Бретань, середина XIV века. Идёт война за бретонское наследство — местечковый династический спор, который быстро всасывается в общую мясорубку Столетней войны. На герцогскую корону претендуют два человека: Карл де Блуа, за которым стоит французская корона, и Жан де Монфор, которого поддерживают англичане. Пока Карл де Блуа сидит в английском плену после битвы при Ла-Рош-Дерьене в 1347 году, его партия пытается удержать позиции. Англичане же, пользуясь случаем, закрепляются в Бретани — у них там свои гарнизоны, свои капитаны (так тогда называли командиров наёмных отрядов) и своё понимание порядка.

И вот, в марте 1351 года, случается событие одновременно абсурдное и очень характерное для эпохи. В Бретани, примерно в тринадцати километрах друг от друга, стоят два замка. Жослен удерживает Жан де Бомануар, маршал Бретани (один из высших военных чинов герцогства) и сторонник Карла де Блуа. В Плоэрмеле же сидит английский капитан Роберт Бембро, с которым не совсем всё ясно — он то ли англичанин, то ли немец, некоторые источники называют его Ричардом, некоторые — именуют Брандебурхом, что указывает на его вероятное происхождение из Бранденбурга. Так или иначе, но служит он английскому королю.

Так вот, этот Бембро со своим гарнизоном демонстративно плюёт на перемирие. Его люди грабят окрестности, вымогают, бесчинствуют. Местные крестьяне бегут к Бомануару, умоляя того что-то с этим сделать. Бомануар, будучи человеком вспыльчивым и щепетильным в вопросах чести, отправляет к Бембро гонца с формальной претензией — дескать, гражданин, уймитесь по-хорошему. А Бембро совсем не по-рыцарски шлёт его на хер.

И вот мы потихоньку подходим к тому, ради чего мы вообще завели этот разговор. Оскорблённый Бомануар вызывает Бембро на поединок — вполне привычный для XIV века способ уладить разногласия между двумя рыцарями. Бембро, однако, предлагает расширить формат, и вместо одной пары бойцов выставить по двадцать или тридцать человек с каждой стороны и устроить коллективный бой. Бомануар почти не раздумывая соглашается. Так рождается «Битва тридцати» — сражение по предварительному сговору, которое современники потом назовут самым блестящим примером рыцарской доблести.

Они выбирают место — поле ровно на полпути между замками, у старого дуба под названием Ми-Вуа, что означает «половинный путь». Вокруг собираются зрители: крестьяне, мелкие дворяне, просто любопытные из окрестных деревень. Назначают распорядителей — они подадут сигнал к началу и проследят, чтобы никто из наблюдателей не вмешивался в схватку. Всем, кто не участвует, приказывают отойти подальше и не соваться.

Команды существенно различаются по своему составу. На французской стороне все тридцать бойцов — бретонцы, люди местные. Бомануар привлёк девять рыцарей и двадцать одного оруженосца, то есть, по сути, родню, соседей и давних соратников. Эти люди знали друг друга годами, многих связывали кровные узы.

А вот с английской стороны картина куда более пёстрая. Из тридцати бойцов лишь восемь настоящих англичан. Среди них, кстати, Хью Кэлвли и Роберт Ноллес — в будущем они вырастут в заметных командиров вольных отрядов (независимых наёмных соединений, кормившихся войной) и будут наводить ужас на французские земли. Есть ещё немецкий наёмник Крокар — о нём хронисты отзываются как о самом опасном бойце в отряде Бембро. Остальные — фламандцы, бретонские перебежчики, немецкие искатели приключений. Интернациональная бригада, собранная по принципу «кто согласился за долю в добыче».

26 марта 1351 года все собираются у дуба Ми-Вуа. Бойцы с обеих сторон сначала идут к мессе, потом молятся и вооружаются. Набор оружия стандартный для пешей схватки: мечи, кинжалы, боевые топоры, булавы, фальшионы. Кто-то выбирает совсем специфические штуки — например, боевой молот. Доспехи — кольчуги, бригантины, латные элементы. Все пешие — это принципиальное условие.

Стороны сходятся, звучит сигнал. Первые минуты остаются за людьми Бембро: чувствуется, что они опытнее в подобных свалках. Почти сразу погибают двое французов. Бомануару рассекают лицо, кровь заливает ему глаза, стекает в рот и на подбородок. Он ничего не видит, оступается, хрипит. Он просит воды. Его соратник Жоффруа дю Буа бросает: «Пей свою кровь, Бомануар, и жажда пройдёт». Он рывком поднимает командира, пихает плечом вперёд, и бой продолжается.

Когда бойцы с обеих сторон выдыхаются настолько, что у всех гудят плечи, а оружие становится неподъёмным, распорядители объявляют перерыв по обоюдному согласию. Раненых перевязывают, кому-то дают глоток вина, кто-то просто оседает на траву, тяжело дыша, и еле находя силы поднять забрало. Зрители, всё это время стоявшие по краям поля, наблюдают за передышкой молча, и только птицы, рассевшиеся на дубе и бесконечно равнодушные к людским глупостям, щебетом воспевают долгожданную весну.

Снова сигнал. И они снова сходятся. Усталые, злые, они движутся так, будто переходят реку вброд прямо в доспехах. В давке погибает Роберт Бембро, и толком даже не ясно, кто именно из французов его убил. Англичане, увидев гибель капитана, перестраиваются в плотное кольцо, становясь спиной к спине. Негласным лидером становится немец Крокар, он дерётся будто одержимый, грязно бранится по-немецки, отбивая атаку за атакой, и кажется, что французы вот-вот дрогнут и посыплются.

И тут случается эпизод, который позже подпортит безупречную картину рыцарского поединка. Молодой оруженосец Гийом де Монтобан выскальзывает из схватки, садится на коня и с разгону врезается в плотные ряды англичан. Он опрокидывает семерых. Обессиленные пехотинцы ничего не могут противопоставить могучему скакуну. Воспрянувшие духом французы немедленно набрасываются на оглушённых противников и довершают разгром.

С английской стороны убиты девять человек, включая самого Бембро. Остальные тяжело ранены и сдаются в плен. Французские потери источники оценивают по-разному: то ли трое убитых, то ли чуть больше. Пленных вскоре отпускают за чисто символический выкуп, без всяких казней и издевательств.

Никакого военного значения так называемая Битва тридцати не имела. Война за бретонское наследство продлится ещё тринадцать лет, и Карл де Блуа в итоге проиграет: его убьют в битве при Оре в 1364 году, а герцогство отойдёт дому Монфор. Но Битва тридцати осталась в народной памяти — и осталась надолго.

Хронист Жан Фруассар, также живший в XIV веке и спустя годы лично встречавший нескольких участников боя, описывает его с неприкрытым восхищением: «Воины с обеих сторон держались столь доблестно, как если бы все они были Роландами и Оливье». Современники действительно видели в Битве тридцати некий идеал поведения — рыцари дерутся не ради трофеев или земли, а ради чести, ради дам и ради того, чтобы о них говорили в замках и на площадях. Но есть и другая версия. Уже в 1370-е годы появляется анонимная бретонская баллада — и там всё подано иначе. Бембро и его люди — это шайка грабителей, терроризирующая местное население. Бомануар — защитник слабых, крестьянский заступник. Англичане — беспощадные чужаки, французы — свои, местные, благородные. Баллада становится популярной в народе, её продолжают петь даже четыре века спустя, с ней на устах идут в бой крестьяне, поднявшиеся против революционного правительства во время Вандейского мятежа в конце XVIII столетия.

В XIX веке, после того как Бретань окончательно стала частью Франции, эту версию подхватывает официальная пропаганда. Наполеон в 1811 году заказывает монумент на месте битвы. Ставят его позже, в 1819 году, при Людовике XVIII, и снабжают надписью: тридцать бретонцев «сражались, чтобы защитить бедняков, крестьян и ремесленников, и одержали победу над иностранцами». Обелиск стоит там до сих пор, ровно между Жосленом и Плоэрмелем.

Англичане, разумеется, смотрят на всю эту историю иначе. В их интерпретации Монтобан, забравшийся на коня, попросту сжульничал. Договаривались о пешем бое — изволь соблюдать правила. Победа французов при таком раскладе уже не выглядит легитимной. Эту версию событий изложил Конан Дойль в романе «Сэр Найджел». Его Бембро — честный рыцарь, играющий по правилам, а французы берут верх только потому, что нарушают уговор и затаптывают противника.

Историк Стивен Мюльбергер, который перевёл и проанализировал все доступные источники по теме, пришёл к выводу, что современников интересовало не то, кто победил, а то, как именно был совершён этот подвиг. Готовность всех участников соблюдать правила, драться до конца, не выходить из боя при ранении — вот что считалось по-настоящему ценным. С этой точки зрения обе стороны показали себя достойно. Но если представить, что сегодня шестьдесят вооружённых людей встретились бы в чистом поле, чтобы выяснить отношения таким же способом, их бы просто арестовали. А тогда — ставили в пример и слагали баллады. Вот так и выглядела рыцарская культура в своём зените. Не ищите в ней логики, она — про другое.

К апрелю 1865 года Гражданская война в США уже, в общем-то, кончилась, и главнокомандующий федеральных войск генерал Грант раздавал последние приказы, больше касавшиеся снабженческих вопросов, нежели чисто военных. Один из таких приказов регулировал возвращение домой освобождённых из плена солдат-северян. Армейские казначеи платили капитанам пароходов, что перевозили солдат, по пять долларов за каждого рядового и по десять — за офицера. Отличные деньги, «живые», полновесные. Именно столь щедрые расценки заставили капитана колёсного деревянного парохода «Султанша» взять на борт намного больше людей, чем дозволяли нормы безопасности. Перегрузка привела к катастрофе, унесшей сотни жизней, но уже спустя неделю о трагедии почти не вспоминали, потому что все газетные полосы в тот месяц занимало убийство президента Линкольна, случившееся 14 апреля 1865 года, и эта новость полностью заглушила остальные.

Судно построили в Цинциннати в 1863 году. Длина корпуса составляла 79 метров, оно несло три палубы, две трубы и по проекту могло принять до 276 каютных и 400 палубных пассажиров. Котлы работали на дровах и угле, воду для них забирали прямо из мутной Миссисипи, поэтому механики каждые несколько часов продували систему, выгоняя скопившийся песок и глину. В обычные рейсы «Султанша» возила коммерсантов, скот и хлопок. Но в апреле 1865 года один из её совладельцев и капитан Дж. Мэсон увидел возможность сорвать жирненький куш. В городе Виксберге скопились тысячи бывших пленных из лагерей Андерсонвилль, Мейсон и Кахаба. Как уже было сказано, правительство пообещало щедро заплатить за каждого доставленного в Сент-Луис. Прикинув потенциальную выгоду, Мэсон заключил, что нормативы вместимости — это скорее рекомендации, а не строгие правила, и устно заверил армейских чиновников, что возьмёт на борт ровно столько людей, сколько прикажут.

Приказ не заставил себя ждать и оказался щедрым. На пароход поднялись 2239 солдат, к которым присоединились 85 членов экипажа и около семидесяти платных пассажиров. В сумме на борту оказалось почти 2400 душ, в три с половиной раза больше проектной нормы. Бывшие пленники, многие из которых по два года не видели чистой простыни, всё равно были счастливы. Солдат Честер Берри, воевавший под Фредериксбургом, записал, что никогда не встречал более радостной толпы, чем эти голодные, измученные люди. Большинство провело в плену долгое время и теперь, предвкушая возвращение домой, совершенно не обращало внимания на невероятную тесноту. Действительно, свободного места не осталось нигде. На нижних палубах люди спали вповалку, они запрудили все коридоры и трапы, забрались даже в машинное отделение, где несколько десятков человек согласились терпеть грохот и жар просто ради того, чтобы поскорее вернуться к женам и детям.

Идти предстояло вверх по течению, мимо островов, которые лоцманы прозвали «Старой курицей с цыплятами». Ночь 26 апреля выдалась особенно тёмной. В Мемфисе ненадолго пришвартовались, погрузили уголь и провиант, а механики на скорую руку продули правый котёл, чьё состояние уже вызывало разногласия в машинной команде. Старший механик Нэйт Уинтрингер требовал полной остановки и тщательной прочистки, однако капитан торопился: каждый час простоя грозил срывом контракта, а значит, и потерей пятидолларовых барышей. Около полуночи «Султанша» отошла от пристани. Вахту у штурвала занял лично капитан Мэсон, а бывшие пленники спали, заполнив все проходы сплошной массой в синих мундирах.

В 2:40 ночи 27 апреля, примерно в восьми милях выше Мемфиса по течению, правый котёл взорвался. Рвануло так, что носовая надстройка вместе с людьми рухнула вниз, а одну из труб выбросило за борт. Вторая труба обрушилась прямо на палубу, где вповалку лежали спящие. Горячий пар, осколки металла и деревянная щепа шрапнелью разлетелись во все стороны, и почти мгновенно вспыхнул огонь, который за несколько секунд охватил сухую, пропитанную маслом древесину корпуса. Левый котёл уцелел, и машина продолжала натужно толкать судно вперёд, отчего встречный ветер гнал пламя от носа к корме. Те, кто ещё несколько мгновений назад спали, оказались в огненной ловушке. Выходы заволокло дымом, палубы под ногами прогорали и проваливались целыми секциями, увлекая вниз десятки и сотни людей. В кромешной темноте взвился хор криков, сквозь который, будто затухающий пульс отходящего, слышался мерный стук машины. Пароход умирал, как и человечки в его утробе.

Лейтенант Джо Эллиот позже описал свой путь сквозь этот хаос. Продираясь на корму, он откинул матерчатый занавес женского салона и вдруг наткнулся на даму, которая строго спросила: «Что вам здесь нужно, сэр?». Посреди рёва огня и человеческих криков кто-то продолжал хвататься за нормы приличия в надежде сберечь уже пустивший трещины рассудок. Эллиот молча прошел мимо и выбрался на верхнюю палубу. То, что он там увидел, не требовало пояснений: «Палубы обрушились, одна труба упала за борт, среди языков пламени метались солдаты. Выскакивая из огня, они бросались в воду, прыгали по одному и по нескольку человек. Прыгая за борт, солдаты ударялись не о воду, а о головы уже ранее прыгнувших туда, калеча и их и себя».

Единственным выжившим офицером из экипажа оказался механик Уинтрингер, который вместо того, чтобы спасать товарищей, предпочёл спастись сам: «Выломав из окна какой-то каюты деревянную штору, я прыгнул за борт». Он не задумывался о приличиях. Он просто хотел жить. Очень хотел. И спустя миг его вместе со шторой уже мягко подхватило течение, что несло обожженных и изувеченных людей вниз, к Мемфису.

Гул взрыва услышали на броненосце «Эссекс», стоявшем на якоре у форта Пикеринг, но сначала смогли различить лишь горящее пятно где-то вдалеке. Капитан немедленно отправил к месту катастрофы шлюпки. Однако спасательная операция быстро столкнулась с неожиданным препятствием. Часовые форта согласно уставу имели приказ не подпускать неопознанные лодки, опасаясь нападения партизанских отрядов южан, которые отказались признать капитуляцию. Когда шлюпка лейтенанта Берри подошла к берегу, чтобы высадить окоченевших людей, часовой выстрелил и потребовал причалить для досмотра. Лейтенант объяснил, что тонут люди. Часовой ответил, что действует строго по инструкции. Пока шла эта дискуссия, в темноте рядом захлёбывались водой те, кто ещё минуту назад держался на обломках. Стрельба и задержки прекратились только на рассвете, когда полковник лично обошёл посты. К тому времени большинство людей, остававшихся в воде, уже погибли.

Число жертв катастрофы окончательно подсчитали позже. На борту находились 2394 человека. Сразу погибли 1653, ещё более семидесяти скончались в ближайшие дни в госпиталях от ран и переохлаждения. Спасся 741 человек. Это была крупнейшая катастрофа на речном транспорте за всю историю и самая смертоносная водная трагедия XIX века. Однако апрель 1865 года уже был перенасыщен событиями. 14 апреля в театре Форда застрелили президента Линкольна, и страна облачилась в траур. Траурный поезд с телом президента медленно пересекал континент, собирая толпы скорбящих, и эта процессия целиком захватила внимание газет. На таком фоне гибель полутора тысяч рядовых на Миссисипи превратилась для редакций в статистическую сводку. «Нью-Йорк Таймс» отвела крушению несколько абзацев на четвёртой полосе.

Постепенно история обросла слухами и версиями. Много позже лежавший на смертном одре шпион Конфедерации Роберт Лауден в своей последней исповеди утверждал, что именно он пронёс на борт «Султанши» угольную бомбу — кусок угля, начинённый взрывчаткой. Южане действительно массово изготавливали такие мины, и версия о диверсии долгое время будоражила общество. Проверить признание Лаудена не удалось, зато оно давало удобную возможность списать катастрофу на происки врага, отвлекая внимание от очевидной халатности: перегруженный котёл, грязная вода, спешка и жадность капитана Мэсона, который никогда уже не даст показаний — его тело опознали через несколько дней по кольцу с гравировкой. Компания-владелец быстро оценила убытки и вскоре спустила на воду новый пароход с тем же названием, «Султанша №2». Армия тем временем выплатила семьям погибших по пятьдесят долларов за человека. Ровно столько в том сезоне стоил в Цинциннати отрез приличной ткани на мужской костюм.

Что, если бы вам сказали, что расписание президента США, включая ядерные саммиты, годами версталось не аналитиками ЦРУ, а астрологом из Сан-Франциско? Именно это выяснилось 3 мая 1988 года, когда бывший глава аппарата Белого дома Дональд Риган выпустил мемуары. На его столе лежал цветной календарь: зелёный — можно лететь, жёлтый — может быть по-всякому, красный — ни шагу из Овального кабинета. Это был конец Холодной войны, а люди, как и тысячи лет назад, просили совета у звёзд.

Бывает, сидишь такой, скроллишь интернетик, пролистываешь очередные россказни политических конспирологов, и думаешь себе: «да не, не может такого быть, они же там умные все, абы кто на такую вершину не попадёт». А потом открываешь книгу, написанную человеком, который видел это самое «там» изнутри, лично «там» находился не на последних ролях. Потом закрываешь книгу и идёшь на улицу — подышать воздухом и потрогать траву. Потому что ещё и не такое может быть. Хоть и умные «там» все.

Погожим деньком 3 мая 1988 года на прилавки американских книжных магазинов легла книга под неброским названием «For the Record: From Wall Street to Washington», которую мы для краткости дальше будем называть просто «Для протокола». Автор — Дональд Риган. Имя не то чтобы звёздное. Бывший министр финансов, потом глава аппарата Белого дома. Человек, которого годом ранее, в 1987-м, вышвырнули с работы после скандала «Иран-контрас». Была там нехорошая история, когда американское начальство тайно продавало оружие аятолле Хомейни, чтобы на вырученные деньги финансировать никарагуанских повстанцев. Когда перспективное предприятие раскрыли, крайним сделали именно Ригана. Само собой, бывший министр на президента крепко затаил. И вот он пишет мемуары. Ну что там может быть, думали все, — сведение счётов, скука смертная.

Если бы. Книга моментально стала сенсацией, её обсуждали крупнейшие таблоиды. Прямо на первой полосе New York Post красовался заголовок: «Астролог управляет Белым домом». Ригану не пришлось даже выдумывать никаких глупостей и сплетен, чтобы обеспечить своему сочинению продажи, потому что реальность, в которой он существовал, работая на Рейгана, была круче. И, лишившись работы, он просто взял, и честно обо всём рассказал. Так страна узнала, что в его кабинете, прямо на столе у человека, управлявшего аппаратом лидера «свободного мира», лежал цветной календарь. Не для красоты. Дни в нём были раскрашены зелёным, жёлтым и красным. Зелёный означал «благоприятно», жёлтый — «под вопросом», красный — «опасно». От этих пометок зависело, когда можно начинать переговоры по ядерному разоружению, а когда от любой важной встречи лучше отказаться. Такой вот политический светофор. А чтобы дать ответ на вопрос, зачем всё это было нужно, мы познакомимся ещё с одной героиней этой истории.

Госпожа из Сан-Франциско

Женщину, что добавляла красок в ежедневник и жизнь мистера Ригана, звали Джоан Квигли, и она вообще никак не походила на ярмарочную гадалку. Жила себе в Сан-Франциско, происходила из обеспеченной семьи, говорила тихо, нервы имела крепкие. Клиентов хватало, и это были люди из высшего общества, которые во все времена отличаются чрезмерным суеверием. В общем, жила бы себе Джоан дальше, окучивала голливудских див и не лезла в политику, но наступило 30 марта 1981 года. В тот день парень по имени Джон Хинкли ранил президента Рональда Рейгана у выхода из отеля «Хилтон» в Вашингтоне. Пуля прошла в сантиметре от сердца. Рейган выжил, но его жена Нэнси с того дня немного поехала кукуней и зациклилась на единственной мысли: мужа нужно уберечь любой ценой. Если от пули не защищает бронежилет, может быть, её получится предсказать с помощью звёзд?

Ну а поскольку чета Рейганов имела немало знакомстве среди тогдашней творческой богемы, первой леди быстренько подсказали, к кому следует обратиться за решением её проблемы. Нэнси позвонила Квигли. Та взялась за дело, составила натальные карты — индивидуальные астрологические схемы, построенные по точной дате, времени и месту рождения человека. После чего задержалась в Белом доме на семь лет. Не как штатный сотрудник. Вообще без зарплаты. Просто как «друг семьи». Её имя держали в такой тайне, что позже Риган назвал это «самой тщательно охраняемой тайной администрации». Когда в 2014 году Квигли умерла в возрасте 87 лет, её сестра подтвердила — да, всё так. А в 2025-м Гуверовский институт при Стэнфорде выложил в открытый доступ её архив: 13 коробок гороскопов, расчётов, записей. Сотни страниц натальных карт Рейгана и Горбачёва, расчёты «благоприятных окон» для вылетов Air Force One. Теперь можно в деталях увидеть, как именно звёзды влияли на государственные решения.

No gain — no pain

Теперь вернёмся к самому Дональду Ригану. Можно сказать, что он был из тех людей, что добиваются-таки той самой, пресловутой «американской мечты», когда сначала много-много работаешь, а потом — пожимаешь плоды. Выучился, отслужил в морской пехоте, затем управлял многомиллиардными потоками в инвестиционном банке Merrill Lynch. Когда Рейган стал президентом, Ригана назначили министром финансов. А в 1985 году произошла необычная кадровая перестановка: он поменялся должностями с Джеймсом Бейкером. Тот возглавил минфин, а Риган перешёл на пост главы аппарата Белого дома. Теперь именно он отвечал за то, чтобы день президента был расписан поминутно, и именно на его столе лежал тот самый цветной календарь.

И тут начинаются проблемы. Выходец из бизнеса Риган пытается управлять Белым домом как корпорацией. Но нарывается на Нэнси Рейган с её суевериями. Первая леди считает, что именно он провалил публичную часть во время скандала «Иран-контрас» и из-за этого президент выглядел беспомощным. Она становится его личным врагом и начинает тихо, но напористо под него копать.

В феврале 1987 года Риган уходит в отставку. А через год публикует всё, что знает. В книге он вводит термин «теневое женское президентство» (shadowy distaff presidency) — так Риган описывает систему, при которой первая леди фактически управляет графиком лидера страны, а за кулисами действует личный астролог. По его утверждению, практически каждое важное решение и действие Рейганов на протяжении семи лет предварительно согласовывалось с женщиной из Сан-Франциско, составлявшей гороскопы. График пресс-конференций, авиаперелётов и даже хирургических операций сверялся не с аналитиками ЦРУ, а с положением Сатурна.

Что именно решала астрология?

В качестве примеров можно вспомнить три конкретных случая.

Первый — саммит в Женеве 1985 года, первая встреча Рейгана и советского лидера Михаила Горбачёва. Позже Квигли напишет в мемуарах (они вышли в 1990 году под названием «What Does Joan Say?»), что специально изучила астрологическую карту Горбачёва и сказала Нэнси: «Ронни должен смягчить риторику. "Империя зла" — это лишнее». Риган это подтверждает, встречу планировали с учётом этих данных.

Второй случай — объявление о переизбрании. Квигли утверждала, что выбрала январь 1984 года безо всяких социологических опросов, руководствуясь только гороскопом.

Третий — подписание Договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности (INF) в декабре 1987 года. Время церемонии, по имеющимся свидетельствам, определила первая леди, опираясь на консультации с астрологом.

В своей книге Квигли позже заявляла, что отвечала за «время всех пресс-конференций, большинства речей» и многое другое. Это можно было бы счесть самопиаром обиженного человека. Но когда два непримиримых врага, Риган и Квигли, говорят одно и то же, списать всё на выдумку уже трудно.

А что там Ронни?

А что же сам президент? Тут начинается самое мутное. Едва разразился скандал, Рональд Рейган выступил с опровержением. Дословно: «Никакая политика или решения никогда не принимались под влиянием астрологии». Пресс-секретарь Марлин Фицуотер сразу же добавил: «Миссис Рейган действительно интересовалась астрологией после покушения 1981 года». Обратите внимание на формулировку. Политика и решения не принимались. А расписание, пресс-конференции, передвижения? Об этом ни слова. Иными словами, выбрать день для подписания исторического договора по звёздам — это не решение, а сущий пустяк. Попробуйте так же перенести визит к стоматологу, сверяясь с положением Сатурна, и домашние покрутят пальцем у виска. А тут — график лидера сверхдержавы.

Рейган действительно был суеверен. Это факт. Его биографы отмечают, что он верил в приметы и в магию чисел. В книге «Для протокола» Риган отмечает, что у президента имелись предрассудки касательно определённых дней и цветов. Человек, в детстве зачитывавшийся книгами об Армагеддоне, ничуть не возражал против того, чтобы супруга привела в Белый дом астролога.

Особенно показателен эпизод с пресс-конференцией на вашингтонском саммите Рейгана и Горбачёва в декабре 1987-го. Когда президента напрямую спросили о роли астрологии, он отмахнулся: дескать, если бы на Землю высадились марсиане, мы бы все объединились. Классический рейгановский приём — уходить от вопроса шуткой. Возможно, день в календаре стоял жёлтый, а в жёлтые дни президенту полагалось отвечать уклончиво.

Последствия скандала

Окажись на месте Рейгана кто угодно другой, его политическая карьера завершилась бы мгновенно. Никто во всем мире, находясь в здравом уме, не хотел бы доверять вопросы ядерного оружия прихоти небесных светил. Но он был чертовски популярен, а до конца срока оставалось меньше года. Команда Рейгана развернула антикриз и объявила Ригана мстительным неудачником, а астрологию — безобидным увлечением перепуганной жены. Не самое героическое оправдание, но риторика в духе «он просто хотел поддержать любимую женщину» всегда бьёт в мягкое. Можно сказать, президент впервые применил доктрину «звёздных войн» на практике.

И это сработало. Книга Ригана разлетелась, её допечатывали, тиражи росли. Но общество скорее смеялось над очередной «чудинкой» Рейгана, чем ужасалось. Подумаешь, звёзды. С кем не бывает, у каждого свой гороскоп на холодильнике.

Рейган покинул пост в январе 1989 года с рейтингом одобрения около 63%. А вся история с астрологом превратилась в забавный анекдот. Однако те самые 13 коробок из Гуверовского института, о которых было сказано выше, свидетельствуют в пользуй того, что всё было серьёзно. К слову, с Рейганом работал не один астролог. В мемуарах упоминается ещё и некая Джойс Джиллсон, так что звёздам в Белом доме определённо верили.

Что об этом говорит наука?

В 1997 году в оксфордском академическом журнале вышла статья «The Superstitious Person: Group and Individual Differences in Magical Belief». И случай Рейгана там как раз рассматривают как образцовый пример для изучения. Авторы пишут, что на протяжении семи лет первая леди использовала профессионального астролога для консультаций по широкому кругу вопросов, и многие из этих вопросов напрямую касались государственных дел. Никакой мистики, просто клиническая картина того, как личная тревожность одного человека, Нэнси, соединилась с суеверностью другого, Рональда, и породила альтернативную систему принятия решений.

В 2021 году в университете Сент-Эндрюс вышла работа «Astrology and advice at the Reagan court». Она исследует, как астрология функционировала наравне с другими видами политического консультирования. В итоге авторы пришли к выводу, что масштаб проблемы оказался куда больше, чем представлялось тогдашней прессе. Граница между рациональным бюрократическим аппаратом и иррациональным придворным окружением попросту размылась. Ядерный чемоданчик был в руках у человека с магическим мышлением. Не исключено, что в администрации Рейгана на вопрос «Кто отвечает за ядерную кнопку?» можно было услышать: «Секунду, сверимся с Плутоном». А когда расчёты звёзд попадают в одну папку с аналитикой госдепартамента, остаётся лишь гадать, на чьей стороне был Сатурн в момент подписания договора.

Итоги

С одной стороны, не существует ни одного доказательства, что по гороскопу принимались стратегические решения. Вторжение в Гренаду в 1983 году или бомбардировка Ливии в 1986 году шли своим ходом, без оглядки на Луну. Сам Рейган многократно отрицал влияние астрологии на политику. С другой стороны, когда спичрайтеры пишут текст про «звёздные войны», а время выступления назначает астролог, грань стирается. Цветной календарь на столе у главы аппарата президента — это не просто анекдот.

Вся эта история многое проясняет про реальное устройство власти — не той, что описывается в учебниках по государственному управлению, а той, что существует на самом деле. Институты не идеальны. В них действуют живые люди со своими страхами, суевериями и желанием защитить близких любой ценой. Нэнси Рейган после покушения на мужа искала способ удержать контроль над хаосом и нашла его в звёздах. Риган, потерявший престижную работу и от этого злой, просто открыл дверь в эту тайную комнату.

За океаном, то есть у нас, в те же года царила своя атмосфера. Чего стоит одна только Джуна, по паспорту — Евгения Ювашевна Давиташвили. Родилась она в 1949 году в селе Урмия Краснодарского края, в семье эмигранта из Ирана и кубанской казачки. Официально — медсестра. Неофициально — целительница и астролог. Слухи ползли самые невероятные, вплоть до того, что она якобы лечила самого Брежнева. И не просто лечила, а была вхожа в ближний круг генсека. Джуна действительно консультировала Брежнева — по крайней мере, так утверждают многочисленные свидетели, включая бывшего зампреда Совмина и председателя Госплана Николая Байбакова. Он вспоминал, как Брежнев позвонил ему по «вертушке» и напрямую спросил: «Коля, что за баба эта Джуна? Ты её пробовал?». Ответ был положительным. Аркадий Райкин, прошедший у неё лечение, лично написал Брежневу письмо с рекомендацией. Сама Джуна потом утверждала, что за два месяца до смерти Брежнева её отстранили от лечения — и до конца дней считала эту смерть неслучайной. Минздрав, в свою очередь, требовал выслать Джуну из Москвы, а в Академии наук СССР её называли «Распутиным в юбке».

Параллельно с ней в советской элите вращался и Сергей Вронский — бывший разведчик, доктор медицины, личный астролог Брежнева, который под крышей КГБ вёл школу, откуда вышли многие заметные фигуры российской астрологии 90-х. А с приходом Горбачёва в Кремль позвали математика Михаила Левина, который увлёкся астрологией ещё в МГУ, чтобы тот составил астрологический прогноз будущего страны. Правда, вряд ли он предсказал 91-й год. Звёзды такие непостоянные.

Что если бы сегодня Россия подала заявку на вступление в НАТО? Звучит как начало анекдота, правда? А между тем ровно это и произошло 31 марта 1954 года, когда министр иностранных дел СССР Вячеслав Молотов вручил американскому послу в Москве ноту с предложением начать переговоры о членстве Советского Союза в Североатлантическом альянсе. Уже миновал Берлинский кризис, только-только закончилась Корейская война, Организации Варшавского договора ещё не существовало, а раскол Германии стал уже свершившимся фактом. И вот в этом контексте Москва делает заявку на вступление в НАТО. В западных столицах даже не поняли, была ли это провокация, или реальная попытка изменить архитектуру европейской безопасности, но отказ, полученный из Вашингтона, Лондона и Парижа, запустил цепочку событий, которые на четыре десятилетия вперёд определили течение Холодной войны.

Итак, представим, что у нас за окном — весна 1954 года. Ещё нет никакого Варшавского договора, ещё свежи воспоминания о Берлинском кризисе 1948–1949 годов, когда из-за денежной реформы чуть было не началась Третья мировая. Об этом, пожалуй, надо рассказать поподробнее, чтобы читатель мог прочувствовать атмосферу момента.

Тогда западные державы без согласования с Москвой ввели в своих зонах оккупации новую немецкую марку, чтобы чем-то заменить обесценившиеся гитлеровские рейхсмарки и всячески отмежеваться от нелицеприятного прошлого. СССР расценил это как шаг к расколу Германии и в ответ выпустил собственную «восточную марку» с портретами Маркса и Энгельса, которая впоследствии станет валютой ГДР. Кстати, любезный читатель может задаться вопросом: «а что, СССР был против раздела Германии? А как же ГДР?». Если вкратце, то — да, СССР был против раздела Германии, и никакую ГДР создавать вообще не планировал. Сталин рассчитывал, что Германия будет нейтральным демилитаризованным государством, этаким внеблоковым буфером между Западом и Востоком, с которого можно будет взыскивать репарации на восстановление разрушенной войной советской экономики. А введение в западных зонах оккупации собственной валюты ставило этот план под угрозу.

В итоге каждая из сторон запретила хождение чужой валюты в подконтрольных секторах, и когда Запад отказался признать восточную марку в Западном Берлине, советская сторона просто блокировала город, запретив все наземные перевозки в западные сектора. Запад в ответ развернул воздушный мост, и почти год снабжал изолированный Западный Берлин силами авиации. Дело едва-едва не дошло до вооружённого противостояния, конфликт удалось притушить лишь в мае 1949-го — стороны договорились отменить транспортные ограничения и одновременно открыть новый раунд переговоров министров иностранных дел по германскому вопросу.

Дальше началась Корейская война, и противостояние из дипломатической плоскости всё же перешло в горячую фазу, пусть и на территории третьей страны. Потом, в марте 1953-го, умирает Сталин. В Москве — коллективное руководство, борьба за власть и первые, пока ещё осторожные разговоры о том, что с Западом, возможно, стоит не только бодаться, но и договариваться. Именно в этом контексте 31 марта 1954 года советский министр иностранных дел Вячеслав Молотов вручает американскому послу Чарльзу Болену ноту на десяти страницах. В ней среди прочего — предложение рассмотреть вопрос о вступлении Советского Союза в НАТО. В ту самую организацию, которая создавалась в 1949 году специально для сдерживания СССР.

Что это было и зачем это было?

Ещё в 1947 году американцы запускают план Маршалла — программу восстановления Европы. СССР поначалу проявляет осторожный интерес, и Молотов даже приезжает в Париж на переговоры, взяв с собой огромную делегацию аж из восьмидесяти экспертов. Но довольно быстро выясняется, что американские кредиты идут в комплекте с политическими условиями. Контроль над распределением средств, доступ к стратегической информации, а в перспективе — вытеснение коммунистов из властных структур в странах-получателях. И 2 июля 1947 года Молотов с парижской трибуны объявляет, что Советский Союз в плане Маршалла участвовать не будет. Вслед за ним отказываются и восточноевропейские страны, включая Чехословакию, которая уже было согласилась, но потом ей в кулуарах сделали ата-та.

А в 1949 году появляется НАТО — военный союз западных государств. Москва реагирует крайне негативно, но поначалу не создаёт симметричный военный блок. Вместо этого возникает Коминформ, координирующий действия компартий, и Совет экономической взаимопомощи (СЭВ) — организация для хозяйственного сотрудничества социалистических стран. Военный альянс, известный как Организация Варшавского договора (ОВД), будет оформлен только в 1955 году, спустя шесть лет.

Всё это время СССР ищет иные варианты. Ещё в начале весны 1949 года министр иностранных дел Андрей Вышинский, бывший прокурор, известный по громким процессам 1930-х, отправляет в Лондон ноту с предложением обсудить участие Советского Союза в Западноевропейском союзе — предшественнике будущего Североатлантического альянса. Запад отвечает отказом, а спустя считанные недели, в апреле, провозглашается создание собственно НАТО. Сталин тогда называет новый альянс «подкопом под ООН», а в 1951 году министр иностранных дел Андрей Громыко публично заявляет, что если бы пакт был нацелен против возрождения немецкой военной угрозы, СССР сам бы рассматривал вступление в него.

И вот теперь мы потихоньку подходим к ответу на вопрос, зачем вообще СССР хотел вступить в НАТО. В начале марта 53-го умирает Сталин. В феврале 1954 года проходит Берлинская конференция министров иностранных дел, где Москва выдвигает идею Общеевропейского договора о коллективной безопасности. Запад её отклоняет — по сути, над предложением смеются. И тогда в марте 1954-го Молотов готовит меморандум для Президиума ЦК КПСС — того самого коллективного органа, который руководил страной после смерти Сталина.

В этом меморандуме он расписывает три сценария. Сценарий А: СССР вступает в НАТО и меняет характер организации изнутри, превращая её из антисоветского блока в нейтральную структуру. Сценарий Б: Запад предсказуемо отказывает, и Москва получает козырь — «смотрите, они сами расписались в своей агрессивной сущности». Сценарий В — запасной: параллельно готовится создание собственного военного блока.

Историк Джеффри Робертс, глава Школы истории Университетского колледжа Корка, переводивший этот меморандум для Архива холодной войны Центра Вильсона, обратил внимание на необычную деталь: Молотов крайне редко писал такие длинные обоснования. Обычно он ограничивался короткой запиской — дескать, вот предложение МИДа, давайте обсудим. А тут — развёрнутый меморандум с перечислением всех «за» и «против». Это говорит о том, что вопрос вызывал серьёзные разногласия в советском руководстве.

Чего конкретно добивался Молотов? Двух вещей. Первое: сорвать создание Европейского оборонительного сообщества — структуры, через которую Западная Германия могла получить доступ к ядерному оружию и фактически влиться в НАТО. Второе: ограничить американское влияние в Европе. В меморандуме прямо сказано: одновременное вступление СССР в НАТО и заключение Общеевропейского договора о безопасности «подорвало бы планы ремилитаризации Западной Германии».

При этом Молотов прекрасно понимал уязвимые места собственного предложения. Он сделал пометку, что если вопрос о вступлении перейдёт из области общих разговоров и намёков в плоскость реальных дел, то  придётся сразу требовать от всех участников твердых обязательств не вмешиваться во внутренние дела и уважать государственный суверенитет. СССР нужны были гарантии, что под вывеской «демократических процедур» альянс не начнет диктовать Москве, как жить.

«Нереальная природа не заслуживает обсуждения»

В мае 1954 года западные державы дают официальный ответ. СССР в НАТО не будет. Формулировка звучит так: членство Советского Союза «несовместимо с демократическими и оборонительными целями альянса», а «нереальная природа предложения не заслуживает обсуждения».

С точки зрения Запада логика была простой. НАТО создавался для защиты от СССР. Если принять СССР внутрь — против кого тогда защищаться? Сама идея совместного военного командования США и СССР вызывала у западных политиков смех.

Но вернёмся к германскому вопросу, ведь он здесь ключевой. Главным источником опасений Москвы был даже не столько сам НАТО, сколько перспектива, что в альянс втянут перевооружённую Западную Германию. Исторический противник снова мог воспрянуть на идее реванша, вот только теперь у него в руках могло быть ядерное оружие, а за спиной выстроился бы практически весь коллективный Запад. И опасались этого не только в Кремле. Компартия Франции, одна из крупнейших в Европе, с солидной фракцией в парламенте, до одури боялась, что у немцев снова появится армия. Москве даже не пришлось сильно напрягаться — французские коммунисты и так горели желанием похоронить этот проект. К ним неожиданно присоединились голлисты, которым сама идея отдать французских солдат под американское командование казалась угрозой национальному суверенитету. В итоге 30 августа 1954 года Национальное собрание Франции провалило ратификацию: 319 голосов «против» при 264 «за». А после голосований коммунисты и голлисты, вечные враги, дружно встали и запели «Марсельезу». В Кремле это восприняли как серьёзную дипломатическую победу, но радость продлилась недолго — уже осенью 1954-го подписали Парижские соглашения, которые пошли по запасному пути. Никакой наднациональной армии, зато Западной Германии разрешили создать собственный бундесвер и встроить его прямиком в НАТО через Западноевропейский союз. И дату для этого выбрали символическую. 9 мая 1955 года ФРГ официально стала членом НАТО.

Ответ Москвы не заставляет себя ждать. Буквально через несколько дней, 14 мая 1955 года, в Варшаве собираются представители восьми стран социалистического блока. СССР, Польша, Чехословакия, Венгрия, Румыния, Болгария, Албания и ГДР подписывают Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи. Так рождается Организация Варшавского договора, восточный противовес НАТО, который просуществует тридцать шесть лет.

Задумка Молотова сработала. Хотели изменить НАТО изнутри — не дали. Хотели получить доказательство его антисоветской сущности — получили. Хотели легитимный повод для создания собственного блока — нашли и его.

Хрущёв и Спаак говорят начистоту

Самый откровенный обмен мнениями о той заявке произошёл позже. В 1956 году генсек Никита Хрущёв и бельгийский министр иностранных дел Поль-Анри Спаак, который через год возглавит НАТО и пробудет на этом посту до 1961 года, встретились и разговорились. Стенограмма этого разговора была опубликована в журнале «Новая и новейшая история» в декабре 2021 года историком Михаилом Липкиным.

Хрущёв тогда сказал примерно следующее: Москва хотела вступить в альянс, а вы нас не приняли. Спаак ответил без увиливаний: ему трудно представить совместное командование США и СССР, и в случае советского вступления сама суть организации потеряла бы всякий смысл. На это Хрущёв с усмешкой заметил, что шила в мешке не утаишь, и НАТО — это не открытая оборонительная структура, а закрытый блок, направленный против СССР.

Спаак, кстати, был фигурой интересной. Один из основателей Европейского общего рынка — предшественника Евросоюза, убеждённый сторонник сохранения и укрепления НАТО. В начале 1960-х он ещё будет выступать за мирное сосуществование, но никогда не поступится атлантической солидарностью. Словом, не тот человек, которого можно заподозрить в симпатиях к Москве. И, тем не менее, именно он в кулуарном разговоре фактически подтвердил то, что советская пропаганда твердила годами.

Похожая история имела место и в 1960 году, но уже в экономической плоскости. На заседании Европейской экономической комиссии ООН Советский Союз заявил, что готов участвовать в реорганизации структуры, создававшейся для реализации плана Маршалла, — будущей Организации экономического сотрудничества и развития. Западные делегаты пришли в ажиотаж, отозвали представителей для консультаций. А потом ответили, что социалистической стране в такой организации не место. Хотя позже в неё приняли социалистическую Югославию. Но это — другое, да.

Пауэрс и злосчастный парижский саммит

Теперь — о том, почему сорвалась разрядка, которую пытался устроить Хрущёв. К концу 1950-х обе стороны устали от конфронтации. В 1959 году Никита Сергеевич прилетает в США. Перед этой поездкой он изучал Америку едва ли не по дореволюционным книгам — настолько советское руководство было оторвано от западной реальности. На переговорах договариваются о новом саммите в Париже в мае 1960 года. На повестке — ядерное оружие и договор о запрете его испытаний, статус Берлина, ситуация вокруг Кубы.

И тут наступает 1 мая 1960 года. За две недели до саммита над Свердловском сбивают американский высотный самолёт-разведчик U-2. Пилот Фрэнсис Гэри Пауэрс выпрыгивает с парашютом и попадает в плен.

И дальше начинается форменный спектакль. Американцы, уверенные, что пилот погиб, запускают версию о «метеорологическом самолёте», который случайно сбился с курса. А Хрущёв ждёт. И лишь 7 мая выступает с заявлением: пилот жив, даёт показания, вот обломки, вот шпионское оборудование — всё выставлено в московском парке. Президент Эйзенхауэр оказывается в дурацком положении.

Но самое интересное происходит дальше. Хрущёв рассчитывал, что американский президент уволит начальника ЦРУ, и на том конфликт будет исчерпан. Эйзенхауэр же берёт ответственность за санкционирование разведывательной операции на себя. Извиняться он отказывается категорически.

16 мая в Париже открывается долгожданный саммит. Хрущёв выдвигает три условия для продолжения переговоров: официальные извинения, прекращение шпионских полётов, наказание виновных. Эйзенхауэр соглашается лишь на временную приостановку полётов. После обмена заявлениями Хрущёв покидает заседание. Саммит, на который возлагались серьёзные надежды, проваливается, едва начавшись.

Планировавшийся визит Эйзенхауэра в СССР отменяется. Все наработки по разоружению, по Берлину, по Кубе отправляются «в стол», до лучших времён. Разрядка откладывается на десятилетие. Она наступит только при Брежневе — в первой половине 1970-х.

А и Б сидели на трубе

И всё же, насколько серьёзными были намерения СССР, когда подавалась заявка на вступление в НАТО? Историк Михаил Липкин считает, что прорабатывались все варианты. План «А» — вступить в НАТО и попытаться изменить его изнутри. План «Б» — получить отказ и использовать его как доказательство закрытого, антисоветского характера блока. План «В» — на случай неудачи первых двух — создание собственного военного союза, который в итоге и был реализован.

Советская историография потом утвердила «единственно правильную» точку зрения: Москва якобы и не рассчитывала на согласие, а хотела лишь разоблачить агрессивную сущность западного блока. Но многие факты указывают на то, что тема прорабатывалась предметно. После смерти Сталина новое коллективное руководство действительно подавало сигналы о готовности смягчить прежний жёсткий курс. Холодная война не была для них самоцелью.

При этом идея вступления СССР в НАТО не была и чистой фантазией. В меморандуме Молотова прямо сказано, что если бы Запад вдруг согласился, это стало бы «великим успехом Советского Союза», потому что характер пакта изменился бы радикально. Иными словами, в Кремле рассматривали оба исхода как выигрышные.

В этой истории очень много всевозможных «если». Если бы Запад согласился на общеевропейскую систему безопасности без блоков. Если бы Эйзенхауэр извинился за U-2, а Хрущёв не хлопнул дверью в Париже. Если бы американцы после войны дали кредиты без политических условий. Всё это — сюжеты для любителей альтернативной истории. По-разному могло бы быть. И сильно лучше, и сильно хуже. В конце концов, мы имеем то, что имеем, а именно почти полвека Холодной войны, к счастью не ставшей горячей, гонку вооружений и противостояние, отголоски которого слышны по сей день. Ну, хотя бы всем миром не сгорели в ядерном пожарище — и то хлеб.

Давайте на минутку представим себе московского купца, который в конце XVI столетия впервые ступает на шумный и пыльный базар где-нибудь в Астрахани или низовьях Волги. Среди гор шафрана, связок соболей и звона восточной меди ему предлагают диковинный, огромный плод, покрытый твердой коркой. Торговец-перс или татарин, довольно щурясь на солнце, произносит: «Харбуза!». Купец пробует, удивляется сладости или пресности и, вернувшись в родные края, пересказывает небылицу о заморском «харбузе». Он и не догадывается, что уже через пару веков это слово, брошенное в топку живого языка, на землях Малороссии станет именем нарицательным для огромной оранжевой тыквы — гарбуза, а в московских торговых рядах намертво приклеится к сочной алой ягоде, которую мы зовем арбузом. А ещё мы сегодня поговорим о том, почему дыня прикидывается тыквой, «осёл» соседствует с «огурцом», а свата могут прогнать, выкатив во двор не что иное, как огородный овощ.

«Надутый плод»

Современный русский язык категоричен и строг. Дыня (Cucumis melo) — это душистая, медово-желтая неженка из Средней Азии, которую смакуют в августе, аккуратно срезая корку ножом. Слово звучит исконно, по-домашнему, славянским ладом. И действительно, лингвист Макс Фасмер, посвятивший свою жизнь славянской этимологии, указывает на связь этого слова с глаголом «дуть». Древний корень «dǫti» (дуть, надувать) идеально описывает суть созревающего плода, который словно раздувается изнутри, наполняясь соком и сладостью. Эта версия ставит «дыню» в один ряд с исконно славянскими словами, делая ее родной сестрой «тыквы», которая, по одной из гипотез, происходит от праславянского «tykati» — «жиреть, толстеть».

Но если мы мысленно перенесемся на юг, в казачьи станицы или малороссийские хутора, лингвистическая картина изменится. Там слово «дыня» часто обозначало вовсе не десерт, а огромный оранжевый шар — тыкву. Это не просторечное искажение, а осколок древнего общеславянского единства. В польском языке «dynia» — это именно тыква, а дыня там — «melon». В чешском языке слово «dýně» также закрепилось за тыквой, тогда как дыню чехи предпочитают называть заимствованным «meloun». А вот в словацком языке все иначе. Если словак говорит «červená dyňa» или даже просто «dyňa» — перед вами арбуз, а вот «cukrový melón» укажет на сладкую дыню. Примечательно, что для самой тыквы у словаков есть своё, куда более древнее слово — «tekvica», состоящее в прямом родстве с русской «тыквой» и праславянским «tyky». Получается, в русском языке слово «дыня» сузило свое значение до конкретного сладкого плода, тогда как на периферии славянского мира оно либо сохранило более архаичное значение, либо обросло уточняющими прилагательными и дублерами. Эта путаница — следствие того, что, когда в Россию в XVI веке начали завозить тыкву из Нового Света, азиатскую дыню и африканский арбуз, язык просто не поспевал за скоростью торговых караванов, раздавая новым «гостям» старые, привычные имена.

Персидский осёл, турецкий султан и украинский гарбуз

Отдельная непростая история есть и у слова «гарбуз». Когда современный россиянин слышит это слово, в голове автоматически всплывает нечто южное, бахчевое, рифмующееся с «арбузом». И это не случайно, ведь «гарбуз» — прямой родственник русского «арбуза». Более того, это слова-близнецы, разлученные в детстве и получившие разное наследство. А вот четкая ассоциация именно с тыквой — удел тех, кто или вырос на юге, относится к более возрастному поколению и помнит советский фильм «Максим Перепелица», или хоть раз пробовал настоящую гарбузовую кашу. Поэтому, чтобы разобраться в вопросе, мысленно переместимся в прошлое, в шумный торговый город где-то в Персии эпохи Сасанидов. Там произрастает дивный плод — большая полосатая ягода, которую местные называют «харбюза» (χarbūza). Если разобрать это слово по косточкам, получится неожиданное сочетание: «хар» (xer) — это осёл, а «бюза» (būčinā) — огурец. «Ослиный огурец», короче.

Разумеется, речь не о том, что плод по вкусу напоминает корм для ишаков. Лингвисты, и в частности известный писатель Лев Успенский, разъясняли этот восточный казус так: в иранских языках добавление слова «осёл» к другому существительному носило не оскорбительный, а увеличительный смысл. «Осло-огурец» означало не что иное, как «огурчище», «огурец величиной с осла» — то есть огромный, невиданный плод. По тому же принципу персы называли крысу «осло-мышью» (хармуш), а каменную глыбу — «осло-камнем» (харсанг). Так вот, этот самый «ослиный огурец», то есть дыня, отправился в долгое лингвистическое путешествие из Ирана прямиком через тюркские степи.

Кочевники-кыпчаки, они же — знакомые нам по истерии Руси половцы, а также турки-османы подхватили персидское словцо, переиначив его на свой лад в «karpuz» или «χarbuz». И вот тут как раз и случилась та ошибка, которая на века запутала славянские народы. Тюрки этим словом стали называть не только дыню, но и вообще любой крупный бахчевой плод. Когда русские купцы столкнулись с этим словом в низовьях Волги, оно звучало уже как «арбуз» и закрепилось за сладкой алой мякотью, которая отлично утоляет жажду в степи. А чуть западнее, в южнорусских землях и на территории современной Украины, это же слово зазвучало с придыханием, как «гарбуз», и его «назначили» ответственным за огромную, твердокорую, пресную тыкву, которую можно хранить в погребе всю зиму и кормить ею и семью, и скотину. Так что и арбуз, и гарбуз — дети одного персидского отца и тюркской матери, но в русском языке один стал сладким летним угощением, а в украинском и белорусском — осенним кормильцем.

Кавун, кабак и тыква

Но если «гарбуз» и «арбуз» — близнецы, то что же тогда, спрашивается, в украинском языке означает «арбуз»? Неподготовленного читателя ответ может ввести в ступор. Настоящий арбуз (тот самый, алый, сахарный) в украинском языке зовется «кавун». И снова перед нами тюркский след. Слово происходит от турецкого «kavun» или «kaun», которое у самих турок, кстати, означает… дыню. Более того, в польском языке родственное «kawon» — это тыква. Мы видим, как бахчевые культуры словно передают друг другу имена по кругу, подобно фигурам в сложном восточном танце. Тыква по-турецки — «kabak» (вспомним русское «кабачок»), арбуз — «karpuz», дыня — «kavun». Каждый народ, принимая семена новых растений от соседей, брал вместе с ними и слова, но, не имея перед глазами точной ботанической таблички, прикреплял названия к тому плоду, который казался ему более подходящим или чаще попадался на глаза.

В русском языке верх одержало славянское «тыква», восходящее к идее «толстого, жирного тела», а также прочно обосновалось тюркское «арбуз». Украинский же язык, находясь на перекрестке культурных дорог между Западом и Востоком, впитал тюркские названия гораздо глубже в бытовую лексику, оставив «гарбуз» для тыквы и «кавун» для арбуза. Интересно, что при этом в украинском языке сохранилось и слово «тиква», но оно обозначает не привычную нам тыкву, а лагенарию — декоративную тыкву-горлянку, из которой предки делали сосуды для воды и вина. В украинском быту такую посуду называли «череп'яною», то есть глиняной, что подчеркивало её сходство с обычными горшками

Символ осени и орудие отказа

Лингвистическая путаница с бахчевыми проникла глубоко в культурный код народов. В Малороссии существовал и, по некоторым свидетельствам, местами дожил до XX века яркий обычай: когда родители девушки были не согласны выдать её замуж за пришедшего свататься жениха, они не говорили длинных обидных речей. Вместо этого в комнату торжественно вносили или выкатывали на середину… тыкву. Гарбуз. Подарить гарбуза — значило дать решительный и бесповоротный отказ. И если отказ слышать всегда горько, то видеть перед собой символ этого отказа в виде круглобокого оранжевого овоща было, вероятно, еще и обидно до комизма. Выражение «піднести гарбуза» стало устойчивым фразеологизмом, закрепив за этим плодом славу вестника любовной неудачи.

В русской же культуре тыква, напротив, стала символом домовитости, щедрого урожая и запасливости. Огромные тыквины, лежащие до весны в сенях, олицетворяли сытость и надежность крестьянского хозяйства. Казаки выращивали особые сорта «кубышки», из которых, высушив и вычистив сердцевину, делали походные фляги и поясные сумки. Так один и тот же овощ в разных языковых и культурных пространствах приобретал совершенно разные коннотации: от оскорбительного подарка до символа жизненной силы и практичности.

Персидский «ослиный огурец», превратившись в тюркский «карпуз», на востоке славянского мира стал сладким «арбузом», а на юге — зимним кормильцем «гарбузом». И если вы до сих пор считали, что точно знаете, как отличить тыкву от дыни, то теперь, вероятно, в этом не уверены.

В семидесятых годах XIV века Италия постепенно приходила в себя после общеевропейской эпидемии чумы. Черная смерть уже собрала свою жатву, но выжившие не спешили каяться, а скорее наоборот — спешили жить, делить власть и менять границы. Сегодня речь пойдет о Флоренции — городе банкиров, сукноделов и людей, которые умели считать деньги лучше, чем кто-либо в Европе. И в 1375 году Флоренция объявила войну самому наместнику Бога на земле.

Этот конфликт вызревал давно. Папская курия, сидевшая тогда в уютном Авиньоне под крылом французских королей, чаяла вернуть свое влияние в Италии. Папа Григорий XI начал прибирать к рукам Романью и Умбрию. Для Флоренции это звоночек, ведь теперь папские владения грозили взять республику в клещи. Поводом для войны стала еда. Тоскана страдала от неурожая, и Флоренция попросила зерна у папского легата в Болонье. Легат, кардинал Гийом де Ноэлле, ответил отказом. «Нет хлеба? Ешьте, что хотите». Более того, весной 1375 года в сторону Флоренции двинулось войско англичанина Джона Хоквуда, самого знаменитого наёмника эпохи, известного в Италии как Джованни Акуто («Острый»). Его «Белый отряд» славился дисциплиной и полным отсутствием сентиментальности.

Флорентийцы не стали ждать, пока английские длинные луки начнут петь свои песни под их стенами. Город откупился. Целых 130 000 флоринов сразу, плюс пожизненная пенсия, плюс ежегодные выплаты. Это была колоссальная взятка, которая позволила Хоквуду пересмотреть свои планы и временно не сжигать тосканские виллы. Отдав последние деньги наёмнику, флорентийцы крепко осерчали на папу. Осерчали так, что в июле 1375 года город заключил союз с Миланом — своим давним врагом, — и начал войну. Для управления боевыми действиями была создана специальная комиссия: «Восемь войны» (Otto della guerra). Горожане тут же прозвали этих комиссаров «Восьмью святыми» (Otto santi), ведь только истинные святые могли набраться наглости воевать против самого папы римского, рискуя бессмертной душой и, что важнее, земными активами. В эту восьмерку вошли представители лучших фамилий и гильдий — от Барди до Строцци. Эти люди, привыкшие сводить дебет с кредитом, теперь сводили счеты с церковью.

Флоренция развернула масштабную пропагандистскую кампанию. Их агенты наводнили папские города и мутили там воду, подстрекая местных к мятежу против святейшего «угнетателя». И это сработало. Чита ди Кастелло, Перуджа, Фолиньо, Сполето — города восставали один за другим, изгоняя папских чиновников. За несколько месяцев папа потерял контроль над десятками крепостей. Но Григорий XI тоже был не пальцем делан, и 31 марта 1376 года он наложил на Флоренцию интердикт. Фактически, папа объявил флорентийцев вне закона и разрешил любому монарху Европы конфисковывать их имущество и даже обращать их в рабство. Для торговой республики, чьи купцы работали от Лондона до Константинополя, это была экономическая катастрофа.

Война же только набирала обороты. Папа, понимая, что духовным оружием каши не сваришь, нанял бретонских наёмников. Командовать ими был поставлен кардинал Роберт Женевский, к слову — будущий антипапа Климент VII. Но это будет потом. А пока, в начале 1377 года, бретонцы под командованием пока ещё кардинала заняли Чезену. Жители города, уставшие от грабежей, попытались сопротивляться. Роберт Женевский пообещал им прощение, если они сложат оружие. Они поверили слову кардинала. Зря. Как только горожане сдали мечи, кардинал приказал наёмникам: «Убейте их всех». Началась резня. По разным оценкам, было убито от 3000 до 8000 человек — мужчин, женщин, детей. Чезена обезлюдела. Это событие, вошедшее в историю как «Кровавая баня в Чезене», потрясло даже привыкшую к насилию Италию. «Война Восьми святых» окончательно утратила всякий налет благородной борьбы за свободу и превратилась в грязную бойню. Даже наёмник Хоквуд, человек без особых предрассудков, в итоге перешел на сторону Флоренции — то ли из-за денег, то ли потому, что служить «Мяснику из Чезены» стало совсем уж дурным тоном.

В итоге война зашла в тупик. Флоренция теряла деньги (интердикт работал), папа терял остатки авторитета. Как это часто бывает в истории, всё решила случайность. В марте 1378 года Григорий XI умер. Римский конклав, под вопли толпы, требовавшей «римлянина или хотя бы итальянца», избрал Урбана VI. Новый папа хотел мира с Флоренцией, чтобы сосредоточиться на борьбе со своими же оппозиционными кардиналами (что вскоре приведет к Великому западному расколу). В июле 1378 года в Тиволи был подписан мирный договор. С Флоренции сняли злокозненный интердикт, и флорентийские купцы смогли выдохнуть. Взамен город обязался выплатить Святому Престолу от 200 000 до 350 000 флоринов (источники разнятся, но в любом случае это был годовой бюджет небольшого королевства). Кроме того, пришлось вернуть конфискованное церковное имущество.

«Война Восьми святых» закончилась, оставив после себя разорённые города, тысячи трупов в Чезене и пустую казну во Флоренции. Но она показала, что время, когда папа мог одним словом ставить города и даже монархов на колени, уходило. Наступала новая эра, где деньги и наёмные клинки значили больше, чем анафемы.

Весной 193 года Римская империя ушла с молотка. В прямом смысле. Преторианская гвардия, зарезав императора Пертинакса, заперла ворота лагеря и через глашатаев объявила, что вручит государство тому, кто заплатит самую высокую цену. У крепостных стен тут же начались стихийные торги. Изнутри казармы ставки повышал префект Рима Тит Флавий Сульпициан, который приходился убитому Пертинаксу тестем. Незадолго до резни зять отправил его к гвардейцам гасить мятеж, поэтому, когда пришла весть о смерти императора, Сульпициан уже был внутри казарм и тут же начал предлагать преторианцам деньги за престол. А вот сенатор Марк Дидий Север Юлиан, шестидесятилетний толстяк, оказался не столь расторопным и прибежал позже. Гвардейцы не стали открывать ему ворота, так что Дидию пришлось притащить к стене казарм лестницу, на которую он грузно забрался, чтобы его голос звучал громче.

Дидий был человеком интересной судьбы. Выросший в доме матери императора Марка Аврелия, он сделал образцовую карьеру военного и администратора: управлял Белгикой, Далмацией, Нижней Германией и Африкой, гонял германское племя хавков за Рейн, возводил каменные форты и заседал в консульском кресле. Он пережил паранойю и кровавые чистки эпохи Коммода, отделавшись лишь короткой ссылкой в родной Медиолан. Опытный политик и толковый командир, он умел выживать при любом кипише, и к старости накопил огромное состояние. Но шанс, даже призрачный шанс примереть кесарев пурпур наглухо отключил у старика инстинкт самосохранения.

Торги за престол напоминали банальные препирательства на толкучке. Сульпициан гнал цену вверх, дойдя до 20 тысяч сестерциев за голос каждого гвардейца. Дидий Юлиан решил закрыть сделку одним махом. Перекрикивая со своей лестницы шум толпы, он для пущего эффекта показал цифру на пальцах: 25 тысяч сестерциев (6250 денариев) на руки. Это равнялось жалованью преторианца за пять лет непрерывной службы. Суммарная выплата гарнизону должна была составить аж 200 миллионов сестерциев. Солдаты оценили щедрость сенатора, ворота открылись, и гвардия подняла покупателя над строем на щите, нарекая новым владыкой мира.

Вечером 28 марта вооружённый эскорт завёл Дидия в сенат. Перепуганные патриции, косясь на обнажённые клинки преторианцев, покорно выписали сенатору титул «Отца Отечества» и трибунские полномочия. Добравшись до Палатинского дворца, новоиспечённый монарх обнаружил там скромный ужин, приготовленный для убитого Пертинакса. Труп предшественника ещё лежал в соседних покоях, но Дидий с презрением отверг спартанскую пайку и отправил слуг рыскать по городу в поисках элитных морепродуктов.

Но народ не принял нового кесаря. Рим не принял. И на следующий день улицы ответили. Когда Дидий направился в курию, плебс заблокировал дорогу. В паланкин полетели камни, толпа неистовствовала, проклиная Дидия и называя его узурпатором. Но император не пожелал вести дебаты с чернью и просто приказал охране прорубить дорогу. Гвардейцы врезались в толпу, оставив на мостовых десятки изрубленных тел. Чтобы быстро замять инцидент, император проспонсировал бесплатные игры в цирке. Но распорядители провалили рассадку, на трибунах началась давка, и вместо лояльности зрители принялись хором звать сирийские легионы — прийти и навести в Риме порядок.

Провинциальные военачальникиы восприняли столичный аукцион как сигнал к открытому дележу активов. Мятеж подняли сразу три наместника: в Сирии, Британии и Паннонии. Быстрее всех сориентировался паннонский легат Септимий Север. Несколькими годами ранее Дидий, будучи проконсулом Африки, лично судил его по делу о прелюбодеянии и полностью оправдал. Теперь же спасённый подсудимый собрал пятнадцать легионов и двинул их на Северную Италию, чтобы достойно «отблагодарить» своего вчерашнего благодетеля.

Государственный аппарат начал сыпаться. Дидий выбил из сената резолюцию, объявлявшую Севера врагом, и выслал навстречу центуриона тайной полиции с приказом на ликвидацию мятежника. Киллер до цели предсказуемо не доехал. Альпийские перевалы бросили без охраны. Командование флота в Равенне в полном составе переметнулось к наступающим.

Столица готовилась к осаде максимально нелепо. Дидий погнал преторианцев рыть оборонительные рвы, но сытая гвардия отвыкла от физического труда. Солдаты откровенно саботировали приказы и за гроши нанимали городскую бедноту махать лопатами вместо себя. В приступе отчаяния император приказал раздать оружие капуанским гладиаторам и вывести на передовую цирковых слонов, чтобы топтать вражескую кавалерию. Горожане откровенно потешались над этим балаганом. Консуляр Плавтий Квинтилл прямо в лицо заявил Дидию, что власть не принадлежит тому, кто не способен удержать её силой оружия.

Когда авангард Севера подошёл к Риму, Дидий попытался откупиться. Он отправил к мятежнику послов с предложением поделить империю пополам. Север молча казнил переговорщика. Поняв, куда дует ветер, сенаторы экстренно собрались в храме Минервы, лишили Дидия всех титулов и единогласно вынесли ему смертный приговор.

1 июня 193 года солдат-исполнитель зашёл в пустые покои Палатинского дворца. Брошенный охраной, семьёй и слугами, Дидий до последнего не понимал, почему его оплаченный контракт аннулирован. По свидетельству Диона Кассия, перед ударом меча 60-летний старик успел лишь растерянно спросить: «И что дурного я сделал? Кого убил?». Тело выдали родственникам, и те быстро закопали его у пятого милевого столба по Лабиканской дороге. Правление самого дорогого императора Рима заняло ровно шестьдесят шесть дней.

В день Господень 10 марта 1526 году над душной колониальной Панамой гудел тяжелый церковный колокол. В полумраке городского прихода, где сквозь густую взвесь пыли и дым от ладана пробивались косые солнечные лучи, Франсиско Писарро и Диего де Альмагро стояли перед алтарем и торжественно делили пополам гостию (латинский аналог просфоры) во время причастия. Так они скрепили договор о совместном завоевании и равном разделе ещё не открытых земель. В колонии тогда лишь ходили смутные слухи от индейцев о сказочно богатой золотом стране где-то далеко на юге — они называли её «Биру» или «Перу». Конкистадоры не знали ни точных границ, ни площади, ни даже реального названия этого государства. Поэтому они заранее договорились поделить абсолютно всё, чтобы потом ни у кого не возникало вопросов. Любые земли, рабы, титулы и золото, которые удастся захватить в ходе будущей экспедиции, признавались совместной добычей и подлежали разделу строго 50 на 50. Спустя двенадцать лет этот благочестивый пакт выльется в настоящую гражданскую войну в миниатюре, и к весне 1538 года бывшие товарищи физически уничтожали друг друга из-за контроля над главной добычей Южной Америки — городом Куско.

Испанская корона щедро раздавала земли, которых ещё не видела на картах — она ведь ничем не рисковала. Император Карл V провел невидимую линию, выделив Писарро северную провинцию Новая Кастилия, а Альмагро — южную Новую Толедо. Точных координат границы никто не знал, что оставляло богатейший город Куско в серой зоне. Альмагро, свято веря в свою юрисдикцию, отправился осваивать южные территории, дошел до современного Чили и не нашел там ничего, кроме ледяных перевалов, пустых скал и ядовитых стрел индейцев мапуче. Не получив ни унции золота, он развернул свой отряд, вернулся в Перу и в 1537 году взял Куско силой. Для надежности его люди кинули в тюрьму двух братьев Франсиско Писарро — Эрнандо и Гонсало.

Вся эта возня выглядела немного комично, учитывая, что испанцы начали делить империю, которую ещё даже не закончили завоевывать. Буквально за несколько месяцев до ареста братьев марионеточный правитель Манко Инка Юпанки поднял восстание и двинул на Куско десятки тысяч индейских воинов. Испанский гарнизон почти год сидел в глухой осаде. Вернувшийся из чилийского похода Альмагро технически спас соплеменников от полного уничтожения, ударив туземцам в тыл, но сразу после этого забрал город себе.

Узнав о захвате города, старший Писарро инициировал мирные переговоры, предложив Альмагро оставить статус-кво до официального решения Мадрида и упрашивая того отпустить братьев. Альмагро же проявил несвойственную конкистадорам наивность и открыл камеры. Как только Эрнандо и Гонсало оказались вне зоны поражения аркебуз, Писарро разорвал все договоренности и бросил на Куско карательную экспедицию. 6 апреля 1538 года конкуренты сошлись в долине у соляных копей, в районе нынешнего перуанского Сан-Себастьяна. Столкновение вошло в историю как битва при Салинасе. Впервые в истории Нового Света на высокогорном плато в бою встретились две европейские частные армии.

Фракция Писарро под командованием освобожденных братьев выставила более 700 тяжело одоспешенных солдат. Войска Альмагро насчитывали около 500 человек. Эту группировку, получившую прозвище «чилийцы», возглавлял лейтенант Родриго Оргоньес. Изначально этим прозвищем их наградили люди Писарро в качестве обидной издевки над неудачниками, ведь из тяжелейшей двухлетней экспедиции на юг солдаты Альмагро принесли только обморожения, долги за экипировку и опыт выживания под обстрелом. Они вернулись в Куско буквально в лохмотьях. Однако ветераны быстро присвоили оскорбление себе, сделав его чем-то вроде скрепы своего боевого братства. Конкиста не принесла им ни богатств, ни почета, и теперь они были готовы буквально выгрызать свою долю у более успешных и сытых коллег. А чтобы «голос» его солдат звучал более веско, Оргоньес в качестве главного аргумента выкатил на позиции шесть артиллерийских орудий.

Противников разделяли небольшая река и заболоченная низина. Оргоньес выстроил своих людей по классическому образцу: пехота держит центр, кавалерия защищает фланги. Братья Писарро зеркально скопировали расстановку. Как только пехотная баталия Гонсало Писарро форсировала реку, пушки «чилийцев» дали залп. Свинец проредил порядки атакующих, их строй начал ломаться. Кавалерии Альмагро оставалось лишь ударить во фланг и добить пехоту, окончательно закрыв вопрос о власти в Куско. Но идеальный тактический план уперся в ландшафт. Тяжелые боевые кони Оргоньеса банально увязли в прибрежной топи.

Пока кавалерия «чилийцев» барахталась в грязи, отряд аркебузиров Писарро под командованием Педро де Вальдивии (того самого, что позже завоюет Чили) спокойно переправился на другой берег реки, занял позиции и открыл огонь. Они использовали специфический боеприпас: пули, соединенные между собой железной проволокой. Что-то типа корабельного книппеля, адаптированного для стрельбы из мушкета. На вылете эта конструкция с хрустом ломала трехметровые древки пик, лишая вражескую пехоту единственного средства защиты против конницы, сминала кирасы и в буквальном смысле кромсала людей. Первые же залпы Вальдивии превратили плотный строй пехоты Альмагро в кровавое месиво.

Бой постепенно перешел в рукопашную схватку. Солдаты обеих армий бросились в атаку под одними и теми же королевскими знаменами, выкрикивая очень похожие девизы: «Король и Писарро!» против «Короля и Альмагро!». Лейтенант Оргоньес бился в самом эпицентре рукопашной, пока аркебузная пуля не пробила ему забрало шлема. Оглушенный, с залитым кровью лицом, командир оказался в плотном кольце врагов. Оценив ситуацию, он бросил меч и объявил о сдаче знатному рыцарю — по обычаям войны это гарантировало жизнь в обмен на выкуп. Но здесь эти правила уже не сработали. Один из рядовых пехотинцев, некто Фуэнтес, шагнул вперед и всадил кинжал в горло безоружного пленника. Для надежности мертвому командиру тут же отрезали голову и насадили на пику. Со смертью тактического лидера остатки дисциплины покинули «чилийцев», они дрогнули и побежали. Вся битва при Салинасе продлилась менее двух часов. На пропитанной кровью земле остались лежать 120 человек Альмагро. Клан Писарро списал в безвозвратные потери ровно девять убитых, что выглядит сильным преуменьшением, но пойди сейчас разберись.

Сам Диего де Альмагро в рубке не участвовал. Изъеденный застарелым сифилисом, он физически не мог держать оружие и наблюдал за гибелью своих войск, лежа на носилках на вершине холма. Когда исход стал очевиден, больной старик (ему было 63 горда) с трудом взгромоздился на мула и погнал животное к руинам инкской крепости Саксайуаман. Он заперся в одной из каменных башен, надеясь пересидеть первую волну зачистки. Но уже через несколько часов его там нашел неприятельский офицер по имени Алонсо де Альварадо, который вынес хлипкие двери и выволок бывшего товарища по оружию на свет божий. Этот арест буквально спас Альмагро от расправы, ведь рядовая пехота Писарро уже вязала петли, чтобы повесить его на древней стене без лишних бюрократических проволочек.

Захватив Куско, братья Писарро учинили передел собственности. Имущество проигравшей фракции конфисковали до последней подковы, а золотые рудники, стада лам и тысячи индейцев-рабов были в тот же день переписаны на лояльных офицеров. Самого Альмагро швырнули в самую сырую, глухую камеру кусканской тюрьмы — ровно в то же помещение, где он сам еще недавно держал в кандалах Эрнандо Писарро. Там больной старик провел три долгих месяца, пока юристы стряпали дело по расстрельным статьям о мятеже и государственной измене.

В июле 1538 года состоялся суд. Человек, который профинансировал экспедицию в Перу из собственного кармана, умолял сохранить ему жизнь, напоминая, как милосерден он был, отпуская братцев Писарро на свободу, и просил права на апелляцию в Мадриде. Но Эрнандо Писарро был неумолим. Он отклонил прошение и, явно издеваясь, посоветовал подсудимому перестать кривляться, и принять свою участь как подобает испанскому дворянину. Казнь провели тайно, опасаясь бунта ветеранов. Палач спустился прямо в камеру и молча удавил Альмагро гарротой. Только после этого труп вытащили на центральную площадь Куско, где городской палач отсек ему голову. Отныне у клана Писарро не осталось конкурентов.

Выживших «чилийцев» вышвырнули на улицы Лимы. Их лишили не только чинов, но и базовых средств выживания — известен факт, что группа из двенадцати ветеранов Альмагро имела один целый плащ на всех и носила его по очереди, чтобы просто выйти из дома на поиски еды. Оппозиция была полностью зачищена, земли присвоены. Но Франсиско Писарро допустил критическую ошибку — он оставил в живых бастарда Альмагро и списал со счетов десятки тренированных солдат, которым больше нечего было терять. Утром 26 июня 1541 года два десятка голодных ветеранов ворвались в губернаторский дворец в Лиме. Они изрубили стражу, прорвались в покои Писарро и нанесли губернатору множество ножевых ранений. А для верности один из нападавших раскроил ему череп тяжелой глиняной вазой. На момент гибели завоевателю Перу было 63 года — ровно столько же, сколько прожил его побежденный соперник. Было ли это просто стечением обстоятельств, или проявлением высшей справедливости — думайте сами.

Для большинства из нас Фёдор Иванович Тютчев — это дедушка из учебника литературы, который любил грозу в начале мая и авторитетно заявлял, что умом Россию не понять. Реальный Тютчев был не просто мечтателем, рифмующим «кровь» и «любовь», а матёрым дипломатом, тайным советником и идеологом империи, который десятилетиями держал руку на пульсе европейской политики. И 13 февраля 1848 года в его карьере случился судьбоносный поворот, ибо Фёдор Иванович был назначен старшим цензором при Министерстве иностранных дел. И именно в этом качестве он столкнулся с призраком, который вскоре начнет бродить по Европе.

Назначение Тютчева пришлось на «Весну народов» — серию революций, которые вспыхнули в Европе в 1848 году. Троны шатались, монархи паковали чемоданы, а в Лондоне два бородатых немца, Маркс и Энгельс, как раз дописывали свой «Манифест Коммунистической партии». Документ этот, разумеется, попал на стол к русскому цензору. Тютчев был человеком европейской культуры, прожившим в Мюнхене двадцать лет. Он дружил с Гейне и Шеллингом, был на «ты» с западной философией и прекрасно понимал, что к чему. Поэтому, прочитав «Манифест», он просто запретил его перевод на русский язык, добавив: «Кому надо, прочтут и на немецком».

Парадокс Тютчева заключался в том, что он, будучи плоть от плоти западной культуры, стал одним из главных архитекторов русского консерватизма. Живя за границей, он влюбился в Запад, там женился, причем дважды — обе его жены были иностранками, и дома Тютчевы говорили по-французски, но при этом политически Запад презирал. В своих статьях, которые сам Николай I читал с карандашом в руках, Тютчев описывал революционную Европу, погрязшую в хаосе и безбожии. Антитезой ей должна была стать консервативная Россия, этакая незыблемая скала, о которую разбиваются волны мирового беспорядка. Тютчев мастерски владел пером публициста и полагал, что Россия — это не просто государство, а отдельная цивилизация, которой не нужны чужие лекала.

Удивительно, как в одном человеке уживались столь разные сущности. Днем он — суровый государственный муж, тайный советник, рассуждающий о судьбах Панславизма и цензурных уставах. Вечером — страстный любовник, переживающий драмы, достойные романов Достоевского. Его «денисьевский цикл» — это хроника мучительной, незаконной любви, которая сжигала его и его возлюбленную Елену Денисьеву. Тютчев-человек был слаб, влюбчив и порой беспомощен перед житейскими бурями. Тютчев-чиновник был тверд, как гранит. Он верил, что только жесткая рука и верность традициям могут спасти страну от распада.

Служба цензором не была для него синекурой. Он пытался быть «просвещенным консерватором», защищая интересы государства, но при этом понимая, что тупыми запретами делу не поможешь. Он писал: «Нельзя навязывать умам иго внешнего принуждения. Нажимом можно лишь задержать развитие идей, но нельзя их уничтожить». Тютчев выступал за то, чтобы с революционными идеями боролись не жандармы с дубинками, а интеллектуалы с аргументами. Правда, аргументы эти должны были быть, по его мнению, сугубо патриотическими.

Он умер в Царском Селе, так и не увидев торжества тех идей, с которыми боролся. Марксизм придёт в Россию гораздо позже, и тогда уже знание немецкого языка не спасёт империю. Но в 1848 году, с лёгкой руки поэта-цензора, призрак коммунизма был остановлен на российской границе.

31 января 1968 года на карте мира появилось новое государство — Республика Науру. Крошечный коралловый атолл в Тихом океане площадью 21 квадратный километр — это меньше, чем, скажем, московский район Бирюлево. Здесь нет столицы, нет рек, а пройти страну из конца в конец можно быстрее, чем досмотреть фильм «Титаник». Тем не менее, в момент провозглашения независимости науруанцы смотрели в будущее с оптимизмом, ведь их остров был гигантским складом фосфоритов высшей пробы.

История богатства Науру — это история о том, как миллионы лет птичьей физиологии превратились в экономическое чудо. Тысячелетиями перелётные птицы использовали этот атолл как транзитный пункт и, простите за натурализм, туалет. В результате остров покрылся толстым слоем гуано, которое под воздействием времени превратилось в ценнейшие фосфориты — основу для удобрений. Колониальные державы — сначала немцы, потом австралийцы с британцами — черпали это богатство большой ложкой, но местным доставались крохи. Японская оккупация во время Второй мировой войны и вовсе обернулась депортациями и голодом. Но в 1968 году науруанцы получили независимость и, что важнее, контроль над недрами.

Наступила эпоха, которую можно назвать «великим тихоокеанским кутежом». В 70-е и 80-е годы Науру вышла на второе место в мире по ВВП на душу населения, уступая только нефтяным шейхам Саудовской Аравии. Островитяне, чьи предки еще недавно жили рыбалкой, вдруг оказались обладателями шальных денег.

Правительство и простые граждане начали тратить так, будто завтра не наступит никогда. Науруанцы закупали спорткары, чтобы гонять по единственной кольцевой дороге длиной в 19 километров. Строили небоскрёб «Науру-Хауз» в Мельбурне, чтобы было, где переночевать во время шопинга в Австралии. Государство оплачивало всё: налоги были отменены, образование и медицина стали бесплатными, а еду доставляли самолетами. Высшей точкой этого фестиваля невиданной щедрости стала инвестиция в лондонский мюзикл. Правительство Науру вложило миллионы фунтов в постановку «Леонардо: Портрет любви» — сентиментальную историю о любовных похождениях да Винчи. Критики разнесли шоу в пух и прах, назвав его худшим в истории Вест-Энда, и деньги, естественно, сгорели. Пересев с каноэ на джипы и заменив свежую рыбу на импортную тушенку и газировку, островитяне попали в метаболическую ловушку. Сегодня Науру — мировой лидер по ожирению и диабету на душу населения. Люди, которые могли позволить себе лучшую еду в мире, выбрали ту, что их убивает.

Сказка кончилась в 90-е. Фосфориты, которые казались бесконечными, иссякли. Остров оказался буквально вычерпан изнутри. 80% территории превратилось в лунный пейзаж из острых известняковых пиков, непригодных ни для жизни, ни для сельского хозяйства. Экологическая катастрофа наложилась на финансовый крах. Чтобы выжить, Науру пришлось пуститься во все тяжкие. В конце 90-х остров превратился в «чёрную дыру» мировой финансовой системы. Зарегистрировать офшорный банк здесь можно было по почте, чем не преминули воспользоваться предприимчивые люди со всего света, в том числе из России. По оценкам экспертов, только за 1998 год через банки Науру прошло около 70 миллиардов долларов российского капитала. Остров стал своего рода «прачечной» для денег лихих 90-х. Под давлением США эту лавочку пришлось прикрыть, но науруанцы не унывали. Они начали торговать паспортами и, наконец, своим суверенитетом.

В XXI веке Науру нашла новую нишу — дипломатический бизнес. Страна монетизирует свое право голоса в ООН. Например, в 2009 году остров голосовал за признание независимости Абхазии и Южной Осетии в обмен на щедрую финансовую помощь от России на ремонт инфраструктуры. Другой источник дохода — мигрантские темки Австралии. Канберра платит Науру огромные деньги за размещение на острове лагерей для беженцев, которых австралийцы не хотят пускать к себе. Бывший райский остров превратился в режимный объект, живущий за счёт чужих проблем.