зарплата в 30–40 рублей в месяц считалась высокой, но доставалась она ценой седых волос и разрушенной нервной системы. Именно через этих барышень слово «алло» вошло в русский обиход. Скорее всего, оно произошло не от «hello» напрямую, а появилось благодаря французскому «allô», поскольку именно французский был языком тогдашней культурной элиты.

Если подумать, то «алло» — это универсальный и удобный вариант. Ранние аппараты передавали звук скверно, с помехами, и требовалось слово, которое невозможно было бы спутать с шумом. Кроме того, «алло» не привязано ни ко времени суток, ни к статусу собеседника — оно одинаково годится и для разговора с начальником, и для беседы с другом. Впрочем, в некоторых странах сложились свои собственные приветственные фразы, никак не относящиеся к «hello». У итальянцев это «pronto» — «готов», у японцев — «moshi moshi» — «говорю-говорю», у испанцев — «dígame», «говорите». Но именно вариант Эдисона, в конечном итоге, до сих пор используется миллионами абонентов по всему миру и для начала разговора, и в качестве неформального приветствия. А представьте, если бы победил вариант Белла? Наверняка в русском языке нашлись бы интересные созвучия слову «ахой».

В общей сложности, за сто лет гарнизонной службы на острове Святой Елены его пытались покинуть сто четырнадцать дезертиров. Из них до суши добрались шестнадцать. И рассказ артиллериста Джона Брауна, вместе с пятью товарищами пересёкшего южную Атлантику на вельботе, остался единственным письменным свидетельством такого побега. Стенограмму его показаний перед комиссией 12 декабря 1801 года перепечатали восемнадцать газет и пять морских сборников. После этого желающих повторить маршрут на острове не нашлось.

Готов поспорить, что большинство читателей знает о существовании острова Святой Елены только лишь потому, что там весной 1821 года окончил свои дни Наполеон. Отсюда может родиться ложная уверенность, что ничем иным этот далёкий клочок земли не прославился. А это совсем не так. Даже без всякого Наполеона, этот островок в огромном океане имел стратегическое значение. До того как в 1869 году прорыли Суэцкий канал, все корабли из Европы в Азию и обратно шли в обход Африки, вокруг мыса Доброй Надежды. Маршрут занимал месяцы. Посреди южной Атлантики у мореплавателей была одна-единственная база, где можно было пополнить запасы пресной воды и продовольствия, починить такелаж и сойти на берег, не опасаясь, что тебя убьют или продадут в рабство. Этим местом как раз и был остров Святой Елены. Естественно, что англичане, которые в те времена правили морями безо всяких оговорок, при первой же оказии прибрали этот важный островок к своим загребущим рукам.

Корабли Ост-Индской компании везли из Индии пряности, чай, хлопок и шёлк, на котором Британия делала состояние. Без промежуточной базы посреди Атлантики торговля с Азией была бы куда рискованнее и медленнее. Вот почему компания держала на острове гарнизон, артиллерийские батареи и укрепления, чтобы в случае чего дать по зубам завистливым конкурентам.

Теперь, когда исходные декорации для нашей сегодняшней истории понятны куда лучше, можно переходить непосредственно к рассказу. Так вот, на календаре у нас 10 июня 1799 года. Мы на упомянутом острове Святой Елены, вулканическом обломке посреди южной Атлантики. Две тысячи миль до Африки, полторы до Бразилии. Как было сказано, британская Ост-Индская компания держит здесь гарнизон, развёрнуты артиллерийские роты, стоят пакгаузы и сигнальные вышки на холмах. Губернатор Роберт Брук, в прошлом подполковник бенгальской армии в индийских колониях, за одиннадцать лет наладил водопровод, усилил береговые батареи и довёл численность местного ополчения до тысячи человек. Всё по-военному, строго, надёжно. И тоскливо до одури.

В первой артиллерийской роте числится некий Джон Браун. Некий — потому что мы знаем о нём очень мало, даже его воинское звание нам не известно и никак не фигурирует в протоколе его последующего допроса. Судя по всему — рядовой артиллерист. И вот, за полчаса до стандартного ежедневного построения, к этому самому Брауну подходит Маккиннон, канонир из второй роты, и вполголоса спрашивает, не хочет ли Браун бежать на американском судне «Коламбия» под командой капитана Генри Лелара? Корабль стоит на рейде один-единственный, другого шанса не будет. Браун кивает. К вечеру в условленном месте за театром собираются шестеро: Браун, Маккиннон, Маккуин из роты майора Сила, Бригхаус, Парр и Мэтью Конвей. Парр в прошлом ходил в море и хоть что-то понимает в навигации. Остальные же понятия не имеют, во что ввязываются.

Около восьми вечера американская шлюпка с тремя матросами забирает их у Западной скалы и доставляет на «Коламбию». Согласно изначальному плану, на борту беглецы должны были получить гражданскую одежду и припасы, затем скрытно вернуться в гавань, украсть шлюпку, выйти на ней в море, и уже на следующий день «Коламбия» снялась бы с якоря и подобрала их уже за пределами видимости с острова. Так американцы остались бы чисты перед британскими властями — дескать, они никого с берега не вывозили, а кого подобрали в открытом море, тех якобы не знают.

И вот, первая часть плана в действии — они попали на борт «американца». Старший офицер «Коламбии» выдаёт им мешок с двадцатью пятью фунтами хлеба, бочонок воды галлонов на тринадцать, компас и квадрант, угломерный инструмент для определения широты по звёздам. Впрочем, квадрант этот они то ли роняют за борт при высадке, то ли забывают на палубе, так что толку от него им не будет. Около одиннадцати ночи шестеро крадут вельбот (быстроходную лодку со съёмной мачтой) прямо из-под носа часовых, кидают в него моток верёвки, пять вёсел и большой камень вместо якоря — и отчаливают.

Сразу же выясняется первая проблема — лодка наполовину залита водой, но пересесть на другую уже нет ни времени, ни возможности. Вычёрпывать воду приходится руками, потому что больше — нечем. Вторая проблема заключается в том, что на вельботе не оказывается паруса, хотя конструкция лодки предполагает его наличие. Но беглецы не унывают, ведь совсем скоро их подберут американцы. Надо лишь немного продержаться.

К исходу первых суток в море «немного» похудело на один слог. Проходят ещё одни сутки, а они всё так же кружат в открытом море и ждут «Коламбию». К полудню второго дня Парр находит смелость произнести вслух то, что и так на уме у всех: американцы из гавани не выйдут, пора решать самим. Они берут курс на северо-запад, к острову Вознесения. Это ближайшая суша, до которой восемьсот миль. Из пяти вёсел для гребли годились только два, остальные приспособили под рей для паруса. Гребли по очереди. Сначала вместо паруса растянули связанные вместе носовые платки, позже пустили в дело рубашки. Через несколько дней сошьют из одежды сприт-парус — четырёхугольную тряпку на косой рее из весла. Счисление пути вёл Маккиннон, благо перо, чернила, бумага и карты им выдали на «Коламбии».

Спустя неделю, 18 июня, они заметили птиц, круживших над водой. Парр, единственный человек с опытом навигации, посчитал, что остров Вознесения они проскочили мимо, поэтому было принято решение сменить курс на запад-северо-запад, целясь в Рио-де-Жанейро. С этого дня паёк урезали до одной унции хлеба и двух глотков воды на нос в сутки. Унция — это примерно ломтик толщиной в мизинец.

26 июня провизия кончилась совсем. Маккуин засунул в рот бамбуковую щепку, пытаясь обмануть желудок. Остальные повторили. Браун вспомнил рассказы про моряков, которые в безвыходном положении жевали собственную обувь, и с этим намерением отрезал кусок подошвы, но солёная кожа не жуётся — пришлось выплюнуть. Тогда он выдрал из ботинка стельку и разделил её на шестерых. Особо не полегчало.

1 июля Парр каким-то чудом умудрился поддеть багром жирную дораду, чем вызвал у остальных непередаваемую гамму чувств. Все шестеро рухнули на колени и принялись рвать рыбину руками, будто пещерные жители из далёкой древности. Куски добычи развесили сушиться на бортах и за три дня съели всё, включая кости. К 4 июля от дорады остался лишь привкус воспоминаний на языке.

5 июля Маккиннон озвучил то, о чём про себя думали все: нужно тянуть жребий. В такие критические моменты, когда человек оказывается в считанных часах от смерти, с него слезает вся шелуха цивилизованной культуры, и он возвращается в своё исконное, первобытное состояние. В XIX веке это называлось «обычай моря» — когда пищи нет, а берега не видно, группа бросает жребий, и выбравший короткую соломинку или условленный номер идёт в расход и кормит остальных. Парра из жеребьёвки исключили, потому как его второй день терзала пятнистая лихорадка, и он был совсем плох. Именно он и написал номера, кинул бумажки в шляпу и передавал её по кругу. Каждый вытянул свою участь не глядя, и спрятал в карман. Смертельным считался пятый номер. Развернули. Пятый номер достался Маккиннону — тому самому, кто всё это и предложил.

Маккиннон взял гвоздь, выдранный из лодочной обшивки и заточенный о якорный камень, и сделал три надреза: на ноге, на руке и на запястье. После чего в последний раз помолился. Через четверть часа он был мёртв. Бригхаус тем же гвоздём срезал кусок мяса с бедра покойника и подвесил вялиться. Часа через три каждый съел по крохотному лоскуту. Каждые два часа тело Маккиннона окунали за борт в морскую воду, чтобы не испортилось. Этого запаса хватило до утра 8 июля.

Но Господь, видно, не отвернулся от них даже после греха каннибализма, ведь на рассвете восьмых суток июля Браун заметил, что вода как будто поменяла свой цвет, а это значило, что дно стало ближе. Дно стало ближе — значит, недалеко была земля. Земля! Самое желанное, самое нежное слово для ушей таких вот потерянных душ. Двадцать восемь дней они плыли в открытой лодке, и теперь, наконец, их путешествие закончилось. Но — не злоключения. У берега тяжёлый прибой перевернул вельбот, и лишь Браун, Парр и Конвей кое-как выползли на песок. Обессиленные Маккуин и Бригхаус утонули в полосе прибоя. Останки Маккиннона унесло в океан.

На пляже они обнаружили одинокую хижину, в которой жили местные аборигены — старуха и её взрослый сын. На счастье беглецов, эти двое говорили по-португальски, а Браун немного понимал этот язык и мог худо-бедно на нём объясниться. Кое-как он объяснил, что они не французы и не пираты, а беглые английские солдаты. Выслушав рассказ, сын-индеец ушёл в деревню под названием Бельмонт, что находилась в трёх милях от береговой линии, и вернулся через два часа в компании местного губернатора, священника и отряда с ружьями. Как оказалось, сбивчивый рассказ Брауна его не убедил, и он принял беглецов за французский десант. Англичан тут же взяли под белы рученьки, Парра и Конвея связали по рукам и ногам, подвесили на бамбуковый шест и так понесли в деревню. Браун был слишком слаб, чтобы идти, так что его оставили в хижине, а позже тоже забрали. Когда выяснилось, что они англичане, а не французы, верёвки сняли. Губернатор даже уступил им собственную кровать, и кормил молоком и рисом, потому как от долгого голодания у всех троих свело челюсти. Это прошло только к 23 июля.

В конце концов, из Бельмонта их переправили через Санта-Крус-Кабралию в Порту-Сегуру, оттуда шхуной в Салвадор, тогдашнюю столицу португальской Бразилии. Там Парр соврал губернатору, что он капитан затонувшего судна «Салли» из Ливерпуля, а Браун и Конвей — его уцелевшие матросы. Тут важно отметить, что между Великобританией (а прежде — Англией) и Португалией существовал очень старый военно-политический союз, который заключили аж в 1386 году. К 1799 году этому союзу было уже четыреста тринадцать лет, и он оставался в силе. Формально в войнах с революционной Францией португальцы держали нейтралитет, но на деле поддерживали Лондон, так как нуждались в английском флоте для защиты своих колоний, включая Бразилию. Естественно, помощь попавшим в беду союзникам была для местных делом чести и союзническим долгом. Правда, лишних денег на бедовых англичан у губернатора не нашлось, поэтому средства собирали «по подписке» — к наиболее зажиточным горожанам отправлялся гонец с листом бумаги, и они вписывали туда свои имена и суммы, которые были готовы пожертвовать на благое дело. Кстати, собирать так деньги для потерпевших крушение было довольно расхожей практикой. В итоге удалось собрать по двести португальских реалов (или «рейсов») на каждого — не Бог весть какое богатство, но на комплекты новой одежды, еду и, главное, места на корабле, идущем в Европу, этого хватало с лихвой. Поэтому португальский корабль «Мария» без проблем взял их на маршрут до Лиссабона с заходом в Рио-де-Жанейро. Браун уже не мог плыть дальше, так что его списали в береговой госпиталь Рио, а Парр и Конвей отбыли в Европу.

Через несколько месяцев капитан Эльфинстон, командир 50-пушечного линейного корабля «Дайомид», недосчитался нескольких матросов и завербовал оклемавшегося Брауна в королевский флот. Тот отслужил своё, потом уволился, нанялся на купеческое судно «Дюк оф Кларенс»... которое в один прекрасный день по каким-то своим надобностям зашло в порт острова Святой Елены. Решив с судьбой не спорить, Браун спокойно сошёл на берег и сдался командиру гарнизона. Так закончилась его одиссея, и 12 декабря 1801 года, спустя два с половиной года после побега, он сидел перед комиссией капитана Десфунтейна и выкладывал всё как было. Именно его показания и стали единственным достоверным свидетельством человека, переплывшего южную Атлантику на вельботе. Рекорд, в каком-то смысле.

У любезного читателя может возникнуть закономерный вопрос, а зачем он сдался? Ну, во-первых, он по-прежнему числился дезертиром, и практически любой преступник, которому довелось находиться в бегах, подтвердит вам, что это — колоссальный стресс. Беглеца нервирует каждый шорох, слыша звуки шагов он думает, что это пришли за ним. Скрываться годами — это тяжелое бремя для психики и нервной системы. Да, фотокарточек тогда не существовало, а устные описания, по которым составлялись ориентировки, порой бывали очень расплывчатыми, но на острове всё еще оставалось немало его былых сослуживцев, которые без труда могли его опознать. И если явка с повинной оставляла ему шансы, то арест практически гарантированно закончился бы для Брауна эшафотом.

Дав показания, Браун в одночасье стал знаменитостью. Стенограмму его допроса от 12 декабря перепечатали восемнадцать британских газет и пять морских сборников. А повесить легенду куда как сложнее, чем обычного безвестного дезертира. Мы не знаем, какое в итоге он получил наказание. То ли трибунал рассудил, что человек, съевший собственного товарища и похоронивший ещё троих в океане, уже своё получил. То ли из него не хотели делать героя, поэтому без лишней помпы отослали с глаз долой. Как бы то ни было, после 1799 года желающих бежать с острова на вёслах больше не нашлось. Даже неистовый Бонапарт не решился. Что же касается Парра и Конвея, то следы их затерялись где-то в портовых городках Старого Света, среди тысяч моряцких судеб, среди сотен нерассказанных историй. Только ветер морской знает правду, да не расскажет никому.

Угли в электролите

В 1875 году дела у Московской мастерской физических приборов шли, прямо скажем, хреново. Фактически, предприятие зависло на грани разорения. Её владелец, отставной военный инженер Павел Яблочков, вместе с компаньоном Николаем Глуховым как раз проводил опыт по электролизу раствора поваренной соли. Проще говоря, пропускал через солёную воду электрические разряды. При электролизе соль разлагается на составные части, и можно получать полезные вещества — щёлочь, хлор. Для этого в ванну с раствором опускают два угольных стержня, подсоединяют к ним провода от генератора и гоняют ток. Стержни погружены в жидкость бок о бок, стоят параллельно. В какой-то момент они случайно касаются друг друга прямо под водой. Ток мгновенно прожигает между ними раскалённый канал — электрическую дугу. Это тот же эффект, что и молния, только маленькая и рукотворная: воздух или газ между двумя электродами ионизируется, становится проводником, и по нему идёт ток, разогретый до нескольких тысяч градусов. Свечение получается ярким до рези в глазах.

Дуга вспыхивает и гаснет, а угли при этом обгорают. Яблочков смотрит на них и внезапно понимает, что у него в руках, вернее — в ванне, принципиально другой, новый способ освещения. Все существовавшие до того дуговые лампы работали иначе: угли в них располагали друг напротив друга, торцами, как два карандаша, нацеленные один в другой. По мере того как они горели, расстояние между ними росло, дуга гасла — и требовался сложный часовой механизм, который постоянно подкручивал стержни навстречу друг другу. От этого механизма и были все мучения.

А если поставить угли не напротив, не под прямым углом, а рядом, как в этой ванне, и проложить между ними слой изолятора? Пусть горят сверху вниз, как свеча. Изолятор будет испаряться вместе с углями, расстояние между ними не изменится — и никакой регулятор на пружинах больше не нужен. Ну простая же идея! Оставалось подобрать подходящий материал для прокладки и построить генератор переменного тока, чтобы оба стержня сгорали равномерно. Но главное уже случилось: случайное замыкание в электролитической ванне показало, что пружинный механизм можно смело выбрасывать.

За десять лет до этого Павел Николаевич и предположить не мог, что станет возиться с углями и динамо-машинами. Сын обедневшего саратовского дворянина, в детстве мастеривший угломеры для землемерных работ и счётчик пути для телеги (прообраз будущего одометра), Яблочков по настоянию отца поступил в Николаевское инженерное училище в Петербурге. Выпустился в 1866 году по первому разряду, то есть в числе лучших. Таким выпускникам присваивали офицерский чин сразу при выпуске и давали право выбирать место службы среди предложенных вакансий. Павел Николаевич, а вернее — Паша Яблочков, получил чин инженер-подпоручика и распределение в 5-й сапёрный батальон Киевской крепости. Но военная карьера его не увлекала. Через год, сославшись на болезнь, он уволился с чином поручика.

Впрочем, в январе 1869 года на службу он всё же вернулся вернулся, поскольку был обязан отслужить свой срок по распределению. Его командировали в Техническое гальваническое заведение в Кронштадте, единственную в стране школу военных электротехников. Через восемь месяцев Яблочков уже возглавлял гальваническую команду того же сапёрного батальона. Едва истёк обязательный трёхлетний срок, 1 сентября 1872 года окончательно ушёл в запас.

Устроившись начальником телеграфа на Московско-Курскую железную дорогу, он вступил в кружок электриков-изобретателей при Политехническом музее и узнал об опытах Александра Лодыгина с лампами накаливания. Весной 1874 года подвернулся случай опробовать дуговое освещение в деле. Правительственный поезд шёл из Москвы в Крым, и железнодорожные чиновники решили, что неплохо было бы осветить ему движение ночью. И начальству угодить, таким образом, и полезные новшества на дороге внедрить. Яблочков установил на паровоз прожектор с регулятором Фуко — механизмом на трёх пружинах, который сам же и обслуживал. Всю дорогу он стоял на передней площадке локомотива, менял угли, подкручивал регулятор, перетаскивал провода и прожектор при каждой смене паровоза. Опыт удался, но сам Яблочков задолбался так, что пришёл к неутешительному выводу: дуговое освещение с такой механикой никогда не станет массовым. Слишком много возни.

Он покинул телеграф и открыл мастерскую. Создал электромагнит с плоской медной обмоткой, поставленной на ребро — патент от 29 ноября 1875 года. Деньги, однако, кончались. Осенью того же года, отправив жену с детьми к родителям в Саратовскую губернию, Яблочков уехал за границу, по документам — на всемирную выставку в Филадельфию, в Америку. Средств, однако, хватило ровно до Парижа.

Свеча и француз

В Париже Яблочков пришёл в мастерские французского физика и часовщика Луи Клемана Франсуа Бреге, внука Абрахама-Луи Бреге, основателя знаменитой часовой фирмы (у нас эти часы не совсем верно именуют «брегетами»). К тому моменту Бреге уже состоял членом Академии наук и занимался электрическими приборами. Его имя позже выбьют на Эйфелевой башне среди семидесяти двух крупнейших учёных Франции. Он предложил русскому инженеру место в своей фирме.

К началу весны 1876 года Яблочков завершил конструкцию электрической свечи: два параллельных угольных стержня, разделённых каолиновой прокладкой. Никаких пружин, никаких регуляторов. Стержни просто горели сверху вниз, испаряя изоляцию. Для равномерного выгорания обоих электродов требовался переменный ток. Яблочков построил для этого собственный генератор переменного тока и первым в мире применил такой ток для промышленного освещения. 23 марта 1876 года он получил французский патент № 112024.

Через три недели, 15 апреля, Яблочков уже в Лондоне, представляет свои наработки на Выставке физических приборов. Он поставил четыре свечи на невысоких металлических постаментах, подвёл к ним ток от динамо-машины из соседнего помещения и повернул рукоятку. Зал залил голубоватый электрический свет. Местная публика, привыкшая к тусклым газовым рожкам, пришла в восторг. Мировая пресса начала сыпать заголовками в духе «Свет приходит к нам с Севера — из России». Сам Яблочков распорядился гравировать на каждом фонаре слова «Русский свет». Не «Свет Яблочкова», а русский, из России.

21 апреля его избрали в действительные члены Французского физического общества. Продажами и продвижением светильников занялся Огюст Денейруз, французский инженер, который до того прославился изобретением дыхательного клапана для водолазного снаряжения. Яблочков тем временем решал техническую задачу посложнее: как запитать от одного генератора не одну свечу, а десятки. Если просто взять и соединить сто свечей в одну цепочку проводами, как ёлочную гирлянду — ничего не выйдет. Первая свеча будет гореть, а до последней ток дойдёт уже никакой. Потому что каждая свеча съедает часть напряжения, и на всех его просто не хватает.

Яблочков придумал, как обойти это ограничение, и 30 ноября 1876 года он получил патент на первый в истории трансформатор переменного тока. Если объяснять «на пальцах», то на входе высокое напряжение подавал генератор, а на выходе его оставалось ровно столько, сколько нужно конкретной свече. Получается, генератор даёт мощный поток под высоким давлением, а трансформаторы «разливают» его по розеткам с нужным напором. Примерно как водонапорная башня подаёт воду под давлением в магистраль, а в каждой квартире стоит вентиль, снижающий напор до безопасного.

Похожая история и с конденсаторами. Если включить много свечей в одну сеть, они начинают друг другу мешать: одна гаснет, другая мигает, ток «гуляет». Конденсатор — это, грубо говоря, электрический буфер. Он накапливает в себе заряд и отдаёт его, когда цепь проседает, сглаживая скачки. Представьте бочку с водой, из которой вы черпаете ковшом. Насос качает воду в бочку рывками, а ковш зачерпывает спокойно, потому что бочка сглаживает рывки. Конденсатор делает то же самое с током. Он собрал вместе генератор, трансформаторы, конденсаторы — и получилась система, где от одной машины можно запитать десятки и сотни свечей. Яблочков назвал это «дроблением электрического света»: один мощный источник, а свет «раздроблен» на множество точек. До него ничего подобного не делали.

К октябрю 1877 года его свечи горели в Лувре. На Avenue de l'Opéra на участок длиной в полмили установили 64 дуговых фонаря. Парижский ипподром освещали 128 свечей. Фирма Бреге выпускала по 8 000 штук в день. Каждая свеча в пересчёте на нашенские стоила около 20 копеек и горела полтора часа — потом фонарщик вставлял новую. Позже придумали фонари с автоматической заменой. «Русский свет» поставляли в Лондон, Берлин, Вену, Рим, Брюссель, Мадрид, Лиссабон, Стокгольм, а затем в Сан-Франциско, Филадельфию, Рио-де-Жанейро, Мехико, Дели, Калькутту, Мадрас. Персидский шах и король Камбоджи купили свечи для своих дворцов. Английские газовые компании, наблюдая, как дешевеют их акции, в панике продавили через парламент специальную комиссию по вопросу о допустимости электрического освещения. Они готовы были силой сдерживать прогресс, лишь бы этот русский не захватил рынок освещения на островах. Начинался 1879 год.

Дорога домой

Яблочков же в конце 1878 года вернулся в Россию. В Петербурге вокруг него сразу возник ажиотаж, в круг его знакомств начали набиваться разные люди, известные и не очень. Это как если бы сегодня в Россию приехал жить и работать Илон Маск, только он ещё и наш, родной, русский. В общем, дело пошло. При участии великого князя Константина Николаевича и композитора Николая Рубинштейна он учредил «Товарищество электрического освещения и изготовления электрических машин и аппаратов П. Н. Яблочков-изобретатель и Ко» и открыл завод на Обводном канале.

Апробацию новой технологии в России устроили 11 октября 1878 года в Кронштадте: осветили казармы учебного экипажа и площадь перед домом командира порта. Через два месяца, 4 декабря, восемь свечей зажглись в петербургском Большом театре. Газета «Новое время» 6 декабря описала это так: «Когда внезапно зажгли электрический свет, по зале мгновенно разлился белый яркий, но не режущий глаз, а мягкий свет, при котором цвета и краски женских лиц и туалетов сохраняли свою естественность, как при дневном свете». К середине 1880 года в России работало около 500 фонарей. Из них больше половины стояло на военных судах и заводах: 112 штук на Кронштадтском пароходном заводе, 48 на царской яхте «Ливадия», ещё 60 на других кораблях. Улицы освещали куда скромнее — по 10–15 фонарей на объект. Свечи зажглись в Москве, Киеве, Нижнем Новгороде, Одессе, Харькове, Саратове, Архангельске.

14 апреля 1879 года Императорское Русское техническое общество вручило Яблочкову именную медаль с надписью «Достойному Павлу Николаевичу Яблочкову». В январе 1880 года его избрали заместителем председателя только что созданного Электротехнического отдела Общества. В том же году вместе с профессором Чиколевым, физиком Лачиновым и изобретателем Лодыгиным он основал журнал «Электричество» — одно из старейших технических изданий страны, выходящее до сих пор.

Но у истории этой имелась и обратная сторона. Яблочкову хронически не хватало денег, а городские власти держались за проверенные и привычные газовые контракты, и не спешили внедрять новинку повсеместно. В правлении товарищества, по позднейшим воспоминаниям профессора Чиколева, «недобросовестные администраторы стали швырять деньги десятками и сотнями тысяч, благо они давались легко». Яблочков то и дело уезжал в Париж, а в его отсутствие правление разбазаривало остатки.

Однако главная беда пришла из Америки. Ещё в 1877 году русский морской офицер Александр Хотинский, принимая строившиеся по заказу России крейсеры, заехал в лабораторию Томаса Эдисона в Менло-Парк, штат Нью-Джерси. Он передал американцу лампу накаливания Лодыгина и свечу Яблочкова вместе со схемой дробления света. Ушлый Эдисон взял за основу лампу Лодыгина, подобрал для нити накаливания обугленную бамбуковую щепку, поместил её в вакуум и добился времени горения в 800–1000 часов. В ноябре 1879 года он получил американский патент. Яблочков выступил в печати с прямым обвинением, дескать Эдисон украл идеи русских инженеров. Его поддержал профессор Чиколев поддержал, заявивший «Способ Эдисона не нов, и обновления его ничтожны». Но заказчики уже сделали выбор в пользу лампы накаливания.

Пепел

В августе 1881 года в Париже открылась первая Международная электротехническая выставка. Яблочкова признали пионером дугового освещения и наградили французским орденом Почётного легиона. Но его свеча к тому моменту уже уступала лампе накаливания по всем статьям. Та горела в пятьсот раз дольше, её можно было зажигать и гасить сколько угодно, стоила она дешевле. И любой посетитель выставки мог увидеть эту разницу собственными глазами.

Тогда, стремясь вернуться в гонку, Яблочков переключился на химические источники тока. Возился с хлором и сжёг себе слизистую оболочку лёгких. В 1884 году во время опытов взорвалась натровая батарея. Павел Николаевич едва не погиб и перенёс два инсульта. Он выжил, но безвозвратно угробил собственное здоровье.

Он на время остался в Париже. В июне 1887 года стал досточтимым мастером масонской ложи «Труд и верные друзья истины» № 137 под юрисдикцией Великой ложи Франции. Затем основал первую русскую эмигрантскую ложу «Космос» и сам же стал её первым досточтимым мастером. Он рассчитывал собрать из русских, живших во Франции, элитарное собрание учёных, литераторов и художников. В ложу вошли философ и социолог Максим Ковалевский, социолог Евгений де Роберти, литературовед Нестор Котляревский. После отъезда Яблочкова на родину собрания затухли, и возобновились лишь в 1899 году.

В декабре 1892 года Яблочков окончательно вернулся в Россию. Все свои заграничные патенты он выкупил обратно у «Генеральной компании электричества с патентами Яблочкова» за миллион рублей, что примерно равнялось всему его состоянию на тот момент. В Петербург он приехал больным и почти без средств.

Дождался из Парижа вторую жену Марию Альбову и сына Платона, и вместе с ними уехал в Саратовскую губернию. Семья перебиралась с места на место: сперва имение Двоёнки близ села Колено, затем село Иваново-Кулики, где жила старшая сестра Яблочкова Екатерина. В конце 1893 года они осели в Саратове, в «Центральных номерах» купца Очкина на углу Московской и Малой Горьковской. Это были меблированные комнаты на втором этаже, без особых удобств. Номер быстро превратился в рабочий кабинет. По ночам, пока никто не дёргал, Яблочков сидел над чертежами электрического освещения Саратова. Сердце сдавало, началась водянка, отказывали ноги, но он продолжал работать.

19 марта 1894 года, в шесть часов утра, Павел Николаевич Яблочков умер. Ему было сорок шесть лет. 23 марта его похоронили в фамильном склепе у Михайло-Архангельской церкви на окраине села Сапожок Ртищевского района. Церковь снесли в конце 1930-х. В 1947 году президент Академии наук СССР Сергей Вавилов по воспоминаниям старожилов и архивным документам восстановил точное место захоронения. В 1951 году вышла памятная почтовая марка, посвящённая Яблочкову, в 1952-м на могиле поставили памятник. Слова «Русский свет», которые он когда-то велел выбивать на каждой лампе, пережили и угольные стержни, и керосиновые горелки, и сами лампы накаливания. С них, собственно, всё электрическое освещение городов и началось.

Советник президента Картера по национальной безопасности Збигнев Бжезинский преспокойно спал в своём вашингтонском доме, когда посреди ночи противно затренькал телефон. На часах было начало четвёртого, потихоньку начиналось 3 июня 1980 года.

Сонный поляк разобрал в трубке голос полковника Уильяма Одома. Тот был помощником Бжезинского по военным вопросам, кадровым разведчиком, доктором наук Колумбийского университета и ведущим советологом всей администрации. В своё время он лично вывез из Москвы архив Солженицына. Такой человек не станет звонить посреди ночи по пустякам.

— Сэр, NORAD сообщает: Советский Союз запустил баллистические ракеты по Соединённым Штатам. Двести пятьдесят ракет. Подтверждение уточняется.

Бжезинский молча положил трубку. Жену он будить не стал. Позже он объяснял, что в этом просто не было смысла. Через полчаса все они должны были быть мертвы.

Что увидели операторы

В 2:25 по восточному времени дисплеи командного центра Стратегического авиационного командования (или SAC) на базе Оффатт в штате Небраска показали то, чего никто не хотел видеть. Сначала две отметки. Через восемнадцать секунд — уже двести.

Это были траектории баллистических ракет, запущенных с подводных лодок. Их обозначали аббревиатурой SLBM, и это был самый опасный вид ядерного удара. Время подлёта от момента обнаружения — считанные минуты. Не полчаса, как у межконтинентальных ракет, летящих из Сибири. Подводная лодка осуществляет пуск где-то у побережья — и Вашингтон исчезает раньше, чем президент доберётся до защищённого узла связи.

Дисплеи должны были показывать число запусков. В мирное время показатель был 0000, четыре нуля. Той ночью на табло поползли двойки. 0002, 0200, 2020. Глядя на это кто-то из операторов наверняка мог решить, что прибор сломался. Вот только он работал исправно и честно показывал то, что ему передавали.

Спустя шесть минут после первого сигнала на тех же экранах появились данные о 2020 межконтинентальных баллистических ракетах, шедших через Северный полюс. Ещё через несколько минут Национальный военный командный центр в Пентагоне зафиксировал 200 ракет морского базирования. И отдельной строкой — 220 межконтинентальных, которые, согласно показаниям системы, уже поразили цели. Это была полномасштабная ядерная атака со стороны СССР. По крайней мере, так утверждали компьютеры.

Три созвона до конца света

Даже у ядерного апокалипсиса есть свой чёткий регламент. В те годы, чтобы начать полномасштабную ядерную войну, достаточно было провести три телефонных конференции. Проще говоря, три групповых созвона. Всего три.

Первый — конференция по отображению ракетных данных. Missile Display Conference. Это, в общем-то, была рутина. В 1979–1980 годах их проводили по полторы-две тысячи в год. Спутники раннего предупреждения вечно фиксировали что-то подозрительное: то лесные пожары, то солнечные блики или испытательные пуски. Каждый раз операторы собирались на короткий созвон и отсеивали помехи.

Второй уровень — конференция по оценке угрозы. Threat Assessment Conference. Здесь уже участвуют старшие офицеры вплоть до председателя Объединённого комитета начальников штабов. Автоматически активируются меры, направленные на предупреждение угрозы: командные самолёты выкатывают на полосу, экипажи бомбардировщиков бегут к машинам.

Третий — конференция по ракетной атаке. Missile Attack Conference. С участием президента. За всю Холодную войну она не проводилась ни разу, но той ночью до неё был лишь один телефонный звонок.

В SAC прозвучал сигнал экстренной тревоги, который называли Klaxon. Услышав его, экипажи бросали всё и неслись к самолётам. Бомбардировщики B-52 и заправщики KC-135 стояли на десятках баз, разбросанных от Мэна до Калифорнии. Экипажи заняли места в кабинах, запустили двигатели. Ждали команды взлетать.

Ясности всё ещё не было, поэтому командующий SAC оценил обстановку и приказал двигатели заглушить, но из кабин не выходить. В случае чего, самолёты должны были успеть подняться в воздух до падения советских боеголовок, но, с другой стороны, торопиться тоже было нельзя. А вдруг тревога ложная? Подняв в небо всю ядерную армаду из-за сбоя, можно было спровоцировать Советы, и тогда уже в Москве бы решили, что Вашингтон собирается нанести удар. Короче, тот ещё валидол.

Национальный воздушный командный пункт, в качестве которого служил переоборудованный Boeing 747, прозванный военными «самолётом Судного дня», вырулил на взлётную полосу базы Эндрюс под Вашингтоном. Всего таких машин у американцев было четыре. Каждая могла обеспечить президенту управление стратегическими силами прямо из воздуха, если бы наземные командные центры перестали существовать. В ту ночь экипаж получил приказ занять позицию для немедленного взлёта.

Воздушный командный пост Тихоокеанского командования США ждать не стал. Он действительно взлетел с Гавайев. Пилоты действовали по уставу: есть признаки атаки — взлетай. Истребители F-106 поднялись в небо патрулировать воздушное пространство. Федеральное авиационное управление приготовилось отдать приказ всем гражданским бортам над территорией США немедленно садиться. Ещё чуть-чуть и...

Человек, считавший минуты

В это самое время окончательно проснувшийся Бжезинский ждал второго звонка и прикидывал в голове возможные расклады.

У президента США есть от трёх до семи минут на решение об ответном ударе. За эти минуты надо получить подтверждение атаки, оценить масштаб, принять решение о возмездии и отдать приказ. Ну и, само собой, успеть запустить свои ракеты до того, как советские боеголовки уничтожат шахты.

Доктрина пуска по предупреждению (LOW) базировалась именно на этих расчётах. Запущенные с подлодок ракеты долетают быстрее, чем человек думает. Либо отдаёшь приказ сразу, либо твои «Минитмены» взрываются в шахтах, так никуда и не улетев.

Телефон зазвонил снова. Одом:

— Сэр, корректировка. Две тысячи двести ракет. Это массированный удар.

Бжезинский уже готовился набрать номер президента. Он был убеждён, что Соединённые Штаты должны ответить.

Прошла минута. Телефон зазвонил в третий раз.

— Отбой. Другие системы не фиксируют запусков. Это ложная тревога.

Бжезинский положил трубку. Его жена так и не проснулась.

46 центов

Расследование заняло несколько недель. Две независимые группы, военные спецы NORAD и приглашённая Пентагоном команда гражданских компьютерных инженеров, ломали голову над одним и тем же вопросом. Как система, стоившая миллиарды, показала атаку, которой не было?

Ответ нашёлся внутри горы Шайенн, штат Колорадо. Там, за массивными стальными воротами, которые должны были сдержать ядерный взрыв, размещался командный центр NORAD — объединённого американо-канадского Командования воздушно-космической обороны. Задача у этого центра была одна: засечь советские ракеты как можно раньше и дать Белому дому те самые минуты на решение. Сюда круглосуточно стекалась информация со всех систем раннего предупреждения. Первый слой — спутники DSP, которые висели на геостационарной орбите и ловили инфракрасное излучение ракетных факелов. Второй — радары BMEWS, разбросанные по Аляске, Гренландии и Англии. Третий — новейшие станции PAVE PAWS с фазированной антенной решёткой, которые только начали разворачивать в 1980 году. Данные со всех этих систем поступали на гору Шайенн, обрабатывались и рассылались дальше — в SAC, Пентагон и на запасные командные пункты.

В итоге выяснилось, что Третья мировая война чуть не началась из-за одной микросхемы. Крошечная интегральная схема внутри коммуникационного процессора, который преобразовывал сводку NORAD в формат для передачи наружу. В мирное время процессор гнал строки из нулей — тестовые сообщения для проверки каналов. Но микросхема на восьмом канале начала сбоить. Она вставляла двойки вместо нулей. Совершенно случайным и непредсказуемым образом. А дисплеи на другом конце провода читали эти двойки как число атакующих ракет. Стоимость микросхемы составляла 46 центов.

Министр обороны Гарольд Браун в меморандуме президенту от 7 июня 1980 года написал: «NORAD не удалось заставить подозреваемую схему снова дать сбой при тестировании». Картер подчеркнул эту фразу и поставил на полях восклицательный знак. Сорок шесть центов. Тридцать три минуты на краю бытия. И мир даже не знал об этом.

Что если бы?

Ложные данные высветились на дисплеях SAC, Пентагона и запасного командного центра в Форт-Ритчи, штат Мэриленд. А вот экраны самого NORAD, той самой горы Шайенн, где операторы видели сырую информацию со спутников и радаров, не показали ни одной отметки. Компьютер NORAD получал данные по другому маршруту, и этот маршрут говорил, что небо чистое.

Сработало то, что Гарольд Браун в своих докладах называл «человеческим звеном системы». Дежурные офицеры видели противоречие между цифрами на мониторах и реальными показаниями датчиков. Ни один радар, ни один спутник не фиксировал пусков. Поэтому был сделан вывод, что это барахлит вычислительная машина.

И всё же стратегические бомбардировщики начали прогревать двигатели, а воздушный командный пост — поднялся в небо. Бжезинский был в минуте от звонка президенту. А что, если бы он позвонил на минуту раньше? Что, если бы разбуженный среди ночи и услышавший про 2200 ракет Картер принял решение немедленно?

Бывший министр обороны Уильям Перри в своей книге «My Journey at the Nuclear Brink» поставил этот вопрос иначе: а что, если бы этот сбой случился во время Карибского кризиса? Или очередной арабо-израильской войны?

Череда ложных тревог

Июньский инцидент был не первым и не последним. Ещё 9 ноября 1979 года, за полгода до него, техник NORAD по ошибке вставил учебную ленту с реалистичной симуляцией советской атаки в боевой компьютер. На дисплеях отразились 1400 ракет. Взлетел «самолёт Судного дня», а вместе с ним — десять истребителей. Расчёты «Минитменов» получили предварительное предупреждение о пуске. Брежнев тогда написал Джимми Картеру личное письмо, общий смысл которого сводился к тому, что ошибок в таких вопросах быть не должно.

Но ошибки были. 28 мая 1980 года дисплей SAC на шесть секунд показал 2020 ракет. Никто толком не успел отреагировать, списали на случайный сбой. А через три дня после главного инцидента, 6 июня 1980 года, та же микросхема сработала опять. SAC снова запустил двигатели бомбардировщиков. Программная заплатка, поставленная после 3 июня, не помогла. Остановило череду ложных тревог только переключение на резервный компьютер, физически отрезанный от неисправного железа.

Дальше пошли другие инциденты, уже не связанные с той микросхемой. 26 сентября 1983 года советский спутник системы «Око» (которая должна была отслеживать пуски американских ракет) принял солнечные блики над Монтаной за запуск пяти американских ракет. Подполковник Станислав Петров нарушил устав и не доложил наверх, вполне разумно рассудив, что настоящую войну не начинают пятью ракетами. К счастью для всех нас, он оказался прав. В ноябре того же года НАТО проводило учения Able Archer 83, имитировавшие ядерную атаку. Советское руководство восприняло их как прикрытие реального удара, и тогда мир опять разошелся с ядерным апокалипсисом лишь на волосок. А в 1995 году российские военные приняли норвежскую научную ракету за американскую «Трайдент», и Борис Ельцин впервые в истории активировал ядерный чемоданчик.

Наш мир мог погибнуть множество раз. И уцелел он не благодаря системам или политическим учениям, а благодаря людям. Конкретным офицерам и чиновникам, которые в считанные минуты, а иногда и секунды, приняли решение не нажимать кнопку.

Что изменилось

После июня 1980 года NORAD ввёл несколько жёстких правил. Поставили систему прямых защищённых телефонных линий Voice Tell, которые работали непрерывно и связывали все командные центры напрямую, в обход компьютеров. Добавили отдельный дисплей, на котором операторы NORAD видели, что именно в данный момент уходит на другие командные пункты. Формат тестовых сообщений переписали так, чтобы даже при сбое их нельзя было спутать с боевым предупреждением. А любой исходящий сигнал о ракетной тревоге отныне требовал личной подписи командующего NORAD.

Сенаторы Гэри Харт и Барри Голдуотер провели расследование и в октябре 1980 года выпустили доклад с рекомендациями по закупкам компьютерного оборудования и организации командных цепочек. Счётная палата США подготовила отчёт с весьма красноречивым заголовком: «Что пошло не так с системой ракетного предупреждения NORAD». И всё же Гарольд Браун написал Картеру: «Мы должны быть готовы к тому, что другой, не связанный с этим сбой может когда-нибудь породить новую ложную тревогу».

Так и вышло. Спустя почти сорок лет, в январе 2018 года, жители Гавайев получили на телефоны сообщение: «BALLISTIC MISSILE THREAT INBOUND TO HAWAII. SEEK IMMEDIATE SHELTER. THIS IS NOT A DRILL». Кто-то просто нажал не ту кнопку в интерфейсе, бывает.

Post scriptum

На следующий день после того, как чуть не началась Третья мировая, полковник Уильям Одом нацарапал на клочке бумаги: «Я слушал вчерашний звонок. Жутко». И добавил: «Белый дом был в контуре». В контуре — значит, в зоне поражения.

Через пять лет Одом станет директором Агентства национальной безопасности, крупнейшей разведывательной организации США. В 1988 году уйдёт в отставку, будет преподавать в Йеле, напишет несколько книг. А в 2003 году выступит против войны в Ираке, назвав её «величайшей стратегической ошибкой в истории американской внешней политики». В конце концов, он собственными глазами, пусть и на пару минут, увидел тень Армагеддона, так что понимал цену ошибок получше других.

Бжезинский доживёт до 2017 года. В интервью он редко вспоминал ту ночь. Когда вспоминал, говорил коротко: «Я не стал будить жену. В этом не было смысла».

Микросхема стоимостью 46 центов так и не дала сбоя повторно. Ни в одной лаборатории, ни на одном стенде. Она просто износилась. Возможно, где-то в архивах Пентагона до сих пор лежит этот кусочек кремния, как вещественное доказательство того, как близко мы оказались к черте, за которой уже ничего нет.

Тридцать три минуты одной июньской ночью 1980 года. Две тысячи двести несуществующих ракет. Одна бракованная деталь. И люди, которые не запаниковали.