Хотя нет. Вечер всё же особенный.

Пока я готовлю ужин, она болтает ногами на барном стуле и рассказывает про своих новых коллег. На ужин, естественно, её любимые крылышки в фирменном соусе от Калеба и рис. Я киваю, подкидываю мясо на сковороде и чувствую, как мне не хватало её рядом. Будь моя воля, я бы и не отпускал её никогда в Линкольн, но разве смею? В груди внезапно печёт от нагрянувшей тоски: она только приехала, а я уже заведомо понимаю, как мне будет тоскливо в воскресенье. Гнусные мысли забиваются в каждый уголок, так что я почти теряю суть её рассказа о странниках. Хотя чего я там не знаю?

Мэй вдруг внезапно затихает, и я поворачиваю голову. Она задумчиво пялится в телефон и задумчиво потягивает соломинку с яблочным соком.

— Что за перерыв в вещании? — я вдруг щёлкаю пальцем у неё перед носом, чтобы привлечь её внимание.

Она пару раз глупо моргает и хмурит брови, хлопая меня по руке, но тут же снова становится серьёзной.

— Нет, ничего, — отмахивается Мэй, — просто…

— Просто?

— Калеб, а тебе часто писали любовные письма в школе? — она блокирует телефон и убирает его в сторону.

Я замираю с лопаткой в руке. Чуть опешив, я прокручиваю в голове вопрос, не потому что я не знаю ответа, а потому что она никогда не спрашивала об этом раньше. Мы уже давно вместе, она знает всё обо мне, ну, или почти всё. У нас никогда не было друг от друга секретов.

— С чего вдруг ты спрашиваешь? — я переворачиваю крылышки, хотя им уже пора быть на тарелке.

— Просто интересно. Ты был популярным, — она задумывается на секунду, словно вспоминает школьные годы, — капитан баскетбольной команды как-никак…

— Ты говоришь так, будто тебя это расстраивает, — я усмехаюсь и выключаю плиту.

— Не то чтобы, — хмыкает она, делая немного виноватый взгляд, который я путаю с раздосадованным,— просто… мне вот не писали.

Конечно, не писали. Я постарался. Сколько раз я видел, как кто-то из парней слишком долго смотрит в её сторону, но никто не делал никаких попыток, а если и делали, то я сразу расставлял все точки над «и». Потому что все знали: если ты смотришь на неё, то будешь иметь дело с Калебом. Особо смелые всё же успевали подсовывать письма ей в шкафчики, передавали через подруг, подкидывали в рюкзак на физкультуре, но я как наглый воришка караулил момент. Я не давал никому даже шанса приблизиться к ней, потому что одна только мысль о том, что кто-то притрагивается к ней, сводила меня с ума.

Я не читал их, мне было плевать, что там написано. Я просто знал, что если она прочитает их, она может подумать о ком-то другом. А я не мог этого допустить, потому что она была моя. Она всегда была моя.

— Ладно, не бери в голову, — она прерывает мой поток мыслей и отмахивается, видимо, я слишком сильно задумался. — Что там с ужином?

Она лукаво улыбается и хитро прищуривается, в глазах уже нет той задумчивой грусти только голод и любопытство. Кажется, она и правда не хочет копаться в прошлом. Или просто устала. Я не настаиваю, пусть этот маленький секрет останется моим маленьким секретом, ведь у нас уже давно есть тайны друг от друга, вопреки нашему правилу ничего друг от друга не утаивать. Да и мы уже давно не дети.

— Уже готов, прошу к столу, мисс, — я ставлю перед ней тарелку, — надеюсь, «Ресторан у Калеба» оправдает все ваши ожидания и вы обязательно оставите отзыв.

Она фыркает, берёт вилку и с подозрением осматривает крылышки, будто самый строгий критик, пытаясь подыграть мне в этом нелепом спектакле. К слову, Мэй никогда не ела крылья вилкой. Особенно мои.

— Весьма, — она говорит и продолжает жевать, — неплохо.

Я усмехаюсь, оперевшись локтями о стойку, смотрю на неё и жду продолжения, но она держит паузу ровно настолько, чтобы я начал сомневаться. У неё это хорошо получается — держать интригу, но я знаю её слишком долго, чтобы клюнуть на этот дешёвый трюк.

— Весьма неплохо? — переспрашиваю я. — В моём ресторане это звучит как оскорбление.

— Может быть, — она откусывает ещё, — я поставлю вам высокую оценку.

Она жуёт, не глядя на меня, и я вижу, как дрожит уголок её губ. Строит из себя важного гостя. Я подыгрываю и выпрямляюсь, поправляя несуществующий галстук.

— И от чего же зависит эта высокая оценка, мисс?

— От многого, — она задумчиво смотрит в потолок, пережёвывая, поддевает на вилку кусочек риса, — например, от того, есть ли у вас десерт, ну, или от того, насколько быстро вы принесёте мне ещё сока.

— Сок — через пять секунд, — я уже иду к холодильнику, открываю дверцу и достаю пакет, — а что насчёт десерта, всё зависит от того, что вы хотите.

— А что есть?

— Хм, — я притворно задумываюсь, — ну, я могу испечь яблочный пирог или сделать шарлотку. В конце концов, дать вам печенье, которое я купил в магазине и выдал за своё.

Она ставит пустой стакан на стойку, довольно улыбается и облизывает пальцы. Смотрит на меня с лёгкой хитринкой, и я понимаю, что она играет свою роль до конца.

— Давайте пирог оставим на завтра, — говорит она, зевая и прикрывая рот рукой — похоже, устала за сегодня. — А я авансом поставлю вам все пять звёзд.

— Щедро, — я забираю у неё тарелку, ставлю в раковину,— но боюсь, завтра вы будете слишком заняты сборами.

— Да ладно тебе, я быстро соберусь, ты и не заметишь.

Я улыбаюсь, но внутри что-то сжимается. Выходные пролетят, а я и не замечу, как снова останусь один в этой пустой квартире. Как же мне всё-таки её мало! Привязал бы её к себе тугим канатом, что не развяжешь, сколько ни пытайся. Недавняя игривость вдруг сменяется тоской по ещё не уехавшей Мэй. Я знаю, что она приедет, но знание не убирает пустоту, которая разливается в груди, стоит ей сесть в поезд. Время идёт, а я, кажется, ещё больший эгоист, чем был в студенчестве и школьные годы. Ты неизлечимый собственник, Калеб. Я просто хочу, чтобы она знала: даже когда она уезжает, я думаю о ней.

Мы ещё немного болтаем, но я замечаю, что Мэй зевает всё чаще, глаза слипаются, и она начинает клевать носом. Я понимаю, что разговор подходит к концу. Я целую её в лоб и провожаю в комнату. У нас ещё будет завтрашний день. Как осёл, стою у двери, прислонившись лбом к косяку, будто если я простою достаточно долго, время остановится и воскресенье не наступит.

Но время идёт. Почему-то вспоминаю сегодняшний разговор про письма. А ведь она и впрямь расстроилась из-за такой ерунды. Сколько лет прошло, а она помнит каждую пустоту в своём шкафчике. Видимо, время её тоже не изменило. Глупая-глупая Мэй, разве могла ты не нравиться кому-то?

Внезапно мне приходит в голову написать ей письмо, которого я лишал её почти всё подростковое время. Я хочу, чтобы она знала: я никогда не переставал думать о ней. Это будут не те письма, что я пишу каждый раз, когда отправляюсь на миссию. Нет. Те письма пахнут отчаяньем, несбывшимися мечтами и тоской. Совсем не похожи на подростковое любовное письмо, они больше как похоронки, только не скупые и формальные, что печатают в канцелярии штаба, — тут хоть есть искренность.

Иду на кухню и беру блокнот, который исписан моими черновиками и заметками ещё со времён, когда я вступил во Флот. Там были расписания, планы, какие-то расчёты. Страницы помятые, на некоторых даже просвечивают следы от кофе. Я перелистываю их, даже не вчитываясь в содержимое, и наконец нахожу чистый лист.

За окном проплывает город, мигают огни домов, провода как бусины тянутся в бесконечность. Мэй смотрит на них, прижимая к груди маленький пакет с яблочным пирогом, который Калеб успел засунуть ей в рюкзак, когда она не видела. Ещё тёплый, он пахнет корицей на весь вагон так, что у пассажиров наверняка разыграется аппетит.

Она убирает его обратно и достаёт книгу, которую читала по пути в Скайхевен. Какой-то глупый роман, который она купила по акции. Обложка уж очень понравилась, а на деле оказалось обычным подростковым чтивом. Герои влюблялись слишком быстро, действия их были слишком глупыми, а сюжет до смешного предсказуем. Она перелистывает очередную страницу, и из книги выпадает сложенный вдвое лист и пара полароидных снимков из фотобудки в торговом центре. На снимках — она и Калеб. Она не помнит, как эти снимки оказались в книге. Должно быть, Калеб положил их туда, пока она собиралась. Мэй проводит пальцем по его лицу на снимке и чувствует, как внутри разливается тепло.

Она разворачивает листок и узнаёт почерк Калеба.

«Моей пипсквик,

Я никогда не умел говорить красиво, и писать, честно говоря, тоже, да ты и сама знаешь, однако я всё же решился на эту затею. Ты говорила про любовные письма в школе, и, наверно, стоило мне признаться, что я тайно перехватывал все твои записки и крал их, как мелкий воришка, потому что не мог вынести мысли о том, что кто-то другой смотрит на тебя так же, как я.

Я до сих пор помню, как в старшей школе ты разговаривала с тем парнем из параллельного класса, и я весь урок не мог сосредоточиться, думая о том, как бы отвадить его подальше. И да, я порвал несколько его записок, прежде чем они попали к тебе. Знай, я не горжусь этим, но тогда мне казалось, что я защищаю тебя от всего мира. Называй меня эгоистом, ведь с тех пор ничего не изменилось.

Я всё ещё хочу быть тем единственным, о ком ты думаешь по утрам (и это не потому, что мы разговаривали с тобой перед сном), хочу думать, что ты приезжаешь ко мне не потому, что привыкла, а правда соскучилась. Потому что я уже скучаю. И я хочу быть тем единственным, кого ты выбираешь снова и снова.

Слишком многого хочу, скажешь ты?

Может быть. Но ты стоишь того, чтобы быть немного жадным. или много…

Твой Калеб»

Правая сторона кровати холодная. Ты протягиваешь руку, а там пусто. Подушка смята, и на ней лишь пара тёмных волос — словно доказательство, что Зейн всё же приходил домой.

В последнее время ты просыпаешься только, когда дверь входной двери хлопает. Твой слух обострился до предела — ты уже различаешь его шаги на лестничной клетке, то, как он бесшумно вставляет ключ в замок, как крадётся бесшумно, проходя мимо спальни, чтобы не разбудить. Ты никогда не спишь, когда он возвращается.

Вы съехались пару недель назад, а такое чувство, что ничего не изменилось. Ты просто стала просыпаться в чужой комнате и чужой постели, которую вы должны были сделать общей.

Ты здесь гостья, которая задержалась, которая распаковала чемодан, но так и не решилась повесить свои вещи рядом с его.

На плечиках в шкафу — его рубашки, его костюмы, его свитера. Ты подходишь и проводишь по хлопковым рукавам: идеальные стрелки, накрахмаленные манжеты, пуговицы с перламутровым блеском. Одна к одной, они висят тут как солдаты на построении.

Ты снимаешь с вешалки одну из белых рубашек и вдыхаешь еле уловимый аромат кондиционера для белья. Так пахнет Зейн. Ты закрываешь глаза и утыкаешься носом в ткань, чтобы хоть фантомно ощутить его присутствие рядом. В голове рисуешь образ широкой тёплой спины, к которой ты так любишь прижиматься по ночам, исполосованных шрамами предплечий и тёплых рук. Но стоит тебе открыть глаза, как всё рассыпается в пыль.

Ещё один выходной в одиночестве. Ты всё же решаешь разобрать чемодан, хотя есть ли какой-то смысл? Раскладываешь свои майки и джинсы, вешаешь платья и сарафаны. Наконец-то среди серых солдат появляются дезертиры в виде розовых футболок и юбок.

Доходишь до самого дна чемодана и замечаешь небольшой пакет, о котором ты уже успела позабыть. Мягкое кружево щекочет пальцы, крупная бирка болтается на трусиках, напоминая о бережной и ручной стирке при тридцати градусах. Как будто это бельё вообще увидит стиральную машину. Его снимут в первый же вечер, и оно даже не доживёт до рассвета. Ты купила его для особенного вечера, который так и не наступил.

Ты сжимаешь кружево в кулаке. Не для этого ты потратила половину своей премии, чтобы оно лежало на дне чемодана, придавленное свитерами и платьями.

Ты всё ждала. Ждала, когда он вернётся не под утро. Ждала, когда вы оба не будете падать с ног от усталости. Ждала свечей, ужина, вина, его рук, которые наконец-то развяжут эти чёртовы шёлковые ленточки.

Безумная мысль проползает в подкорку сознания, и ты мгновенно снимаешь с себя футболку, а за ней летят джинсы вместе с бельём. Кружево обхватывает бёдра, шёлк скользит по плечам, плотно обхватывая грудь. Бретели падают с плеч, словно заведомо понимают, что их будут снимать.

Ты задерживаешь дыхание, глядя на себя в зеркало. Чёрный комплект сидит как влитой — идеально, будто шили на заказ по твоим меркам. Тончайшее кружево рисует узоры на твоей коже, шёлк блестит при утреннем свете, повторяя каждый изгиб.

Твоя рука тянется к шкафу за белой рубашкой, чтобы прикрыть эту откровенную красоту. Ткань холодная опускается на плечи, заставляя тело покрыться мурашками от предвкушения своей маленькой шалости. Ты даже не удосуживаешься застегнуть пуговицы и поправить слегка съехавшее вниз плечо.

Ты берёшь в руки телефон и делаешь несколько снимков: выпячиваешь вперёд ножку, распахиваешь рубашку, делаешь вид, что поправляешь волосы. На одном из фото ты наклоняешься чуть ниже, и ткань рубашки натягивается на груди, обрисовывая кружево лифа, которое почти ничего не скрывает. Сквозь узор можно разглядеть очертания розовых ареол.

Наконец отбираешь из галереи самые красивые фото и отправляешь парочку Зейну, специально настраивая самоудаление на десять секунд, чтобы подразнить. Не хватало ещё, чтобы он сохранил их и пересматривал в ординаторской. Это только здесь и сейчас, чтобы он понял, как сильно ты соскучилась. Зейн не был глупым, вовсе нет, но порой простые истины были для него труднодоступны. Отправляешь без лишних подписей и кладёшь телефон экраном вверх.

Сердце колотится, и каждая секунда кажется вечностью. Наверняка занят или на операции, поэтому быстрого ответа ждать явно не стоило.

Фото так и остаются непросмотренными — ты заходишь в чат раз пять за вечер, но под сообщениями всё ещё висит «Не прочитано». Зейн молчит, не отвечает на сообщения, не появляется в сети.

Стрелки ползут к полуночи, и ты уже перестаёшь ждать, переодеваешься в обычную пижаму, смываешь с себя всю эту отчаянную смелость, оставляя только усталость. Ты лежишь на кровати, укрывшись одеялом, когда входная дверь щёлкает замком. Слышишь, как он бросает ключи на тумбу, как снимает пальто. Дверь в спальню открывается, и он заходит, ослабляя галстук — тянет за один конец, освобождая шею.

Ты показательно отворачиваешься и чувствуешь, как проминается матрац: он садится на край кровати, совсем близко, так что ты можешь почувствовать тепло его тела даже сквозь пижаму.

— Ты явно хотела, чтобы я попал в аварию, — в его голосе слышится лёгкая усмешка. — Фото в половине девятого утра, когда в десять у меня операция.

Запах больницы бьёт в нос, как только он наклоняется ближе, целуя тебя в затылок, спускаясь ниже к хребту. Зейн убирает твои волосы в бок и языком проходится по косточкам, что выглядывают из ворота футболки.

— Это чудо, что пациент выжил, — его голос щекочет шею, когда он целует ямку под ушком.

Его пальцы сжимают край одеяла, стягивают его вниз, открывая твоё плечо, лопатку, изгиб спины.

— Ты чуть не убила человека, прислав это перед моей сменой, понимаешь?

Рука скользит под футболку, ложится на твой живот. Пальцы спускаются ниже, задерживаются на поясе пижамных штанов.

— Тебя следует наказать за такую халатность, — он притягивает тебя ближе к себе. — Иди ко мне.

Твоя выдержка ломается, стоит ему попросить. Всё напряжение дня, ожидание, обида, отчаяние — всё это рассыпается, как карточный домик, что ты упорно строила целый день. Ты льнешь к нему кошкой, утыкаясь носом в шею, вдыхая родной запах.

Зейн гладит тебя по бёдрам, попутно усаживая тебя на колени и разворачивая спиной к своей груди. Ты чувствуешь, как его дыхание касается твоего затылка, как пальцы сжимают ткань пижамных штанов. Ты нетерпеливо ерзаешь и мычишь, когда руки его только скользят по ткани и не рвутся внутрь, к коже.

— Терпение, — шепчет он тебе в ухо, и от этого мурашки бегут по спине. — Ты две недели меня не видела, ещё две минуты потерпишь.

— Не хочу, — выдыхаешь ты, откидывая голову ему на плечо.

Ты хочешь его до дрожи в коленях, хочешь так сильно, что кажется — ещё секунда, и ты взорвёшься. Его пальцы скользят по твоим бёдрам снова и снова, дразня, не решаясь стянуть наконец эту дурацкую ткань.

— А чего хочешь?

— Тебя, — срывается с губ и повисает голодным честным отчаянием.

Зейн выдыхает: шумно, сбивчиво, как будто всё это время тоже держался на ниточке. И ниточка эта лопается со звонким треском.

— Повернись, — просит он тихо, но просьба эта больше граничит с приказом, и ты не в силах ослушаться. — И ложись.

Делаешь, как он просит, и устраиваешься у него на коленях. Пижамная футболка задирается до лопаток, открывая спину и поясницу, край кружевных трусиков, которые ты надела после душа назло ему. Штаны сползают вниз, оставляя кружево на бёдрах. Он гладит кожу на ягодицах — медленно, тяжело, пальцами оттягивая кожу.

Первый шлепок — звонкий, хлёсткий. Ты вздрагиваешь и выдыхаешь — протяжно, как кошка, которую погладили против шерсти. Второй — тяжелее, в то же место, и под кружевом уже горит, и боль смешивается с чем-то тягучим, вязким, что растекается где-то внизу живота.

Третий — по другой ягодице, и ты впиваешься пальцами в одеяло и часто дышишь, словно марафон пробежала. А Зейн гладит, успокаивает, спускается ниже, к бедру, к колену, к щиколоткам, ведёт пальцами вниз, отвлекая.

Два удара — почти одновременно, по обеим ягодицам. Ты вскрикиваешь — коротко, сдавленно, и замираешь, чувствуя, как он стягивает трусы вниз, открывая кожу, оставляя кружево болтаться где-то на бёдрах. Чувствуешь, как липкая ниточка влаги тянется от бедра до самой косточки на стопах.

— А теперь открой рот, — шепчет он, поднося ткань к твоим губам.

Ты размыкаешь губы, впуская кружево, и на языке оседает твой собственный вкус. Терпкий, солоноватый — вкус ожидания, вкус двух недель пустоты, вкус того, как сильно ты хотела его всё это время. Ткань и без того влажная, смешивается со слюной, кружево царапает нёбо, заполняет рот, лишая слов, лишая возможности просить — только принимать, только чувствовать, только дышать глубоко, прерывисто, пока его ладони отпечатываются на твоей коже.

Удар — не сильный, но чувствительный, по тому месту, где кожа уже горит. Ладонь снова ложится на ягодицу — тяжёлая, горячая, неумолимая. Гладит, а потом снова опускается — звонко, хлёстко, заставляя тело вздрагивать. Пять. Шесть. Семь. Ты уже не считаешь, только шипишь сквозь кружево, сжимаешь пальцами простыню, чувствуешь, как влага липнет к бедру — горячая и тягучая.

— Умница, — вдруг раздаётся сзади, он останавливается и губами касается горящей кожи.

Ты вздрагиваешь от контраста — только что его ладонь прожигала ягодицы, а теперь губы остужают, залечивают, дарят что-то похожее на помилование.

Зейн убирает руку, отодвигается: ты слышишь, как скрипит кровать, и как в комнате становится непривычно тихо. Холодно без его тела, пусто.

— Приподними задницу, — командует тихо, и ты слушаешься, прогибаешься в пояснице, опуская плечи ниже.

Кружево во рту мешает дышать, слюна течёт по подбородку. Ты чувствуешь его дыхание — там, где ты влажная, горячая, жаждущая, а следом язык — медленный и широкий — ведёт от клитора до входа, заставляя тебя стонать в мокрую тряпку.

Он вылизывает тебя неторопливо, дразня и награждая одновременно. Каждое движение языка отзывается где-то глубоко внутри, разгоняя жар до самых кончиков пальцев. Ты уже на грани, уже чувствуешь, как внутри всё обрывается, как ещё секунда — и ты сорвёшься, упадёшь прямо в пропасть.

Зейн, словно чувствуя это, отстраняется, целует твою поясницу — легонько, почти невесомо, и ты скулишь от бессилия, от нетерпения, от того, как сильно ты его хочешь. Ты не можешь попросить, не можешь умолять, но Зейну это и не нужно.

— Знаю, — шепчет он, проводя ладонью по твоим ягодицам. Гладит медленно, пальцами оттягивает кожу там, где она ещё горит после шлепков, и ты вздрагиваешь.

Через секунду слышишь, как молния на брюках разъезжается в стороны, а брюки с шорохом оседают на полу. Его колени упираются в твои бёдра, раздвигают их шире, и ты чувствуешь головку — горячую, твёрдую, пульсирующую — у самого входа.

Зейн не входит сразу. Замирает на секунду, а потом наклоняется, прижимается грудью к твоей спине, и ты чувствуешь его губы на своей шее — влажные, жадные, терзают твою кожу, оттягивают, кусают. Руки скользят под майку к груди — сжимают, мнут, пальцами трут соски, и ты стонешь, чувствуя, как тело само подаётся назад навстречу — просит.

Твои собственные руки уже затекают, пальцы немеют, но ты не смеешь пошевелиться, не смеешь нарушить его молчаливый приказ.

— Хочу слышать тебя, — раздаётся прямо у твоего уха.

Зейн поддевает бельё пальцами, и ткань выскальзывает изо рта — мокрая, скомканная, в слюне. Ты делаешь глубокий, хриплый вдох, как после долгого ныряния, и в этот же миг он входит — глубоко и резко, заполняя тебя целиком. Выдох срывается с губ протяжным стоном — громким и постыдным.

Зейн замирает на секунду, прижимается лбом к твоему затылку, и ты чувствуешь, как его пальцы впиваются в твои бёдра.

Его рука скользит по телу и ныряет между ног, пальцы находят клитор — влажный, набухший — и начинают гладить в такт толчкам, пальцами трут, нажимают, размазывают влагу, заставляя тебя выгибаться к нему навстречу. Бёдра звонко шлёпают о твои ягодицы при каждом толчке — влажный, ритмичный звук разбивается о стены спальни, смешиваясь с твоими стонами и его прерывистым дыханием.

Тебе так нравится, когда Зейн такой. Жадный, голодный, берущий без остатка. Ты любишь его мягкого и нежного, когда он целует тебя в лоб и желает добрых снов. Но этого Зейна, что входит без предупреждения, что сжимает твои бёдра до синяков, что вбивается так глубоко, что мир перестаёт существовать — этого Зейна ты, кажется, любишь даже сильнее. Никто другой не увидит его таким — сорванным, нетерпеливым, потерявшим контроль. Это только для тебя.

Оргазм прокатывается по твоему телу горячей волной от позвоночника до кончиков пальцев, вырывая из тебя рваный стон.

— Зе-ейн… — ты тянешь его имя сладко, протяжно, растворяясь в этом звуке.

Он ловит твой оргазм, вбиваясь ещё несколько раз — жёстко, глубоко, с хриплым «да» сквозь зубы. Его пальцы продолжают гладить клитор, продлевая удовольствие, не давая отойти, не давая выдохнуть, передохнуть. Спустя пару рваных толчков Зейн замирает, вжимается до предела, кончает следом — прижимаясь лбом к твоим лопаткам, пульсируя внутри тебя, наполняя теплом.

Он выходит медленно, и ты скулишь от пустоты, чувствуя, как по бедру стекает липкое семя. Зейн разворачивает тебя к себе лицом, проводит ладонью по твоим волосам, убирает мокрые пряди со лба. Ни следа от Зейна, что неумолимо вбивался в тебя секундами ранее.

— Больше никаких фото перед сменой, — говорит он тихо и целует в висок. — Договорились?

— Договорились, — выдыхаешь ты и тыкаешь его пальцем в щеку. — Но и ты мне пообещай, что возьмёшь выходной на этой неделе.

Зейн ловит твой палец и целует, усмехаясь:

— Постараюсь.

— Уж постарайся, — передразниваешь ты, закатив глаза, — мистер «я слишком занят, чтобы побыть со своей девушкой хотя бы денёк».

Он усмехается, но не спорит, вместо этого подхватывает тебя на руки вместе с одеялом, в котором ты успела завернуться. Ты вскрикиваешь от неожиданности, обвиваешь его шею руками, чувствуя, как он несёт тебя через спальню в ванную.

Вода тёплая, почти горячая. Он садится на бортик, усаживает тебя к себе на колени. Ты закрываешь глаза, чувствуя, как вода стекает по лицу, по шее, по груди, смешиваясь с мылом, которое скатывается по твоему телу невесомой пенкой.

— В среду, — говорит он тихо, когда ты откидываешься ему на грудь. — У меня выходной.

— А если кто-то умрёт без тебя? — сонно бормочешь ты, чувствуя, как его ладони скользят по твоим бёдрам.

— Я договорился, чтобы повременили, — говорит он серьёзно, целуя тебя в плечо.

Ты оборачиваешься и лишь качаешь головой. У него всегда был странный юмор.

— Ты ужасен, Зейн, — ты сдуваешь пену с ладоней, и она разлетается мелкими пузырьками, оседая на воде. — И всё же… мне больше нельзя отправлять тебе фото?

— Можно, — он улыбается, прижимается носом к твоему виску, — но лучше вечером, чтобы я знал, что меня ждут.

— Тебя всегда ждут.

Он выключает воду и шепчет, касаясь губами твоего уха:

— Тогда и смерти не страшно.

Ты стоишь перед строем, руки скрещены на груди, и ловишь себя на мысли, что это временное затишье — лучшее, что могло случиться. После случая в Ущелье ты не думала, что вообще выживешь. Тебе повезло, что Ксавьер оказался неподалёку и примчался сразу же на подмогу.

— Сегодня отрабатываем захваты, — оглашаешь ты. — Вопросы есть?

В третьем ряду поднимается рука, и ты уже заведомо знаешь, чья это рука. Сэм. Ты запомнила его — улыбчивый блондин, слишком прилипчивый и общительный, но с хорошей реакцией.

— Инструктор, можно попросить вас показать на мне? — он улыбается своей обычной открытой улыбкой. — Чтобы все видели правильную технику.

— Да, выходи, — киваешь ты и думаешь только о том, как бы не переусердствовать.

Сэм шагает вперёд, встаёт напротив, и ты начинаешь объяснять, показывая руками на его корпусе, куда нужно давить, как фиксировать захват. Твои ладони ложатся ему на плечи, потом на предплечья. Ты стараешься быть аккуратной — не слишком жёстко, но и не расслабленно.

— Точки контроля здесь и здесь… — ты наклоняешься корпусом к нему, и его спина плотно прилегает к твоему корпусу. — Вот так…

Ты чувствуешь взгляд на себе затылком. Тяжёлый и знакомый до мурашек. Тебе не нужно оборачиваться, чтобы понять: это Ксавье сверлит тебя взглядом. В последнее время он стал чаще появляться в тренировочном блоке.

— На нечётное количество, как нам разделиться парами? — вдруг спрашивает Сэм, выпрямляясь. — Могу я попросить вас…

— Поменяетесь, — вдруг ты слышишь голос за спиной, что не дал договорить Сэму. — У вашего инструктора травма, и по нормативу она не обязана вставать с вами в спарринги.

— Но я просто хотел уточнить… — бормочет новобранец, смутившись.

— Уточнили? — отрезает Ксавье. — Вам было обозначено разделиться. В конце концов, у вас есть симулятор и манекены. Если вас не устраивает, я могу с удовольствием встать с вами в пару.

От его «с удовольствием» веет такой угрозой, что Сэм инстинктивно делает шаг назад.

— Всё понятно, — быстро говорит он и ретируется к остальным новобранцам.

Ты провожаешь его взглядом, потом поворачиваешься к Ксавье.

— Ты мог быть и помягче.

— Я был предельно вежлив, — он наконец смотрит на тебя, в его глазах нет ни капли раскаяния. — Твоя задача — обучать, а не быть живым манекеном. Особенно для тех, кто пытается использовать это как повод побыть с тобой поближе.

— Он просто любопытный, — вздыхаешь ты.

— Любопытство до добра не доводит, — Ксавье делает паузу и заканчивает фразу уже шёпотом: — Особенно чужое любопытство к тому, что принадлежит мне.

Ты открываешь рот, чтобы ответить, но в этот момент его коммуникатор издаёт резкий звук вызова: «Большая вспышка метафлюкса в восточном секторе. Все свободные охотники, просьба сконцентрировать свои силы на эвакуации гражданских».

Прежняя ухмылка спадает с его лица, и ты понимающе киваешь, одёргивая себя, чтобы не поддаться порыву и не обнять его.

— Осторожнее, — говоришь ты ему, прежде чем он скроется за автоматическими дверьми полигона.

Ксавье одаривает тебя своей мягкой улыбкой, даже несмотря на сложность ситуации, и слегка кивает. Где-то глубоко в груди щемит от тянущего чувства, которое ты каждый раз испытываешь, когда он уходит без тебя.

— Инструктор? — голос Сэма возвращает тебя в реальность.

— Продолжаем, — ты поворачиваешься к новобранцам и берёшь себя в руки. — У нас ещё полчаса до конца тренировки, и я не собираюсь отпускать вас раньше времени.

***

Ситуация оказалась хуже, чем предполагали. Намного хуже.

Через три часа после ухода Ксавье твои часы оживают. На этот раз — экстренный вызов от командования.

— Всем инструкторам учебного корпуса: охотники не сдерживают распространение метафлюкса. Ваша группа вместе с новобранцами направляется в юго-восточный сектор для эвакуации гражданских и удержания периметра. Сектор считается спокойным, но ситуация меняется. Будьте готовы ко всему.

Ты успеваешь собрать ребят и направиться к месту аномалии. Жилые кварталы стоят пустыми, кое-где валяются брошенные вещи, но ни одного гражданского, ни одного звука.

— Что-то не так, — тихо говоришь ты себе, осматривая территорию с фонариком.

— Инструктор, — подаёт голос один из новобранцев, указывая на перевёрнутую машину в конце улицы. — Там…

Он не успевает договорить, как ты слышишь рёв странника, и не одного. Из переулка слева вываливается первый, и следом же, из разбитой витрины магазина, — второй и третий. Они заполняют улицу, и ты успеваешь насчитать больше десятка странников. Слишком много для девяти новобранцев и одного травмированного инструктора.

— В круговую оборону! — командуешь ты, выхватывая оружие. Твой голос чуть дрожит, но ты стараешься не показывать страха. — Без паники, вы это отрабатывали.

Ты стреляешь размеренно, контролируя пространство вокруг себя и ребят. Плечо ноет после каждого выстрела — старая травма напоминает о себе с новой силой, но ты заставляешь себя не обращать внимания и концентрируешься на безопасности ребят.

Новобранцы дерутся хорошо, даже лучше, чем ты ожидала. Они прикрывают друг друга, слушают команды, не лезут на рожон. Тебя охватывает минутная гордость за ваш отряд, и ты даже думаешь похвалить их за хорошую работу, если бы не одно «но».

Сэм.

Он дерётся отчаянно, с каким-то безрассудством, которое сложно назвать храбростью, — скорее желанием что-то кому-то доказать. Ты замечаешь, как он слишком далеко отходит от группы, как рискует, как лезет туда, куда более опытные бойцы побоялись бы сунуться.

— Сэм, назад! — кричишь ты, когда он оказывается в опасной близости от подворотни, откуда только что выскочили трое странников.

Он не слышит твоей команды или делает вид, что не слышит. Рисуется?

— Назад, я кому сказала!

Новобранец наконец оборачивается, но уже поздно. Из-за угла выскальзывает крупный силуэт. Когтистая тень нависает над Сэмом сзади.

Времени на раздумья нет. Ты уже не думаешь — просто бросаешься вперёд, забывая о ноющей руке, об осторожности, о том, что ты здесь единственный инструктор и если с тобой что-то случится, то они точно пропадут тут.

Ты успеваешь толкнуть Сэма в плечо с такой силой, что он отлетает в сторону, натыкаясь на мусорный бак, а сама принимаешь удар на себя. Тебя отбрасывает назад, ты теряешь равновесие и падаешь на спину.

Боль простреливает плечо, а когда пытаешься встать, понимаешь, что нога застряла между обломками. Дёргаешься и чувствуешь резкий хруст в лодыжке.

Боковым зрением ты замечаешь, как двое ребят уже добивают того крупного странника, третий помогает Сэму подняться. Вот только ты остаёшься сидеть на земле, понимая, что встать не сможешь.

— Твою ж… — выдыхаешь ты сквозь зубы, не договаривая.

— Инструктор, вы ранены? — подбегает Сэм. Лицо у него бледное, глаза растерянные. — Я… я не заметил…

— Помолчи, — отрезаешь ты и судорожно дышишь из-за накатывающей боли. — Все живы?

— Д-да, — он запинается, — только у вас…

— У меня всё в порядке, — врёшь ты, хотя ногу жжёт так, что хочется выть — помоги встать.

Сэм протягивает руку, и ты хватаешься за неё, пробуя опереться на повреждённую ногу, но перед глазами всё плывёт. Хорошо, что уже темно и новобранцы не видят твоего лица, искажённого гримасой боли.

Ты стискиваешь зубы, пытаясь устоять. Нога подкашивается, и ты уже готова снова рухнуть, но вдруг чьи-то руки подхватывают тебя со спины.

— Тихо, держу, — голос Ксавье слышится у самого уха.

У тебя уже галлюцинации?

Ты оборачиваешься и видишь уставшее лицо Ксавье. На нём чёрные разводы, на щеке есть небольшие ссадины, куртка местами порвана. Ему тоже досталось.

Ты позволяешь себе выдохнуть, потому что больше не одна. Ксавье даёт указания, не выпуская тебя из рук. Ты даже не пытаешься вслушиваться, потому что не можешь думать ни о чём, кроме ноющего плеча и травмированной лодыжки, мысленно молясь о том, чтобы это не было переломом.

— …отправьте отчёт о ходе операции по домам. Новобранец Лукас, вы отвечаете за группу.

***

Проходит три дня после завершения того задания. Травма оказывается сильным растяжением без перелома, врач выдыхает вместе с тобой, но всё равно прописывает постельный режим на неделю. Плечо ноет, напоминая о себе, но терпеть можно.

Ксавье селится у тебя и назначает себя твоей персональной нянькой. А если быть точной — душит тебя своей заботой. Меняет компрессы, не даёт вставать без надобности и даже просыпается раньше тебя с адским трудом, но всё же, чтобы приготовить тебе завтрак.

— Я не инвалид, — возмущаешься ты, когда он в очередной раз забирает у тебя право поработать хоть немного.

— Ты на больничном, — парирует он, забирая планшет, — врач запретил перенапрягаться.

— Да, но там ни слова не было про мозги! — возмущённо выкрикиваешь ты. — Я скоро тут пылью покроюсь!

Ксавье поднимает планшет повыше, вне твоей досягаемости, и смотрит на тебя с таким видом, будто ты маленький ребёнок, который требует конфету перед сном.

— Твои мозги, — говорит он спокойно, — сейчас должны думать о том, как быстрее восстановиться.

Ты не успеваешь возразить ему, как слышишь звон трели в коридоре. Ксавье замирает на секунду, переводит взгляд на дверь, а потом на тебя.

— Ты кого-то ждёшь? — спрашивает он, и в его голосе появляется привычная настороженность.

— Нет, — ты пожимаешь плечами. — Может, Тара?

Он недоверчиво хмыкает и идёт открывать, забирая с собой планшет. Ты слышишь незнакомый мужской голос, своё имя с его уст, и как Ксавье захлопывает дверь, возвращаясь с охапкой цветов и тяжёлым пакетом с фруктами.

Ксавье ставит это на столик рядом с диваном и начинает вслух зачитывать записку, которую успел оторвать с букета.

— «Инструктор, я бесконечно благодарен вам за то, что вы прикрыли меня на задании, — голос Ксавье звучит ровно, но ты чувствуешь, как в каждом слове сквозит сарказм. — Ваша смелость и самоотверженность вдохновляют меня. Поправляйтесь скорее. С уважением, ваш новобранец Сэм».

Он заканчивает и опускает взгляд на тебя.

— «Ваша смелость», — цитирует он снова. — «Вдохновляет меня».

— Ксавье…

— И это после того, как ты чуть не осталась без ноги, — он сжимает записку в кулаке. — Ещё бы стихи написал.

— Ксавье, пожалуйста, — ты тянешься к нему, чтобы вырвать записку, но он делает шаг назад.

— Нет, — он смотрит на записку, потом на цветы, — это уже не просто жест вежливости. Он пишет тебе письма, присылает тебе букеты, он смеет называть тебя «своим вдохновением».

— Он просто переволновался после задания, — пытаешься успокоить его ты. — Многие новобранцы так делают.

— Многие? — Ксавье поднимает бровь. — Кто ещё из новобранцев присылал тебе букеты с любовными записками?

— Это не любовная записка!

Ксавье не спорит с тобой, просто на следующий день у тебя в доме появляется новый букет цветов в два раза больше прежнего, большая корзина с фруктами и в довесок пирожные из твоей любимой кондитерской.

— Я выкинул те цветы, — говорит он и ставит новый букет в вазу. — Они уже, кто бы сомневался, завяли.

Ты смотришь на него, потом на букет. Пионы, эустомы, гортензии, веточки эвкалипта — такой огромный, что ваза едва держится, чтобы не опрокинуться в сторону.

— Завяли, — медленно повторяешь ты, — за одну ночь.

— Да, представляешь? — он поправляет ленту на букете с абсолютно невинным лицом. — За эти ручался Джеремия, поэтому долго простоят.

Ты вздыхаешь и хочешь сказать, что это глупо, по-детски и ужасно непрофессионально, но молчишь. До поры до времени. Ты и правда думаешь, что в ваших отношениях нет места ревности, разве что к Люмьеру, но и тот уже воспринимается больше как шутка. Но кажется, Ксавье воспринимает Сэма как личный вызов. Он ходит за тобой по пятам, сверлит взглядом каждого, кто приближается к тебе хоть на сантиметр ближе положенного, и смотрит на тебя так, будто ты предпочтёшь кого угодно, кроме самого Ксавье.

В конце концов тебе надоедает видеть постоянно напряжённого и обидчивого Ксавье, и поэтому ты решаешь проучить его.

Вы сидите дома, за окном целый день льёт дождь, на столе остывает чай. Ксавье сидит на диване, листает что-то в телефоне, но ты видишь — он не вникает в содержимое, а просто смотрит в экран, думая о своём. Лучше времени и не найти!

— Ксавье, — зовёшь его ты, — мне нужна твоя помощь.

— Какая? — он откладывает телефон, настороженно глядя на тебя.

— Я хочу попрактиковать одну технику, — ты встаёшь с дивана. — Связывания противника.

— Ту, что ты показывала новобранцам? — в его голосе проскальзывает недоверие.

— Ага-а, — тянешь ты, — но если тебе неудобно…

Ты делаешь паузу, смотришь на него с притворным сожалением.

— …я попрошу Сэма. Он, кстати, вчера предлагал помочь с любыми учебными задачами.

Ты видишь, как в его глазах вспыхивает что-то тёмное, привычные голубые глаза вдруг становятся почти чёрными. Возможно, тебе стоило быть чуть мягче, но ты уже открыла рот, прежде чем подумать. Признаться, такого Ксавье ты иногда сама побаивалась.

— Давай сюда, — он вдруг вскакивает с места и протягивает запястья, стараясь не выдать своего раздражения. — Вяжи.

Попался! Внутри тебя всё ликует, но ты стараешься сохранить невозмутимое выражение лица. Нельзя показывать ему, как сильно ты ждала этого момента.

Ты берёшь его запястья. Пальцы скользят по коже — ты чувствуешь, как бьётся его пульс. Учащённо. Он волнуется, хотя и старается этого не показывать.

Верёвка ложится виток за витком. Сначала запястья, потом предплечья — чуть выше, фиксируя локти. Ксавье молчит, только дышит тяжело, глядя на твои руки.

— Ты уверена, что это верная техника? — спрашивает Ксавье, наблюдая за тем, как ты обездвиживаешь его, связывая по рукам и ногам.

— Абсолютно, — ты затягиваешь очередной узел, проверяя, не слишком ли туго. — Несколько раз отрабатывала на манекенах.

— На манекенах ли?— он повторяет, и в его голосе проскальзывает что-то похожее на обиду.

— Не бойся, больно не будет, — ты переходишь к ногам, фиксируя лодыжки к ножкам кресла. — Если только ты не заслужил.

— А я заслужил? — он смотрит на тебя из-под полуопущенных век.

Ты выпрямляешься, осматриваешь свою работу с ног до головы. Верёвки лежат ровно, узлы надёжны, движения сведены к минимуму.

— О да, Ксавье, — ты проводишь пальцами по его щеке. — Ты очень плохо себя вёл.

Он слегка напрягается и дёргает руками, в попытке выпутаться, но ты крепко связала его — так, что только ты могла распутать эти узлы.

— Поэтому сейчас тебя ждёт наказание, — ты отступаешь на шаг и с силой толкаешь его в грудь.

Ксавье падает в кресло: верёвки натягиваются, фиксируя его в полулёжачем положении так, что он не может даже выпрямиться.

Ты подходишь сбоку и медленно, не спеша, расстёгиваешь ремень на его брюках. Пряжка звякает, и Ксавье на секунду замирает, наблюдая за твоими действиями.

— Что ты делаешь? — наконец спрашивает он, тщетно пытаясь выпутаться.

— Т-ш-ш, — ты приподнимаешься и подносишь указательный палец к его губам. — Никаких вопросов.

Ксавье удивляется лишь на секунду, потому что всякий раз, когда вы уединялись, он брал инициативу на себя. Всегда он и никогда ты.

— Странно, правда? — ты проводишь пальцами по его щеке, наблюдая за его растерянностью. — Обычно ты — главный.

Ты обходишь кресло и становишься позади него, а Ксавье всё пытается уследить за тобой, вздымая глаза кверху.

— Ты никогда не слушаешься.

— Ты тоже, — шепчешь ты у самого его уха и закидываешь его же ремень ему на шею, слегка потягивая на себя.

Он еле слышно стонет, и ты чувствуешь, как напрягаются его мышцы. Уж не думает же он, что ты решила придушить его за излишнюю ревность? Ты ослабляешь хватку и целуешь его в шею, утыкаясь носом в ямку за ухом. Он выдыхает и расслабляется.

— Хороший мальчик, — ты хвалишь Ксавье, но он всё ещё недоверчиво поглядывает на тебя. — А теперь давай договоримся с тобой вот о чём…

Ты делаешь паузу и тянешь руку к его подбородку, пальцы скользят по напряжённой челюсти, заставляя его смотреть прямо на тебя.

— Ты приумеришь свой пыл в ревности, — говоришь ты, глядя ему прямо в глаза. — Перестанешь видеть угрозу в каждом, кто ко мне приближается. Договорились?

Ксавье молчит, и брови его сведены к переносице. Он явно недоволен твоей просьбой, ведь он уверен в своей правоте. Ты видишь, как в его глазах разгорается знакомое пламя упрямства, как сжимается челюсть под твоими пальцами.

— Не преувеличивай, — бурчит он, дёргая лицом в сторону, — и заканчивай уже с этим цирком.

Он снова пытается вырваться — дёргает руками, напрягает ноги, но верёвки держат крепко. Ты даже не шевелишься, наблюдая за его бесполезными попытками. Когда он выдыхается и замирает, ты протягиваешь руку к его рубашке и начинаешь медленно расстёгивать пуговицы одну за другой.

— Что ты… — начинает он, но ты вместо ответа закрываешь ему рот ладонью.

Пальцы скользят по его груди, оголяя кожу. Ты проводишь ладонью по мышцам — по ключицам, по груди, по животу, минуя верёвки. Ксавье вздрагивает при каждом прикосновении, закусывает губу, чтобы не издать ни звука, но ты чувствуешь, как напрягается его тело под твоими пальцами и учащается дыхание. А когда твой взгляд скользит ниже, на его бёдра, ты замечаешь бугорок на штанах: ткань уже прилично натянулась, показывая, насколько ему нравится всё происходящее.

Неужели вечному доминанту нравится иногда почувствовать себя… уязвимым?

— Ксавье, — ты улыбаешься и решаешься озвучить свою мысль, — тебе нравится.

— Нет, — выдыхает он, но его тело говорит об обратном.

— Врёшь, — ты проводишь пальцами по его натянутым брюкам, едва касаясь, и он вздрагивает, закусывает губу, чтобы не застонать.

В эту же минуту у тебя созревает коварный план. Ты обходишь кресло и садишься на него сверху, чуть поднимая юбку, и чувствуешь горячую твёрдость даже сквозь брюки. Ксавье замирает, перестаёт дышать на секунду — ты видишь, как расширяются его зрачки, как напрягается шея. Не будь он связан, он уже обязательно распустил бы свои ручонки.

— О, — ты медленно проводишь бёдрами вперёд, чувствуя его реакцию, — вот как.

— Ты… — начинает он, но голос предательски срывается.

Ты медленно двигаешь бёдрами, едва касаясь его, не давая того, чего он так явно хочет. Ксавье выдыхает — шумно, прерывисто. Верёвки натягиваются, пальцы сжимаются в кулаки за спиной. Ты видишь, как с каждым твоим покачивающимся движением на шее проступают вены. Тонкая голубоватая сетка становится всё отчётливее на бледной коже, пульсирует в такт сердцу, которое колотится где-то за ребрами. Кадык дёргается, и он сглатывает, пытаясь справиться с собой.

— Ну-у, так что, — ты проводишь пальцами по его шее, спускаясь к груди, — хочешь, расстегну молнию?

— Что ты требуешь взамен?

— Какой ты сообразительный, — ты улыбаешься и снова проводишь ладонью по его лицу, подаваясь вперёд. — Ты знаешь, чего я хочу.

Ксавье снова упрямится, хмуря брови. Он не хочет сдаваться даже сейчас, когда он уже почти на грани.

— Нет, — цедит он сквозь зубы.

— Нет? — ты останавливаешься, замирая прямо над ним. — Ты отказываешься?

— Я не буду обещать то, что не смогу выполнить, — наконец признаётся он, вглядываясь в твои глаза.

— А что ты не сможешь выполнить?

— Не ревновать. Ты ведь этого просишь? — в его глазах плещется искренность. — Я не могу обещать — это часть меня, сама же знаешь.

Ты замираешь и перестаёшь его мучать. Внутри что-то щёлкает, и ты понимаешь, что он прав. Ты никогда не сможешь заставить его перестать ревновать. Это действительно часть его. Часть того, как он любит. Отчаянно, иногда глупо и переходя все грани.

— Я перегибаю палку порой, — продолжает Ксавье, — но это из-за страха. Я просто слишком жаден до твоего внимания. Слишком много я был для других, а сейчас, когда ты со мной, я просто не могу позволить кому-то ещё…

Он замолкает, подбирая слова. Ксавье не часто такой искренний и открытый, поэтому ты боишься шелохнуться лишний раз, чтобы не спугнуть своего кролика.

— Но если ты вдруг всё же предпочтёшь кого-то…

— Глупенький, — ты тянешься рукой к его щеке, — никого я не предпочту.

— Откуда ты знаешь? — он смотрит на тебя с такой болью и надеждой одновременно, что у тебя сердце разрывается.

— Знаю, — ты гладишь его по лицу. — Потому что я выбрала тебя, а не кого-то другого.

— Но вдруг ты ошиблась? — его голос срывается на шёпот. — Вдруг есть кто-то лучше? Кто не будет ревновать, не будет душить, не будет…

— Ксавье, — ты перебиваешь его, прижимая палец к его губам, — нет никого лучше для меня.

Он поднимает на тебя взгляд и смотрит так, словно ты только что призналась ему в любви впервые. Он порой такой до глупого наивный, особенно когда это касается ваших отношений, но, наверно, ты и вправду слишком мало говоришь ему о том, как сильно любишь его. Он не привык слышать такое, не привык, чтобы его выбирали. Его губы трогает тёплая, робкая улыбка, та самая, которая способна растопить все льды в Арктике. И ты наконец видишь, как важно ему было это услышать.

— Значит, я твой выбор? — ещё раз спрашивает он, чтобы убедиться окончательно, но ты знаешь, что и этого ему мало.

— Всегда был, — ты проводишь пальцами по его губам.

— Что ж, в таком случае, — он опускает взгляд вниз, туда, где ещё видно, как сильно он тебя хочет. — Развяжешь?

— Нет, — ты хитро улыбаешься и опускаешь руку вниз, проводишь пальцами по его напряжённой ширинке, едва касаясь. — Твоё наказание ещё не закончилось.

— И сколько оно продлится? — голос у него хриплый, низкий.

Ты понимаешь, как ему не терпится прижать тебя к себе и опустить на свой член. Запускаешь руку внутрь, обхватываешь его пальцами — он уже твёрдый, горячий, пульсирует от каждого твоего движения.

— Столько, сколько я захочу.

— Чёрт, — выдыхает он, стискивая зубы.

— Не шевелись, — приказываешь ты и тянет молнию вниз.

— Я и так не могу, ты меня связала.

— Вот и сиди смирно.

Ты начинаешь водить рукой, медленно, сжимая у основания и проводя вверх, задерживаясь на головке. Ксавье пытается сохранять неподвижность, но его тело живёт своей жизнью. Бёдра сами собой подаются вперёд, навстречу твоей руке. Он нетерпеливо ёрзает в кресле, насколько позволяют верёвки, то замирая, сдерживая себя, то снова дёргаясь, когда ты особенно сильно сжимаешь у основания.

— Не могу, — выдыхает он. — Ты… ты слишком…

— Слишком что?

— Слишком хорошо, — он закусывает губу, откидывая голову назад. Верёвки натягиваются, запястья краснеют, но он не жалуется.

Он, скорее всего, мог уже тысячу раз освободиться, используя свой эвол, но отчего-то всё ещё сидит связанный и изнемогает от желания прикоснуться к тебе. Ты смотришь на него: на его раскрасневшееся лицо, на вздымающуюся грудь, на то, как он борется с собой, чтобы не разорвать верёвки, не схватить тебя, повалив на диван, и хорошенько наказать за такие игры.

Внизу живота всё стягивает от желания. Тяжело, горячо, до пульсации в висках. Ты чувствуешь, как намокает бельё, как каждый нерв в теле требует прикосновения. Ты хочешь его до безумия.

Ты наклоняешься и целуешь его со всей жадностью, что распирает тебя изнутри. Пальцы в его волосах, язык ловко скользит в рот, дыхание сбивается. Он отвечает тебе с таким же нетерпением, прикусывает твою нижнюю губу, тихо стонет, когда ты сильнее прижимаешься к нему.

Ты отстраняешься на секунду, смотришь на него: глаза полузакрытые, губы чуть припухшие, грудь тяжело вздымается. Красивый. До невозможности.

Не говоря ни слова, сдвигаешь бельё в сторону, приподнимаешься на коленях и медленно опускаешься на него. Ксавье выдыхает — шумно, даже с каким-то облегчением, когда он заполняет тебя целиком. Ты стонешь ему прямо в губы, вцепляясь пальцами ему в плечи. Он пытается двинуться навстречу, но верёвки держат крепко, и это только сильнее заводит тебя. Ты садишься глубже, почти до конца, и он откидывается назад.

Начинаешь раскачиваться — медленно, глубоко, наслаждаясь каждой секундой. Ксавье закусывает губу, запрокидывает голову, вены на шее вздуваются от напряжения. Верёвки скрипят при каждом твоём движении, но он даже не пытается освободиться, лишь смотрит на тебя снизу вверх — затуманенным взглядом, с обожанием и желанием.

— Скажи… что ты моя… — просит он чуть осипшим голосом.

— Что? — ты наклоняешься ближе, проводя пальцами по его губам. — Я не… расслышала…

— Скажи, что ты моя, — повторяет он громче, и в его голосе слышится мольба.

Ксавье подаётся бёдрами навстречу насколько позволяют верёвки, пытаясь ускорить движение, вжаться глубже, почувствовать тебя сильнее.

— Конечно… твоя, — ты прижимаешься ближе, замедляясь, и склоняешься к шее. — Чья же ещё?

— Повтори, — шепчет он, ускоряясь, давая тебе отдохнуть. — Прошу… повтори.

— Твоя, — ты проводишь языком по пульсирующей жилке на его шее. — Только… твоя.

Он замирает: от кончиков пальцев до каждой напряжённой мышцы. Ты чувствуешь, как он пульсирует внутри тебя, как его дыхание обрывается, как тело выгибается в кресле. Он, чёрт побери, кончил от одной лишь твоей фразы.

Вы молчите несколько секунд: ты даёшь ему прийти в себя и выдохнуть.

— Ну, — наконец говорит он, делая те самые невинные глаза, словно только что не вбивался в тебя с бешеной скоростью, — сейчас-то развяжешь?

Ты усмехаешься, но киваешь, не слезая с него, тянешься к его запястьям и начинаешь распутывать узлы.

Ксавье морщится, когда верёвки ослабевают — руки затекли, на коже остались глубокие красные полосы. Ты видишь, как он разминает пальцы, как осторожно сгибает и разгибает их, возвращая чувствительность.

— Больно? — тихо спрашиваешь ты, касаясь губами его лба.

— Терпимо, — он трёт запястье, а после опускает руки на твои бёдра и хитро ухмыляется.

Ты понимаешь, что сейчас он на тебе оторвётся с лихвой. И ты оказываешься права, когда он перехватывает инициативу, притягивает тебя ближе и шепчет в губы:

— А теперь — моя очередь.

Айрис ненавидела ранние подъёмы с детства. Казалось, у неё вечный недосып, и выспаться она сможет разве что в гробу. Вот и сегодня пришлось вставать намного раньше обычного, ведь студия Рафаэля находилась в другом конце города, почти на окраине. Но опоздание обойдётся ей слишком дорого. И вот она стоит перед стеклянной дверью и не решается войти.

Двор старый, заросший диким виноградом, с огромным садом, где вот-вот должны зацвести каштаны. Тут, наверно, очень красиво летом, жаль только — она не узнает. Айрис сжала лямку рюкзака, в котором лежали сменная футболка, чтобы убежать на смену в кафе ближе к четырём, и бутылка воды. В кармане джинсов — тот самый рисунок, который она так и не выбросила. На удачу.

— Ты справишься, — сказала она себе шёпотом, шагая внутрь. — Ты уже взрослая девочка. Ты не боишься вредных художников с раздутым самомнением.

Стеклянная дверь поддалась с тихим скрипом. Внутри было ощутимо холодно, видимо, солнце ещё не успело нагреть помещение. Она прошла по длинному коридору, стены которого были выкрашены в белый, но от времени и, кажется, творческого беспорядка он давно превратился в грязно-серый. Впрочем, потеряться тут было несложно, поэтому она просто пошла на свет — в конце коридора виднелась открытая дверь, откуда лился жёлтый свет от утренних лучей.

Её встретил огромный зал. Высокий потолок с деревянными балками, панорамные окна во всю стену, вдоль располагались мольберты, расставленные друг на друга, на полу — банки с кистями, палитры, тюбики краски и скомканные тряпки.

В центре стоял Рафаэль, вытирая запачканные руки, даже не замечая, как Айрис вошла в его обитель. Она показательно откашлялась, чтобы привлечь его внимание, словно её «здравствуйте» потеряется в этих стенах. Кажется, он немного вздрогнул, прежде чем обернуться, и, казалось, не ждал её сегодня.

— Эм… Здравствуйте, профессор, — она подошла ближе, чувствуя себя маленькой букашкой в таком огромном помещении. — Я подошла.

— Да, точно, — хмыкнул он без капли удивления. — У меня как раз есть для тебя задание. Мой менеджер заболел, поэтому ты теперь его заменяешь.

«Что, вот так вот с порога?» — пронеслось у неё в голове.

— Мне нужны краски, — он кивнул на стол, заваленный бумагами. — Там найдёшь адрес и название, пусть выпишут на мой счёт.

Айрис перевела взгляд на стопку листов, каталогов, каких-то накладных. Среди этого хаоса торчал потрёпанный листок с адресом, написанным небрежным, размашистым почерком.

— Прямо сейчас? — уточнила она, в голове прикидывая месторасположение и свой маршрут по утренним пробкам.

— А ты чем-то занята?

— Нет, просто…

— Просто ты думала, что будешь стоять у меня над душой и смотреть, как я работаю? — закончил он за неё. — Вот уж нет, дорогуша, раз уж вызвалась, то будь добра…

— Поняла-поняла, — перебила она, чувствуя, как внутри нарастает лёгкое раздражение. — Уже ухожу.

Она развернулась, но на полпути к двери остановилась.

— А где мне искать эти краски? Вы только адрес дали, но там нет названия магазина.

— На листке с обратной стороны, — выкрикнул Рафаэль, даже не оборачиваясь.

Айрис перевернула бумажку. Действительно, мелким почерком было приписано название художественного салона на другом конце города. Такое чувство, что он просто хотел избавиться от неё. Там полно красок на полу, для чего ему ещё? Или это какая-то проверка?

Айрис тряхнула головой, отгоняя лишние мысли. Какая разница? Она здесь, чтобы отработать допуск. Она достала телефон, пробила маршрут до художественного салона и пошла на остановку, чувствуя, как внутри разрастается лёгкое предвкушение.

Это похоже на квест. А она всегда любила квесты.

Айрис вышла на нужной остановке, наконец-то вдыхая свежий весенний воздух, а не удушающий аромат духов рядом стоящей женщины. На мгновение ей казалось, что она вот-вот грохнется от головокружения и нехватки воздуха в душном автобусе. Все прелести общественного транспорта она ощущала сполна — толкучка, чужие локти в рёбра, подозрительные пятна на сиденьях и музыка из чужого телефона, которая въелась в мозг.

Она ненавидела общественный транспорт, но кошелёк, на дне которого оставалось разве что на обеденные перекусы, не оставлял выбора.

Айрис перевела дух и огляделась. Перед ней не было ничего похожего на художественный магазин. Лишь небольшое одноэтажное пустое здание с вывеской на всё окно «Аренда». Она подошла ближе, заглянула в грязное окно. Внутри только голые стены, ободранный пол, никакой мебели. Ни намёка на магазин.

— Серьёзно? — выдохнула она в пустоту, проверяя адрес ещё раз. Не могла же она выйти раньше?

Она ещё раз сверилась с бумажкой, что дал ей Рафаэль, и навигатором. Красная точка издевательски мигала прямо перед зданием, где должен был быть чёртов магазин. Айрис уже собиралась звонить Рафаэлю, когда заметила на двери маленькую бумажку, приклеенную скотчем: потрёпанную, выцветшую на солнце.

«Мы переехали. Новый адрес: Океанское авеню, 7».

— Отлично, — пробормотала она, забивая новый адрес в карты. — Просто прекрасно!

Новый адрес оказался в двух шагах от студии. Рядом с университетом. Айрис приехала через полчаса. Зашла, забрала краски, расписалась в какой-то бумажке, даже не глядя. Коробка была тяжёлая, отчего руки через пару минут затекли и заныли. Он что, специально это сделал? Решил поиздеваться так?

Она подперла дверь ногой и втиснулась в пространство между косяком. Прохлада в студии чуть остудила её разгорячённое лицо, но не злость.

— Ваши краски, — бросила она, с грохотом опуская коробку на ближайший стол, так что тюбики внутри жалобно звякнули.

Рафаэль, что так упорно игнорировал её присутствие и страдальческие охи, наконец обернулся, отвлекаясь от холста. У Айрис складывалось ощущение, что на этом самом холсте ни черта не изменилось с тех пор, как она ушла, но не ей уж размышлять об искусстве.

— Долго.

— Потому что по вашему адресу пустое здание, магазин переехал уже как пару месяцев назад, — голос дрожал от возмущения, но она сдерживалась, чтобы не сказать, какой же её профессор осёл.

— Почему не взяла такси?

Айрис вытаращилась на него.

— С чего вы взяли, что у меня есть лишние деньги на такси?

— А с чего ты взяла, что я просил тебя ездить за свой счёт? Ладно, это всё не важно, компенсирую тебе позже, а пока займись делом, — он кивнул в угол комнаты. — Там кисти — нужно отмыть их от краски.

Айрис взглянула на баночку, плотно набитую кистями, которыми рисовал ещё сам Моне, только местного разлива. Айрис не разбиралась в классиках, но пятна на ручках выглядели вековыми.

Она подошла ближе, взяла банку, повертела в руках. Кисти выглядели так, будто их не мыли со дня основания мастерской. Засохшая краска слоями, ворсинки слиплись в колтуны, ручки в каких-то разводах. Уж неужели Рафаэль не может приобрести себе новые?

— Возьми растворитель на полке, но уйди подальше, — бросил он через плечо. — Ненавижу запах химии в студии.

Айрис огляделась, нашла полку с бутылками без этикеток. Похоже оно. Взяла, отошла в самый дальний угол мастерской, ближе к двери, и принялась за дело. Стоило открыть бутылёк — запах ударил в нос мгновенно: противный, резкий, въедливый. Айрис закашлялась, понимая, почему изнеженный Рафаэль попросил её отойти.

Краска отходила, но неохотно. Пришлось тереть щёткой, отскребать ногтями, снова макать в растворитель и тереть. Пальцы быстро покраснели, под ногти забилась синяя и зелёная грязь.

В студии царила тишина, которая ей порядком начала надоедать. Рафаэль не издавал ни звука, даже хода кисти по холсту было не услышать. Он что, там заснул? Айрис искоса поглядывала на него. Рафаэль работал, не отвлекаясь. Казалось, он вообще забыл о её существовании.

— А вы ничего не будете мне рассказывать? — спросила она, оттирая очередную кисть. — Про искусство там... ну, объяснять что-то?

— Надо было ходить на лекции, — резко отрезал он, даже не обернувшись.

— Я пропустила, да, — Айрис закатила глаза — такой молодой, а такой нудный. — Но сейчас-то я здесь. Могли бы просветить меня, пока я ваши кисти драю.

— Ты, как ты выразилась, дерёшь мои кисти только потому, что тебе нужен допуск от меня, — он наконец повернулся к ней. — Ты здесь по своей воле. Я тебя не держу.

Она хотела сказать что-то едкое, но передумала. Взяла следующую кисть и принялась оттирать краску с удвоенной силой. Зря она вообще с ним заговорила. И надо же было такому самовлюблённому индюку быть её преподавателем! И вообще, что он забыл в университете? Рисовал бы себе картины, не видно, что он бедствовал, как большая часть художников. С этими мыслями работа шла быстрее, она яростно тёрла засохшую краску, макая в растворитель, и даже сама не заметила, как закончила.

— Готово, — оповестила она его, протирая руки о тряпку и вставляя последнюю чистую кисть в банку.

— Поставь на место, — Рафаэль кивнул в угол. — Завтра в десять, не опаздывай.

Айрис хмыкнула. Опоздаешь тут. Она коротко попрощалась и отправилась в кафе, где её ждала не менее приятная смена. Вечером, уже отстояв шесть часов за стойкой, она сидела в подсобке и пересчитывала чаевые. Мелочи было немного, но на проезд хватит. В кармане, как всегда, хрустел рисунок. Она машинально разгладила его пальцами и вдруг подумала: а зачем она вообще носит его с собой? Удача? Три раза «ха»!

— Глупости, — пробормотала она, сунула рисунок обратно и пошла переодеваться.

Так прошла неделя. Томас всё ещё болел, и Айрис стала почти полноценным менеджером Рафаэля. Они даже в каком-то смысле стали командой. Небольшой такой командой из двух человек, которая существовала в странном ритме: утро в студии — потом кафе — потом снова студия. И так по кругу.

Айрис привыкла к запаху растворителя, к бесконечным кистям, к его командирскому тону, который теперь казался почти родным. Она знала, где лежат какие краски, как натягивать холст, чтобы не было перекосов, и как нужно разговаривать с заказчиком, чтобы сгладить углы. Работа кипела, и постепенно, незаметно, мастерская перестала казаться ей чужой. В общежитии девочки уже подшучивали, что она переехала в студию. Она всё отмахивалась, но порой казалось, что она и правда там живёт.

Работы было много. Она встречала курьеров с холстами, обзванивала типографию, чтобы уточнить макет каталога, и чуть не сорвала голос, объясняя, что «малиновый» и «коралловый» — это не одно и то же. Она договаривалась с транспортной компанией о доставке картин в галерею, ругалась с охраной, которая не хотела пускать грузчиков на погрузку после шести — мол, рабочий день закончился. Пришлось ехать и проконтролировать всё самой. Это ещё плюс ко всему подработка в кафе, на которую она неслась сломя голову. Благо Рафаэль обещание своё сдержал и дал карту, чтобы она оплачивала себе такси.

Во всей этой суете Айрис поймала себя на мысли, что до выставки осталось совсем ничего, и она совсем не представляла, что будет делать, когда всё закончится. Больше пугало то, что она вроде как нашла общий язык со своим преподавателем, который оказался не таким уж ослом и умел быть иногда внимательным. Возможно, осознание пришло, когда он сказал обращаться к нему на «ты», или когда она задерживалась допоздна в студии и получалось немного разговорить Рафаэля о всяком, или когда она случайно подслушала его разговор с Томасом.

Айрис вернулась из типографии с готовыми образцами каталога и уже хотела войти в студию, когда услышала голоса. Дверь была приоткрыта, и она невольно замерла, прижимаясь к стене.

— … всё ещё не могу поверить, что ты доверил такую ответственную задачу студентке! — послышался чуть охрипший, но не менее возмущённый голос из трубки. Рафаэль по всей видимости включил громкую связь — эхо разбилось о высокие стены, вздымаясь к потолку.

— Ты так говоришь, словно я поручил это ребёнку, — спокойно ответил Рафаэль. — Ты хоть знаешь, что ей уже двадцать три, а это последний курс?

— Это не делает её профессиональным менеджером.

— Перестань отчитывать меня, — голос Рафаэля стал жёстче. — Ты её не видел в деле. Она работает с утра до ночи, бегает между студией и кафе, не жалуется и не просит поблажек. Она сделала больше за эту неделю, чем некоторые менеджеры за месяц.

— Это ты сейчас на меня намекаешь? — в голосе прозвучала нотка обиды, даже сквозь динамик Айрис почувствовала, как Томас воспринял всё слишком буквально. — Рафаэль, я просто переживаю, и я бы и сам мог выйти, но боюсь заражу тебя, и тогда выставке точно конец.

— Она разобралась с каталогом, — продолжил он, словно не слышал, что там говорит Томас. — С освещением, с транспортировкой картин. Ты знаешь, сколько раз она звонила в типографию, чтобы уточнить макет? Я бы на её месте бросил после второго звонка, потому что эти идиоты не могут отличить малиновый от кораллового!

Айрис почти не дышала, вслушиваясь в каждое слово. Он заметил! Он чёрт побери заметил, как она ругалась с этой дурацкой типографией!

— Рафаэль…

— И знаешь что? — перебил он. — Я бы, наверное, сошёл с ума без неё. А теперь будь так добр, не отвлекай меня, у меня осталась последняя картина, а то отстанем от твоего драгоценного графика.

Томас что-то пробормотал, но Рафаэль уже успел сбросить вызов.

Айрис стояла за дверью, прижимая к груди папку с образцами каталога, и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Сердце бешено колотилось так, что она почти чувствовала его стук, ладони вспотели, а в ушах всё ещё звучало заветное: «Я бы сошёл с ума без неё».

Она сделала глубокий вдох, толкнула дверь и вошла, стараясь выглядеть так, будто ничего не слышала, но счастливая физиономия сдавала её с потрохами.

— Образцы готовы, — сказала она, положив папку на стол. — Типография ждёт ответа.

Рафаэль выдохнул и прикрыл глаза на мгновение. Молча взял каталог и пролистал, почти не вглядываясь в содержимое. Вот настолько ей доверял?

— Печатай, — наконец выдал он, захлопывая образец, и протянул ей.

Руки соприкоснулись с его пальцами, и она на мгновение почувствовала, как ток пробежал по пальцам до самого локтя.

— Хорошо, — она первой убрала руку, забрала образец и развернулась к выходу, чувствуя, как горят щёки. — Тогда до завтра.

Она даже не услышала, как он попрощался с ней, в ушах кипела кровь. В груди теснилось что-то новое, незнакомое, пугающее. Айрис выбежала в коридор и прислонилась спиной к стене, закрывая глаза.

— Он просто преподаватель, просто преподаватель, — шептала она, как в припадке.

Она оттолкнулась от стены и пошла к выходу, стараясь не думать о том, как он смотрел на неё. О том, как ей хотелось, чтобы он смотрел так ещё. Нет, всё, ей нужно в типографию. Ещё пару дней — и это закончится. Увидеть его один раз на экзамене и больше никогда. Айрис зажмурилась на секунду, прогоняя наваждение. Так будет правильно. Так будет безопасно. Она вернётся к своей жизни, а он вернётся к своей — так и разойдутся.

Она почти поверила в это. Почти.

Последний день перед выставкой выдался самым тяжёлым. Айрис носилась по городу с утра: сначала в типографию — забрать готовые каталоги, потом в галерею — проверить, всё ли на месте, потом обратно в студию — забрать оставшиеся картины, которые Рафаэль заканчивал прямо сейчас. Томас обещал выйти только завтра, поэтому последние штрихи лежали на ней.

Она даже не успевала думать о нём. Ей, признаться, некогда было даже поесть. К четырём часам она уже валилась с ног, но нужно было дождаться последнюю картину — ту самую, над которой Рафаэль работал последние дни. Айрис сидела на полу галереи, прислонившись спиной к стене, и смотрела на пустое место, где должна была висеть эта картина. Рядом лежали готовые каталоги, этикетки, список гостей. Всё готово. Осталось только дождаться его отмашки. Глаза нещадно слипались, и кафельный пол казался ей уже не таким уж жёстким.

Несколько бессонных ночей, бесконечные поездки по городу, смены в кафе, которые никто не отменял, — всё это навалилось разом.

«Я только минуту, — подумала она. — Просто прикрою глаза на минуту».

Она откинула голову назад, прислонившись затылком к холодной стене, и не заметила, как заснула.

Он звонил ей уже в шестой раз.

— Абонент временно недоступен, оставьте ваше сообще…

Рафаэль швырнул телефон на пассажирское сиденье и выругался сквозь зубы. Где её носит? Она должна была быть в галерее ещё два часа назад. Каталоги, этикетки, последние соглашения — всё это висело на ней, а она не брала трубку. Неужели перехвалил? Не в её характере так безответственно бросить всё и даже не оповестить. Может что-то случилось?

Он набрал снова. Гудки. Гудки. Гудки. Голосовая почта.

— Айрис, это Рафаэль, — начал было он, чувствуя, как внутри закипает злоба. — Где тебя носит? У нас завтра открытие, а я только что закончил картину. Перезвони.

Рафаэль тяжело вздохнул и взглянул на упакованую картину на заднем сиденье. Краска только-только высохла, и он осторожно завернул её в крафт, чтобы ничего не размазалось. Пальцы отбивали нервную дробь на обтянутом кожей руле, а глаза то и дело поглядывали на телефон в надежде на хоть какое-то уведомление. Тишина. Делать нечего — придётся везти самому.

Дорога заняла около пятнадцати минут — в такой поздний час дороги уже были полупустыми. И это ещё с учётом того, что ехал он аккуратно, чтобы картина не пострадала.

Он припарковался у входа в галерею, заглушил двигатель и вытащил картину. Рафаэль вскинул голову — в окнах горел свет. Значит, она там, собственно, а кто ещё мог быть в половину одиннадцатого в пустой галерее перед выставкой? Ну что за безответственность! Похоже, Томас был прав, не стоило, наверное, ему доверять такое большое дело студентке.

Он толкнул дверь и вошёл, готовый высказать всё, что накипело за эти часы.

— Тебя учили вообще трубки брать? — спросил он резко, даже не глядя по сторонам, и прошёл прямо в центр зала. — Эй, я кого спрашиваю?

Тон стал заметно тише, когда он увидел её спящей на полу. Айрис свернулась калачиком у дальней стены, подложив под голову свой рюкзак. Рядом валялись разбросанные бумаги: список гостей, схема расположения картин, какая-то тетрадь. Свет из окна падал на её лицо — бледное, уставшее, с тёмными кругами под глазами.

Рафаэль поставил картину на пол, облокотив её на стену, и подошёл ближе.

— Айрис, — он позвал её шёпотом, присев на корточки рядом.

Какая глупость — будить человека, при этом не повышая голоса, боясь,что тот проснется. А хотел ли он её тревожить?

Она вдруг вздохнула, нахмурилась во сне, но сразу же притихла, сжимая в руках лямку от рюкзака. На щеке уже успел отпечататься шов, а тёмные круги под глазами выдавали усталость.

Рафаэль смотрел на неё и чувствовал, как сердце сдавливает не свойственное ему чувство. Вина. Он загрузил её работой до предела, и при этом она ещё успевала на смены в кафе. А он даже не соизволил узнать, когда она последний раз ела.

Рафаэль снял пальто и осторожно укрыл её, стараясь не разбудить. Она только повела плечом, но не проснулась. Вот и славно, сейчас он закончит и отвезёт её домой.

Всё было готово, оставалось только ровно повесить и приклеить этикетку. Уж с этим он должен справиться. Рафаэль разместил картину ровно по центру, прикрепив к ней этикетку с названием.

«Влюблённость».

Он написал её за одну ночь. Рафаэль работал как одержимый, не прерываясь ни на секунду, боясь упустить то самое исступление, что двигало им. С другими картинами было не так: «Гнев» появился одним из первых, омрачая самый дальний угол выставки своими тёмными, почти чёрными тонами — тяжёлыми, давящими, с кровавыми всполохами там, где он не сдержался и провёл кистью слишком резко; «Скука» родилась из долгих, выматывающих дней, что теперь висела слева туманным облаком из мазков; «Одиночество» и «Боль» вышли из-под его рук и сразу цепляли взор своими странными и пугающими абстракциями с пустым креслом и сломанными руками. С положительными эмоциями дела обстояли сложнее, поэтому Рафаэль тянул с ними до последнего. «Счастье», «Вдохновение» и «Экстаз» получились какими-то пресными, ненастоящими, будто он пытался изобразить то, чего не чувствовал. Краски ложились ровно, но без жизни, без того огня, который горел в его тёмных работах. Он переписывал их по три раза, но всё равно оставался недоволен. Что-то было не так. Чего-то не хватало.

Он ещё раз взглянул на картину, что только что повесил по центру. Признаться, она единственная удовлетворяла его по-настоящему и далась с таким трудом. А он и не планировал её вовсе, но заказчик настоял. Эскизы летели в мусорку, холсты оставались белыми, краски сохли на палитре. Он не мог поймать это чувство — лёгкое, трепетное, почти неуловимое. Оно ускользало, пряталось, дразнило.

А потом в его жизни появилась она. И он полный кретин, раз позволил этому чувству взять над собой верх.

Рафаэль усмехнулся собственным мыслям, покачал головой и отступил на шаг, проверяя, ровно ли висит картина. Всё было идеально. Он вдруг подумал о том, что завтра, после открытия, к нему подойдут коллекционеры и станут предлагать деньги за эту картину, несомненно большие. Начнут торговаться, настаивать и уговаривать, чтобы заполучить очередной трофей в свою коллекцию.

Только он не купится. Эта картина не для продажи. Она не для чужих глаз, не для гостиных, не для частных коллекций, где её будут рассматривать равнодушные взгляды.

Рафаэль обернулся к Айрис, что сладко спала, укутанная в его пальто, и подхватил на руки, направляясь к выходу. Не забыл прихватить рюкзак и затолкать торчащую футболку с названием кафе и ещё кучу бумаг поглубже. Она что-то пробормотала во сне, прижалась щекой к его плечу и затихла.

— Сильно же ты умоталась, — сказал он тихо, чувствуя, как её дыхание щекочет шею.

Рафаэль уложил её на заднее сиденье машины, пристегнул ремнём, накрыл сверху пледом. Рюкзак закинул на переднее сиденье. Он то и дело поглядывал в зеркало заднего вида: Айрис не просыпалась, только тихо сопела во сне и иногда поворачивала голову, устраиваясь поудобнее.

В студии он уложил её на диван, подсунул под голову подушку, поправил плед. Она даже не пошевелилась.

— Ты спасла эту выставку, — сказал он тихо, убирая вечно лезущие в лицо непослушные пряди. — Ты знаешь?

Рафаэль посидел ещё немного, много думая о завтрашнем дне. Решив, что не спать вторые сутки перед важным мероприятием — плохая идея, поднялся к себе в попытке уснуть. Только сон не шёл. Он много думал о выставке. О ней. О том, что Айрис спит за стенкой от него, и это чертовски неправильно. Неправильно влюбляться в своих студентов, неправильно забирать их к себе домой, неправильно чувствовать, как грудь распирает от приятных чувств. Неправильно-неправильно-неправильно.

— Идиот, — сказал он тихо в темноту, швырнув в стену подушку. — Ты идиот, Рафаэль.

Айрис проснулась от того, что где-то рядом зашумела вода.

Она открыла глаза и несколько секунд не могла понять, где находится. Высокий потолок с деревянными балками, панорамные окна, в которых серело раннее утро. Запах краски, растворителя и… кофе?

Она быстро вскочила, прокручивая в голове вчерашний день: как пришла в галерею с распечатками каталогов и ждала отмашки от Рафаэля, а потом… Боже, она что, уснула?

— Уже проснулась? — раздался голос Рафаэля у входа.

Айрис повернула голову, встречаясь с глазами цвета вечернего заката. Рафаэль стоял, облокотившись на дверной косяк, с лёгкой ухмылкой на губах. Неужели не злится?

— Я… — она запнулась, чувствуя, как горят щёки. — Простите, я…

— Ну, сколько можно, — он страдальчески закатил глаза, отталкиваясь от косяка. — Говорил же обращаться ко мне на «ты».

— Прости, — выдохнула она, отводя взгляд. — Я правда не понимаю, как так вышло… я просто ждала, а потом…

— Ну всё, перестань, — он присел на подлокотник. — Кофе будешь?

— Погоди, а как же картина и сегодня… сегодня же открытие! — она вскочила, в панике пытаясь найти часы, чтобы посмотреть на время. — Я должна была помочь, я всё проверить, этикетки, свет, а я…

— Айрис, — он взял её за запястье и потянул к себе, усаживая обратно. — Всё готово. Я сам всё сделал. Картина висит, этикетки на месте, свет настроен. Беспокоиться не о чем.

Айрис плюхнулась на диван, чувствуя, как напряжение отпускает. И Рафаэль совсем не злится?.. Он её что, принёс сюда? Она внезапно осознала, что у неё изо рта наверняка воняет так, словно кошки нагадили. Айрис в панике прикрыла рот ладонью, понимая, что выглядит, наверное, ужасно — растрёпанная, помятая, с размазанной тушью… Вишенкой на торте стал её урчащий живот, что зарычал словно огромный кит в брачный период.

Она зажмурилась, желая провалиться сквозь землю. Ну вот почему именно сейчас? Почему не минуту назад, когда он ещё стоял в дверях? Почему не через час, когда она уже сбежала домой?

— Простите, — она прикусила губу. — То есть, прости…

— Если ты ещё раз извинишься, — сказал он, замечая её смущение, — я заставлю тебя мыть кисти до конца семестра. Даже после того, как ты сдашь экзамен. А теперь иди умойся и позавтракай. Надеюсь, ты любишь круассаны?

Она смогла лишь кивнуть.

— Вот и отлично, — он поднялся и направился на импровизированную кухню. — Кстати, Томас обещал сегодня выйти помочь…

Вот и всё, она больше не нужна. А чего, собственно, она ожидала?

— Понятно, — сказала она тихо, теребя край футболки. — Тогда я, наверное, поеду домой.

Её уже мало интересовал допуск, внутри разгоралась обида, горько оседающая в горле твёрдым комом. Вдруг стало неважно, что Рафаэль донёс её на руках в свою студию, потому что она успела облажаться даже тут. Какая уже разница?

— Ты не придёшь? — вдруг спросил Рафаэль, и в голосе можно было услышать некое разочарование. Или она уже просто накрутила себя.

— Но раз Томас будет…

— Да при чём тут Томас? — вдруг он перебил её, швырнув полотенце на стол. — Неужели тебе не хочется посмотреть на результат? На картину, которую я вчера закончил?

— Ты хочешь, чтобы я пришла?

— Я только что это сказал, — бросил Рафаэль, не оборачиваясь. — Давай скорее умывайся, кофе стынет.

Они позавтракали в тишине, да ещё половину времени — без Рафаэля, так как ему позвонил Томас. Времени было не так много, поэтому она поблагодарила Рафаэля и поспешила домой.

Айрис буквально влетела в комнату, скинула кроссовки, открыла шкаф. Платье? Джинсы? Что вообще надевают на такие мероприятия? Она перебрала половину гардероба, в итоге, понимая, что опаздывает, остановилась на простом тёмно-синем платье. С волосами уже не успевала ничего сделать, поэтому закрепила их в пучок, подцепляя локоны шпильками. Накрасится в такси.

Когда Айрис вошла, в галерее уже было полно людей.

Она растерялась на секунду — такие мероприятия были не её стихией. Официанты с шампанским, важные люди и приглушённый свет. Она вдруг почувствовала себя совершенно чужой, хотя это она подготовила всё. Своими руками!

— Значит, это ты Айрис? — сзади раздался чуть осипший знакомый голос.

Она обернулась: перед ней стоял мужчина — чуть старше Рафаэля, с тёплой улыбкой и чуть прищуренными глазами.

— Я, — ответила она, чувствуя себя неловко. — Здравствуйте.

— Томас, — представился он, протягивая руку. — Менеджер этого гения, рад знакомству!

— Как ваше самочувствие? — Айрис старалась быть вежливой, пытаясь глазами найти Рафаэля.

— О, уже почти человек, — усмехнулся Томас. — Спасибо, что подменили меня. Рафаэль без вас как без рук был…

— А, кстати, где он сам?

— Где-то здесь, — Томас пожал плечами, оглядев зал. — Исчез, как обычно. Гостей слишком много, а он не любит все эти разговоры, вот и спрятался.

Айрис кивнула, не зная, что сказать. Томас тем временем взял её под руку и повёл через зал:

— Пойдёмте, я представлю вас заказчику. Он, кстати, спрашивал, кто занимался организацией, сказал, что всё сделано безупречно.

Она позволила себя увести, но глазами всё ещё блуждала по залу, пытаясь найти знакомую спину. Заказчик оказался пожилым мужчиной с седой бородкой и очень радушным человеком, который любил искусство больше жизни. Он поблагодарил её за работу, сказал, что такого уровня подготовки не ожидал, и что Рафаэлю повезло с помощницей. Айрис улыбнулась, поблагодарила в ответ, но мысли её были далеко.

Айрис обошла весь зал, останавливаясь перед каждым полотном, но думала только об одном — о той самой, последней картине, которую он закончил вчера. Она остановилась перед центральной экспозицией и замерла. Это она.

Рафаэль изобразил две кривые линии, что шли параллельно друг другу, но так и не пересеклись. Одна была тёплой, подобно солнцу, другая — холодной, как морская глубь. Она подошла ближе и заметила, как линии почти коснулись друг друга, но ей лишь показалось. Они тянулись ввысь сами по себе. Как два человека, которые тянутся друг к другу, но не могут коснуться.

«Влюблённость».

Айрис, что так далека от искусства, всё поняла. Внутри всё сжалось от боли, от той щемящей нежности, в которой боялась признаться самой себе.

Голоса за спиной вырвали её из оцепенения.

— Потрясающая работа, — говорил кто-то из гостей. — Эти линии… они будто живые. Чувствуется напряжение между ними.

— Да, — вторил другой. — Словно они хотят соединиться, но что-то мешает. Он и впрямь талантливый художник, этот Рафаэль.

Рафаэль.

Взгляд скользнул по залу и остановился на стеклянной двери, ведущей на балкон.

Рафаэль стоял там, опершись на перила. Айрис, не думая, направилась к нему. Вечерело. На улице уже смеркалось, и на небе вспыхивали первые еле заметные звёзды. Город тоже не отставал, зажигая свои ночные огни.

— Выставка прошла отлично, — сказала она, не зная, с чего начать. — Томас сказал, заказчик в восторге. Особенно от последней картины. Поздравляю!

Рафаэль наконец обернулся и на мгновение застыл. Его взгляд скользнул по её тёмно-синему платью и локонам, что успели выбиться из аккуратного пучка. Айрис заметила, как он дёрнул рукой и тут же засунул её в карман.

— Спасибо, — сказал он тихо, отводя глаза. — Всё благодаря тебе.

— Да перестань, — отмахнулась она, подавив лёгкий смешок.

Айрис кивнула, не знав, что ещё сказать. Она смотрела на ночной город, но думала о нём — о том, какой он сейчас отстранённый, чужой, совсем не тот Рафаэль, что был с ней утром.

— Я поставил тебе допуск, — вдруг он прервал тишину. — Увидимся на экзамене, советую подготовиться.

— Что? — она растерялась от этой формальщины, от которой они вот-вот отошли.

— Тебя больше не отчислят из-за недопуска. Ты потрудилась на славу, и, похоже, — он хмыкнул, — я хоть немного смог привить тебе тягу к искусству.

— Я поняла, но… — Айрис шагнула ближе, но он отодвинулся тут же, как от огня. — Рафаэль, ты чего?

— Ничего, — он оттолкнулся от перил. — Голова разболелась. Доброй ночи.

Он направился к двери, даже не взглянув на неё. А она даже не могла ничего сказать, язык словно присох к нёбу. Балконная дверь закрылась с глухим стуком.

Айрис осталась одна.

Ей вдруг стало невыносимо холодно, не оттого, что на улице похолодало, а потому что внутри что-то оборвалось. Та надежда, что грела её все эти дни и заставляла поверить, что всё взаимно.

На что она рассчитывала?

На что, чёрт возьми, она рассчитывала?

Она подошла к перилам, сжала их пальцами. Внизу, у входа в галерею, мелькнул знакомый силуэт. Рафаэль шёл к своей машине, а рядом маячил какой-то мужчина, почти не давая ему пройти. Наверное, коллекционер или критик. Он что-то говорил, хватал Рафаэля за локоть, но тот отбивался — короткими, резкими движениями, явно раздражённый.

Айрис смотрела, как он садится в машину: дверь захлопнулась, двигатель зарычал, и через несколько секунд машина скрылась за поворотом.

Почему она решила, что он что-то к ней чувствует?

Он просто был благодарен. Просто хотел, чтобы выставка прошла успешно. А она придумала себе бог знает что. Айрис вытерла щёку — мокрую, холодную, даже не заметила, как начала плакать.

Она знала, что завтра будет больно. И послезавтра. И ещё очень долго. Но она справится. Она всегда справлялась. И Рафаэль не исключение.

Может быть, на третий месяц после того, как перестала ждать звонка. Калеб перестал выходить на связь, а я как ошпаренная вскакивала и неслась к телефону, стоило мне услышать любое уведомление. Рекламные рассылки, сообщения от подруг, уведомления от игры «Три в ряд», что какой-то игрок с дурацким нечитаемым ником побил мой рекорд, — но ни одного сообщения от него.

Может, в тот момент, когда поезда из Скайхевена приезжали без него. Я сидела на вокзале, смотрела на выходящих пассажиров и выискивала его лицо в каждой новой толпе. Высокого, в лётной куртке, с этой его вечной небрежной улыбкой. Я представляла, как он выйдет из вагона, увидит меня и скажет: «Соскучилась?» — как будто ничего не случилось. Как будто он не пропадал на три месяца без вести. Поезда приходили и уходили. Пассажиры менялись. А он не появлялся. Ни в тот день. Ни на следующий.

А может, в ту ночь, когда я нашла на дне коробки бумажного журавлика — кривого, детского, сложенного из обёртки от конфеты. То были наши любимые конфеты. Калеб покупал нам их на накопленные на школьных обедах деньги, а потом складывал из фантиков оригами. Миниатюрные самолёты, кораблики, пухлые звёздочки и журавли выходили из длинных пальцев Калеба. Особенно хорошо у него получались журавли.

Я тогда сидела на полу, разбирая старые вещи, которые бабушка Жозефина так и не выбросила. Маленький, мятый, с надорванным крылом, он лежал прямо на дне коробки вместе с нашими детскими рисунками и открытками. Я поднесла его ближе, покрутив меж пальцев: бумага давно пожелтела, сгибы стёрлись и местами надорвались, одно крыло вообще болталось на честном слове.

«Когда я была маленькой, кажется, я докучала тебе просьбами сложить для меня тысячу бумажных журавликов».

Тогда бабушка Жозефина ещё была жива. Она и рассказала мне легенду про больную девочку Садако, которая верила, что тысяча бумажных птиц исполнит её желание и исцелит её. Она складывала журавликов из любой бумаги, что попадалась ей под руку, точно так же, как и Калеб, что делал журавликов из фантиков. Но руки девочки слабели с каждым днём, и с каждым разом ей требовалось всё больше времени на одного журавлика. Она не сдавалась — складывала, пока могла. Но в конце концов умерла, успев сложить лишь шестьсот сорок четыре журавлика.

Я тогда не поняла, зачем она рассказала мне эту историю. Чтобы я не надеялась? Чтобы готовилась к худшему? Я не знала, рассказывала ли бабушка легенду Калебу, иначе почему в детстве, когда я болела, он делал мне фигурки из оригами?

Я взяла первый лист бумаги. Обычный, белый, из старого блокнота, в котором писала конспекты, сидя на нудных лекциях. И сложила первого журавлика. Одного из шестисот сорока четырёх. Или одного из тысячи. Или одного из стольких, сколько понадобится.

Я складывала журавликов сначала из красивой бумаги — покупала её в магазине для скрапбукинга, с узорами, с золотыми выемками и блёстками. Мне казалось, что если журавлик будет идеальным, легенда сработает быстрее. Я складывала их аккуратно, разглаживая каждый сгиб ногтем, чтобы крылья держали форму. Я представляла, как Калеб поправляет меня, чтобы я не прожимала сильно, иначе бумага порвётся. Красивая бумага закончилась быстро, и деньги на неё тоже. Я начала использовать всё, что попадалось под руку: листовки из почтового ящика, старые чеки, страницы из газет и журналов, которые выписывала бабушка.

Сначала исправно считала, но сбилась на двухсотом, кажется. Делала одного, либо двух в день. Иногда, когда особенно сильно накрывало, десять за ночь, пока пальцы не начинали кровоточить от острых краёв бумаги. Я заклеивала порезы пластырем, вспоминая, как Калеб заклеивал мне разбитые колени.

Так я сложила тысячу. Или около того.

Калеб вернулся, но не сразу, сославшись на занятость. Я тогда сильно обиделась на него, назвав его большим болваном. Про журавликов ничего не сказала. Сложила их в обувную коробку, спрятала под кровать и поклялась себе, что он никогда о них не узнает. Не потому, что боялась признаться в такой глупости, а потому что наивно полагала, что если расскажу, то магия перестанет работать. Это как с желаниями: если расскажешь — не сбудется.

А оно сбывалось. Сбывалось всякий раз, когда его отправляли на сложные миссии: я складывала журавлей и прятала под кровать. Оригами заполняли коробки, коробки переезжали со мной из квартиры в квартиру, и я уже не помнила, где какая. Выкидывать боялась, поэтому хранила их и даже не поняла, как быстро стала такой суеверной. С верой даже в такую глупость мне было проще жить.

А после наш дом взорвался из-за скопления метафлюкса. Тот самый дом, где мы выросли. Где под кроватью всё ещё стояла та самая первая коробка с тысячей журавликов, которую я не решилась забрать, потому что боялась, что если они покинут этот дом, то он никогда в него не вернётся. Какая глупая ирония: Калеб остался там навсегда.

Они с бабушкой погибли. Всё как нужно: свидетельство о смерти, которое я не забрала, похороны, пустой гроб — потому что хоронить было некого.

Я не складывала журавликов две недели. А был ли в этом смысл? Журавлики не воскрешают мёртвых. Садако сложила шестьсот сорок четыре и всё равно умерла. Я складывала тысячи, но это никогда не было магией, просто стечение обстоятельств, просто Калеб волей-неволей возвращался, просто так было проще заниматься самообманом.

Я сложила первого: кривого, неаккуратного, с перекошенным крылом. Не старалась над ним особо, просто сделала, чтобы занять нервные пальцы, что ковыряли ороговевшую корочку на руке. Положила на подоконник и долго смотрела на него. А потом сложила ещё одного из фантика от тех самых конфет. Теперь я могла купить хоть килограмм таких. Правда, разделить мне их было не с кем.

Журавликов становилось больше. Я делала их везде, где только могла: из салфеток в кафе, отчётов в Ассоциации, из страниц книг, которые читала в одиночестве в парке. Дома их было уже не сосчитать. Коробки, пакеты, ящики заполонили каждый квадратный метр моей квартиры. Белые, пёстрые, мятые — все, кого я сложила за эти месяцы. Я складывала журавликов для мёртвого брата.

А потом жизнь взяла своё, времени становилось всё меньше, как и журавликов в моей жизни. Я больше не делала их десятками за ночь. Только иногда, в перерывах между заданиями, по старой памяти. Ритуал, который уже не имел смысла, но без которого руки словно теряли что-то важное. Я уже перестала ждать, но не могла выбросить десятки тысяч бумажных журавлей, что пылились в квартире. Надежда погибала последней, вместе с моей верой в эту дурацкую легенду.

А потом меня отправили в Скайхевен. Прошлись по ещё незажившей ране, щедро сыпанув на неё солью. По дороге я снова сложила журавлика из проездного билета. Он оказался счастливым. Этот журавлик получился ровным, аккуратным, с острыми крыльями и правильным хвостом, не то что мои обычные уродцы. Я сунула его в карман — на удачу. Глупо, конечно. Журавлик из проездного билета — что он может изменить? Бумага не умеет воскрешать. Я это уже проверяла десятки тысяч раз. В этот раз я шла за правдой, но кто бы мог подумать, что эта самая «правда» будет стоять в парадной форме полковника на плацу.

Он стоял, вытянувшись по стойке смирно, и смотрел куда-то сквозь меня. Живой. Я не могла поверить: полгода я хоронила его в своей голове, оплакивала и складывала тысячи бумажных крыльев. Журавлик в кармане вдруг стал ощутимо тяжёлым. Мой тысячный журавлик из счастливого билета вернул мне Калеба.

Я и не помню, когда это стало моей привычкой.

Может быть, когда он каждый раз уходил на опасные миссии и не писал неделями. Или может, когда прослушивала его записи чаще, чем слышала его голос вживую. Может быть, когда он писал предсмертные письма, что потом стали ещё одной дюжиной моих журавлей.

А причина была. Торговля контрабандой протокоров под прикрытием дегустации вин в закрытом клубе «Элизиум» — то, с чем мог бы помочь тебе Сайлус. Конечно же, он любезно достал для тебя ещё одну проходку.

Ты поправила тонкий ремешок чёрных туфель и выпрямилась, позволяя свету уличного фонаря скользнуть по откровенному силуэту платья. Открытые плечи, глубокий вырез, ткань, что струилась по твоим мягким изгибам.

— Ты уверена, что хочешь идти именно в этом? — раздался за спиной голос Сайлуса. — У нас ещё время до начала, ничего, если мы опоздаем немного.

Он стоял в трёх шагах, прислонившись к стене. Чёрный костюм сидел на нём безупречно, бордовая рубашка контрастировала с вечерним мраком. Впрочем, ты не знала ещё ничего, что не подходило Сайлусу. Подлецу всё к лицу.

— А что не так с моим платьем? — ты обернулась к нему, вскинув бровь, и ещё раз оглядела себя.

Он медленно прошёлся взглядом по твоей фигуре — от туфель до распущенных волос. Его взгляд немного задержался на открытых плечах и зоне декольте, заставляя тебя усомниться в выборе платья. Это последнее, о чём бы тебе хотелось думать сегодня.

— С платьем всё так, — сказал он наконец, немного успокоив тебя. — Вопрос в том, справлюсь ли я.

— С чем?

— С тем, чтобы не отвлекаться на тебя лишний раз и не упустить что-то важное.

Ты усмехнулась и подошла ближе. Запах его парфюма ударил в голову, и ты на секунду прикрыла глаза, поправляя и без того идеально выглаженный воротник. Вы не виделись почти месяц. Он опять исчез, не предупредив, не позвонив и не написав ни строчки! А ты злилась. И скучала.

— Не отвлекайся, — сказала ты, глядя ему прямо в глаза. — У нас задание.

— Не у нас, а у тебя, котёнок, — его губы изогнулись в фирменной усмешке. — Кажется, я не записывался в охотники.

Ты не нашлась, что ответить, просто смотрела на него — на этого невыносимого, вечно внезапно исчезающего, и также вечно появляющегося, мужчину.

— Пойдём, — сказала ты, беря его под руку. — Опоздаем — будет подозрительно.

«Элизиум» оказался роскошным клубом в подвальном помещении, что не редкость в зоне N109: мраморные полы, хрустальные люстры и кожаные диваны. В помещении уже было накурено, отчего у тебя слегка закружилась голова. Сайлус, заметив это, только усилил хватку на твоей талии, попутно поддерживая тебя за локоть.

Гости в дорогих костюмах и вечерних платьях делали вид, что интересуются дегустацией, но их взгляды то и дело скользили по сторонам с подозрительным прищуром, который они умело маскировали за густыми клубами дыма дорогих сигар. Официанты в белых перчатках разносили подносы с бокалами, но некоторые из них задерживались у определённых столиков дольше, чем требовалось.

Вас проверили по списку гостей и провели в небольшую зону, огороженную от основного зала тяжёлой портьерой. Сайлус, похоже, попросил место для некурящих.

Сомелье подошёл почти сразу: молодой парень с нервной улыбкой и бегающими мелкими глазами. Ты сразу заприметила его у входа, когда тот повёл двух крепких мужчин в сторону служебного входа. Конечно же, в этот момент вас отвлекли, проводив на места и начиная забалтывать, рассказывая про организатора дегустации и программу, которая вас сегодня ожидала. Ты упустила их из виду.

— Вино, сэр?

— Что посоветуешь? — Сайлус откинулся на спинку дивана, и его рука легла на спинку сиденья за твоей спиной.

— У нас отличное «Бароло», — парень сглотнул. — А для избранных гостей есть закрытая коллекция.

— Мы не торопимся, — сказал Сайлус, принимая бокал с предложенным вином. — Пусть будет «Бароло», а о закрытой коллекции поговорим позже.

Сомелье кивнул и удалился, всё ещё подозрительно оглядывая вас. Как только ты поняла, что за вами не наблюдают, ты прижалась к Сайлусу, чтобы точно никто не услышал:

— Зачем тянуть? Мы здесь не для того, чтобы пить вино.

— Чтобы никто не заподозрил неладное, — Сайлус чуть склонился, делая вид, что целует тебя в висок. — Пусть немного понервничают.

Ты сделала глоток, не сводя глаз с зала. «Бароло» оказалось на удивление приличным: терпким, с приятным кислым послевкусием. Весьма неплохо, учитывая, что вино — это лишь прикрытие.

— Тот парень, который нас встретил, — сказал он, едва шевеля губами, — слишком суетился. Значит, ему нужно время, чтобы подготовить товар.

— Или чтобы подготовить ловушку, — добавила ты.

— Или так, — согласился он и погладил твоё оголённое плечо.

От его прикосновения по коже побежали мурашки. Ты знала, что это часть спектакля для тех, кто мог бы наблюдать. Влюблённая пара, дорогое вино, расслабленные позы — ничего такого, что могло бы вызвать подозрения. Вам ни к чему лишние телодвижения. Но вместе с тем, находясь в его объятиях, ты готова была почти потерять рассудок, ловя себя на мысли, что безумно скучала.

— Расслабься, — шепнул он, наклоняясь так близко, что его губы почти коснулись твоего уха. — Ты слишком напряжена.

— Я не напряжена, — ответила ты, взбалтывая вино в бокале и делая ещё один глоток.

Да, ты была напряжена, но не от задания. А из-за него.

— Врёшь, — его большой палец провёл по твоей ключице, и ты с трудом подавила желание прикрыть глаза. — Я же чувствую.

— Может, я переживаю за исход операции в отличие от некоторых, — съёрничала ты, поправляя чуть съехавшие на бёдрах ремни.

— Может, и так, — его пальцы скользнули чуть выше, к основанию шеи, туда, где билась жилка. — Но сейчас ты думаешь далеко не о задании.

Ты сделала ещё глоток вина, надеясь, что терпкий вкус поможет взять себя в руки.

— Ты слишком много о себе думаешь, Сайлус.

— Я о тебе думаю, — поправил он, по-дурацки наматывая выбившуюся прядь твоих волос на палец. — Только о тебе, котёнок.

Ты хотела что-то ответить, но в этот момент в зале появился тот, кого вы ждали. Твои глаза почти сверкнули, стоило ему отойти от соседнего стола. Сутулый мужчина в безвкусном синем костюме с яркими запонками и прилизанными волосами. Он быстро оглядел зал, задержался взглядом на вашем столике и направился к вам, лукаво улыбнувшись.

— Добрый вечер, — он склонился в поклоне, и от его одеколона у тебя защипало в носу. — Слышал, вы интересовались нашей закрытой эксклюзивной коллекцией? У нас есть кое-что особенное для наших гостей.

— Мы заинтересованы.

Продавец обвёл зал глазами, убедился, не наблюдает ли кто за разговором.

— Что ж, тогда прошу.

Вы двинулись через зал в сторону неприметной двери за барной стойкой, следуя за ним. Ты чувствовала на себе взгляды — охранники провожали вас глазами, но никто не сделал попытки остановить. Значит, тут все в сговоре. И официанты, и охрана, и сомелье.

— Ты тоже чувствуешь? — шепнул Сайлус тебе на ухо, пользуясь тем, что вы идёте вплотную.

— Пахнет ловушкой, — ответила ты так же тихо, цепляясь за его пиджак. — Слишком легко.

— Будь готова, — его ладонь на твоей талии чуть сжалась.

Ты чуть кивнула, делая вид, что поправляешь вырез платья, под пальцами ощущая холод металла от ствола, что был закреплён на твоём бедре.

Продавец провёл вас через короткий коридор, мимо двух охранников, которые даже не подняли голов. Потом ещё одна дверь, и вы оказались в небольшой комнате без окон. Горели лишь лампы над столами, где покоилось несколько закрытых кейсов.

— Прошу, — продавец указал на кожаный диван в углу, но Сайлус проигнорировал приглашение.

— Прежде чем показывать товар, я должен убедиться, что у гостей есть средства.

— Средства есть, — ты шагнула вперёд. — Или ты сомневаешься в нашей платёжеспособности?

— Нет-нет, что вы, — залепетал он. — Просто… наше время дорого, и я должен быть уверен…

— Твоё время стоит столько, сколько стоит твой товар, — Сайлус сделал шаг к столу.

Продавец понял, что спорить бесполезно. Он подошёл к ближайшему кейсу, набрал код на замке и щёлкнул защёлками.

Внутри лежали протокоры. Несколько рядов, аккуратно упакованных в противоударные контейнеры. Они тускло мерцали в свете ламп, переливаясь разными цветами.

— Не спешите, мадам, — продавец отступил на шаг, и его рука дёрнулась к карману. — Просто небольшая предосторожность…

— Сайлус! — крикнула ты, потянувшись к разрезу своего платья.

Продавец нажал кнопку тревоги, и комната взорвалась звуком сирены. Из-двери выскочили люди: трое или четверо, с оружием. Продавец шмыгнул к боковой двери, но Сайлус перехватил его раньше — схватил за шкирку, швырнул в стену.

— Кейс! — крикнул он тебе.

Тебе не нужно было говорить дважды, ты тут же выхватила кейсы и швырнула их ко входу. Вы сработали молниеносно. Охранники выскакивали из-за углов, но вы работали как единое целое, прикрывая друг друга: спина к спине, плечо к плечу. С эволом Сайлуса вы справились даже быстрее, чем ты ожидала.

Сайлус поднял кейс с протокорами, быстро проверив содержимое.

— Все на месте.

— Отлично, — ты выдохнула, оглядывая разгромленную комнату. — Отправлю координаты охотникам.

Когда последние формальности были улажены, вы направились к выходу. Ты на ходу набирала сообщение в Ассоциацию с краткой сводкой, фиксируя детали операции. Ты почти не смотрела под ноги и в этот момент наступила на острый край разбитой плитки. Каблук туфли скользнул, и ты с тихим писком пошатнулась.

Сайлус поймал тебя раньше, чем ты успела упасть, но нога уже пульсировала от боли, оповещая о том, что без травм не обошлось.

— Подвернула? — уточнил он, опускаясь к твоей ноге, придерживая тебя второй рукой.

— Ерунда, — соврала ты, пытаясь перенести вес на другую ногу.

Да, это тебе не твои любимые ботинки, где ты могла спокойно перемещаться по неровному грунту. Ты в очередной раз прокляла свой выбор, когда острая боль прострелила лодыжку.

— Ерунда, значит, — Сайлус только коснулся припухлости, а ты уже вскрикнула от боли.

— Ай!

— Не двигайся, — он поднялся, забрал у тебя коммуникатор, убрал в карман вместе с кейсом. А потом просто подхватил тебя на руки, словно ты ничего не весила, вместе с туфлями, которые успел снять, пока ты возмущалась.

— Сайлус!

— Какой строптивый котёнок, — протянул он с усмешкой. — Не хочешь на ручки, а?

Ты бы хотела ответить ему как-нибудь колко, но не стала, лишь обвила его шею руками и прижалась ближе, вдыхая аромат его парфюма, перемешанный с сигаретным дымом. В конце концов, кто сказал, что это конец вашего вечера?

Дома Сайлус сделал тебе компресс и приложил лёд к опухшей лодыжке. Надо же было ей так умудриться. Раскидала нескольких здоровяков и даже не пошатнулась, но как назло оступилась на ровном месте. Боль чуть отступила, стоило Сайлусу наложить повязку и нанести обезболивающую мазь с ментолом.

Пиджак давно был снят, рубашка расстёгнута на несколько пуговиц, открывая твёрдые линии его груди. На столике стояла бутылка вина — трофей с вечера, который явно не просился на покой.

Ты смотрела на него, развалившегося на кровати в полумраке, и понимала: спать тебе совершенно не хочется. Хочется дикости и, может, чуточку шалости.

Ты потянула его за руку и толкнула на кровать, нависая сверху, прежде чем он успел возразить.

— Чт…

— Тш-ш-ш, — ты прижала указательный палец к его сухим губам, взяв уже откупоренную бутылку вина со столика. — Не говори ничего, котёнок хочет поиграть.

Его бровь слегка изогнулась в изумлении, но в глазах зажёгся знакомый озорной огонёк. Сайлус послушно устроился на мягких подушках, положив руки на твои бёдра, мягко поглаживая кожу сквозь ткань платья.

Ты сделала глоток прямо из горла. Вино обожгло губы, немного пролилось на платье, оставляя тёмные влажные разводы на ткани, несколько капель спрятались в разрезе платья в ложбинке. Капли приятно холодили разгорячённую кожу, и ты на мгновение вздрогнула. Не сказать, что в голову ударил алкоголь, но тело изрядно уставшее — расслабилось.

Ты отодвинула бутылку и потянулась к его рубашке, расстёгивая оставшиеся пуговицы одну за другой нарочито медленно. Ткань разъехалась в стороны, открывая твоему взору его оголенное тело. Ты провела пальцами по твёрдости мышц, чувствуя, как под твоими пальцами напрягаются мускулы, как учащается его дыхание.

Сайлус выдохнул, и его руки на твоих бёдрах сжались сильнее, но он не двинулся, позволяя тебе делать всё, что ты захочешь.

Ты снова взяла бутылку, наклонила её над его грудью. Алая струя скользнула по ключицам, лениво растекаясь по рельефу мышц, задерживаясь в ложбинке, собираясь в капли, что неторопливо сползали к животу, оставляя за собой блестящий алый след. Ты смотрела, как капли стекают по его прессу, исчезая за поясом брюк, и чувствовала, как где-то глубоко внутри разгорается ответный жар.

Ты облизала губы точно кошка, изголодавшаяся по свежему молоку. Похоже, ласковое «котёнок» слишком сильно отпечаталось на тебе.

Ты наклонилась и медленно провела языком по его ключице, собирая вино. Терпкое, сладкое, с горчинкой и с чуть солоноватым привкусом его кожи. Ты слизывала капли одну за другой, спускаясь ниже, туда, где алая дорожка уже начинала подсыхать. Этот вкус ударил в голову сильнее любого алкоголя, и ты почувствовала, как внутри разливается тягучее, томное тепло, заставляющее забыть об усталости и тянущей боли в ноге, оставляя только первобытное желание.

Руки Сайлуса скользнули с твоих бёдер выше, задирая подол платья, обнажая кожу. Его ладони легли на твою спину, пальцы прошлись по жемчужной нити позвонков, заставляя тебя выгибаться навстречу. Он не пытался перехватить инициативу, только наблюдал из-под полуопущенных век тяжёлым, голодным взглядом, в котором плескалась та же тёмно-алая глубина, что и вино на его груди. Он смотрел на тебя так, будто готов был пить не спеша, смакуя, до самого дна. И это пьянило хуже любого вина многолетней выдержки.

Ты опускалась всё ниже, следуя за терпкими каплями, что уже почти достигли линии его брюк. Язык скользил по рельефу пресса, собирая последние влажные следы, чувствуя, как под ним вздрагивают мышцы, как напрягается живот в ожидании каждого нового прикосновения.

Твои губы остановились у самого края ткани, там, где алая дорожка исчезала за поясом. Ты провела кончиком языка по границе, чувствуя, как под этим лёгким, почти невесомым движением его тело становится тугой струной.

— Наигралась? — выдавил он чуть осипшим хриплым голосом.

Ты подняла голову, встречаясь с ним взглядом, и он будто говорил: «Ну давай, посмотрим, хватит ли у тебя смелости зайти дальше».

— Ещё нет, — твоя рука скользнула ниже, к поясу брюк, и ты провела пальцами по выпирающему бугорку, чувствуя, как под твоими прикосновениями он напрягается ещё сильнее.

Плотная ткань не скрывала того, как его тело отзывалось на каждое твоё движение. Ты чувствовала, как влага собирается между ног, как платье, всё ещё влажное от вина, прилипает к бёдрам, напоминая о том, насколько ты сама возбуждена.

Ты расстегнула пуговицу, медленно потянула молнию вниз. Сайлус приподнял бёдра, позволяя стянуть с него брюки вместе с бельём, и они упали на пол, оставшись забытой грудой где-то у края кровати.

Он был полностью открыт перед тобой. Напряжённый, ждущий, с липкой от вина кожей. Жаждущий твоего внимания. Но и ты хотела его не меньше. Твой палец скользнул по члену, отчего Сайлус выдохнул сквозь зубы почти со свистом.

Ты наклонилась и кончиком языка провела по всей длине, чувствуя во рту терпкую солоноватость. Сквозь липнущие на лоб пряди ты замечала, как Сайлус жмурится, стараясь совладать с собой и своим желанием.

«Посмотрим, сколько ты продержишься», — хмыкнула ты про себя и взяла его в рот, медленно погружая, чувствуя, как он напрягается под тобой, как его пальцы в твоих волосах сжимаются, чуть оттягивая непослушные пряди. Ты двигалась плавно, проводя языком по напряжённой плоти, смыкая губы у основания и ёрзая на пушистом покрывале, перепачканном каплями вина. Каждое твоё движение отзывалось в нём дрожью, сдавленными выдохами, пальцами, которые сжимались на твоём затылке.

— Остановись, — вдруг сказал он, прерывая тебя и притягивая к себе.

Ты подняла голову, встречаясь с ним взглядом. У краешка губ выскользнула слюна и побежала по подбородку, оставляя влажный след.

— Зачем?

— Если ты продолжишь, — он подтянул тебя выше за локти, — я кончу раньше, чем успею оказаться внутри тебя.

Ты лукаво улыбнулась и подчинилась, усаживаясь на его бёдра, чувствуя, как его возбуждение упирается в твою промежность. Он наверняка почувствовал, что ты промокла насквозь, и, не удержавшись, ты двинулась бёдрами вперёд, шумно выдыхая. Низ живота скрутило сладкой истомой, и ты на мгновение прикрыла глаза, утопая в одном лишь желании.

Ты потянула платье вверх, стягивая его через голову. Ткань, всё ещё чуть влажная от вина, скользнула по коже, оставляя липкий след, и упала на пол. На тебе даже не было белья — платье не позволяло. Воздух комнаты коснулся разгорячённой кожи, соски затвердели, став тугими, и каждое дуновение воздуха отзывалось лёгким щекочущим покалыванием.

Сайлус смотрел на тебя не отрываясь. Его взгляд скользил по изгибам, по молочной коже на груди, по выступающим ключицам, по острым плечам, и в его глазах горел тот самый алый огонь, от которого ты плавилась подобно восковой свече.

— Иди ко мне, — попросил он, потянувшись к остаткам вина.

Он опустил горлышко, прижимая к нему большой палец, чтобы не разлить лишнего, и тёплая алая струя скользнула по твоей груди, растекаясь по животу, стекая ниже, где и без вина уже было влажно. Сайлус наклонился к твоей шее, и его язык прошёлся по ключице, собирая вино. Медленно, смакуя каждый глоток, спускаясь ниже, к груди. Ты выдохнула, пальцы вцепились в его плечи, чувствуя, как губы смыкаются на соске, вбирая последние капли, как язык обводит затвердевший бугорок, заставляя тебя сжимать бёдра.

Ты больше не могла терпеть. Пальцами нырнула вниз, оттягивая ластовицу в сторону, чувствуя, как ткань насквозь пропиталась твоим возбуждением. Это не скрылось и от глаза Сайлуса. Его дыхание сбилось, когда он увидел, насколько ты готова и как блестит влага на кружевной ткани и твоих бёдрах.

— Не заставляй меня ждать, — прошептал он в твои губы, перед тем как жадно впиться в них.

Его язык скользнул в твой рот, и ты почувствовала, как внутри всё сжимается от нетерпения. Ты чуть приподнялась, отрываясь от него на секунду, и твоя рука скользнула вниз, меж ваших липких тел. Пальцы сомкнулись вокруг его члена, ощущая его жар и твёрдость. Ты мазнула липкой влагой вдоль половых губ и медленно начала опускаться.

— Котёнок… — выдохнул он хрипло, придерживая тебя за талию.

Ты опускалась ниже и ниже, чувствуя, как тело раскрывается навстречу. Влажная, горячая, пульсирующая плоть туго проскальзывала внутрь, и ты замерла, когда он вошёл полностью. Из губ вырвался сдавленный, еле слышный стон.

Сайлус лишь выдохнул и его пальцы впились в твои бёдра. Он не торопил, не двигался, хотя ты уверена, он сдерживался, чтобы не сорваться и не начать вбиваться в тебя с неумолимой скоростью. И не то, чтобы ты была против, просто на этот хотелось самой довести себя до предела.

Ты начала медленно раскачиваться, набирая темп, уже вовсе не сдерживаясь. Громко стонала, откинув голову назад, пальцы впивались в его плечи, а бёдра двигались всё быстрее, всё отчаяннее, пытаясь найти тот самый идеальный угол, где грань стирается с реальностью. Каждое движение отдавалось пульсацией в клиторе, каждый толчок заставлял мышцы сжиматься вокруг него, всё ближе подводя тебя к краю.

Сайлус целовал твою шею и плечи, изредка кусая, когда ты опускалась слишком низко почти до упора. Его пальцы впивались в твои бёдра, помогая и направляя, но никогда не напирая. Сайлус подстраивался под твой темп, и, судя по сдавленным вздохам, его всё устраивало. Ты уже не чувствовала боли от подвернутой лодыжки, только накатывающее, тягучее предчувствие того, что вот-вот сорвёшься.

— Сайлус… — выдохнула ты, когда его зубы сомкнулись на изгибе шеи, язык тут же прошёлся по укусу.

— Не останавливайся, — попросил он и прижал ближе к себе, помогая тебе двигаться.

Ты не могла остановиться, даже если бы захотела. Бёдра двигались сами: быстрее, резче, глубже, заставляя тело дрожать. Ты чувствовала, как он пульсирует внутри, как каждое касание клитора о его основание приближает тебя к той самой заветной грани, где кровь стучит в висках, а сердце делится надвое и пульсирует между ног.

— Сайлус… я…

— Знаю, — он прижал тебя к себе, глуша твой крик поцелуем, когда волна наконец накрыла тебя, заставляя выгнуться, замереть на мгновение.

Ты сжималась вокруг него в долгой, пульсирующей судороге, чувствуя, как мир сужается до одной точки. Твоя голова обессиленно упала на его плечо, пряди липли к влажному лбу, а сердце бешено стучало в груди. Сайлус откинулся на подушки, увлекая тебя за собой.

— Вдоволь наигралась?

— Ха, — ты возмущённо шлёпнула его по груди. — Будто ты жаловался!

Он перехватил твою руку и прижал к своей груди, прямо туда, где под влажной от пота и вина кожей бешено колотилось сердце. Ты попыталась выдернуть руку, но он только крепче прижал её, переплетая пальцы с твоими.

— Отпусти, — потребовала ты, пытаясь наигранно сопротивляться.

— Не отпущу, — он поднёс ваши сплетённые руки к губам, поцеловал твои пальцы. — Ты только что выжала из меня соки, а теперь стесняешься?

— Я не… — начала было ты, но осеклась, отводя взгляд. Возможно, ты слегка переборщила с вином и остальным…

— Не стесняйся, — сказал он тихо. — Мне нравится, когда ты такая.

В комнате пахло вином и сексом. Ты бросила взгляд на бутылку, слегка прищурившись, чтобы запомнить название.

— Сайлус?

— М? — он лениво ответил, перебирая твои волосы.

— Это было вкусное вино, — резюмировала ты, чувствуя на языке фантомное послевкусие.

— Это была вкусная ночь, — поправил он. — Вино здесь ни при чём.

Ты скачала это дурацкое приложение, которое предназначалось для контроля водного баланса в организме, что-то вроде трекера привычек, похожее на программу для людей, которые пытаются бросить курить или справиться с алкоголизмом. В целом ты могла бы себя отнести к последней категории, ведь ты тоже боролась. Только сама с собой.

Со смерти Калеба и бабушки прошло уже две недели, и ты снова обнуляешь счётчик. Потому что тебе снова приснился сон, где вы ужинаете вместе, потому что в магазине прошла мимо паллеты с яблоками, потому что телефон решил показать слайд-шоу из фото годичной давности с идиотской припиской «Вспомните, как это было».

И вот ты уже не помнишь, как заходишь в ванную комнату, открываешь маленький кейс за прокладками, где лежат твои подружки.

Ты ненавидела этот ноль. Семь дней страданий, семь ночей, когда ты лежала без сна, вцепившись в подушку, чтобы не пойти в ванную, — всё стёрто.

Ты в последний раз смотришь на приободряющую надпись, которая всплывает на розовом фоне, и обнуляешь счётчик до нуля.

«Увы, сегодня не ваш день. Но не сдавайтесь! Новый рекорд ждёт впереди!»

А ещё не твоя жизнь и не твой век. Какая же идиотская надпись. Ты закусываешь губы и тихо скулишь от боли, разъедающей тебя. Соль щиплет глаза, и ты надавливаешь лезвием по едва зажившей молочной коже. Под ней виднеются едва заметные голубые паутинки вен, и она лопается под остриём бритвы. Красные бусины словно бисер собираются ровно в ряд, как рубиновый браслет, обвивающий твоё бедро. Ты проводишь пальцем по бусинам, чувствуешь тепло. Кровь растекается по бедру тонкой дорожкой, стекает на кафель. Боль отступает.

Ты делаешь ещё один надрез под ним. А потом ещё и ещё. Главное — вовремя остановиться, главное — не полоснуть ниже, чтобы летом под шортами не было видно. Ты смотришь на неё, и в голове пусто. Нет мыслей. Нет Калеба. Нет бабушки. Нет яблок. Есть только ты, белый кафель, красные капли и розовый медведь на экране, который желает тебе новых рекордов.

Бёдра нещадно саднит, и ты останавливаешься, отвлекаешься на то, чтобы перевязать кожу. Ноги горят, зато в мыслях пусто. Телефон вибрирует.

«Не забывайте: здоровые привычки формируются за 21 день! Осталось совсем немного!»

Кафель в пятнах крови. Нужно помыть пол.

На следующий день ты приходишь в клинику. Плановый приём. Зейн смотрит на тебя поверх очков, изучает кардиограмму, кивает. Всё в порядке. Сердце бьётся ровно, как метроном. Только ты знаешь, что оно давно не бьётся.

— Как ты спишь? — спрашивает Зейн, снимая с себя стетоскоп.

Ты понимаешь, что он задаёт этот вопрос больше как твой старый друг из твоего с Калебом беззаботного детства, нежели чем твой врач.

— Хорошо, — врёшь ты, по привычке скрещивая пальцы в кармане. — Я могу идти, док?

— Да, — кивает он и расписывается в твоей карточке, но не спешит отдавать её тебе.

— Что-то не так?

Он зачем-то лезет в ящик своего стола и протягивает тебе визитку, которую ты сначала спутала с рецептом.

— Хороший специалист. Работает с утратой. Я сам с ней консультировался.

Ты берёшь её в руки и смотришь на крошечное фото молодой женщины в чёрном пиджаке. «Кризисная психотерапия».

Ты не хочешь её брать. Ты хочешь встать, развернуться, уйти, выбросить эту дурацкую картонку в первую же урну, но знаешь Зейна слишком хорошо, поэтому киваешь и коротко благодаришь. Он с горем пополам отдаёт тебе твою карту и отпускает.

— Береги себя, — говорит он напоследок, прежде чем дверь хлопает и его короткая просьба в виде «пожалуйста» съедается плотной дверью.

Ты спускаешься вниз на лифте и выходишь в белоснежный стерильный холл. Ты киваешь Ивонн за стойкой и пулей вылетаешь из больницы.

На улице уже холодно, поэтому ты накидываешь капюшон и суёшь руки в карман толстовки. Руки нащупывают плотный картон с мягким покрытием софт-тач. Ты вытаскиваешь его и смотришь на небольшое фото женщины, которая наверняка знает, как сделать боль тише и засунуть её куда подальше, чтобы не ныла тёмными ночами перед сном. Но ты не хочешь это проверять. Не хочешь видеть, как её глаза скользнут по твоим рукам, по твоему лицу, по твоим бёдрам под джинсами — и она всё поймёт. Она поймёт раньше, чем ты скажешь первое слово. Они все понимают. Те, кто работает с такими, как ты.

Ты не хочешь быть «такой, как ты».

Зейн не стал бы давать первого попавшегося психолога, но ты не хочешь ни с кем делиться своей болью. Она только твоя.

Ты сжимаешь визитку в пальцах: картон гнётся, но не ломается. Прочный, качественный. Как всё, что даёт Зейн.

Секунда — и ветер подхватывает визитку, и она летит в урну.

Ты разворачиваешься и идёшь домой.

Бёдра саднят под джинсами — отлично, значит, ты ещё чувствуешь. Значит, ты ещё жива. Ты справишься!

В кармане вибрирует телефон, посылая очередное уведомление.

«Вы на пути к лучшей версии себя!»

Зейн перестаёт быть просто твоим врачом. Ты не замечаешь, как «доктор Зейн» вдруг прекращает быть твоим кардиохирургом в белом халате и становится просто Зейном, что приносит тебе еду и иногда остаётся у тебя на ночь.

Ты почти привыкаешь к его присутствию, почти веришь, что можно жить по-другому. И вот твои семь дней превращаются в четырнадцать, а четырнадцать — в восемнадцать. И вот ты уже так близка к этой отметке «двадцать один день», когда формируются здоровые привычки, о которой тебя уверяет Счётчик.

Но привычки не уходят. Ты знаешь, как быстро можешь превратить любое число в ноль. И ты делаешь это, когда цветёт чёртова китайская яблоня.

«Увы, сегодня не ваш день. Но не сдавайтесь! Новый рекорд ждёт впереди!»

Зейн зовёт тебя гулять в парк. Апрель выдался тёплым, настолько тёплым, что джинсы становятся пыткой. Ты стоишь перед открытым шкафом, перебирая варианты. Шорты — слишком короткие, юбка — просвечивает, лёгкие льняные брюки — в стирке.

Остаётся лишь платье.

Длина чуть выше колена. Ты вертишься перед зеркалом, одёргивая подол: если не наклоняться, если не делать резких движений, если ветер не слишком сильный — ничего не будет видно. Ты решаешь рискнуть.

Зейн уже ждёт тебя внизу, стоит, прислонившись к машине. Он по-джентльменски подаёт тебе руку и открывает дверь, говорит о том, как тебе идёт это платье, а ты незаметно поправляешь его, натягивая подол как можно ниже.

Ты откидываешься на сиденье и чувствуешь, как напряжение, которое живёт в тебе постоянно, начинает понемногу отпускать. С ним всегда так. Ты начинаешь понемногу привыкать к Зейну, позволяешь ему чуть больше, наконец-то начинаешь чувствовать что-то помимо пустоты и боли. Внутри зарождается новое чувство. Хрупкое и нежное, как первый подснежник, что пробивается сквозь промёрзшую землю, ещё не зная, выживет ли, но всё равно тянется к свету.

Ты боишься этого чувства, потому что оно слишком хрупкое, а ты уже теряла тех, кого любила, и не знаешь, выдержишь ли ещё одну потерю.

Но это чувство растёт, стоит Зейну взять тебя за руку крепче и переплести пальцы с твоими. Растёт, как только Зейн робко целует тебя в макушку, утыкаясь носом в волосы. Растёт от того, как он смотрит на тебя так, будто ты — единственное, что имеет значение.

И сегодня, в машине, когда вы едете в парк, и он бросает на тебя быстрые взгляды, а потом отводит глаза, как мальчишка, ты вдруг понимаешь, как это чувство называется.

Ты влюбляешься в него.

В парке цветут деревья. Не яблони, слава богу, не яблони. Лепестки застревают в твоих волосах, и Зейн останавливается, чтобы убрать один. Его пальцы скользят по гладким локонам, ползут по виску, прячут прядь за ухо.

— Красиво, — говорит он, но в этот раз не пытается отводить взгляд.

— Цветы?

— Ты, — он улыбается чуть смущённо, и кончики ушей немного алеют.

Он кажется тебе таким мальчишкой, который впервые позвал девчонку, которая ему нравится, на свидание. Ты смотришь на него: свет падает сквозь ветки, и его лицо кажется чуть моложе. Нет усталости, которая обычно прячется в уголках глаз. Ты видишь, как он счастлив с тобой.

Вы болтаете обо всём на свете, но в основном говорит он, вы почти не затрагиваете работу, и Зейн просто делится какими-то интересными фактами. Он всегда был проницательным и начитанным.

Ты чувствуешь, как кроны деревьев немного покачивает ветер, как он поднимает городскую пыль с вымощенных плиткой дорожек. Ты машинально прижимаешь подол рукой, но не успеваешь вовремя. Платье взлетает, открывая бёдра, и ты видишь, как взгляд Зейна падает туда. На старые рубцы. На свежие. На четыре линии, которые ты сделала три дня назад.

Чёрт!

Ты дёргаешься, одёргиваешь ткань, слишком резко, слишком поздно. Щёки вспыхивают, дыхание перехватывает. Ты боишься взглянуть на Зейна, поэтому отворачиваешься.

В голове шум. Сейчас он скажет что-то. Сейчас посмотрит на тебя иначе — с жалостью, с отвращением, с тем самым выражением, которое ты видела на лицах других.

«Зачем ты это делаешь?», «Ты ненормальная!», «Тебе нужна помощь».

Он зовёт тебя по имени и подходит чуть ближе, но ты отшатываешься от него, как от огня.

— Не надо, — выдыхаешь ты, сжимая пальцы на подоле так, что костяшки белеют. — Я хочу домой.

— Хорошо, — он соглашается с тобой и не трогает тебя. — Я отвезу тебя домой.

Как же наивно было полагать, что ты можешь вылезти из джинсов. Шрамы зудят и горят, напоминая о себе, и ты чувствуешь каждый из них. Ты хочешь провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе, только бы не видеть его взгляд.

Но Зейн не оборачивается. Не достаёт вопросами и не требует объяснений, но ты знаешь, что он просто слишком тактичен и вежлив, чтобы лезть к тебе с расспросами. Он открывает тебе дверь, и ты садишься внутрь. А Зейн молчит, только спрашивает, не холодно ли тебе. Вот сейчас он отвезёт тебя домой, и ты снова останешься один на один со своей болью. Потому что кто станет любить девушку со шрамами?

— Мы можем поговорить? — осторожно начинает он, не отвлекаясь от дороги. — Если ты хочешь поговорить, конечно же.

— О чём же тут говорить? — ты горько усмехаешься. — Ты всё видел. Поздравляю, теперь ты знаешь, чем твоя подружка занимается по ночам.

— Я не для того, чтобы…

— А для чего? — перебиваешь ты. Голос срывается, но ты уже не можешь остановиться. — Чтобы сказать, что это пройдёт? Что мне нужна помощь? Не нужно, Зейн, пожалуйста.

Ты нападаешь первой, чтобы успеть защититься, хотя он вообще не заслужил такого к себе отношения и уж точно не заслужил такую, как ты. Ты замолкаешь, чувствуя, как саднят бёдра.

Зейн сворачивает с дороги и паркуется у небольшого сквера в центре. Он глушит двигатель и поворачивается к тебе.

— Я не стану ничего говорить, если ты не хочешь, — говорит он, и ты впервые слышишь в его голосе тревогу. — Но не закрывайся от меня. Мне не понять тебя — это правда, но я попытаюсь.

— Ты не обязан.

— Не обязан, но и не тебе мне запрещать, — Зейн совершенно серьёзен, и ты не понимаешь, к чему он клонит.

— Кажется, кто-то переигрывает в спасателя, — ты пытаешься несмешно отшутиться, но тут Зейн касается пальцами твоего колена.

Он кружит пальцами по коже, еле касаясь её, рисует узоры, которые одному ему известны. Ты не убираешь руку, и Зейн расценивает это как согласие и немного отодвигает ткань ровно настолько, чтобы было видно крупные белесые рубцы.

— Я не умею такое лечить, — признаётся он и проводит пальцем по шраму.

Ты молчишь. Смотришь на его руку, что с осторожностью очерчивает каждую рану. На свои шрамы под его пальцами. Белые, плотные, старые. И свежие, розовые, которые выше, под тканью.

— Потому что лечить нужно тут, — ты берёшь его руку, которая только что была на твоём бедре, и прикладываешь к сердцу, что бьётся под грудью. — Тут ты мастер, да?

Он замирает ненадолго, и ты впервые видишь, как застала Зейна врасплох.

— Да, — говорит он тихо. — Но это сердце… оно работает исправно, с ним всё в порядке.

— А с остальным?

— С остальным я разберусь, — говорит он, сжимая твою ладонь в своей, и касается губами твоих пальцев. — Если ты позволишь.

— Позволю, — шепчешь ты. — Ты только…

Ты проглатываешь «не уходи» и понимаешь, что не смеешь об этом его просить. Он вообще ничего тебе не должен, и ты знаешь, как тебя сложно любить. Поэтому ты просто давишь улыбку и сжимаешь его ладонь сильнее, словно сможешь его удержать рядом.

— Ты только что? — спрашивает он.

— Ничего, — ты отводишь взгляд, и взгляд падает на телефон, в котором всплывает уведомление от Счётчика.

«Каждый новый день — новый шанс. Вы сможете!»

Ты смахиваешь уведомление и почему-то именно сегодня веришь, что правда справишься.

Несколько месяцев назад, сверяя расписание со своим графиком в кафе на набережной, Айрис и подумать не могла, что чёртова мировая художественная культура станет причиной, по которой её могут отчислить. Зачем вообще охотнику знать о картинах и какими красками пользовались мёртвые европейцы пару веков назад?

По крайней мере, так она думала ровно до того момента, пока не услышала в деканате слово «недопуск».

Айрис сидела в читальном зале с телефоном в одной руке и кофе в другой. Перед ней лежали три толстые тетради — конспекты одногруппниц, которые она выпросила под честное «обязательно отдам».

— Ты псих, — сказала Джия, отдавая свою тетрадь. — Ты хоть знаешь, сколько там материала? Он же не по учебникам читает, он всё из головы берёт. Я полтетради исписала.

— У тебя самый понятный почерк из всего потока, я быстро перепишу.

— А остальные? — Джия кивнула на две другие тетради. — У Дилана вообще иероглифы, он сам свои записи прочесть не может.

— Разберусь как-нибудь, если что напишу такие же непонятные каракули. Не думаю, что он вообще будет вчитываться.

— А я вообще считаю, что ты всё это зря делаешь. Он нам сам сказал, что вы должны всё прочувствовать, а не тупо зазубривать и записывать каждое его слово.

— Зря или нет, не могу же я подойти ни с чем. С остальными срабатывало. Не за красивые же глазки он мне допуск поставит.

Джия хмыкнула, но спорить не стала. Вместо этого откинулась на спинку стула и посмотрела на Айрис с любопытством.

— Слушай, а ты вообще его в глаза видела?

— Нет. А что?

— Ну... — Джия замялась. — Он просто... необычный. Молодой совсем, не как наши старые профессора. Ещё плюс ко всему художник известный. У него выставки в галереях, про него в интернете пишут.

— Известный? — Айрис подняла бровь. — И чего он тут тогда забыл?

— Говорят, по знакомству. Или деньги нужны. Художники же вечно без денег… А может, просто преподавать нравится. Понятия не имею.

Айрис пожала плечами и вернулась к тетрадям.

— Ладно, известный или нет, мне от этого не легче. Мне бы допуск получить.

— Слушай, а почему ты вообще не ходила? Я понимаю, прогулять пару раз, но совсем...

Айрис вздохнула. Вопрос был закономерный, и Джия имела право знать — они всё-таки дружили с первого курса.

— У меня смены в кафе, Джи. Именно на его лекции они выпадают. Начало смены ровно в то время, когда у него пара. Я не могу опаздывать, тем более это единственная подработка, где платят нормально и совмещать получается, — она прикусила губу, понимая, что лекции Рафаэля она всё же совмещать не может. — Ну, относительно получается. На основных занятиях я же присутствую.

— А поменяться?

— Пробовала. Никто не хочет брать это время. У всех учёба или ещё что. Бабушка одна, помочь некому, а подработка эта — единственное, что меня держит на плаву.

— Ладно, проехали. Держи тетрадь, переписывай. И удачи тебе с ним, она тебе понадобится. — Джия ободряюще похлопала Айрис по плечу и помахала рукой, скрываясь в коридоре университета.

Она ещё раз посмотрела на толщину тетради и тяжело вздохнула. Мда, ну и ночка её ждёт. Но прежде следовало поспешить, чтобы успеть на смену в кафе и пропустить пару по мировой художественной культуре.

Кафе, в котором работала Айрис, располагалось прямо у самой набережной, в старом здании из крупного камня. Такие раньше делали, чтобы влага от прибоев и штормов не проникала внутрь. Из небольших, глубоко посаженных окон открывался вид на море — серо-голубое, бесконечное, с чайками, вечно кружащими у пирса.

Айрис по-своему любила это кафе. Несмотря на усталость, на гудящие ноги после смены и капризных посетителей, у которых то и дело кофе горчил. В будни посетителей было не так много, поэтому можно было насладиться видом и немного отдохнуть. Но сегодняшняя смена отчего-то тянулась уж очень медленно.

День прошёл в суете: пришли туристы с детьми, за ними пожилая пара, которая каждый четверг заказывала один и тот же яблочный штрудель и засиживалась за долгими скучными разговорами, а за ними набежали студенты с ноутбуками, оккупировали розетки и просидели до самого вечера, почти ничего не заказав. И вроде Айрис не могла жаловаться, ведь сама понимала их как никто другой, но именно они занимали все посадочные места, заставляя других посетителей довольствоваться лишь кофе с собой.

И вот лишь к закрытию, когда солнце уже коснулось горизонта и последние лучи застряли между фасадами зданий, в кафе стало совсем тихо.

Айрис протирала стойку, поглядывая в окно. Море в этот час было особенно красивым — синим-синим, еле окрашиваемым розовой полоской заката. Ещё чуть больше часа — и можно будет потихоньку мыть кофемашину и готовиться к бурной ночке с конспектами по самой бессмысленной на её специальности дисциплине.

Вдруг колокольчик у двери звякнул, оповещая о новых посетителях.

В кафе зашёл высокий мужчина в длинном пальто поверх красного свитера. Сиреневые волосы были растрепаны поднявшимся ветром, он даже не попытался их пригладить, просто провёл рукой, убирая пряди со лба, и оглядел зал. Выбрав самый дальний угол в кафе, напротив окна, он устроился, не снимая пальто, достал что-то вроде небольшого блокнота.

Айрис пригладила форменный фартук и подошла к столику.

— Добрый вечер. Что будете заказывать?

Он поднял заметно уставшие глаза от блокнота, обратив внимание на неё. Сначала Айрис на секунду показалось, что он смотрит сквозь неё.

— Кофе и один кусочек... — он скользнул взглядом по витрине с десертами, чуть прищурившись, — клубничного торта.

— Хорошо, что-то ещё?

Он отрицательно качнул головой и снова вернулся к своему блокноту, который оказался скетчбуком.

Айрис отошла к стойке, краем глаза наблюдая за гостем. Странный. В хорошем смысле странный. По крайней мере, скорее всего он не будет донимать её свежестью торта и крепостью кофе.

Он раскрыл скетчбук на чистой странице и уставился в окно.

Через пару минут Айрис вернулась с подносом. Поставила чашку, тарелку с тортом, отдельно — маленький кувшинчик со сливками.

— Приятного аппетита.

Он кивнул, даже не взглянув на неё. Айрис мельком увидела край наброска: море, горизонт, что-то ещё, неразборчивое. Дальше пялиться было бы просто неприлично.

Она вернулась за стойку. Посетителей почти не осталось. В надежде, что он не задержится надолго и никто больше не решится зайти, Айрис принялась мыть кофемашину и протирать рабочее место. В кафе не осталось никого, кроме него, и она уже начала нервничать. Айрис покосилась на часы. До закрытия двадцать минут. Если он не уйдёт через десять, придётся подходить и вежливо намекать.

Она громче обычного загремела чашками, надеясь, что звук наведёт его на мысль о скором закрытии. Ноль реакции. Он даже головы не поднял.

Айрис уже собиралась подойти, чтобы как-то намекнуть, как на его столе завибрировал телефон, очевидно заставляя его встревожиться. Или Айрис так показалось.

— Да, — ответил он коротко.

Он слушал, постукивая пальцами по столу, отбивая нервную дробь.

— Томас, я помню про выставку. Ты мне напоминаешь каждый день, забудешь тут.

Он провёл свободной рукой по волосам, взъерошивая их ещё сильнее, тяжело выдыхая.

— Нет, я не сплю. Да, работаю. У нас ещё полторы недели, хватит паниковать.

Айрис отвернулась, делая вид, что занята кофемашиной. Неловко было подслушивать, но в пустом кафе каждое слово разносилось эхом.

— Знаю, что дедлайн, знаю, что организатор нервничает. Так вот передай ему, что если он не перестанет дёргаться, я вообще откажусь от чёртовой выставки. Я художник, Томас, мне нужен покой, а не ваши совместные истерики.

Он замолчал на секунду, начиная спешно собираться.

— Всё, мне пора. Сам разберусь, — бросил он в трубку и нажал отбой.

Айрис как раз вышла из-за стойки с чеком в руке, но он уже направился к выходу, даже не взглянув в её сторону.

— Всего доброго, — сказала Айрис ему вслед, стоило двери захлопнуться.

Она проводила взглядом его пальто, мелькнувшее за стеклом, и только потом подошла к столику. Забрала остывший кофе, тарелку с почти нетронутым тортом. И удивлённо замерла, увидев купюру, которую он оставил. Сумма была раза в три больше, чем стоил его скромный заказ.

— Ничего себе, — пробормотала Айрис, убирая деньги в чекхолдер.

Вдруг заметила, что на стуле, там, где он сидел, остался маленький скомканный листок. Видимо, вырванный из скетчбука и случайно оброненный в спешке. Айрис развернула его: на листе был быстрый набросок причала и моря. Она ещё раз посмотрела на дверь — скорее всего, уже не догонит.

Если вернётся — отдаст. Если нет... что ж, значит, так надо. Она сложила его вдвое и засунула в карман джинсов и принялась готовиться к закрытию. Её ещё ждёт непростая ночка.

Утро встретило Айрис головной болью и настойчивым стуком в дверь от соседки, которой срочно понадобился фен.

Поспать ей удалось от силы часа три. После вчерашней смены в кафе она приползла в общежитие, выпила две кружки кофе подряд — и уткнулась в тетради. В какой-то момент она отрубилась прямо за столом, уткнувшись лицом в чужой конспект, а проснулась в шесть утра от боли в области шеи.

И вот она стоит перед аудиторией, переминаясь с ноги на ногу. Видок у неё, конечно, оставлял желать лучшего, но может, он сжалится и оценит её старания?

Айрис переложила тяжёлую папку с рефератами и тетрадью из одной руки в другую. Ладно, она уже так делала и не раз. Последний год как-никак. Не может же он её не допустить перед самым выпуском? Конечно, нет! Только вот колени дрожали так, будто она сейчас не к преподавателю собиралась заходить, а на эшафот поднималась.

Из-за двери не доносилось ни звука. Может, его вообще нет? Может, он заболел? Или уехал готовиться к своей выставке? Тогда можно будет отложить этот разговор ещё на пару дней, собраться с мыслями, придумать более убедительную речь…

— Да, к чёрту! — выругалась она тихо и толкнула массивную дверь аудитории.

Айрис моргнула, оглядываясь. В аудитории никого не было. Лишь ряды пустых парт, доска, исписанная какими-то датами, и высокая кафедра. Пустота. Похоже, не успела его застать.

Она уже развернулась, чтобы уйти, когда услышала шорох из-за кафедры.

— Вы что-то хотели, мисс? – голос раздался неожиданно близко, отчего Айрис вздрогнула.

Из-за кафедры поднялся мужчина: должно быть, сидел на корточках, копаясь в нижнем ящике, а она просто не заметила его с порога. Айрис открыла рот, чтобы представиться, но тут же замерла, когда внимательнее вгляделась в лицо.

Перед ней стоял он. Тот самый гость из кафе. Сиреневые волосы чуть взлохмаченные, сегодня без накинутого на плечи пальто, только бордовый свитер и брюки, идеально отутюженные со стрелками, чуть испачканные в меле. Тот самый отстранённый художник, что показался ей странным — её преподаватель.

Он же напротив смотрел на неё и не узнавал. Совсем. В его взгляде не мелькнуло даже тени вчерашнего вечера, хотя, может, оно и к лучшему.

— Я… — голос предательски дрогнул, пришлось прокашляться и начать заново. — Айрис. Я ваша студентка.

— Я вас не помню, — сказал он ровно, чуть нахмурившись, словно на секунду усомнившись.

— Потому что я… — Айрис запнулась и набрала в лёгкие побольше воздуха, чтобы признаться как на духу. — Я не была на лекциях.

Рафаэль медленно обошёл кафедру и прислонился к ней спиной, скрестив руки на груди. Кажется, она всё же загнала его в ступор. Теперь он смотрел на неё сверху вниз — и от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю.

— То есть вы хотите сказать, что прогуляли весь мой курс и теперь стоите здесь? Зачем?

— Я принесла конспекты, — выпалила она и шагнула вперёд, чувствуя, как папка с рефератами скользит в потной ладони. — Переписала у девочек с потока. И ещё рефераты по всем темам, которые вы задавали.

Она вывалила всю свою макулатуру, что держала в руках, на кафедру и заметила, как у неё слегка трясутся руки. Стоило бы привыкнуть за столько лет учёбы, но краснеть перед преподавателями и вымаливать разрешения к допускам всегда было волнительно.

— Я знаю, что у меня недопуск и поэтому я под угрозой отчисления, — продолжала она, чувствуя, как щёки заливает краской. — Но я могу сдать. Я всё сделала, посмотрите, пожалуйста.

Рафаэль смерил её недовольным взглядом, с пренебрежением перелистывая исписанные тетради и распечатанную груду текста в папках. Айрис смотрела на его руки. Тонкие длинные пальцы медленно касались бумаги, на указательном и среднем пальце сияли два крупных кольца, на левом запястье красовались часы, видно, что дорогие. И въевшаяся под ногти краска — едва заметно, но она увидела.

Наконец он закрыл последний реферат и поднял на неё глаза.

— Я не допускаю вас к экзамену.

— Что? — выдохнула она, хотя прекрасно расслышала. — Но-но почему?

— Здесь нет вас, — Рафаэль кивнул на стопку тетрадей. — Чужие мысли, чужие слова, чужие формулировки. Вы даже не пытались понять материал, просто списали всё с интернета и перевели бумагу почём зря.

Он отодвинул папки в сторону, будто избавляясь от мусора.

— Я не... — она запнулась, пытаясь придумать оправдание. — Я всю ночь не спала. Я переписывала у девочек, я старалась...

— Переписывали, — повторил он. — Вот именно, что переписывали. Вы хоть помните, о чём там написано?

Айрис открыла рот, но тут же закрыла. А что она скажет? В голове была пустота. Она так торопилась успеть, так боялась опоздать, что действительно не запомнила ни строчки из того, что переписывала.

— Я... — начала она, но он уже отвернулся к своим бумагам, давая понять, что разговор окончен.

— Можете идти.

Айрис почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. В глазах защипало, но она запретила себе плакать. Только не здесь, только не перед ним.

Она уже развернулась к двери, когда вдруг заметила, что телефон на столе Рафаэля зажужжал. Он глянул на экран, и на его лице мелькнуло выражение, которое она уже видела вчера в кафе. Усталость человека, которого вечно дёргают по пустякам.

— Выставка, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать.

— Что? — Рафаэль поднял на неё взгляд и немного нахмурился.

Кажется, это её шанс!

— Ну, вы вчера в кафе разговаривали про выставку, — решила напомнить она ещё раз. — Вас кто-то сильно донимал вопросами про дедлайн, а вы даже к торту не притронулись, а ещё…

Она потянулась к карману своих брюк, чтобы достать вчерашний рисунок, что он обронил в кафе. Айрис вытащила скомканный листок, расправила его дрожащими пальцами и положила на кафедру рядом с его рукой.

— Вот это. Вы забыли вчера на стуле. Я хотела отдать, но вы уже успели убежать.

— Это были вы?

— Ага, — криво улыбнулась она. — Я не специально подслушала… то есть, я вообще не хотела подслушивать, просто в кафе больше никого не было, и я случайно услышала. Так вот, может, я вам помогу? Ну, с выставкой? Буду делать всё, что скажете — мыть, носить, подавать, а вы подумаете насчёт допуска?

Она замолчала, чувствуя, как колотится собственное сердце. Она даже боялась взглянуть на него лишний раз, поэтому отвела взгляд, уже готовясь вылететь из аудитории пулей. Да уж, наглости ей не занимать.

— Вы всегда такая... настойчивая? — спросил он наконец.

Она наконец-то подняла на него взгляд, полный надежды.

— Когда речь идёт о том, чтобы не вылететь за месяц до выпуска — да.

— Почему же вы пропускаете именно мои лекции?

Вопрос застал её врасплох. Не потому, что она не знала ответа — а потому, что ответ был слишком простым и слишком унизительным одновременно. Айрис отвела взгляд, уставилась в угол аудитории, где на подоконнике стоял забытый кем-то цветочный горшок с засохшим растением.

— Потому что они выпадают на начало моей смены, — начала она свои оправдания. — А у вас лекции именно в это время, а поменяться я не могу. Я не просто так прогуливала, честно.

Рафаэль перевёл взгляд на смятый рисунок, который она положила на кафедру, и тяжело вздохнул.

— Завтра в десять утра, — сказал он наконец. — Моя мастерская, вход со двора. И, да, если опоздаете — я даже разговаривать не стану, ненавижу ждать.

Айрис с облегчением выдохнула, только сейчас понимая, что всё это время почти не дышала.

— Не опоздаю. Спасибо...

— Не благодарите раньше времени, — перебил он, не поднимая глаз. — Я ничего не обещаю. Если будете мешаться — выгоню. Допуск я вам гарантирую только в одном случае: если действительно поможете.

— Я справлюсь, — заверила она, стараясь не радоваться раньше времени. По крайней мере не показывать при нём, что она счастлива.

— Посмотрим.

Он собрал свои вещи, показательно откинув её рефераты и исписанную тетрадь, вышел из-за кафедры и направился к двери, на ходу натягивая пальто.

Дверь за ним закрылась.

Она подошла к кафедре, начала машинально собирать листы, складывать в папку, когда пальцы наткнулись на шероховатый лист бумаги. Рисунок он так и не забрал. А может, специально оставил? Она снова вышла в попытке догнать его, но в коридоре было пусто.

Говорят, случайности не случайны. Особенно когда они повторяются дважды.

Боковым зрением замечает, как она нервно теребит ремешок своей маленькой сумки, которую он подарил ей на шестнадцатилетие. Белесые волосы струятся крупными локонами по тонким плечам, платье едва достает до торчащих коленок, зато каблук…

— Я ушла, — говорит она, останавливаясь на последней ступени и переминаясь с ноги на ногу на неудобных босоножках.

— Хорошо, — Сайлус перелистывает страницу, даже не поворачивая головы.

— Я ушла на свидание, пап, — говорит она чуть громче, наивно предполагая, что тот просто не расслышал, и готовится ругаться и отстаивать свои права, апеллируя тем, что она уже достаточно взрослая.

— Да, я услышал с первого раза.

Сайлус наконец отрывается от чтива, поправляя очки на переносице, и задерживается на дочери всего на пару секунд:

— Не задерживайся допоздна. В десять будь дома, принцесса.

Она смотрит на него с подозрением. Слишком спокойно он ее отпустил, даже доказывать ничего не пришлось. Она решает воспользоваться его благосклонностью и спешит к двери, едва успевая попрощаться.

Стоит двери захлопнуться, Сайлус тут же берет телефон в руки, набирая знакомый номер. Через минуту в гостиной уже стоят Люк и Киран.

— Наша принцесса отправилась на свидание. Я хочу знать, как его зовут, где живет, чем дышит и что ел на завтрак. В идеале — всю биографию до третьего колена.

— Будет сделано в лучшем виде, — синхронно отвечают они.

— И, — Сайлус делает паузу, — если этот парень хоть пальцем...

— Принято, — отвечает Киран, не давая Сайлусу закончить.

— Не отсвечивайте, она не должна понять, что за ней следят.

— Обижаешь, босс, — небрежно бросает Люк. — Сделаем в лучшем виде. Она даже не поймет.

— Тогда за работу.

Люк и Киран синхронно кивают и выходят из дома, оставляя Сайлуса одного. Он снова берет книгу, но не читает. Смотрит в одну точку и думает о том, что время слишком скоротечно. Казалось, только вчера она держала его за палец и училась ходить, а сегодня она… копия матери. Он вздыхает и смотрит на часы.

До десяти еще четыре часа. Долгих четыре часа.

Люк сидел за столиком у панорамного окна, лениво помешивая давно остывший кофе. В отражении стекла он видел дальний угол зала, где его цель — дочь босса — кокетливо поправляла волосы, слушая парня напротив. Тот что-то рассказывал, активно жестикулируя, а она смеялась.

— Он ей нравится, — прошелестел в наушнике голос Кирана.

Люк покосился в сторону огромного фикуса в углу, где прятался его брат. Растение было настолько пышным, что из-за него торчали только носки дорогих ботинок Кирана.

— Вижу, — шикнул Люк. — Мне это не нравится.

— Боссу тоже не понравится. Слишком смазливый.

— Ты же даже не видишь, спиной к ним сидишь!

— А мне не надо видеть, понятно? У меня, может, шестое чувство подсказывает.

Официантка подошла к столику Люка с подозрительным прищуром. Он сидел здесь уже больше часа с одной чашкой кофе, и это начинало привлекать внимание.

— Что-нибудь еще? — спросила она тоном, не терпящим возражений.

— А? Нет, ну…

— Люк, они уходят! — в ухе раздалось шипение. — Быстрее!

— Да… Счет, пожалуйста! — выпалил Люк, лихорадочно пытаясь вспомнить, есть ли у него наличка.

Официантка смерила его тяжелым взглядом и удалилась с нечеловеческой медлительностью. Дочь босса уже встала из-за столика, поправляя платье. Киран уже стоял на улице, всем своим видом показывая, чтобы тот поторапливался. Люк повернул голову и заметил, что тот парень незаметным движением протянул официанту карту, даже не взглянув на счет.

— Он заплатил за нее, — прошипел он в наушник. — Кир, этот гад заплатил за весь ужин.

— Что? — в голосе Кирана послышалась толика возмущения. — Это подлый ход. Босс бы так и сделал.

— Босс бы выкупил всё кафе, а не просто ужин.

— Не отвлекай, они выходят!

Люк вскочил, опрокинув стул, сунул официантке первую попавшуюся купюру и вылетел на улицу, молясь, чтобы ее хватило. Киран успел занять позицию у фонарного столба и теперь делал вид, что изучает карту города.

— Долго ты, — буркнул Киран, не поднимая головы от карты. — Я уже думал, ты там решил остаться на десерт.

— Не отвлекайся! Босс будет в бешенстве, если узнает, что мы их упустили. А они вон куда пошли.

Парочка уже пересекла дорогу и остановилась у витрины книжного магазина. Она рассматривала книги, выставленные в окне, он стоял рядом, склонившись к ее плечу так близко, что у обоих братьев одновременно дернулся глаз.

— Слишком близко, — процедил Люк.

— Надо переходить к действиям, — кивнул Киран.

Киран, поглощенный мыслями о том, как этот смазливый тип прижимается к дочери босса, не заметил, как его ботинок с размаху впечатался в пятку Люка.

— Ай! Твою ж... — Люк взвыл, подскакивая на одной ноге и вцепляясь в плечо Кирана, чтобы не рухнуть прямо на дорогу.

— Ты что, ослеп?! — зашипел он, тряся ушибленной ногой.

— Я не виноват, ты резко встал! — Киран сам морщился от боли. Пятка у брата оказалась тверже гранита.

— Резко? Я пропускал машину! Это ты прешь как танк, не глядя под ноги!

— А ты не шарахайся, когда я иду!

— Я не шарахаюсь, я выполняю задание!

Им уже начали сигналить машины, и люди оборачивались на двоих сумасшедших, устроивших перепалку посреди дороги.

— Люк, сваливаем! — зашипел Киран, заметив, что их уже снимают как минимум два телефона.

Они синхронно рванули к тротуару. Люк доковылял до первого припаркованного фургона и вжался в его борт, пытаясь стать невидимым. Киран влетел следом и втиснулся рядом, едва не сбив брата с ног.

Они замерли, прижавшись к фургону спинами и пытаясь слиться с ним в единое целое. Люк осторожно выглянул за угол.

Дочь босса стояла у витрины книжного магазина. Медленно, очень медленно она повернула голову в их сторону. Ее взгляд скользнул по фургону, по двум взрослым мужикам, которые отчаянно делали вид, что они — часть городского пейзажа.

Уголки ее губ дрогнули в едва заметной улыбке. Она отвернулась к своему спутнику, и они пошли вперед, взявшись за руки.

— Она нас видела, — обреченно выдохнул Люк.

— Нет, не видела, — он хлопнул брата по плечу, выглядывая и наблюдая за парой, что прогуливалась по набережной. — Он взял ее за руку.

— Это она взяла его за руку, дурень!

— Какая разница, кто первый? Они держатся за руки — боссу это не понравится!

— Боссу уже ничего не нравится с того момента, как она вышла из дома.

Они выдохнули и двинулись следом, стараясь держаться на безопасном расстоянии. Парочка прогуливалась вдоль набережной, останавливаясь у парапета, глядя на воду.

— Надо занять позицию, — сказал Киран. Они остановились у скамейки. — Я сяду вон там, с газетой. Ты прикрой с другой стороны.

— Почему это ты с газетой?

— Потому что у тебя лицо неинтеллигентное. Тебя сразу раскусят.

— А у тебя интеллигентное? — усмехнулся Люк, скрестив руки на груди.

— Я умею делать умный вид, — с гордостью ответил Киран и толкнул брата к ближайшему киоску с мороженым. — Всё, иди уже!

Люк хмыкнул, но спорить не стал. Киран купил в ближайшем киоске свежую газету, устроился на скамейке метрах в тридцати от парочки и развернул прессу. Люк встал за киоском с мороженым, готовый в любой момент прикрыть брата.

Минута текла за минутой. Киран сидел, уткнувшись в газету, краем глаза наблюдая за парой. Дочь что-то увлеченно рассказывала, парень слушал, периодически кивая.

Люк уже начал было расслабляться, когда заметил, что дочь босса вдруг поднялась со скамейки. Она сказала что-то своему парню, тот кивнул, и она направилась прямо... Прямо к Кирану.

— Кир, — зашипел Люк в наушник. — Она идет к тебе.

— Что? — Киран дернулся, но быстро взял себя в руки. — Спокойно, я просто читаю газету и сливаюсь с городской суетой.

— Ты сливаешься с идиотами, — шикнул Люк. — Она в десяти шагах от тебя.

— Господи, Люк, замолчи. Я сосредотачиваюсь.

— В пяти. Она прямо перед тобой.

Дочь остановилась прямо перед скамейкой, и Кирану на самом деле стало чуть-чуть не по себе.

— Дядя Киран, привет! Какая неожиданная встреча, — она всплеснула руками. — Во-о-от уж не ожидала тебя увидеть!

— О, милая, — Киран медленно опустил газету. Попытался изобразить удивление — вышло так себе. — И правда! А я вот... газету читаю. Статью о…

— О популяции мадагаскарских жуков, — она склонила голову, разглядывая разворот. — Вы уверены, что вам это интересно?

— Да-а… всегда хотел завести себе парочку.

— А почему вы держите ее вверх ногами?

Киран замер. Он всё это время сидел с перевернутой газетой.

— Это... такой способ тренировки мозга, — нашелся он. — Развивает пространственное мышление.

— А дядя Люк за киоском тоже тренирует пространственное мышление? — она махнула рукой в сторону брата, даже не глядя.

Люк, который в этот момент пытался слиться с ассортиментом мороженого, замер. Из-за киоска торчали только его ноги в ботинках с ярко-красной подошвой.

— Я не понимаю, о чем ты, — сказал Киран, но голос предательски дрогнул.

— Дядя Киран, — она присела на край скамейки. — Я вижу дядю Люка. У него ботинки торчат. Те самые, что я дарила ему на прошлый день рождения. Я их за километр узнаю. Поэтому кончайте разыгрывать этот дешевый спектакль.

Киран хотел было что-то сказать, но она успела его прервать, стоило ему лишь открыть рот:

— Вы оба забываете, что я выросла в доме, где спрятаться невозможно. Папа учил меня замечать всё. А вы учились прятаться у папы. Думайте сами, кто кого переиграл. Матео — хороший парень, он учится на архитектора и играет в баскетбол при университете. Передайте папе, что со мной всё в порядке, и если он еще раз отправит вас следить за мной, то я расскажу всё маме. Хорошего вечера!

Она развернулась и упорхнула обратно к своему кавалеру, даже не обернувшись.

— Ты всё слышал? Она заметила нас, Люк. — Киран вздохнул, сложил газету и поплелся к брату.

— Босс нас прикончит.

Сын просто искал зарядку от телефона и полез в отцовский ящик в его кабинете. Стол уже покрылся пылью: Калеба не было почти целый месяц. Честно говоря, вы были напуганы тем, что вам могут сообщить: с Калебом случилась беда, и вы его больше никогда не увидите.

Обычно верхний ящик всегда был заперт. Калеб носил ключ с собой, на том же брелоке, где была ваша семейная фотография. Но сегодня — сегодня ключ торчал в замке. Калеб вернулся с задания под утро и рухнул спать, не глядя по сторонам. Сын дернул ящик в поисках зарядки, но увидел лишь стопку писем, плотно перетянутых бечевкой. На каждом — дата. Разные годы, разные числа. И на всех — «Моей семье».

Он хотел закрыть ящик. Правда. Ведь чужие письма читать нельзя. Но рука сама потянулась к верхнему конверту со свежей датой.

«Если вы это читаете, значит, я не вернулся».

Он замер, перечитывая строчку раз за разом. Почерк был рваный, словно писалось в спешке — лишь бы успеть. Он сел на пол и открыл следующее письмо. И еще одно. А потом еще…

Там было про то, как папа любит маму. Про то, как он впервые увидел сына в роддоме и чуть не расплакался. Про то, как боится, что сын вырастет без него. Наставления о том, чтобы он защищал свою маленькую сестренку. Про то, чтобы сын не курил, не связался с плохой компанией и помнил: папа всегда рядом, даже если его нет. Про то, как сильно он хочет вернуться и обнять вас всех.

— Что ты тут делаешь? — вдруг шелест страниц прорезал отцовский голос, заставляя его встрепенуться.

Сын вздрогнул и в попытке спрятать найденное только рассыпал письма по полу. Поднял голову — в дверях стоял Калеб. Помятый, небритый, с темными кругами под глазами. Видно, не успел привести себя в порядок после командировки.

— Пап? — голос чуть дрогнул.

— Я спросил: что ты тут делаешь?

— Я... зарядку искал. А тут... — он посмотрел на разбросанные письма, на свою руку, всё еще сжимающую один из конвертов. — Я честно…

— Разве тебя не учили, что читать чужие письма нельзя?

Сын на секунду замялся, всматриваясь в уставшие отцовские глаза.

— А они не чужие. Они мои. Тут написано, — он указал пальцем на один из конвертов. — «Моей семье». Значит, они мои.

Калеб, по всей вероятности, не ожидал такой смекалки от сына и даже на секунду опешил.

— Вот наглец, — усмехнулся Калеб. — Это у тебя от мамы.

— Ты писал их для нас. Почему я не могу их читать?

— Потому что они не для того, чтобы ты читал их при моей жизни.

— А для чего? Чтобы я нашел их после того, как ты не вернешься?

Калеб замолчал. А что он ответит? Разве можно такое вообще объяснить? Он научился уходить от ответов за эти годы. Слишком много вопросов, на которые нет правильных ответов. Слишком много правды, которую лучше не говорить. Поэтому он просто решил воспользоваться старым трюком: ответить вопросом на вопрос. Задавать неудобные вопросы сын явно унаследовал от тебя.

— Много прочитал?

— Достаточно, — с толикой обиды в голосе ответил он. — Пап, зачем тебе всё это?

— Потому что работа у меня такая. А ну сворачивайся, — Калеб подошел ближе, чтобы собрать с пола оставшиеся письма, но сын пододвинул их к себе.

— Вот и нет.

— Спорить со мной собрался?

Калеб замер, глядя на сына. Почти его копия: глаза точно его, а вот характер… Упрямец. Калеб поймал какое-то горькое чувство дежавю. Он уже говорил так. С тобой.

— Я не могу обещать, что всегда буду возвращаться. Никто не может, — Калеб присел рядом, положив руку на плечо сына. — Но я обещаю, что буду делать для этого всё.

— Ненавижу, когда ты уходишь, — буркнул он, сминая краешек пожелтевшей бумаги. — Мама становится тревожной, мелкая плохо спит, и я…

Калеб выжидающе смотрел на сына, пока тот решал, продолжать ли. Это, наверное, впервые, когда они разговорились вот так откровенно — ведь Калеба почти никогда не было рядом, когда сын уже вырос.

— Я каждый раз ловлю себя на мысли, что в последний наш разговор сказал тебе что-то не то или не сказал чего-то важного. И я… — он судорожно хватал воздух ртом. — Я… так злюсь на тебя всякий раз, когда ты не берешь трубку или отвечаешь через несколько дней. Я понимаю, что ты занят, что там, наверное, такое, что мне и не снилось. И мне нужно быть сильным для мелкой и мамы, но… Кто будет сильным для меня?

Калеб смотрел на сына и чувствовал, как внутри что-то переворачивается.

Он узнавал этот взгляд. Эту усталость, эту привычку держать всё в себе, потому что не на кого положиться. Он сам был таким. Но хочет ли он такого для своего сына?

— Я, — наконец ответил Калеб и сжал его плечо крепче. — Я буду сильным для тебя.

— Пап...— протянул он. — Ладно, брось, всё в порядке.

— Не в порядке, — Калеб покачал головой. — И не делай вид, что это не так. Я знаю этот тон. Я сам так всю жизнь говорил. Не могу обещать, что буду рядом всегда, но когда я тут — буду выкладываться на максимум.

— Хорошо, договорились.

— И еще, — Калеб всё же начал собирать остатки писем, чтобы ты случайно не увидела и Калебу снова не пришлось переживать второй неприятный разговор. — Там в выходные баскетбольный матч. Не хочешь сходить?

— Можно, — он пожал плечами. — Только… приведи себя в порядок, хорошо?

— Вот наглец.

Сын усмехнулся, убирая письмо в карман:

— Это у меня от мамы.