В Средние века власть зависела не столько от законов, сколько от личных связей, размера земельных наделов и численности армии. Король был первым среди равных, а иногда — просто самым крупным феодалом, которому другие крупные феодалы пока ещё соглашались подчиняться. А вот обида аристократа на монарха могла обернуться не судебным иском, а вооружённым мятежом. Мы отправляемся в Кастильское королевство, где феодальная вольница простиралась дальше, чем где бы то ни было ещё, где королей свергали «заочно», где одинаково хорошо умели плести интриги и красиво умирать.

Королей в Средние века свергали по-разному. Кого-то травили, кому-то могли организовать «случайную» гибель на охоте — словом, изобретательному уму было, где развернуться. И лишь однажды низложение монарха превратилось в дурацкий спектакль с деревянным чучелом на троне. Случилось это в славной Кастилии, сильнейшем королевстве на Пиренейском полуострова, том самом королевстве, из которого потом вырастет Испания. Те, кому не посчастливилось жить в тогдашние благословенные времена, назвали сие действо «Авильским фарсом». Этот самый фарс, в конечном итоге, запустил вереницу событий, которая привела на трон Изабеллу Кастильскую. Ту самую, что выйдет за Фердинанда Арагонского, объединит два королевства в Испанию, и отправит Колумба плыть через Атлантику.

Чтобы лучше понять логику событий, сначала нужно разобраться, чем была Кастилия к середине XV века. Это было самое большое государство полуострова, на юге подпиравшее Гранадский эмират, на востоке граничившее с Арагоном, а на западе — с будущей родиной Криштиану Роналду. Ну и на севере ещё была маленькая Наварра. Королевство насчитывало четыре-пять миллионов подданных, включало полтора десятка епископств, и представляла собой что-то вроде федерации из примерно двух десятков аристократических кланов, у каждого из которых были собственные замки, армии и право чинить суд над подвластными крестьянами. Да, формально все они приносили присягу королю, но на практике уровень лояльности очень сильно зависел от щедрости монарха и от его способности покарать за ослушание. Если король жалует новые земли, если он одаривает щедрыми подарками — это хороший король. Если же нет — ну, Бог ему судья, и пусть не взыщет, если какой граф или барон в нужный час не поспеет со своей дружиной к битве.

Здесь может возникнуть логичный вопрос — а как вообще Кастилия докатилась до подобного безобразия? На самом деле, как это обычно и бывает, виной всему целый комплекс причин. Правившая в те годы в Кастилии династия Трастамара была основана в 1369 году. Её родоначальник, Энрике, граф Трастамарский, поднял восстание против тогдашнего короля и своего единокровного брата Педро I. Война выдалась жестокой и кровопролитной, но Энрике победил и убил брата, добыв себе корону мечом. Вот только трон под ним зашатался чуть ли не в день коронации. Гранды, поддержавшие его восстание, рискнули ради него всем — положением, богатством и даже головами. Доведись Педро усидеть на троне — с них бы содрали по семь шкур, недаром одним из прозвищ покойного короля было Педро Жестокий. Теперь же они хотели от нового короля особых милостей за свою помощь и все сопутствующие риски. Отказаться Энрике не мог — тогда они обернулись бы против него, и его царствование завершилось бы, толком не начавшись. Он даже не мог сослаться на королевское право, потому что сам был узурпатором, и об этом знала вся Европа. Кроме того, Кастилия уже не одно столетие вела войны с мусульманскими государствами на полуострове, причём сама корона участвовала в этих войнах скорее формально, а всё реальное бремя конфликта, который потом назовут Реконкистой, несли на себе пограничные феодалы и рыцарские ордена. Эти пограничные лорды постоянно усиливались и «трясли» с королей помощь на оборону границы, в итоге превратившись в настоящих военных олигархов, способных выставить в поле армии существенно более сильные чем то войско, которым мог располагать король. Были так и другие причины, но наш рассказ — немного о другом. Словом, к середине XV века кастильский король был государем больше на словах, а не на деле.

Поэтому, когда в июле 1454 года умер Хуан II, и корона перешла к его двадцатидевятилетнему сыну Энрике IV, кастильские гранды особо за своё положение не переживали. Покойный государь в течение трёх десятилетий покупал их лояльность землёй и звонкой монетой, и под конец истратился так, что от казны остались рожки да ножки. Дошло до того, что его собственный домен приносил меньше денег, чем какое-нибудь заурядное баронство, не говоря уже об огромных владениях графов и герцогов. Энрике не стал противиться сложившемуся порядку вещей и тоже стал платить. За первые десять лет его правления общий объём пожалований, так называемых mercedes, перевалил за сумму, которая могла сравниваться с годовым доходом всей казны.

Ясное дело, что никаким уважением у собственных вассалов король не пользовался. Он и выглядел-то скорее смешно, чем внушительно. Обладая высоким ростом (в 1946 году при эксгумации его останков выяснилось, что рост монарха составлял не менее 180 см) и красивыми светлыми волосами, Энрике имел ассиметричное лицо, на котором «красовался» перебитый ещё в детстве нос. Одна стопа короля была деформирована, из-за чего он ходил так, будто был вечно пьян. Придворный хронист Альфонсо де Паленсия описывал его как мягкого и податливого меланхолика, совершенно равнодушного к рыцарским забавам и оружию. Вместо турниров Энрике предпочитал долгие беседы с мавританскими зодчими и музыкантами. Когда в 1455 году король созвал кортесы (собрание представителей сословий, аналог парламента) в Куэльяре и объявил войну Гранадскому эмирату, гранды возликовали, чуя скорую добычу, славу, и возможность присоединить к владениям новые земли. Но чаяния их быстро обернулись прахом, ибо никакого победоносного похода на юг не случилось. Вместо этого кампании 1455–1458 годов обернулись чередой вялых рейдов — сжечь предместье, угнать скот, затем отступить и так по кругу. Ни одной взятой крепости, ни одного генерального сражения. Гранды почувствовали, что их «кинули» — король собрал обязательный военный налог и, что называется, вышел в плюс, а вот они остались без громких побед и богатых трофеев. Фактически, они остались без войны как таковой. И они начали роптать. Сначала шёпотом, а затем — всё громче и громче. Они стали говорить, что их король Энрике IV — трус. А достоин ли трус короны? Пройдёт совсем немного времени, и этот вопрос будет озвучек вслух.

Разным нехорошим разговорам способствовала и личная жизнь государя. Его первый брак с Бланкой Наваррской продержался тринадцать лет и, в конце концов, был аннулирован папой. Детей чета так и не нажила — более того, король утверждал, что за всё это время он даже не прикоснулся к супруге, и она всё ещё невинна. Само собой, среди аристократов пошёл слушок, что на супружеском ложе Энрике столь же никчёмен, как и на поле боя, так что королю даже пришлось создавать себе «алиби». По его просьбе епископ Сеговии Луис Васкес де Акунья якобы опросил местных проституток, и те в один голос поклялись, что король — мужчина хоть куда, настоящий половой гигант. А к супруге его не тянет якобы потому, что на него враги наложили малефиций, сиречь злую порчу, чтобы оставить без наследников. Но стоит ему покинуть покои Бланки, как мужская сила тут же возвращается, хоть ведро на уд вешай. Со второй женой, Жуаной Португальской, с горем пополам удалось нажить дочку — в 1462 году в покоях королевы раздался плач маленькой инфанты Хуаны. Но злопыхатели не унимались, и тут же приписали отцовство королевскому фавориту Бельтрану де ла Куэве, молодому красавцу, которого Энрике осыпал титулами с неприличной щедростью. Тот успел побывать и магистром ордена Сантьяго, и герцогом Альбуркерке, и главным майордомом. Маленькую принцессу за глаза окрестили «Бельтранехой», и это позорное прозвище приклеится к девочке на всю оставшуюся жизнь.

Тут надо подробнее остановиться на том, что это за Бельтран вообще был, и откуда он взялся. Как мы уже знаем, существенная доля власти в Кастилии находилась в руках аристократов-грандов, и многие из них постоянно крутились при дворе. Одним из таких был Хуан Пачеко, маркиз де Вильена, друг детства короля Энрике, этакий испанский Меншиков. Не в том смысле, что пирожками с зайчатиной торговал — со знатностью и богатством у него было всё в порядке, а в том, что с младых ногтей крутился рядом с принцем. Пачеко был старше Энрике на шесть лет, и ему не составило труда завоевать доверие более юного товарища. Шли годы, мальчики превращались в мужчин, и влияние Хуана Пачеко при дворе неуклонно росло. А вместе с влиянием — росли и аппетиты. Он хотел всё новых титулов, всё больше денег и власти. В конце концов, он стал кем-то вроде теневого правителя всей Кастилии, собрав в собственных руках огромные ресурсы. Но, как это часто бывает с людьми, дотянувшимися до звёзд, в какой-то момент они перестают чувствовать под ногами земную твердь. Хуан Пачеко откровенно заигрался в государя. Когда в 1463 году во французской Байонне проходили переговоры между Кастилией и Францией, присутствовавший там Пачеко тайно встретился с представителями Людовика XI и предложил им «порешать» дело в их пользу. Взамен он хотел, чтобы Людовик отдал свою дочь Жанну за его, Пачеко, младшего сына. Проще говоря, он торговал интересами собственного короля в угоду личной корысти. Когда заговор вскрылся, даже слабовольный Энрике IV рассвирепел и моментально удалил друга детства от двора. Вот тогда-то, на смену старому фавориту, и выдвинулся Бельтран де ла Куэва. Это был обаятельный красавец, буквально сиявший на фоне тощего как жердь и бледного как покойник Пачеко. Он умел развеселить короля и отвлечь его от любой печали, поддержать любую беседу, и, главное, он не ныл и ничего не просил у Энрике. Никогда. Он просто был «хорошим парнем», находился всегда «под рукой», и за это король сам осыпал его милостями.

Но Хуан Пачеко не для того потратил лучшие годы жизни, обхаживая Энрике, чтобы вот так просто признать поражение и удалиться доживать век в свои роскошные поместья. Он поклялся вернуться и взять своё, но для этого ему был нужны союзники. И он стал рассылать письма другим грандам, по тем или иным причинам точившим зуб на короля. К декабрю 1464 года маркиз собрал вокруг себя всех обиженных и «угнетённых», образовав так называемую Бургосскую лигу (или просто Лигу). К нему примкнули адмиралы Энрикесы, графы Пласенсия и Бенавенте, а также множество других грандов, включая родного брата Пачеко, Педро Хирона, магистра ордена Калатравы. Но главным приобретением для лигистов стал Альфонсо Каррильо, архиепископ Толедский и примас (главный епископ) Испании. Этот человек был славен не только своими проповедями, но и тяжёлой рыцарской рукой, и если Иисус Христос мог превратить воду в вино, то примас одним взмахом меча превращал одного противника в двух. Правда, мёртвых. Все вместе они составляли силу, обладавшую колоссальными ресурсами, влиянием и авторитетом. И теперь уже они могли открыто выступить против короля и его фаворита. 11 декабря 1464 года Лига выдвинула королю ультиматум: он был обязан отстранить Бельтрана от всех государственных должностей, признать дочь незаконной, и передать наследные права сводному брату — инфанту Альфонсо. Энрике пытался юлить, тянул время, назначал какие-то там переговоры, снова тянулся время, будто надеясь, что оно само собой как-то разрешится. Не разрешилось. Устав ждать, 27 апреля 1465 года лигисты во главе с Пачеко и архиепископом Толедским объявили короля низложенным.

Спустя примерно месяц, утром 5 июня 1465 года, у стен Авилы, которую контролировали люди архиепископа Толедского, застучали топоры плотников. Они сколотили высокий помпезный помост, на который водрузили трон, а на трон усадили деревянную куклу в человеческий рост. Чучело облачили в траурный чёрный бархат, на голову ему водрузили корону, в правую руку вложили скипетр, а в левую — меч. А рядом поставили скромную деревянную лавочку, на которую усадили одиннадцатилетнего мальчика — инфанта Альфонсо, сводного брата Энрике, сына Хуана II от второго брака с Изабеллой Португальской.

Отслужив мессу, архиепископ Каррильо развернул пергамент и принялся зачитывать обвинения в адрес короля — тот якобы симпатизировал маврам и не желал воевать с Гранадским эмиратом, предавался содомскому греху и через это не был способен к нормальной супружеской жизни. А инфанта Хауана — вообще незаконнорожденная дочка ненавистного Бельтрана, с которым король якобы и грешил мужеложеством, и от которого, конечно же, и происходили все беды в несчастном королевстве Кастилии. Когда список прегрешений Энрике перед людьми и Богом иссяк, началось развенчание королевской власти. Каррильо снял с головы чучела корону, граф Пласенсия вырвал у него из руки меч, а граф Бенавенте — отобрал скипетр. Затем ещё один важный лигист, граф де Миранда, пинком опрокинул чучело на доски и заорал: «¡A tierra, puto!» — «Ниц, содомит!» Крик тут же подхватила беснующаяся толпа. На опустевший трон тотчас возвели маленького Альфонсо, а гранды поочерёдно опускались на колени и целовали отроку руки. Так в Кастилии стало два короля.

Впрочем, сторонники Энрике поначалу не воспринимали всё это представление всерьёз. Именно они нарекли церемонию «Авильским фарсом» — по месту, где она состоялась. Но смеяться было рано. Каким бы нелепым ни казалось «кукольное» низложение Энрике, к лету мятежники уже контролировали едва ли не половину королевства, включая крупные города вроде Бургоса на севере, Толедо в центре, Севильи на юге, а также Вальядолида и той смой Авилы. Эти торговые города, прежде приносившие серьёзные барыши в королевскую казну, теперь набивали карманы Пачеко и его сообщников. Более того, мятежники начали чеканить собственную монету от имени своего маленького короля, и вскоре страну заполонили серебряные реалы и медные бланки с надписью «Alfonsus Rex Castelle» на аверсе и гербовым щитом на реверсе. Четырнадцатилетний король-марионетка раздавал титулы, принимал послов и держал пусть и игрушечный, но двор, при котором, помимо прочего, зазвучали первые стихи юного Хорхе Манрике — одного из главных поэтов испанского Ренессанса.

Дело шло к решительному столкновению, и в августе того же года две армии, наконец, сошлись на поле у Ольмедо в первом и последнем крупном полевом сражении той войны. Энрике выступил из Куэльяра с отрядом примерно в четыре тысячи человек, основу которого составляли тяжеловооружённые рыцари клана Мендоса и дружина Бельтрана де ла Куэвы. У Альфонсо, чьи силы подтягивались к Ольмедо по частям, набралось около двух тысяч. У него было меньше рыцарей в полном доспехе, зато намного больше мобильных и лёгких всадников-хинете, которые предпочитали вести дистанционный бой, забрасывая врага дротиками и стремительно ускользая от контратак. Некоторое время два войска маневрировали, пытаясь выгадать для себя лучшую позицию, пока, наконец, не замерли друг напротив друга 20 августа 1467 года, ласкаемые тёплым августовским солнцем. Мир застыл, и мгновение спустя…

Разгоняя коней с рыси на галоп, в атаку полетело левое крыло королевского войска, ведомое маркизом Сантильяна. Земля загудела от стука сотен копыт. Королевские рыцари влетели с таранным копейным ударом в правый фланг мятежников, смяли его, растрепали, с мясом вырвали в суматохе боя вражеское знамя. Но мятежники сумели перегруппироваться, пошли в контратаку и опрокинули королевских хинете. Те побежали, бросив два собственных штандарта валяться в пыли. На этом краю поля никто так и не сумел склонить чашу судьбы в свою сторону.

На другом конце поля разворачивалась ещё более жестокая драма. Бельтран де ла Куэва со своими ста пятьюдесятью рыцарями очертя голову буквально влетел в порядки неприятельской хинетерии, и после первого же слома копий бой рассыпался на десятки отдельных схваток. Никакого строя, никакой тактики — это была хаотичная свалка. Бельтрана быстро окружили вражеские всадники, началась какая-то плотная возня, в которой ему обрубили поводья и сбили шпоры, так что его конь остался без удил. Королевский фаворит удержался в седле лишь благодаря везению да собственной ловкости. Кое как вывернувшись из свалки, Бельтран тотчас врезался в сеньора Фернандо де Фонсеку, одного из лидеров мятежного войска. Столь внезапная встреча, надо полагать, удивила их обоих, потому что пару мгновений эти двое просто стояли на месте и глядели друг на друга. А затем вырвали из ножен мечи и принялись рубиться так, будто это был последний бой в жизни каждого из них. В какой-то момент Бельтран изловчился и ткнул точнёхонько в щель между нашейной пластиной (бевором) и шлемом-саладом Фонсеки. Тот пошатнулся, сразу же получил вдогонку ещё два удара, и выпал из седла, смертельно раненый. Едва переведя дух, королевский фаворит возликовал, увидев, как сквозь пыль и лязг сражения к нему на выручку прорывается маркиз Сантильяна. Тот самый, только что бившийся на противоположном фланге. Когда атака захлебнулась, а лёгкая конница его бросила, маркиз вывел из боя уцелевших рыцарей, пересёк с ними всё поле с севера на юг, и ударил по мятежникам с тыла, своим появлением фактически спася Бельтрана и его людей.

Тем временем в центре, где пространства было побольше за счёт того, что основная «движуха» шла на флангах, отряды противников съезжались лоб в лоб, как на каком-то турнире. Именно там отряд роялиста Хуана де Веласко, построенный клином, на полном скаку врезался в людей архиепископа Каррильо. Удар получился настолько сильным, что они буквально пробили эскадрон Каррильо насквозь. Пробили насквозь и самого архиепископа — вражеское копьё прошило его щит, а затем — и державшую этот щит левую руку, выйдя с противоположной стороны. Но неистовый клирик и в этот раз с лихвой оправдал собственную славу. Он не выпал из седла, и даже не закричал — лишь спрятал рану за плащом и молча кивнул своим людям. Однако в этот момент в бой вступили свежие силы сторонников короля, и отразить этот натиск мятежники уже не смогли. Роялисты сломали их порядки и погнали их, как скот, прямо к стенам Ольмедо. Лишь каким-то чудом, а может — и Божьей волей, истекавший кровью архиепископ смог вывести остатки своего отряда из боя и уйти прочь.

Пока рыцари рубились, лёгкая конница мятежников обошла поле и ворвалась в королевский лагерь. Охранявшая этот лагерь пехота, завидев несущуюся на неё лавину хинете, бросила обоз и разбежалась. Мятежники тут же начали грабить, опрокидывать шатры, переворачивать всё кверху дном и набивать седельные сумки. Лишь ценой огромных усилий их командиру удалось собрать тех, кто на радостях не дезертировал, после чего эта изрядно отяжелевшая от чужого добра кавалькада неспешно двинулась прочь от истерзанного лагеря, чтобы вернуться в бой и помочь своим. Увы, практически сразу им повстречались королевские рыцари, только-только закончившие разгром отряда архиепископа. И хотя награбивших хинете уже вряд ли можно было назвать лёгкой конницей, в открытом бою лоб в лоб против рыцарей у них по-прежнему не было ни шанса. Так они и сдались в плен — всем скопом, с опухшими от трофеев седельными сумками, и с захваченным в лагере королевским штандартом, так и не доехав до главного сражения.

Когда солнце пошло на закат, и над полем начали сгущаться сумерки, никто не мог с уверенностью сказать, чья взяла. Принц Альфонсо весь день просидел в доминиканском монастыре у Ольмедо и узнал о подробностях битвы от гонца. Король Энрике и вовсе покинул поле до конца сражения и отбыл в городок Медина-дель-Кампо, ведь ему сказали, что его войско одерживает верх, а значит — можно спокойно готовиться к ужину. Когда король с отрядом верных людей вошёл в город, местные встретили его как триумфатора, но наутро выяснилось, что поле битвы осталось за мятежниками, а королевские войска во главе с Бельтраном ушли. По правде сказать, досталось обеим сторонам, и получилась этакая «пиррова ничья», где потеряли все, и не получил никто. Это, впрочем, не помешало каждой из сторон объявить победительницей именно себя.

Так и продолжила война тлеть дальше без крупных сражений, пока 5 июля 1468 года юный Альфонсо внезапно не умер в селении Карденьоса неподалёку от Авилы. Тогда грешили на чуму, но уже в наше время останки несостоявшегося короля Кастилии эксгумировали и никаких следов бактерии Yersinia pestis, возбудителя чумы, не нашли. Судя по всему, Альфонсо кто-то отравил, а кто именно — так и осталось тайной. Лишившись своего символа и знамени, мятежники провозгласили наследницей семнадцатилетнюю сестру покойного, Изабеллу. Это уже был выбор от безысходности, и если даже к легитимности самого Альфонсо были вопросы — при живом-то законном короле! — тот здесь сова упорно отказывалась натягиваться на глобус. В конце концов, Пачеко и компания были вынуждены устроить личную встречу с Энрике, чтобы хоть как-то договориться. Эта встреча состоялась 18 сентября 1468 года, и на ней сторонам удалось прийти к компромиссу. Изабелла получала титул принцессы, и Энрике признавал именно её, а не свою дочь Хуану, наследницей престола. Правда, при условии, что она не выйдет замуж без его одобрения.

Правда, Изабелла оказалась девицей себе на уме, и никакие договорённости соблюдать не собиралась. Спустя чуть более года, 19 октября 1469 года, она тайно обвенчалась с принцем Фердинандом Арагонским в особняке Хуана де Виверо в Вальядолиде. Ради этого жениху даже пришлось инкогнито пробираться через кастильскую территорию под видом купеческого слуги, лишь бы люди короля его не опознали. Дело в том, что и Энрике не собирался выполнять условия договора. Да, он признал Изабеллу наследницей, но пункт об одобрении кандидатуры жениха добавил не просто так. Он рассчитывал годами «мариновать» Изабеллу в девицах, отвергая всех её потенциальных мужей, и так давя на неё. В лучшем случае он, в конце концов, заставил бы её отречься в пользу Хуаны. В худшем — подобрал бы ей такого мужа, который был бы удобен ему самому. Когда же Энрике узнал, что Изабелла вышла за Фердинанда, он пришёл в ярость. Тут может возникнуть вопрос — дескать, а что плохого? Две короны объединятся, получится Испания, которая будет сильнее и Кастилии, и Арагона взятых по отдельности. Но это логика нашего времени, а живший в XV веке Энрике ни о какой единой Испании не думал. Он боялся, что менее богатый и менее населённый Арагон поглотит Кастилию просто потому, что Фердинанд — мужчина, а Изабелла — женщина, и, следовательно, именно арагонский принц будет в их союзе первым лицом. Но дело было сделано, и королю оставалось лишь скрипеть зубами от злости.

А чем в это время был занят Хуан Пачеко, бывший лучший друг короля, бывший теневой правитель страны, и бывший же мятежник. А он крепко думал о своей будущей судьбе. Он всю свою политическую карьеру построил на умении быть незаменимым, и теперь он, как никто другой понимал, что с властной и упрямой Изабеллой этот номер не пройдёт. Ей не получится вертеть как юным Альфонсо или слабым Энрике. Да, когда-то он сам её фактически и создал, сделав новым знаменем мятежа, но теперь необходимость в нём отпала. Он прекрасно понимал, что при новом дворе места для него не будет, ведь один его вид напоминал бы принцессе о временах, когда её судьбой распоряжались другие люди.

Другое дело — инфанта Хуана, которая была ещё ребёнком, и критически зависела от мудрых советов опытных государственных мужей. Если бы он сумел взять её «в оборот», если бы стал для неё незаменимым… О, тогда он снова стал бы некоронованным королём. Но для этого нужно было что-то сделать с Фердинандом и Изабеллой, и здесь ему опять нужны были союзники. И тогда Пачеко в 1470 году официально примирился с королём, все старые обиды были забыты ради того, чтобы отодвинуть от трона общих недругов. Но их время уже уходило, и Изабелла была тут совершенно не при чём. Время — вот тот враг, одолеть которого не суждено никому. К тому моменту Энрике уже серьёзно болел, да и сам Пачеко был уже далеко не юнцом. Что бы он там ни замышлял, исполнить задуманное ему было не суждено. 4 октября 1474 года Хуан Пачеко скончался в Санта-Крус-де-ла-Сьерра, а два месяца спустя, в декабре, умер и сорокадевятилетний Энрике.

Едва король отошёл в мир иной, в стране вспыхнула война за кастильское наследство. С одной стороны были Изабелла с Фердинандом, опиравшиеся на Арагон и значительную часть кастильской знати, с другой — двенадцатилетняя Хуана, которую поддерживали Португалия (её дядя, король Афонсу V, даже женился на ней, чтобы усилить притязания) и остатки пачековской клики. Война продолжалась до 1479 года и завершилась победой Изабеллы. Папа римский официально развёл Хуану и Афонсу V ввиду их близкородственных связей, после чего Изабелла заставила соперницу принять монашеских постриг и навсегда удалила её от двора. Хуана до конца дней отказывалась принять своё новое положение, и всю корреспонденцию подписывала словами «Я — королева». А Фердинанд и Изабелла в это время покоряли Гранаду и создавали страну, которую мы сегодня знаем как Испанию. А что же Бельтран де ла Куэва? В отличие от многих участников этой драматичной истории, бывший фаворит прожил долгую и на удивление успешную жизнь, и даже умудрился умереть своей смертью. В войне за кастильское наследство он поддержал не свою предполагаемую дочь Хуану, а Изабеллу и Фердинанда, и те оценили его жест, признав за Бельтраном все титулы и владения, которые ему когда-то даровал Энрике. Его последней кампанией стала осада Гранады в 1491 году, где он вместе с сыном отличился во время решающего штурма. Спустя год, 1 ноября 1492 года, Бельтран де ла Куэва скончался в своём замке в Куэльяре, успев напоследок жениться в третий раз, да не на абы ком, а на вдове своего бывшего заклятого врага Хуана Пачеко. И такое в жизни бывает.

Вы когда-нибудь задумывались, почему, отвечая по телефону, мы говорим «алло»? Откуда вообще взялось и что означает это очевидно не русское по происхождению слово? На самом деле у этого слова — очень долгая история, практически полтора столетия. Там было всё — и заочный спор двух гениев, и голландские моряки, и парижская мода, и благовоспитанные барышни из Петербурга. И даже первый в истории телефонный справочник на полсотни абонентов. Давайте разбираться, что там к чему.

Погожим летним днём 18 июля 1877 года Томас Эдисон по обыкновению сидел у себя в лаборатории в Менло-Парке и ковырялся в очередном механизме. Он пытался понять, можно ли механически записать человеческий голос, подобно тому, как телеграфный рекордер записывает точки и тире на бумажной ленте. Чтобы провести опыт, Эдисон взял деревянную рамку, вставил в неё тончайшую металлическую мембрану с припаянной к ней иглой, а под иглу заправил полоску пропитанной парафином бумаги. По команде ассистент начал медленно протягивать ленту под иглой, а Эдисон взял рупор и во всю глотку заорал «Halloo!» Звук ударял в мембрану и заставлял её дрожать, из-за чего припаянная к ней игла оставляла на бумаге бороздки разной глубины и интенсивности. Чем громче был крик — тем глубже вдавливалась игла, чем выше тон — тем чаще были колебания плотнее насечка на ленте. Получив «запись», Эдисон приказал ассистенту снова протянуть ленту под иглой, примерно с той же скоростью. Игла цеплялась за бугорки и впадины, трясла мембрану, отчего образовывался механический звук, отдалённо крик инженера. Так появилась первая в истории запись человеческого голоса. Примерно через месяц, 15 августа 1877 года Эдисон уже набрасывал карандашом короткое письмо президенту телеграфной компании Central District and Printing Telegraph из Питтсбурга Т. Б. А. Дэвиду. Они обсуждали главную техническую новинку тех лет, а именно — запатентованный годом ранее телефон Александра Грэма Белла. Тогда ещё толком не было никакого этикета или правил телефонного общения, не было даже какой-то общепринятой фразы для начала разговора, и Эдисон предложил использовать своё «Hello!» в качестве некого единого стандарта.

Здесь может возникнуть вопрос — что значит «своё hello»? Разве это не повсеместно распространённое приветствие, с которого вполне логично было бы начинать любой разговор, в том числе и телефонный? А вот и нет. Впрочем — сначала пару слов о том, с какого слова предпочитал начинать телефонное общение сам «отец» данного изобретения Александр Грэм Белл. Телефон он запатентовал в 1876-м, и сразу же задумался — а что, собственно, должен говорить человек, поднимая трубку? Сам Белл предпочитал флотский окрик «ahoy», означающий что-то вроде «эй, на палубе!» Это старинное восклицание, произошедшее от голландского «hoi» («привет») и среднеанглийского «hoy», которым обменивались капитаны встречных кораблей. Сам Белл на флоте не служил и вообще к морю не имел никакого касательства, однако по его логике, раз уж голос шёл по проводам, словно с одного корабля на другой, то и обращаться к невидимому собеседнику следовало по-флотски. Сам он до конца жизни отвечал на звонки именно так — «ahoy». К слову, один из персонажей «Симпсонов», дряхлый старый богач мистер Бёрнс, в оригинале отвечает на звонки «Ahoy-hoy!»

Теперь же вернёмся к Эдисону и его «hello». Дело в том, что в те времена это слово даже близко не было так распространено, как сегодня. Более того, строго говоря, оно не было приветствием в привычном понимании. До эпохи телефона общепринятым приветствием были фразы, привязанные ко времени суток: «good morning», «good afternoon», «good evening». Именно так люди и здоровались. Что касается «hello», то оно, включая такие непривычные сегодня формы, как «halloo» и «hullo», вошло в широкий обиход всего лишь в начале XIX века. 18 января 1826 года это слово впервые мелькнуло в газете Norwich Courier, а к середине века его активно использовал в своих сочинениях Чарльз Диккенс — правда, не для приветствия, а для выражения удивления: «Hullo! What have we here?» («Халло! Что это тут у нас?»). Судя по всему, «hello» происходит от древневерхненемецкого «halâ» — окрика, которым подзывали паромщика на другом берегу реки. От этого же корня пошли охотничье «halloo» (команда гончим при виде добычи — что-то вроде нашего «Ату!») и французское «holà» — «эй, там!». Шекспир в «Кориолане» использовал «hollo» в сцене охоты: «If I fly, Marcius, Halloo me like a hare» («Если я побегу, Марций, кричи мне „Ату!“, как на зайца»). Сам Эдисон, надо полагать, считал это слово более экспрессивным и задающим правильный тон беседе.

В споре «моряков» и «охотников» в итоге победили последние. 21 февраля 1878 года в Нью-Хейвене (штат Коннектикут) вышел первый в мире телефонный справочник — один картонный лист на полсотни абонентов, даже без номеров, потому что соединяла телефонистка. На первой же странице была прописана инструкция: начинать разговор следовало «a firm and cheery hulloa» («бодрым и энергичным hulloa»). В 1880-м в Ниагара-Фолс прошёл первый съезд телефонных операторов, и именно там впервые появились бейджики «Hello, my name is…» («Здравствуйте, меня зовут…»). К 1889 году телефонисток в Штатах уже вовсю называли «hello-girls» («алло-барышни»), это словечко даже попало в роман Марка Твена «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура». Была в телефонном справочнике также инструкция, как следовало завершать разговор. Для этого авторы рекомендовали использовать фразу «That is all» («Это всё»). Она не прижилась, уступив место «goodbye», которое, в свою очередь, было сжатой формой «God be with you» («Да пребудет с вами Бог»).

В России первый телефонный звонок прозвучал спустя три года после патента Белла, и соединил Петербург со станцией Малая Вишера, для чего потребовалось примерно 160 километров проводов. Само собой, на таком расстоянии и с тогдашним уровнем технологий, голос из трубки звучал будто с того света, и разобрать можно было разве что обрывки фраз да паровозные гудки. Зато второй сеанс связи, на дистанции в 80 километров (до станции Любань), уже приятно удивил испытателей. Собеседники слышали друг друга «словно два человека в соседних комнатах, разделённых тонкой стеной». В 1882-м заработали первые городские телефонные станции — Международная компания телефонов Белла установила коммутаторы в Петербурге (Невский проспект, 26) и в Москве (Кузнецкий Мост, 12). Абонентская плата составляла 250 рублей в год — на эти деньги можно было выстроить две добротные крестьянские избы. Поэтому неудивительно, что среди первых 26 московских абонентов числились исключительно банки, страховые конторы и правления железных дорог.

А звонки принимали барышни. Телефонными операторами в России конца XIX века служили исключительно незамужние девушки 18–25 лет из благопристойных семей, ростом не ниже 165 сантиметров и с хорошим образованием. Чаще всего это были выпускницы гимназий и институтов благородных девиц. Они были обязаны владеть иностранными языками (среди абонентов хватало иностранцев) и уметь сохранять хладнокровие во время многочасовых смен. По правде сказать, работёнка была не из простых. В среднем телефонистки могли принимать до двухсот вызовов в час, постоянно гудел коммутатор, могли подпортить день и недовольные клиенты. Петербургский журнал «Электричество» в 1891 году писал, что «нервные припадки нередко заставляли бедную женщину отказаться от места спустя полтора месяца». Зарплата в 30–40 рублей в месяц считалась высокой, но доставалась она ценой седых волос и разрушенной нервной системы. Именно через этих барышень слово «алло» вошло в русский обиход. Скорее всего, оно произошло не от «hello» напрямую, а появилось благодаря французскому «allô», поскольку именно французский был языком тогдашней культурной элиты.

Если подумать, то «алло» — это универсальный и удобный вариант. Ранние аппараты передавали звук скверно, с помехами, и требовалось слово, которое невозможно было бы спутать с шумом. Кроме того, «алло» не привязано ни ко времени суток, ни к статусу собеседника — оно одинаково годится и для разговора с начальником, и для беседы с другом. Впрочем, в некоторых странах сложились свои собственные приветственные фразы, никак не относящиеся к «hello». У итальянцев это «pronto» — «готов», у японцев — «moshi moshi» — «говорю-говорю», у испанцев — «dígame», «говорите». Но именно вариант Эдисона, в конечном итоге, до сих пор используется миллионами абонентов по всему миру и для начала разговора, и в качестве неформального приветствия. А представьте, если бы победил вариант Белла? Наверняка в русском языке нашлись бы интересные созвучия слову «ахой».

В общей сложности, за сто лет гарнизонной службы на острове Святой Елены его пытались покинуть сто четырнадцать дезертиров. Из них до суши добрались шестнадцать. И рассказ артиллериста Джона Брауна, вместе с пятью товарищами пересёкшего южную Атлантику на вельботе, остался единственным письменным свидетельством такого побега. Стенограмму его показаний перед комиссией 12 декабря 1801 года перепечатали восемнадцать газет и пять морских сборников. После этого желающих повторить маршрут на острове не нашлось.

Готов поспорить, что большинство читателей знает о существовании острова Святой Елены только лишь потому, что там весной 1821 года окончил свои дни Наполеон. Отсюда может родиться ложная уверенность, что ничем иным этот далёкий клочок земли не прославился. А это совсем не так. Даже без всякого Наполеона, этот островок в огромном океане имел стратегическое значение. До того как в 1869 году прорыли Суэцкий канал, все корабли из Европы в Азию и обратно шли в обход Африки, вокруг мыса Доброй Надежды. Маршрут занимал месяцы. Посреди южной Атлантики у мореплавателей была одна-единственная база, где можно было пополнить запасы пресной воды и продовольствия, починить такелаж и сойти на берег, не опасаясь, что тебя убьют или продадут в рабство. Этим местом как раз и был остров Святой Елены. Естественно, что англичане, которые в те времена правили морями безо всяких оговорок, при первой же оказии прибрали этот важный островок к своим загребущим рукам.

Корабли Ост-Индской компании везли из Индии пряности, чай, хлопок и шёлк, на котором Британия делала состояние. Без промежуточной базы посреди Атлантики торговля с Азией была бы куда рискованнее и медленнее. Вот почему компания держала на острове гарнизон, артиллерийские батареи и укрепления, чтобы в случае чего дать по зубам завистливым конкурентам.

Теперь, когда исходные декорации для нашей сегодняшней истории понятны куда лучше, можно переходить непосредственно к рассказу. Так вот, на календаре у нас 10 июня 1799 года. Мы на упомянутом острове Святой Елены, вулканическом обломке посреди южной Атлантики. Две тысячи миль до Африки, полторы до Бразилии. Как было сказано, британская Ост-Индская компания держит здесь гарнизон, развёрнуты артиллерийские роты, стоят пакгаузы и сигнальные вышки на холмах. Губернатор Роберт Брук, в прошлом подполковник бенгальской армии в индийских колониях, за одиннадцать лет наладил водопровод, усилил береговые батареи и довёл численность местного ополчения до тысячи человек. Всё по-военному, строго, надёжно. И тоскливо до одури.

В первой артиллерийской роте числится некий Джон Браун. Некий — потому что мы знаем о нём очень мало, даже его воинское звание нам не известно и никак не фигурирует в протоколе его последующего допроса. Судя по всему — рядовой артиллерист. И вот, за полчаса до стандартного ежедневного построения, к этому самому Брауну подходит Маккиннон, канонир из второй роты, и вполголоса спрашивает, не хочет ли Браун бежать на американском судне «Коламбия» под командой капитана Генри Лелара? Корабль стоит на рейде один-единственный, другого шанса не будет. Браун кивает. К вечеру в условленном месте за театром собираются шестеро: Браун, Маккиннон, Маккуин из роты майора Сила, Бригхаус, Парр и Мэтью Конвей. Парр в прошлом ходил в море и хоть что-то понимает в навигации. Остальные же понятия не имеют, во что ввязываются.

Около восьми вечера американская шлюпка с тремя матросами забирает их у Западной скалы и доставляет на «Коламбию». Согласно изначальному плану, на борту беглецы должны были получить гражданскую одежду и припасы, затем скрытно вернуться в гавань, украсть шлюпку, выйти на ней в море, и уже на следующий день «Коламбия» снялась бы с якоря и подобрала их уже за пределами видимости с острова. Так американцы остались бы чисты перед британскими властями — дескать, они никого с берега не вывозили, а кого подобрали в открытом море, тех якобы не знают.

И вот, первая часть плана в действии — они попали на борт «американца». Старший офицер «Коламбии» выдаёт им мешок с двадцатью пятью фунтами хлеба, бочонок воды галлонов на тринадцать, компас и квадрант, угломерный инструмент для определения широты по звёздам. Впрочем, квадрант этот они то ли роняют за борт при высадке, то ли забывают на палубе, так что толку от него им не будет. Около одиннадцати ночи шестеро крадут вельбот (быстроходную лодку со съёмной мачтой) прямо из-под носа часовых, кидают в него моток верёвки, пять вёсел и большой камень вместо якоря — и отчаливают.

Сразу же выясняется первая проблема — лодка наполовину залита водой, но пересесть на другую уже нет ни времени, ни возможности. Вычёрпывать воду приходится руками, потому что больше — нечем. Вторая проблема заключается в том, что на вельботе не оказывается паруса, хотя конструкция лодки предполагает его наличие. Но беглецы не унывают, ведь совсем скоро их подберут американцы. Надо лишь немного продержаться.

К исходу первых суток в море «немного» похудело на один слог. Проходят ещё одни сутки, а они всё так же кружат в открытом море и ждут «Коламбию». К полудню второго дня Парр находит смелость произнести вслух то, что и так на уме у всех: американцы из гавани не выйдут, пора решать самим. Они берут курс на северо-запад, к острову Вознесения. Это ближайшая суша, до которой восемьсот миль. Из пяти вёсел для гребли годились только два, остальные приспособили под рей для паруса. Гребли по очереди. Сначала вместо паруса растянули связанные вместе носовые платки, позже пустили в дело рубашки. Через несколько дней сошьют из одежды сприт-парус — четырёхугольную тряпку на косой рее из весла. Счисление пути вёл Маккиннон, благо перо, чернила, бумага и карты им выдали на «Коламбии».

Спустя неделю, 18 июня, они заметили птиц, круживших над водой. Парр, единственный человек с опытом навигации, посчитал, что остров Вознесения они проскочили мимо, поэтому было принято решение сменить курс на запад-северо-запад, целясь в Рио-де-Жанейро. С этого дня паёк урезали до одной унции хлеба и двух глотков воды на нос в сутки. Унция — это примерно ломтик толщиной в мизинец.

26 июня провизия кончилась совсем. Маккуин засунул в рот бамбуковую щепку, пытаясь обмануть желудок. Остальные повторили. Браун вспомнил рассказы про моряков, которые в безвыходном положении жевали собственную обувь, и с этим намерением отрезал кусок подошвы, но солёная кожа не жуётся — пришлось выплюнуть. Тогда он выдрал из ботинка стельку и разделил её на шестерых. Особо не полегчало.

1 июля Парр каким-то чудом умудрился поддеть багром жирную дораду, чем вызвал у остальных непередаваемую гамму чувств. Все шестеро рухнули на колени и принялись рвать рыбину руками, будто пещерные жители из далёкой древности. Куски добычи развесили сушиться на бортах и за три дня съели всё, включая кости. К 4 июля от дорады остался лишь привкус воспоминаний на языке.

5 июля Маккиннон озвучил то, о чём про себя думали все: нужно тянуть жребий. В такие критические моменты, когда человек оказывается в считанных часах от смерти, с него слезает вся шелуха цивилизованной культуры, и он возвращается в своё исконное, первобытное состояние. В XIX веке это называлось «обычай моря» — когда пищи нет, а берега не видно, группа бросает жребий, и выбравший короткую соломинку или условленный номер идёт в расход и кормит остальных. Парра из жеребьёвки исключили, потому как его второй день терзала пятнистая лихорадка, и он был совсем плох. Именно он и написал номера, кинул бумажки в шляпу и передавал её по кругу. Каждый вытянул свою участь не глядя, и спрятал в карман. Смертельным считался пятый номер. Развернули. Пятый номер достался Маккиннону — тому самому, кто всё это и предложил.

Маккиннон взял гвоздь, выдранный из лодочной обшивки и заточенный о якорный камень, и сделал три надреза: на ноге, на руке и на запястье. После чего в последний раз помолился. Через четверть часа он был мёртв. Бригхаус тем же гвоздём срезал кусок мяса с бедра покойника и подвесил вялиться. Часа через три каждый съел по крохотному лоскуту. Каждые два часа тело Маккиннона окунали за борт в морскую воду, чтобы не испортилось. Этого запаса хватило до утра 8 июля.

Но Господь, видно, не отвернулся от них даже после греха каннибализма, ведь на рассвете восьмых суток июля Браун заметил, что вода как будто поменяла свой цвет, а это значило, что дно стало ближе. Дно стало ближе — значит, недалеко была земля. Земля! Самое желанное, самое нежное слово для ушей таких вот потерянных душ. Двадцать восемь дней они плыли в открытой лодке, и теперь, наконец, их путешествие закончилось. Но — не злоключения. У берега тяжёлый прибой перевернул вельбот, и лишь Браун, Парр и Конвей кое-как выползли на песок. Обессиленные Маккуин и Бригхаус утонули в полосе прибоя. Останки Маккиннона унесло в океан.

На пляже они обнаружили одинокую хижину, в которой жили местные аборигены — старуха и её взрослый сын. На счастье беглецов, эти двое говорили по-португальски, а Браун немного понимал этот язык и мог худо-бедно на нём объясниться. Кое-как он объяснил, что они не французы и не пираты, а беглые английские солдаты. Выслушав рассказ, сын-индеец ушёл в деревню под названием Бельмонт, что находилась в трёх милях от береговой линии, и вернулся через два часа в компании местного губернатора, священника и отряда с ружьями. Как оказалось, сбивчивый рассказ Брауна его не убедил, и он принял беглецов за французский десант. Англичан тут же взяли под белы рученьки, Парра и Конвея связали по рукам и ногам, подвесили на бамбуковый шест и так понесли в деревню. Браун был слишком слаб, чтобы идти, так что его оставили в хижине, а позже тоже забрали. Когда выяснилось, что они англичане, а не французы, верёвки сняли. Губернатор даже уступил им собственную кровать, и кормил молоком и рисом, потому как от долгого голодания у всех троих свело челюсти. Это прошло только к 23 июля.

В конце концов, из Бельмонта их переправили через Санта-Крус-Кабралию в Порту-Сегуру, оттуда шхуной в Салвадор, тогдашнюю столицу португальской Бразилии. Там Парр соврал губернатору, что он капитан затонувшего судна «Салли» из Ливерпуля, а Браун и Конвей — его уцелевшие матросы. Тут важно отметить, что между Великобританией (а прежде — Англией) и Португалией существовал очень старый военно-политический союз, который заключили аж в 1386 году. К 1799 году этому союзу было уже четыреста тринадцать лет, и он оставался в силе. Формально в войнах с революционной Францией португальцы держали нейтралитет, но на деле поддерживали Лондон, так как нуждались в английском флоте для защиты своих колоний, включая Бразилию. Естественно, помощь попавшим в беду союзникам была для местных делом чести и союзническим долгом. Правда, лишних денег на бедовых англичан у губернатора не нашлось, поэтому средства собирали «по подписке» — к наиболее зажиточным горожанам отправлялся гонец с листом бумаги, и они вписывали туда свои имена и суммы, которые были готовы пожертвовать на благое дело. Кстати, собирать так деньги для потерпевших крушение было довольно расхожей практикой. В итоге удалось собрать по двести португальских реалов (или «рейсов») на каждого — не Бог весть какое богатство, но на комплекты новой одежды, еду и, главное, места на корабле, идущем в Европу, этого хватало с лихвой. Поэтому португальский корабль «Мария» без проблем взял их на маршрут до Лиссабона с заходом в Рио-де-Жанейро. Браун уже не мог плыть дальше, так что его списали в береговой госпиталь Рио, а Парр и Конвей отбыли в Европу.

Через несколько месяцев капитан Эльфинстон, командир 50-пушечного линейного корабля «Дайомид», недосчитался нескольких матросов и завербовал оклемавшегося Брауна в королевский флот. Тот отслужил своё, потом уволился, нанялся на купеческое судно «Дюк оф Кларенс»... которое в один прекрасный день по каким-то своим надобностям зашло в порт острова Святой Елены. Решив с судьбой не спорить, Браун спокойно сошёл на берег и сдался командиру гарнизона. Так закончилась его одиссея, и 12 декабря 1801 года, спустя два с половиной года после побега, он сидел перед комиссией капитана Десфунтейна и выкладывал всё как было. Именно его показания и стали единственным достоверным свидетельством человека, переплывшего южную Атлантику на вельботе. Рекорд, в каком-то смысле.

У любезного читателя может возникнуть закономерный вопрос, а зачем он сдался? Ну, во-первых, он по-прежнему числился дезертиром, и практически любой преступник, которому довелось находиться в бегах, подтвердит вам, что это — колоссальный стресс. Беглеца нервирует каждый шорох, слыша звуки шагов он думает, что это пришли за ним. Скрываться годами — это тяжелое бремя для психики и нервной системы. Да, фотокарточек тогда не существовало, а устные описания, по которым составлялись ориентировки, порой бывали очень расплывчатыми, но на острове всё еще оставалось немало его былых сослуживцев, которые без труда могли его опознать. И если явка с повинной оставляла ему шансы, то арест практически гарантированно закончился бы для Брауна эшафотом.

Дав показания, Браун в одночасье стал знаменитостью. Стенограмму его допроса от 12 декабря перепечатали восемнадцать британских газет и пять морских сборников. А повесить легенду куда как сложнее, чем обычного безвестного дезертира. Мы не знаем, какое в итоге он получил наказание. То ли трибунал рассудил, что человек, съевший собственного товарища и похоронивший ещё троих в океане, уже своё получил. То ли из него не хотели делать героя, поэтому без лишней помпы отослали с глаз долой. Как бы то ни было, после 1799 года желающих бежать с острова на вёслах больше не нашлось. Даже неистовый Бонапарт не решился. Что же касается Парра и Конвея, то следы их затерялись где-то в портовых городках Старого Света, среди тысяч моряцких судеб, среди сотен нерассказанных историй. Только ветер морской знает правду, да не расскажет никому.

Угли в электролите

В 1875 году дела у Московской мастерской физических приборов шли, прямо скажем, хреново. Фактически, предприятие зависло на грани разорения. Её владелец, отставной военный инженер Павел Яблочков, вместе с компаньоном Николаем Глуховым как раз проводил опыт по электролизу раствора поваренной соли. Проще говоря, пропускал через солёную воду электрические разряды. При электролизе соль разлагается на составные части, и можно получать полезные вещества — щёлочь, хлор. Для этого в ванну с раствором опускают два угольных стержня, подсоединяют к ним провода от генератора и гоняют ток. Стержни погружены в жидкость бок о бок, стоят параллельно. В какой-то момент они случайно касаются друг друга прямо под водой. Ток мгновенно прожигает между ними раскалённый канал — электрическую дугу. Это тот же эффект, что и молния, только маленькая и рукотворная: воздух или газ между двумя электродами ионизируется, становится проводником, и по нему идёт ток, разогретый до нескольких тысяч градусов. Свечение получается ярким до рези в глазах.

Дуга вспыхивает и гаснет, а угли при этом обгорают. Яблочков смотрит на них и внезапно понимает, что у него в руках, вернее — в ванне, принципиально другой, новый способ освещения. Все существовавшие до того дуговые лампы работали иначе: угли в них располагали друг напротив друга, торцами, как два карандаша, нацеленные один в другой. По мере того как они горели, расстояние между ними росло, дуга гасла — и требовался сложный часовой механизм, который постоянно подкручивал стержни навстречу друг другу. От этого механизма и были все мучения.

А если поставить угли не напротив, не под прямым углом, а рядом, как в этой ванне, и проложить между ними слой изолятора? Пусть горят сверху вниз, как свеча. Изолятор будет испаряться вместе с углями, расстояние между ними не изменится — и никакой регулятор на пружинах больше не нужен. Ну простая же идея! Оставалось подобрать подходящий материал для прокладки и построить генератор переменного тока, чтобы оба стержня сгорали равномерно. Но главное уже случилось: случайное замыкание в электролитической ванне показало, что пружинный механизм можно смело выбрасывать.

За десять лет до этого Павел Николаевич и предположить не мог, что станет возиться с углями и динамо-машинами. Сын обедневшего саратовского дворянина, в детстве мастеривший угломеры для землемерных работ и счётчик пути для телеги (прообраз будущего одометра), Яблочков по настоянию отца поступил в Николаевское инженерное училище в Петербурге. Выпустился в 1866 году по первому разряду, то есть в числе лучших. Таким выпускникам присваивали офицерский чин сразу при выпуске и давали право выбирать место службы среди предложенных вакансий. Павел Николаевич, а вернее — Паша Яблочков, получил чин инженер-подпоручика и распределение в 5-й сапёрный батальон Киевской крепости. Но военная карьера его не увлекала. Через год, сославшись на болезнь, он уволился с чином поручика.

Впрочем, в январе 1869 года на службу он всё же вернулся вернулся, поскольку был обязан отслужить свой срок по распределению. Его командировали в Техническое гальваническое заведение в Кронштадте, единственную в стране школу военных электротехников. Через восемь месяцев Яблочков уже возглавлял гальваническую команду того же сапёрного батальона. Едва истёк обязательный трёхлетний срок, 1 сентября 1872 года окончательно ушёл в запас.

Устроившись начальником телеграфа на Московско-Курскую железную дорогу, он вступил в кружок электриков-изобретателей при Политехническом музее и узнал об опытах Александра Лодыгина с лампами накаливания. Весной 1874 года подвернулся случай опробовать дуговое освещение в деле. Правительственный поезд шёл из Москвы в Крым, и железнодорожные чиновники решили, что неплохо было бы осветить ему движение ночью. И начальству угодить, таким образом, и полезные новшества на дороге внедрить. Яблочков установил на паровоз прожектор с регулятором Фуко — механизмом на трёх пружинах, который сам же и обслуживал. Всю дорогу он стоял на передней площадке локомотива, менял угли, подкручивал регулятор, перетаскивал провода и прожектор при каждой смене паровоза. Опыт удался, но сам Яблочков задолбался так, что пришёл к неутешительному выводу: дуговое освещение с такой механикой никогда не станет массовым. Слишком много возни.

Он покинул телеграф и открыл мастерскую. Создал электромагнит с плоской медной обмоткой, поставленной на ребро — патент от 29 ноября 1875 года. Деньги, однако, кончались. Осенью того же года, отправив жену с детьми к родителям в Саратовскую губернию, Яблочков уехал за границу, по документам — на всемирную выставку в Филадельфию, в Америку. Средств, однако, хватило ровно до Парижа.

Свеча и француз

В Париже Яблочков пришёл в мастерские французского физика и часовщика Луи Клемана Франсуа Бреге, внука Абрахама-Луи Бреге, основателя знаменитой часовой фирмы (у нас эти часы не совсем верно именуют «брегетами»). К тому моменту Бреге уже состоял членом Академии наук и занимался электрическими приборами. Его имя позже выбьют на Эйфелевой башне среди семидесяти двух крупнейших учёных Франции. Он предложил русскому инженеру место в своей фирме.

К началу весны 1876 года Яблочков завершил конструкцию электрической свечи: два параллельных угольных стержня, разделённых каолиновой прокладкой. Никаких пружин, никаких регуляторов. Стержни просто горели сверху вниз, испаряя изоляцию. Для равномерного выгорания обоих электродов требовался переменный ток. Яблочков построил для этого собственный генератор переменного тока и первым в мире применил такой ток для промышленного освещения. 23 марта 1876 года он получил французский патент № 112024.

Через три недели, 15 апреля, Яблочков уже в Лондоне, представляет свои наработки на Выставке физических приборов. Он поставил четыре свечи на невысоких металлических постаментах, подвёл к ним ток от динамо-машины из соседнего помещения и повернул рукоятку. Зал залил голубоватый электрический свет. Местная публика, привыкшая к тусклым газовым рожкам, пришла в восторг. Мировая пресса начала сыпать заголовками в духе «Свет приходит к нам с Севера — из России». Сам Яблочков распорядился гравировать на каждом фонаре слова «Русский свет». Не «Свет Яблочкова», а русский, из России.

21 апреля его избрали в действительные члены Французского физического общества. Продажами и продвижением светильников занялся Огюст Денейруз, французский инженер, который до того прославился изобретением дыхательного клапана для водолазного снаряжения. Яблочков тем временем решал техническую задачу посложнее: как запитать от одного генератора не одну свечу, а десятки. Если просто взять и соединить сто свечей в одну цепочку проводами, как ёлочную гирлянду — ничего не выйдет. Первая свеча будет гореть, а до последней ток дойдёт уже никакой. Потому что каждая свеча съедает часть напряжения, и на всех его просто не хватает.

Яблочков придумал, как обойти это ограничение, и 30 ноября 1876 года он получил патент на первый в истории трансформатор переменного тока. Если объяснять «на пальцах», то на входе высокое напряжение подавал генератор, а на выходе его оставалось ровно столько, сколько нужно конкретной свече. Получается, генератор даёт мощный поток под высоким давлением, а трансформаторы «разливают» его по розеткам с нужным напором. Примерно как водонапорная башня подаёт воду под давлением в магистраль, а в каждой квартире стоит вентиль, снижающий напор до безопасного.

Похожая история и с конденсаторами. Если включить много свечей в одну сеть, они начинают друг другу мешать: одна гаснет, другая мигает, ток «гуляет». Конденсатор — это, грубо говоря, электрический буфер. Он накапливает в себе заряд и отдаёт его, когда цепь проседает, сглаживая скачки. Представьте бочку с водой, из которой вы черпаете ковшом. Насос качает воду в бочку рывками, а ковш зачерпывает спокойно, потому что бочка сглаживает рывки. Конденсатор делает то же самое с током. Он собрал вместе генератор, трансформаторы, конденсаторы — и получилась система, где от одной машины можно запитать десятки и сотни свечей. Яблочков назвал это «дроблением электрического света»: один мощный источник, а свет «раздроблен» на множество точек. До него ничего подобного не делали.

К октябрю 1877 года его свечи горели в Лувре. На Avenue de l'Opéra на участок длиной в полмили установили 64 дуговых фонаря. Парижский ипподром освещали 128 свечей. Фирма Бреге выпускала по 8 000 штук в день. Каждая свеча в пересчёте на нашенские стоила около 20 копеек и горела полтора часа — потом фонарщик вставлял новую. Позже придумали фонари с автоматической заменой. «Русский свет» поставляли в Лондон, Берлин, Вену, Рим, Брюссель, Мадрид, Лиссабон, Стокгольм, а затем в Сан-Франциско, Филадельфию, Рио-де-Жанейро, Мехико, Дели, Калькутту, Мадрас. Персидский шах и король Камбоджи купили свечи для своих дворцов. Английские газовые компании, наблюдая, как дешевеют их акции, в панике продавили через парламент специальную комиссию по вопросу о допустимости электрического освещения. Они готовы были силой сдерживать прогресс, лишь бы этот русский не захватил рынок освещения на островах. Начинался 1879 год.

Дорога домой

Яблочков же в конце 1878 года вернулся в Россию. В Петербурге вокруг него сразу возник ажиотаж, в круг его знакомств начали набиваться разные люди, известные и не очень. Это как если бы сегодня в Россию приехал жить и работать Илон Маск, только он ещё и наш, родной, русский. В общем, дело пошло. При участии великого князя Константина Николаевича и композитора Николая Рубинштейна он учредил «Товарищество электрического освещения и изготовления электрических машин и аппаратов П. Н. Яблочков-изобретатель и Ко» и открыл завод на Обводном канале.

Апробацию новой технологии в России устроили 11 октября 1878 года в Кронштадте: осветили казармы учебного экипажа и площадь перед домом командира порта. Через два месяца, 4 декабря, восемь свечей зажглись в петербургском Большом театре. Газета «Новое время» 6 декабря описала это так: «Когда внезапно зажгли электрический свет, по зале мгновенно разлился белый яркий, но не режущий глаз, а мягкий свет, при котором цвета и краски женских лиц и туалетов сохраняли свою естественность, как при дневном свете». К середине 1880 года в России работало около 500 фонарей. Из них больше половины стояло на военных судах и заводах: 112 штук на Кронштадтском пароходном заводе, 48 на царской яхте «Ливадия», ещё 60 на других кораблях. Улицы освещали куда скромнее — по 10–15 фонарей на объект. Свечи зажглись в Москве, Киеве, Нижнем Новгороде, Одессе, Харькове, Саратове, Архангельске.

14 апреля 1879 года Императорское Русское техническое общество вручило Яблочкову именную медаль с надписью «Достойному Павлу Николаевичу Яблочкову». В январе 1880 года его избрали заместителем председателя только что созданного Электротехнического отдела Общества. В том же году вместе с профессором Чиколевым, физиком Лачиновым и изобретателем Лодыгиным он основал журнал «Электричество» — одно из старейших технических изданий страны, выходящее до сих пор.

Но у истории этой имелась и обратная сторона. Яблочкову хронически не хватало денег, а городские власти держались за проверенные и привычные газовые контракты, и не спешили внедрять новинку повсеместно. В правлении товарищества, по позднейшим воспоминаниям профессора Чиколева, «недобросовестные администраторы стали швырять деньги десятками и сотнями тысяч, благо они давались легко». Яблочков то и дело уезжал в Париж, а в его отсутствие правление разбазаривало остатки.

Однако главная беда пришла из Америки. Ещё в 1877 году русский морской офицер Александр Хотинский, принимая строившиеся по заказу России крейсеры, заехал в лабораторию Томаса Эдисона в Менло-Парк, штат Нью-Джерси. Он передал американцу лампу накаливания Лодыгина и свечу Яблочкова вместе со схемой дробления света. Ушлый Эдисон взял за основу лампу Лодыгина, подобрал для нити накаливания обугленную бамбуковую щепку, поместил её в вакуум и добился времени горения в 800–1000 часов. В ноябре 1879 года он получил американский патент. Яблочков выступил в печати с прямым обвинением, дескать Эдисон украл идеи русских инженеров. Его поддержал профессор Чиколев поддержал, заявивший «Способ Эдисона не нов, и обновления его ничтожны». Но заказчики уже сделали выбор в пользу лампы накаливания.

Пепел

В августе 1881 года в Париже открылась первая Международная электротехническая выставка. Яблочкова признали пионером дугового освещения и наградили французским орденом Почётного легиона. Но его свеча к тому моменту уже уступала лампе накаливания по всем статьям. Та горела в пятьсот раз дольше, её можно было зажигать и гасить сколько угодно, стоила она дешевле. И любой посетитель выставки мог увидеть эту разницу собственными глазами.

Тогда, стремясь вернуться в гонку, Яблочков переключился на химические источники тока. Возился с хлором и сжёг себе слизистую оболочку лёгких. В 1884 году во время опытов взорвалась натровая батарея. Павел Николаевич едва не погиб и перенёс два инсульта. Он выжил, но безвозвратно угробил собственное здоровье.

Он на время остался в Париже. В июне 1887 года стал досточтимым мастером масонской ложи «Труд и верные друзья истины» № 137 под юрисдикцией Великой ложи Франции. Затем основал первую русскую эмигрантскую ложу «Космос» и сам же стал её первым досточтимым мастером. Он рассчитывал собрать из русских, живших во Франции, элитарное собрание учёных, литераторов и художников. В ложу вошли философ и социолог Максим Ковалевский, социолог Евгений де Роберти, литературовед Нестор Котляревский. После отъезда Яблочкова на родину собрания затухли, и возобновились лишь в 1899 году.

В декабре 1892 года Яблочков окончательно вернулся в Россию. Все свои заграничные патенты он выкупил обратно у «Генеральной компании электричества с патентами Яблочкова» за миллион рублей, что примерно равнялось всему его состоянию на тот момент. В Петербург он приехал больным и почти без средств.

Дождался из Парижа вторую жену Марию Альбову и сына Платона, и вместе с ними уехал в Саратовскую губернию. Семья перебиралась с места на место: сперва имение Двоёнки близ села Колено, затем село Иваново-Кулики, где жила старшая сестра Яблочкова Екатерина. В конце 1893 года они осели в Саратове, в «Центральных номерах» купца Очкина на углу Московской и Малой Горьковской. Это были меблированные комнаты на втором этаже, без особых удобств. Номер быстро превратился в рабочий кабинет. По ночам, пока никто не дёргал, Яблочков сидел над чертежами электрического освещения Саратова. Сердце сдавало, началась водянка, отказывали ноги, но он продолжал работать.

19 марта 1894 года, в шесть часов утра, Павел Николаевич Яблочков умер. Ему было сорок шесть лет. 23 марта его похоронили в фамильном склепе у Михайло-Архангельской церкви на окраине села Сапожок Ртищевского района. Церковь снесли в конце 1930-х. В 1947 году президент Академии наук СССР Сергей Вавилов по воспоминаниям старожилов и архивным документам восстановил точное место захоронения. В 1951 году вышла памятная почтовая марка, посвящённая Яблочкову, в 1952-м на могиле поставили памятник. Слова «Русский свет», которые он когда-то велел выбивать на каждой лампе, пережили и угольные стержни, и керосиновые горелки, и сами лампы накаливания. С них, собственно, всё электрическое освещение городов и началось.

Советник президента Картера по национальной безопасности Збигнев Бжезинский преспокойно спал в своём вашингтонском доме, когда посреди ночи противно затренькал телефон. На часах было начало четвёртого, потихоньку начиналось 3 июня 1980 года.

Сонный поляк разобрал в трубке голос полковника Уильяма Одома. Тот был помощником Бжезинского по военным вопросам, кадровым разведчиком, доктором наук Колумбийского университета и ведущим советологом всей администрации. В своё время он лично вывез из Москвы архив Солженицына. Такой человек не станет звонить посреди ночи по пустякам.

— Сэр, NORAD сообщает: Советский Союз запустил баллистические ракеты по Соединённым Штатам. Двести пятьдесят ракет. Подтверждение уточняется.

Бжезинский молча положил трубку. Жену он будить не стал. Позже он объяснял, что в этом просто не было смысла. Через полчаса все они должны были быть мертвы.

Что увидели операторы

В 2:25 по восточному времени дисплеи командного центра Стратегического авиационного командования (или SAC) на базе Оффатт в штате Небраска показали то, чего никто не хотел видеть. Сначала две отметки. Через восемнадцать секунд — уже двести.

Это были траектории баллистических ракет, запущенных с подводных лодок. Их обозначали аббревиатурой SLBM, и это был самый опасный вид ядерного удара. Время подлёта от момента обнаружения — считанные минуты. Не полчаса, как у межконтинентальных ракет, летящих из Сибири. Подводная лодка осуществляет пуск где-то у побережья — и Вашингтон исчезает раньше, чем президент доберётся до защищённого узла связи.

Дисплеи должны были показывать число запусков. В мирное время показатель был 0000, четыре нуля. Той ночью на табло поползли двойки. 0002, 0200, 2020. Глядя на это кто-то из операторов наверняка мог решить, что прибор сломался. Вот только он работал исправно и честно показывал то, что ему передавали.

Спустя шесть минут после первого сигнала на тех же экранах появились данные о 2020 межконтинентальных баллистических ракетах, шедших через Северный полюс. Ещё через несколько минут Национальный военный командный центр в Пентагоне зафиксировал 200 ракет морского базирования. И отдельной строкой — 220 межконтинентальных, которые, согласно показаниям системы, уже поразили цели. Это была полномасштабная ядерная атака со стороны СССР. По крайней мере, так утверждали компьютеры.

Три созвона до конца света

Даже у ядерного апокалипсиса есть свой чёткий регламент. В те годы, чтобы начать полномасштабную ядерную войну, достаточно было провести три телефонных конференции. Проще говоря, три групповых созвона. Всего три.

Первый — конференция по отображению ракетных данных. Missile Display Conference. Это, в общем-то, была рутина. В 1979–1980 годах их проводили по полторы-две тысячи в год. Спутники раннего предупреждения вечно фиксировали что-то подозрительное: то лесные пожары, то солнечные блики или испытательные пуски. Каждый раз операторы собирались на короткий созвон и отсеивали помехи.

Второй уровень — конференция по оценке угрозы. Threat Assessment Conference. Здесь уже участвуют старшие офицеры вплоть до председателя Объединённого комитета начальников штабов. Автоматически активируются меры, направленные на предупреждение угрозы: командные самолёты выкатывают на полосу, экипажи бомбардировщиков бегут к машинам.

Третий — конференция по ракетной атаке. Missile Attack Conference. С участием президента. За всю Холодную войну она не проводилась ни разу, но той ночью до неё был лишь один телефонный звонок.

В SAC прозвучал сигнал экстренной тревоги, который называли Klaxon. Услышав его, экипажи бросали всё и неслись к самолётам. Бомбардировщики B-52 и заправщики KC-135 стояли на десятках баз, разбросанных от Мэна до Калифорнии. Экипажи заняли места в кабинах, запустили двигатели. Ждали команды взлетать.

Ясности всё ещё не было, поэтому командующий SAC оценил обстановку и приказал двигатели заглушить, но из кабин не выходить. В случае чего, самолёты должны были успеть подняться в воздух до падения советских боеголовок, но, с другой стороны, торопиться тоже было нельзя. А вдруг тревога ложная? Подняв в небо всю ядерную армаду из-за сбоя, можно было спровоцировать Советы, и тогда уже в Москве бы решили, что Вашингтон собирается нанести удар. Короче, тот ещё валидол.

Национальный воздушный командный пункт, в качестве которого служил переоборудованный Boeing 747, прозванный военными «самолётом Судного дня», вырулил на взлётную полосу базы Эндрюс под Вашингтоном. Всего таких машин у американцев было четыре. Каждая могла обеспечить президенту управление стратегическими силами прямо из воздуха, если бы наземные командные центры перестали существовать. В ту ночь экипаж получил приказ занять позицию для немедленного взлёта.

Воздушный командный пост Тихоокеанского командования США ждать не стал. Он действительно взлетел с Гавайев. Пилоты действовали по уставу: есть признаки атаки — взлетай. Истребители F-106 поднялись в небо патрулировать воздушное пространство. Федеральное авиационное управление приготовилось отдать приказ всем гражданским бортам над территорией США немедленно садиться. Ещё чуть-чуть и...

Человек, считавший минуты

В это самое время окончательно проснувшийся Бжезинский ждал второго звонка и прикидывал в голове возможные расклады.

У президента США есть от трёх до семи минут на решение об ответном ударе. За эти минуты надо получить подтверждение атаки, оценить масштаб, принять решение о возмездии и отдать приказ. Ну и, само собой, успеть запустить свои ракеты до того, как советские боеголовки уничтожат шахты.

Доктрина пуска по предупреждению (LOW) базировалась именно на этих расчётах. Запущенные с подлодок ракеты долетают быстрее, чем человек думает. Либо отдаёшь приказ сразу, либо твои «Минитмены» взрываются в шахтах, так никуда и не улетев.

Телефон зазвонил снова. Одом:

— Сэр, корректировка. Две тысячи двести ракет. Это массированный удар.

Бжезинский уже готовился набрать номер президента. Он был убеждён, что Соединённые Штаты должны ответить.

Прошла минута. Телефон зазвонил в третий раз.

— Отбой. Другие системы не фиксируют запусков. Это ложная тревога.

Бжезинский положил трубку. Его жена так и не проснулась.

46 центов

Расследование заняло несколько недель. Две независимые группы, военные спецы NORAD и приглашённая Пентагоном команда гражданских компьютерных инженеров, ломали голову над одним и тем же вопросом. Как система, стоившая миллиарды, показала атаку, которой не было?

Ответ нашёлся внутри горы Шайенн, штат Колорадо. Там, за массивными стальными воротами, которые должны были сдержать ядерный взрыв, размещался командный центр NORAD — объединённого американо-канадского Командования воздушно-космической обороны. Задача у этого центра была одна: засечь советские ракеты как можно раньше и дать Белому дому те самые минуты на решение. Сюда круглосуточно стекалась информация со всех систем раннего предупреждения. Первый слой — спутники DSP, которые висели на геостационарной орбите и ловили инфракрасное излучение ракетных факелов. Второй — радары BMEWS, разбросанные по Аляске, Гренландии и Англии. Третий — новейшие станции PAVE PAWS с фазированной антенной решёткой, которые только начали разворачивать в 1980 году. Данные со всех этих систем поступали на гору Шайенн, обрабатывались и рассылались дальше — в SAC, Пентагон и на запасные командные пункты.

В итоге выяснилось, что Третья мировая война чуть не началась из-за одной микросхемы. Крошечная интегральная схема внутри коммуникационного процессора, который преобразовывал сводку NORAD в формат для передачи наружу. В мирное время процессор гнал строки из нулей — тестовые сообщения для проверки каналов. Но микросхема на восьмом канале начала сбоить. Она вставляла двойки вместо нулей. Совершенно случайным и непредсказуемым образом. А дисплеи на другом конце провода читали эти двойки как число атакующих ракет. Стоимость микросхемы составляла 46 центов.

Министр обороны Гарольд Браун в меморандуме президенту от 7 июня 1980 года написал: «NORAD не удалось заставить подозреваемую схему снова дать сбой при тестировании». Картер подчеркнул эту фразу и поставил на полях восклицательный знак. Сорок шесть центов. Тридцать три минуты на краю бытия. И мир даже не знал об этом.

Что если бы?

Ложные данные высветились на дисплеях SAC, Пентагона и запасного командного центра в Форт-Ритчи, штат Мэриленд. А вот экраны самого NORAD, той самой горы Шайенн, где операторы видели сырую информацию со спутников и радаров, не показали ни одной отметки. Компьютер NORAD получал данные по другому маршруту, и этот маршрут говорил, что небо чистое.

Сработало то, что Гарольд Браун в своих докладах называл «человеческим звеном системы». Дежурные офицеры видели противоречие между цифрами на мониторах и реальными показаниями датчиков. Ни один радар, ни один спутник не фиксировал пусков. Поэтому был сделан вывод, что это барахлит вычислительная машина.

И всё же стратегические бомбардировщики начали прогревать двигатели, а воздушный командный пост — поднялся в небо. Бжезинский был в минуте от звонка президенту. А что, если бы он позвонил на минуту раньше? Что, если бы разбуженный среди ночи и услышавший про 2200 ракет Картер принял решение немедленно?

Бывший министр обороны Уильям Перри в своей книге «My Journey at the Nuclear Brink» поставил этот вопрос иначе: а что, если бы этот сбой случился во время Карибского кризиса? Или очередной арабо-израильской войны?

Череда ложных тревог

Июньский инцидент был не первым и не последним. Ещё 9 ноября 1979 года, за полгода до него, техник NORAD по ошибке вставил учебную ленту с реалистичной симуляцией советской атаки в боевой компьютер. На дисплеях отразились 1400 ракет. Взлетел «самолёт Судного дня», а вместе с ним — десять истребителей. Расчёты «Минитменов» получили предварительное предупреждение о пуске. Брежнев тогда написал Джимми Картеру личное письмо, общий смысл которого сводился к тому, что ошибок в таких вопросах быть не должно.

Но ошибки были. 28 мая 1980 года дисплей SAC на шесть секунд показал 2020 ракет. Никто толком не успел отреагировать, списали на случайный сбой. А через три дня после главного инцидента, 6 июня 1980 года, та же микросхема сработала опять. SAC снова запустил двигатели бомбардировщиков. Программная заплатка, поставленная после 3 июня, не помогла. Остановило череду ложных тревог только переключение на резервный компьютер, физически отрезанный от неисправного железа.

Дальше пошли другие инциденты, уже не связанные с той микросхемой. 26 сентября 1983 года советский спутник системы «Око» (которая должна была отслеживать пуски американских ракет) принял солнечные блики над Монтаной за запуск пяти американских ракет. Подполковник Станислав Петров нарушил устав и не доложил наверх, вполне разумно рассудив, что настоящую войну не начинают пятью ракетами. К счастью для всех нас, он оказался прав. В ноябре того же года НАТО проводило учения Able Archer 83, имитировавшие ядерную атаку. Советское руководство восприняло их как прикрытие реального удара, и тогда мир опять разошелся с ядерным апокалипсисом лишь на волосок. А в 1995 году российские военные приняли норвежскую научную ракету за американскую «Трайдент», и Борис Ельцин впервые в истории активировал ядерный чемоданчик.

Наш мир мог погибнуть множество раз. И уцелел он не благодаря системам или политическим учениям, а благодаря людям. Конкретным офицерам и чиновникам, которые в считанные минуты, а иногда и секунды, приняли решение не нажимать кнопку.

Что изменилось

После июня 1980 года NORAD ввёл несколько жёстких правил. Поставили систему прямых защищённых телефонных линий Voice Tell, которые работали непрерывно и связывали все командные центры напрямую, в обход компьютеров. Добавили отдельный дисплей, на котором операторы NORAD видели, что именно в данный момент уходит на другие командные пункты. Формат тестовых сообщений переписали так, чтобы даже при сбое их нельзя было спутать с боевым предупреждением. А любой исходящий сигнал о ракетной тревоге отныне требовал личной подписи командующего NORAD.

Сенаторы Гэри Харт и Барри Голдуотер провели расследование и в октябре 1980 года выпустили доклад с рекомендациями по закупкам компьютерного оборудования и организации командных цепочек. Счётная палата США подготовила отчёт с весьма красноречивым заголовком: «Что пошло не так с системой ракетного предупреждения NORAD». И всё же Гарольд Браун написал Картеру: «Мы должны быть готовы к тому, что другой, не связанный с этим сбой может когда-нибудь породить новую ложную тревогу».

Так и вышло. Спустя почти сорок лет, в январе 2018 года, жители Гавайев получили на телефоны сообщение: «BALLISTIC MISSILE THREAT INBOUND TO HAWAII. SEEK IMMEDIATE SHELTER. THIS IS NOT A DRILL». Кто-то просто нажал не ту кнопку в интерфейсе, бывает.

Post scriptum

На следующий день после того, как чуть не началась Третья мировая, полковник Уильям Одом нацарапал на клочке бумаги: «Я слушал вчерашний звонок. Жутко». И добавил: «Белый дом был в контуре». В контуре — значит, в зоне поражения.

Через пять лет Одом станет директором Агентства национальной безопасности, крупнейшей разведывательной организации США. В 1988 году уйдёт в отставку, будет преподавать в Йеле, напишет несколько книг. А в 2003 году выступит против войны в Ираке, назвав её «величайшей стратегической ошибкой в истории американской внешней политики». В конце концов, он собственными глазами, пусть и на пару минут, увидел тень Армагеддона, так что понимал цену ошибок получше других.

Бжезинский доживёт до 2017 года. В интервью он редко вспоминал ту ночь. Когда вспоминал, говорил коротко: «Я не стал будить жену. В этом не было смысла».

Микросхема стоимостью 46 центов так и не дала сбоя повторно. Ни в одной лаборатории, ни на одном стенде. Она просто износилась. Возможно, где-то в архивах Пентагона до сих пор лежит этот кусочек кремния, как вещественное доказательство того, как близко мы оказались к черте, за которой уже ничего нет.

Тридцать три минуты одной июньской ночью 1980 года. Две тысячи двести несуществующих ракет. Одна бракованная деталь. И люди, которые не запаниковали.

Когда мы говорим о Великом посольстве, в голове обычно всплывает картинка из учебника: высокий мужчина с усиками, топором и горящим взором, вокруг которого суетятся почтительные европейцы. В реальности всё было сложнее. Пётр I поехал в Европу за технологиями, и когда хвалёная голландская школа кораблестроения показалась ему слишком «кустарной», царь принял волевое управленческое решение: нужно ехать к англичанам. Те, мол, строят не по наитию, а по чертежам.

Переезд из уютной Голландии на Туманный Альбион состоялся в разгар зимы. 21 января 1698 года в Лондон, привыкший к визитам иностранных вельмож, пожаловала русская делегация, в составе которой находился некий урядник Преображенского полка Пётр Михайлов. Конечно, это «инкогнито» было секретом Полишинеля. Спрятать человека двухметрового роста со свитой, занимающей половину квартала, было физически невозможно. Лондонцы прекрасно знали, кто этот «мистер Михайлов», но тактично подыгрывали. Если царю угодно считать себя простым плотником — who cares, лишь бы платил за постой.

Король Англии Вильгельм III (он же правитель Нидерландов) встретил «брата Петра» с распростёртыми объятиями. Для Британии это был шанс втянуть Россию в свои торговые схемы, а для Петра — возможность добраться до «хай-тека» того времени. В Голландии Пётр освоил топор, но в Англии он взялся за циркуль. Его поселили в Дептфорде, поближе к королевским верфям. Самодержец всероссийский, вместо того чтобы устраивать балы, целыми днями пропадал в доках, изучая чертежи Энтони Дина — местного Илона Маска от кораблестроения. Пётр был одержим идеей понять почему корабль плывет, а не просто как сколотить доски, чтобы они не тонули. Английская школа с её математическим подходом привела его в восторг. Он лазил по трюмам, крутил штурвалы, инспектировал арсеналы и, говорят, даже заглянул к Исааку Ньютону. В перерывах между чертежами Пётр занимался «культурным обменом». Например, посетил заседание парламента. Увидев, как подданные открыто спорят с королём, царь, по легенде, заметил: «Весело слышать, когда подданные говорят правду своему государю». Впрочем, внедрять парламент у себя дома он всё же не стал.

Но Пётр не был бы собой, если бы всё ограничилось только учёбой. Русская делегация арендовала особняк Сэйс-Корт, принадлежавший известному писателю и садовнику Джону Ивлину, который гордился своим садом и живой изгородью из остролиста. Когда русские гости съехали, хозяин дома, мягко говоря, опешил. Живая изгородь была уничтожена — через неё катали друг друга на тачках. Газоны были вытоптаны, портреты предков Ивлина использовались в качестве мишеней для комнатной стрельбы, а одну из стен, выходившую на гавань, вообще разломали, чтобы можно было смотреть на корабли. Английская казна, скрепя сердце, возместила ущерб, списав все на издержки дипломатии. Сам Пётр к этому относился философски: работа тяжёлая, отдых должен быть активным. Кстати, в список «активного отдыха» попала и актриса Летиция Кросс, которой царь на прощание подарил 500 фунтов — сумму по тем временам огромную. Видимо, уроки английского проходили успешно.

Если рассматривать визит с точки зрения высокой политики, то это был провал. Главная цель Великого посольства — сколотить коалицию против Турции — рассыпалась в прах. Европе было не до турок, все готовились делить гигантское наследство испанского престола. Австрия и Англия мечтали помириться с султаном, чтобы развязать себе руки против Франции. Пётр быстро понял, что с такими «союзниками» каши не сваришь. Зато он увидел другую перспективу, Балтику. Пока дипломаты в Вене и Лондоне плели интриги, Пётр вербовал кадры. Из Англии и Голландии в Россию потянулись сотни специалистов: корабелы, инженеры, офицеры. Царь вез домой живой капитал — мозги. Визит пришлось прервать из-за вестей о бунте стрельцов. Пётр умчался в Москву, чтобы сменить европейский кафтан на палаческий фартук, но «английский урок» он усвоил. Россия готовилась стать империей.

Итак, дамы и господа, город Сидней, разгар австралийского лета, 26 января 1808 года. По пыльным улочкам маршируют четыре сотни солдат с примкнутыми штыками, играет полковой оркестр, вокруг суетятся зеваки. Солдаты шагают к Дому правительства — свергать губернатора Уильяма Блая. В Австралии это событие знают как «Ромовый бунт», единственный успешный вооружённый захват власти за всю историю континента. И если имя губернатора вам показалось знакомым, то да, им был тот самый капитан Блай, который за двадцать лет до этого уже пережил самый знаменитый бунт в истории мореплавания — на корабле «Баунти».

Чтобы понять местный «вайб», нужно взглянуть на Новый Южный Уэльс начала XIX века. Это была гигантская тюрьма под открытым небом, население которой состояло из каторжников, бывших каторжников и тех, кто этих каторжников охранял. Причём охрана, гордо именовавшаяся Корпусом Нового Южного Уэльса, по своим моральным качествам часто уступала подопечным. В колонии царила уникальная экономическая модель, завязанная на алкоголе. Звонкой монеты не хватало, поэтому универсальной валютой стал ром. Им платили зарплату, за него покупали землю, им давали взятки. Офицеры Корпуса быстро сообразили, что монополия на ввоз и продажу спиртного превращает их в настоящих королей жизни. Так они стали «ромовой аристократией», а фактически — первой в истории Австралии мафией. В народе их прозвали «Ромовым корпусом».

Лондон, уставший от бардака в колонии, решил прислать «твёрдую руку». Выбор пал на Уильяма Блая. В Адмиралтействе, видимо, решили, что человек, выживший после бунта на «Баунти» и проплывший тысячи миль в открытой шлюпке, справится с кучкой коррумпированных офицеров. Блай был честным служакой, отличным навигатором и совершенно не умел в компромиссы. Такой капитан Смоллетт, только настоящий. Прибыв в Сидней в 1806 году, Блай начал действовать так, как привык на капитанском мостике: раздавать приказы и требовать подчинения. Он решил разрушить «ромовую экономику», запретив использовать спиртное в качестве оплаты труда. Для местных олигархов в мундирах это было равносильно объявлению войны.

Главным оппонентом губернатора стал Джон Макартур — бывший офицер, ставший богатейшим землевладельцем и пионером овцеводства (именно он привез в Австралию мериносов), Макартур обладал характером бультерьера. Если Блай был тараном, то Макартур — каменной стеной. Конфликт разгорался постепенно. То Блай отберёт у военных незаконно присвоенные земли, то запретит ввоз перегонных кубов для производства спирта. Губернатор искренне считал, что спасает колонию от пьянства и коррупции. Офицеры же и Макартур считали, что губернатор лезет в их карман и мешает зарабатывать. А когда Блай решил судить Макартура за нарушение портовых правил и подстрекательство к мятежу, суд превратился в фарс: офицеры, которые должны были судить своего подельника, просто отказались подчиняться губернатору. Блай, недолго думая, пригрозил обвинить их всех в государственной измене. Это стало точкой невозврата.

Утром 26 января майор Джордж Джонстон, командир «Ромового корпуса», поддавшись уговорам Макартура, вывел солдат на улицу. Войска окружили резиденцию губернатора. Блай, понимая, что силы не равны (и, вероятно, вспоминая молодость на «Баунти»), попытался спрятаться, чтобы выиграть время и уничтожить секретные документы. Позже мятежники запустили в народ язвительную байку, будто бы нашли сурового губернатора дрожащим от страха под кроватью, в пыли и пуху. Картинка получилась смешная и унизительная, и она надолго прилипла к репутации Блая, хотя историки сильно сомневаются в её правдивости. Скорее всего, это был чистой воды чёрный пиар — победители всегда пишут историю, особенно если у них монополия на типографию.

В итоге законного представителя британской короны арестовали собственные солдаты. Следующие два года колонией управляла военная хунта во главе с Джонстоном и Макартуром. Блая держали под домашним арестом, а потом и вовсе посадили на корабль, который болтался у берегов Тасмании. Новости в XIX веке путешествовали медленно, но когда весть о перевороте дошла до Лондона, в Уайтхолле схватились за голову. Свержение королевского губернатора — это не шутки. Однако Британия была занята войнами с Наполеоном, и ей было не до разборок на краю света. Решение приняли соломоново. Блая признали жертвой, но восстановили в должности ровно на один день — чтобы соблюсти приличия. Сразу после этого его отозвали в Англию. Мятежников тоже не погладили по головке: майора Джонстона отдали под трибунал и с позором уволили из армии (что, впрочем, не помешало ему вернуться в Австралию и жить там богатым частным лицом). «Ромовый корпус» расформировали и вывезли домой, заменив нормальным армейским полком под командованием нового губернатора Лаклана Маккуори.

Самое удивительное в этой истории — судьба Блая. Казалось бы, человек, допустивший два мятежа за одну жизнь, должен быть списан на берег с волчьим билетом. Но нет. Вернувшись домой, он получил звание контр-адмирала, а затем и вице-адмирала. Видимо, в Адмиралтействе оценили его принципиальность, пусть и граничащую с бараньим упрямством. Он умер в декабре 1817 года в Лондоне почтенным человеком.

Бретань, середина XIV века. Идёт война за бретонское наследство — местечковый династический спор, который быстро всасывается в общую мясорубку Столетней войны. На герцогскую корону претендуют два человека: Карл де Блуа, за которым стоит французская корона, и Жан де Монфор, которого поддерживают англичане. Пока Карл де Блуа сидит в английском плену после битвы при Ла-Рош-Дерьене в 1347 году, его партия пытается удержать позиции. Англичане же, пользуясь случаем, закрепляются в Бретани — у них там свои гарнизоны, свои капитаны (так тогда называли командиров наёмных отрядов) и своё понимание порядка.

И вот, в марте 1351 года, случается событие одновременно абсурдное и очень характерное для эпохи. В Бретани, примерно в тринадцати километрах друг от друга, стоят два замка. Жослен удерживает Жан де Бомануар, маршал Бретани (один из высших военных чинов герцогства) и сторонник Карла де Блуа. В Плоэрмеле же сидит английский капитан Роберт Бембро, с которым не совсем всё ясно — он то ли англичанин, то ли немец, некоторые источники называют его Ричардом, некоторые — именуют Брандебурхом, что указывает на его вероятное происхождение из Бранденбурга. Так или иначе, но служит он английскому королю.

Так вот, этот Бембро со своим гарнизоном демонстративно плюёт на перемирие. Его люди грабят окрестности, вымогают, бесчинствуют. Местные крестьяне бегут к Бомануару, умоляя того что-то с этим сделать. Бомануар, будучи человеком вспыльчивым и щепетильным в вопросах чести, отправляет к Бембро гонца с формальной претензией — дескать, гражданин, уймитесь по-хорошему. А Бембро совсем не по-рыцарски шлёт его на хер.

И вот мы потихоньку подходим к тому, ради чего мы вообще завели этот разговор. Оскорблённый Бомануар вызывает Бембро на поединок — вполне привычный для XIV века способ уладить разногласия между двумя рыцарями. Бембро, однако, предлагает расширить формат, и вместо одной пары бойцов выставить по двадцать или тридцать человек с каждой стороны и устроить коллективный бой. Бомануар почти не раздумывая соглашается. Так рождается «Битва тридцати» — сражение по предварительному сговору, которое современники потом назовут самым блестящим примером рыцарской доблести.

Они выбирают место — поле ровно на полпути между замками, у старого дуба под названием Ми-Вуа, что означает «половинный путь». Вокруг собираются зрители: крестьяне, мелкие дворяне, просто любопытные из окрестных деревень. Назначают распорядителей — они подадут сигнал к началу и проследят, чтобы никто из наблюдателей не вмешивался в схватку. Всем, кто не участвует, приказывают отойти подальше и не соваться.

Команды существенно различаются по своему составу. На французской стороне все тридцать бойцов — бретонцы, люди местные. Бомануар привлёк девять рыцарей и двадцать одного оруженосца, то есть, по сути, родню, соседей и давних соратников. Эти люди знали друг друга годами, многих связывали кровные узы.

А вот с английской стороны картина куда более пёстрая. Из тридцати бойцов лишь восемь настоящих англичан. Среди них, кстати, Хью Кэлвли и Роберт Ноллес — в будущем они вырастут в заметных командиров вольных отрядов (независимых наёмных соединений, кормившихся войной) и будут наводить ужас на французские земли. Есть ещё немецкий наёмник Крокар — о нём хронисты отзываются как о самом опасном бойце в отряде Бембро. Остальные — фламандцы, бретонские перебежчики, немецкие искатели приключений. Интернациональная бригада, собранная по принципу «кто согласился за долю в добыче».

26 марта 1351 года все собираются у дуба Ми-Вуа. Бойцы с обеих сторон сначала идут к мессе, потом молятся и вооружаются. Набор оружия стандартный для пешей схватки: мечи, кинжалы, боевые топоры, булавы, фальшионы. Кто-то выбирает совсем специфические штуки — например, боевой молот. Доспехи — кольчуги, бригантины, латные элементы. Все пешие — это принципиальное условие.

Стороны сходятся, звучит сигнал. Первые минуты остаются за людьми Бембро: чувствуется, что они опытнее в подобных свалках. Почти сразу погибают двое французов. Бомануару рассекают лицо, кровь заливает ему глаза, стекает в рот и на подбородок. Он ничего не видит, оступается, хрипит. Он просит воды. Его соратник Жоффруа дю Буа бросает: «Пей свою кровь, Бомануар, и жажда пройдёт». Он рывком поднимает командира, пихает плечом вперёд, и бой продолжается.

Когда бойцы с обеих сторон выдыхаются настолько, что у всех гудят плечи, а оружие становится неподъёмным, распорядители объявляют перерыв по обоюдному согласию. Раненых перевязывают, кому-то дают глоток вина, кто-то просто оседает на траву, тяжело дыша, и еле находя силы поднять забрало. Зрители, всё это время стоявшие по краям поля, наблюдают за передышкой молча, и только птицы, рассевшиеся на дубе и бесконечно равнодушные к людским глупостям, щебетом воспевают долгожданную весну.

Снова сигнал. И они снова сходятся. Усталые, злые, они движутся так, будто переходят реку вброд прямо в доспехах. В давке погибает Роберт Бембро, и толком даже не ясно, кто именно из французов его убил. Англичане, увидев гибель капитана, перестраиваются в плотное кольцо, становясь спиной к спине. Негласным лидером становится немец Крокар, он дерётся будто одержимый, грязно бранится по-немецки, отбивая атаку за атакой, и кажется, что французы вот-вот дрогнут и посыплются.

И тут случается эпизод, который позже подпортит безупречную картину рыцарского поединка. Молодой оруженосец Гийом де Монтобан выскальзывает из схватки, садится на коня и с разгону врезается в плотные ряды англичан. Он опрокидывает семерых. Обессиленные пехотинцы ничего не могут противопоставить могучему скакуну. Воспрянувшие духом французы немедленно набрасываются на оглушённых противников и довершают разгром.

С английской стороны убиты девять человек, включая самого Бембро. Остальные тяжело ранены и сдаются в плен. Французские потери источники оценивают по-разному: то ли трое убитых, то ли чуть больше. Пленных вскоре отпускают за чисто символический выкуп, без всяких казней и издевательств.

Никакого военного значения так называемая Битва тридцати не имела. Война за бретонское наследство продлится ещё тринадцать лет, и Карл де Блуа в итоге проиграет: его убьют в битве при Оре в 1364 году, а герцогство отойдёт дому Монфор. Но Битва тридцати осталась в народной памяти — и осталась надолго.

Хронист Жан Фруассар, также живший в XIV веке и спустя годы лично встречавший нескольких участников боя, описывает его с неприкрытым восхищением: «Воины с обеих сторон держались столь доблестно, как если бы все они были Роландами и Оливье». Современники действительно видели в Битве тридцати некий идеал поведения — рыцари дерутся не ради трофеев или земли, а ради чести, ради дам и ради того, чтобы о них говорили в замках и на площадях. Но есть и другая версия. Уже в 1370-е годы появляется анонимная бретонская баллада — и там всё подано иначе. Бембро и его люди — это шайка грабителей, терроризирующая местное население. Бомануар — защитник слабых, крестьянский заступник. Англичане — беспощадные чужаки, французы — свои, местные, благородные. Баллада становится популярной в народе, её продолжают петь даже четыре века спустя, с ней на устах идут в бой крестьяне, поднявшиеся против революционного правительства во время Вандейского мятежа в конце XVIII столетия.

В XIX веке, после того как Бретань окончательно стала частью Франции, эту версию подхватывает официальная пропаганда. Наполеон в 1811 году заказывает монумент на месте битвы. Ставят его позже, в 1819 году, при Людовике XVIII, и снабжают надписью: тридцать бретонцев «сражались, чтобы защитить бедняков, крестьян и ремесленников, и одержали победу над иностранцами». Обелиск стоит там до сих пор, ровно между Жосленом и Плоэрмелем.

Англичане, разумеется, смотрят на всю эту историю иначе. В их интерпретации Монтобан, забравшийся на коня, попросту сжульничал. Договаривались о пешем бое — изволь соблюдать правила. Победа французов при таком раскладе уже не выглядит легитимной. Эту версию событий изложил Конан Дойль в романе «Сэр Найджел». Его Бембро — честный рыцарь, играющий по правилам, а французы берут верх только потому, что нарушают уговор и затаптывают противника.

Историк Стивен Мюльбергер, который перевёл и проанализировал все доступные источники по теме, пришёл к выводу, что современников интересовало не то, кто победил, а то, как именно был совершён этот подвиг. Готовность всех участников соблюдать правила, драться до конца, не выходить из боя при ранении — вот что считалось по-настоящему ценным. С этой точки зрения обе стороны показали себя достойно. Но если представить, что сегодня шестьдесят вооружённых людей встретились бы в чистом поле, чтобы выяснить отношения таким же способом, их бы просто арестовали. А тогда — ставили в пример и слагали баллады. Вот так и выглядела рыцарская культура в своём зените. Не ищите в ней логики, она — про другое.

К апрелю 1865 года Гражданская война в США уже, в общем-то, кончилась, и главнокомандующий федеральных войск генерал Грант раздавал последние приказы, больше касавшиеся снабженческих вопросов, нежели чисто военных. Один из таких приказов регулировал возвращение домой освобождённых из плена солдат-северян. Армейские казначеи платили капитанам пароходов, что перевозили солдат, по пять долларов за каждого рядового и по десять — за офицера. Отличные деньги, «живые», полновесные. Именно столь щедрые расценки заставили капитана колёсного деревянного парохода «Султанша» взять на борт намного больше людей, чем дозволяли нормы безопасности. Перегрузка привела к катастрофе, унесшей сотни жизней, но уже спустя неделю о трагедии почти не вспоминали, потому что все газетные полосы в тот месяц занимало убийство президента Линкольна, случившееся 14 апреля 1865 года, и эта новость полностью заглушила остальные.

Судно построили в Цинциннати в 1863 году. Длина корпуса составляла 79 метров, оно несло три палубы, две трубы и по проекту могло принять до 276 каютных и 400 палубных пассажиров. Котлы работали на дровах и угле, воду для них забирали прямо из мутной Миссисипи, поэтому механики каждые несколько часов продували систему, выгоняя скопившийся песок и глину. В обычные рейсы «Султанша» возила коммерсантов, скот и хлопок. Но в апреле 1865 года один из её совладельцев и капитан Дж. Мэсон увидел возможность сорвать жирненький куш. В городе Виксберге скопились тысячи бывших пленных из лагерей Андерсонвилль, Мейсон и Кахаба. Как уже было сказано, правительство пообещало щедро заплатить за каждого доставленного в Сент-Луис. Прикинув потенциальную выгоду, Мэсон заключил, что нормативы вместимости — это скорее рекомендации, а не строгие правила, и устно заверил армейских чиновников, что возьмёт на борт ровно столько людей, сколько прикажут.

Приказ не заставил себя ждать и оказался щедрым. На пароход поднялись 2239 солдат, к которым присоединились 85 членов экипажа и около семидесяти платных пассажиров. В сумме на борту оказалось почти 2400 душ, в три с половиной раза больше проектной нормы. Бывшие пленники, многие из которых по два года не видели чистой простыни, всё равно были счастливы. Солдат Честер Берри, воевавший под Фредериксбургом, записал, что никогда не встречал более радостной толпы, чем эти голодные, измученные люди. Большинство провело в плену долгое время и теперь, предвкушая возвращение домой, совершенно не обращало внимания на невероятную тесноту. Действительно, свободного места не осталось нигде. На нижних палубах люди спали вповалку, они запрудили все коридоры и трапы, забрались даже в машинное отделение, где несколько десятков человек согласились терпеть грохот и жар просто ради того, чтобы поскорее вернуться к женам и детям.

Идти предстояло вверх по течению, мимо островов, которые лоцманы прозвали «Старой курицей с цыплятами». Ночь 26 апреля выдалась особенно тёмной. В Мемфисе ненадолго пришвартовались, погрузили уголь и провиант, а механики на скорую руку продули правый котёл, чьё состояние уже вызывало разногласия в машинной команде. Старший механик Нэйт Уинтрингер требовал полной остановки и тщательной прочистки, однако капитан торопился: каждый час простоя грозил срывом контракта, а значит, и потерей пятидолларовых барышей. Около полуночи «Султанша» отошла от пристани. Вахту у штурвала занял лично капитан Мэсон, а бывшие пленники спали, заполнив все проходы сплошной массой в синих мундирах.

В 2:40 ночи 27 апреля, примерно в восьми милях выше Мемфиса по течению, правый котёл взорвался. Рвануло так, что носовая надстройка вместе с людьми рухнула вниз, а одну из труб выбросило за борт. Вторая труба обрушилась прямо на палубу, где вповалку лежали спящие. Горячий пар, осколки металла и деревянная щепа шрапнелью разлетелись во все стороны, и почти мгновенно вспыхнул огонь, который за несколько секунд охватил сухую, пропитанную маслом древесину корпуса. Левый котёл уцелел, и машина продолжала натужно толкать судно вперёд, отчего встречный ветер гнал пламя от носа к корме. Те, кто ещё несколько мгновений назад спали, оказались в огненной ловушке. Выходы заволокло дымом, палубы под ногами прогорали и проваливались целыми секциями, увлекая вниз десятки и сотни людей. В кромешной темноте взвился хор криков, сквозь который, будто затухающий пульс отходящего, слышался мерный стук машины. Пароход умирал, как и человечки в его утробе.

Лейтенант Джо Эллиот позже описал свой путь сквозь этот хаос. Продираясь на корму, он откинул матерчатый занавес женского салона и вдруг наткнулся на даму, которая строго спросила: «Что вам здесь нужно, сэр?». Посреди рёва огня и человеческих криков кто-то продолжал хвататься за нормы приличия в надежде сберечь уже пустивший трещины рассудок. Эллиот молча прошел мимо и выбрался на верхнюю палубу. То, что он там увидел, не требовало пояснений: «Палубы обрушились, одна труба упала за борт, среди языков пламени метались солдаты. Выскакивая из огня, они бросались в воду, прыгали по одному и по нескольку человек. Прыгая за борт, солдаты ударялись не о воду, а о головы уже ранее прыгнувших туда, калеча и их и себя».

Единственным выжившим офицером из экипажа оказался механик Уинтрингер, который вместо того, чтобы спасать товарищей, предпочёл спастись сам: «Выломав из окна какой-то каюты деревянную штору, я прыгнул за борт». Он не задумывался о приличиях. Он просто хотел жить. Очень хотел. И спустя миг его вместе со шторой уже мягко подхватило течение, что несло обожженных и изувеченных людей вниз, к Мемфису.

Гул взрыва услышали на броненосце «Эссекс», стоявшем на якоре у форта Пикеринг, но сначала смогли различить лишь горящее пятно где-то вдалеке. Капитан немедленно отправил к месту катастрофы шлюпки. Однако спасательная операция быстро столкнулась с неожиданным препятствием. Часовые форта согласно уставу имели приказ не подпускать неопознанные лодки, опасаясь нападения партизанских отрядов южан, которые отказались признать капитуляцию. Когда шлюпка лейтенанта Берри подошла к берегу, чтобы высадить окоченевших людей, часовой выстрелил и потребовал причалить для досмотра. Лейтенант объяснил, что тонут люди. Часовой ответил, что действует строго по инструкции. Пока шла эта дискуссия, в темноте рядом захлёбывались водой те, кто ещё минуту назад держался на обломках. Стрельба и задержки прекратились только на рассвете, когда полковник лично обошёл посты. К тому времени большинство людей, остававшихся в воде, уже погибли.

Число жертв катастрофы окончательно подсчитали позже. На борту находились 2394 человека. Сразу погибли 1653, ещё более семидесяти скончались в ближайшие дни в госпиталях от ран и переохлаждения. Спасся 741 человек. Это была крупнейшая катастрофа на речном транспорте за всю историю и самая смертоносная водная трагедия XIX века. Однако апрель 1865 года уже был перенасыщен событиями. 14 апреля в театре Форда застрелили президента Линкольна, и страна облачилась в траур. Траурный поезд с телом президента медленно пересекал континент, собирая толпы скорбящих, и эта процессия целиком захватила внимание газет. На таком фоне гибель полутора тысяч рядовых на Миссисипи превратилась для редакций в статистическую сводку. «Нью-Йорк Таймс» отвела крушению несколько абзацев на четвёртой полосе.

Постепенно история обросла слухами и версиями. Много позже лежавший на смертном одре шпион Конфедерации Роберт Лауден в своей последней исповеди утверждал, что именно он пронёс на борт «Султанши» угольную бомбу — кусок угля, начинённый взрывчаткой. Южане действительно массово изготавливали такие мины, и версия о диверсии долгое время будоражила общество. Проверить признание Лаудена не удалось, зато оно давало удобную возможность списать катастрофу на происки врага, отвлекая внимание от очевидной халатности: перегруженный котёл, грязная вода, спешка и жадность капитана Мэсона, который никогда уже не даст показаний — его тело опознали через несколько дней по кольцу с гравировкой. Компания-владелец быстро оценила убытки и вскоре спустила на воду новый пароход с тем же названием, «Султанша №2». Армия тем временем выплатила семьям погибших по пятьдесят долларов за человека. Ровно столько в том сезоне стоил в Цинциннати отрез приличной ткани на мужской костюм.

В семидесятых годах XIV века Италия постепенно приходила в себя после общеевропейской эпидемии чумы. Черная смерть уже собрала свою жатву, но выжившие не спешили каяться, а скорее наоборот — спешили жить, делить власть и менять границы. Сегодня речь пойдет о Флоренции — городе банкиров, сукноделов и людей, которые умели считать деньги лучше, чем кто-либо в Европе. И в 1375 году Флоренция объявила войну самому наместнику Бога на земле.

Этот конфликт вызревал давно. Папская курия, сидевшая тогда в уютном Авиньоне под крылом французских королей, чаяла вернуть свое влияние в Италии. Папа Григорий XI начал прибирать к рукам Романью и Умбрию. Для Флоренции это звоночек, ведь теперь папские владения грозили взять республику в клещи. Поводом для войны стала еда. Тоскана страдала от неурожая, и Флоренция попросила зерна у папского легата в Болонье. Легат, кардинал Гийом де Ноэлле, ответил отказом. «Нет хлеба? Ешьте, что хотите». Более того, весной 1375 года в сторону Флоренции двинулось войско англичанина Джона Хоквуда, самого знаменитого наёмника эпохи, известного в Италии как Джованни Акуто («Острый»). Его «Белый отряд» славился дисциплиной и полным отсутствием сентиментальности.

Флорентийцы не стали ждать, пока английские длинные луки начнут петь свои песни под их стенами. Город откупился. Целых 130 000 флоринов сразу, плюс пожизненная пенсия, плюс ежегодные выплаты. Это была колоссальная взятка, которая позволила Хоквуду пересмотреть свои планы и временно не сжигать тосканские виллы. Отдав последние деньги наёмнику, флорентийцы крепко осерчали на папу. Осерчали так, что в июле 1375 года город заключил союз с Миланом — своим давним врагом, — и начал войну. Для управления боевыми действиями была создана специальная комиссия: «Восемь войны» (Otto della guerra). Горожане тут же прозвали этих комиссаров «Восьмью святыми» (Otto santi), ведь только истинные святые могли набраться наглости воевать против самого папы римского, рискуя бессмертной душой и, что важнее, земными активами. В эту восьмерку вошли представители лучших фамилий и гильдий — от Барди до Строцци. Эти люди, привыкшие сводить дебет с кредитом, теперь сводили счеты с церковью.

Флоренция развернула масштабную пропагандистскую кампанию. Их агенты наводнили папские города и мутили там воду, подстрекая местных к мятежу против святейшего «угнетателя». И это сработало. Чита ди Кастелло, Перуджа, Фолиньо, Сполето — города восставали один за другим, изгоняя папских чиновников. За несколько месяцев папа потерял контроль над десятками крепостей. Но Григорий XI тоже был не пальцем делан, и 31 марта 1376 года он наложил на Флоренцию интердикт. Фактически, папа объявил флорентийцев вне закона и разрешил любому монарху Европы конфисковывать их имущество и даже обращать их в рабство. Для торговой республики, чьи купцы работали от Лондона до Константинополя, это была экономическая катастрофа.

Война же только набирала обороты. Папа, понимая, что духовным оружием каши не сваришь, нанял бретонских наёмников. Командовать ими был поставлен кардинал Роберт Женевский, к слову — будущий антипапа Климент VII. Но это будет потом. А пока, в начале 1377 года, бретонцы под командованием пока ещё кардинала заняли Чезену. Жители города, уставшие от грабежей, попытались сопротивляться. Роберт Женевский пообещал им прощение, если они сложат оружие. Они поверили слову кардинала. Зря. Как только горожане сдали мечи, кардинал приказал наёмникам: «Убейте их всех». Началась резня. По разным оценкам, было убито от 3000 до 8000 человек — мужчин, женщин, детей. Чезена обезлюдела. Это событие, вошедшее в историю как «Кровавая баня в Чезене», потрясло даже привыкшую к насилию Италию. «Война Восьми святых» окончательно утратила всякий налет благородной борьбы за свободу и превратилась в грязную бойню. Даже наёмник Хоквуд, человек без особых предрассудков, в итоге перешел на сторону Флоренции — то ли из-за денег, то ли потому, что служить «Мяснику из Чезены» стало совсем уж дурным тоном.

В итоге война зашла в тупик. Флоренция теряла деньги (интердикт работал), папа терял остатки авторитета. Как это часто бывает в истории, всё решила случайность. В марте 1378 года Григорий XI умер. Римский конклав, под вопли толпы, требовавшей «римлянина или хотя бы итальянца», избрал Урбана VI. Новый папа хотел мира с Флоренцией, чтобы сосредоточиться на борьбе со своими же оппозиционными кардиналами (что вскоре приведет к Великому западному расколу). В июле 1378 года в Тиволи был подписан мирный договор. С Флоренции сняли злокозненный интердикт, и флорентийские купцы смогли выдохнуть. Взамен город обязался выплатить Святому Престолу от 200 000 до 350 000 флоринов (источники разнятся, но в любом случае это был годовой бюджет небольшого королевства). Кроме того, пришлось вернуть конфискованное церковное имущество.

«Война Восьми святых» закончилась, оставив после себя разорённые города, тысячи трупов в Чезене и пустую казну во Флоренции. Но она показала, что время, когда папа мог одним словом ставить города и даже монархов на колени, уходило. Наступала новая эра, где деньги и наёмные клинки значили больше, чем анафемы.