***

— Ты такой лёгкий, вытащить тебя оказалось нетрудно, — сказал тот человек.

Цзян Чжо слабо улыбнулся, и в голосе его послышалась беспомощность:

— Ты говоришь очень уклончиво. Вытащить меня нетрудно, но как ты затащил меня внутрь? Если я не ошибаюсь, ты не можешь просто так покидать эту пещеру?

Человек передразнил его вздох:

— Какой же ты умный. Да, я не могу просто так покидать эту пещеру.

Цзян Чжо спросил:

— Ты человек или горный дух?

Одежда незнакомца снова зашуршала, когда он, видимо, сменил позу, а потом послышалось, как он негромко усмехнулся из-за каменной стены:

— Ты спрашиваешь об этом и не боишься рассердить меня?

Цзян Чжо тотчас спросил:

— Ну и как, ты рассердился?

Голос его слегка охрип, но даже в этом затруднительном положении в нём чувствовалась некая утончённая беспечность, словно ради этого вопроса он готов был сломать ещё несколько костей. Тот человек ответил:

— Я рассердился.

Цзян Чжо рассмеялся:

— На что же ты сердишься?

— На то, что ты и с другими наверняка так же разговариваешь, — произнёс тот.

Цзян Чжо, слегка посерьёзнев и с толикой невинности в голосе, возразил:

— Вовсе нет. Не всякий станет меня спасать и не всякий станет кормить фруктами.

Он говорил правду. Хотя он был склонен к опрометчивым поступкам, но вёл себя так далеко не со всяким, поэтому, подумав, добавил:

— У меня сломано несколько костей, я лежу здесь в полном упадке духа. Если бы я потерял ещё последнее хладнокровие и стойкость, разве не был бы жалок? К тому же ты очень хороший человек, готов поговорить со мной. Я…

— Что? — спросил тот.

Цзян Чжо, что случалось редко, ответил откровенно:

— Мне очень нравится.

Как только он произнёс эти слова, внутри пещеры, казалось, стало жарче, и появился едва уловимый аромат… Цзян Чжо лежал очень близко к каменной стене, и хотя не касался её, но чувствовал исходящий от неё жар, и встревожился:

— Что с тобой?

Тот человек не ответил, и маленькое отверстие в стене вдруг тихо запечаталось. Цзян Чжо, не понимая, что происходит, с трудом повернул голову, чтобы приблизиться к стене:

— Друг… тебе очень жарко? Ты мне не ответил. Ты болен?

Тот человек спустя долгое время тихо выдохнул:

— Не обращай на меня внимания.

Цзян Чжо, почувствовав неладное, спросил:

— Тебе очень больно?

Человек молчал. Цзян Чжо догадался, что жар в пещере связан с ним, но не знал, что именно с ним происходит, и спросил:

— Одолжить тебе мой меч?

Меч Буцзин был выкован из северной горной ледяной стали, и на ножнах были выгравированы надписи. Если прочесть заклинание оружия и прижать его к себе, он мог отогнать и жар, и зло. Тот человек помолчал, а затем внезапно выкрикнул.

— Не надо! Ты знаешь, кто я? И уже смеешь отдать мне свой меч! Глупец… глупец!

Цзян Чжо спросил:

— Кто же ты? Если я отдам тебе меч, ты захочешь меня съесть? Не упрямься.

Незнакомец больше не произнёс ни слова. Похоже, его сильно трясло от жара, и Цзян Чжо слышал лишь его сбивчивое, прерывистое дыхание. Оно было очень тихим, то появлялось, то исчезало, и Цзян Чжо боялся пропустить хоть один вздох. Из-за этого их разговор прервался, и как ни звал Цзян Чжо, тот не отвечал. Вскоре иглы снова дали о себе знать, но, возможно, из-за того, что в пещере было очень жарко, боль оказалась не такой сильной, как в первый раз. Однако Цзян Чжо был слишком слаб и, недолго пробыв в сознании, снова погрузился в сон. Когда он проснулся вновь, в пещере было тихо. Цзян Чжо посмотрел на стену, увидел, что маленькое отверстие снова открыто, и спросил:

— Теперь ты в порядке?

Тот человек находился в скверном настроении, хмыкнув в знак согласия и протянув руку через отверстие, сказал:

— Ешь.

В руке снова лежал золотистый плод. Цзян Чжо замялся:

— Сколько у тебя их? Я съел один и ещё не очень голоден.

Тот поднёс плод к его губам:

— У меня их много.

Цзян Чжо больше не церемонился и, как в прошлый раз, съел плод в несколько укусов. Только теперь ему не пришлось ждать, пока мужчина вытащит косточку пальцами, а сам кончиком языка вытолкнул её, отдавая обратно. Спустя минуту человек снова протянул руку, и на этот раз его пальцы сжимали небольшой листок.

Цзян Чжо спросил:

— Это нужно съесть?

— Это нужно выпить.

Оказывается, лист был слегка вогнутым и наполнен чистой водой, но в отличие от плода, она легко проливалась, если не подобрать нужный угол. Пальцы мужчины в попытке напоить его сначала коснулись щеки Цзян Чжо.

Тот предупредил:

— Не туда, это щека.

Длинные пальцы слегка согнулись, замерев в нерешительности, и скользнули к его губам. Цзян Чжо приоткрыл рот и зажал лист зубами, однако человек придержал его двумя пальцами за подбородок:

— Не кусай, это тоже нельзя есть.

Капли воды медленно потекли в рот, оставляя ощущение прохлады и сладости. Пальцы мужчины снова слишком сильно ощущались на коже, из-за их жара Цзян Чжо едва не зашипел снова. Его кадык дрогнул, когда он сделал медленный глоток, а выдох коснулся чужих пальцев, словно он тяжело дышал прямо в ладонь. Остатки воды вдруг вылились, и человек спросил:

— Хочешь ещё?

Цзян Чжо пристально смотрел на его руку. Эта рука могла хорошо держать меч или держать что угодно, она была красива, но очень горяча. Когда подушечки пальцев касались его подбородка, то словно обжигали. Вероятно, он смотрел слишком долго, поэтому незнакомец перевернул лист и накрыл им глаза Цзян Чжо.

— Не смотри на меня.

Цзян Чжо, застигнутый врасплох, не стал спорить, и лишь слегка изогнул уголки губ:

— Тебе не нравится, когда я тебя зову, и не нравится, когда я смотрю на тебя. Я тебе противен?

Мужчина приподнял указательный палец и рассеянно провёл им по левому уголку глаза Цзян Чжо, словно заблудившись. Затем, спустя долгое время, он большим пальцем вытер с его губ пролившуюся воду, и не ответив на вопрос, спросил:

— Ты всё ещё плохо себя чувствуешь?

Цзян Чжо сказал:

— Немного. Тело совсем не слушается… Ты слышал об иглах, которые загоняют в кости?

Тот ответил:

— Не слышал.

— И я слышал лишь название.

Человек, убирая лист, задумчиво проговорил:

— Значит, из-за этих игл тебе больно? Они запечатывают дух?

Цзян Чжо в ответ заметил кое-что:

— Как странно, странно и удивительно! Когда ты вытаскивал меня из реки, разве ты не осмотрел меня?

Он, наконец, окольными путями догнал нужную мысль. Незнакомец равнодушно ответил:

— В последнее время я ничего не вижу, наверное, я ослеп.

Цзян Чжо спросил:

— Тогда как ты узнал, что я плыл по реку?

Как только он задал этот вопрос, в пещере воцарилась тишина, и спустя долгое время человек произнёс:

— Потому что я не человек. Даже будучи слепым, у меня есть способ узнать, что ты плывёшь по реке.

Тот наконец ответил на этот вопрос, и это успокоило Цзян Чжо, поэтому, усвоив эту информацию он предположил:

— Божества и горные духи в большинстве своём не говорят на человеческом языке. Ты призрак?

Тот спросил в ответ:

— Ты боишься?

— Нет, мне просто любопытно. Призраки порождены энергией инь и должны быть очень холодными. Почему же ты такой горячий?

Тот человек, покормив его, повеселел и стал более расположен к разговору. Он продолжил тем же подразнивающим тоном, что и вчера:

— Потому что во мне слишком много злобы, и Небо карает меня, заставляя испытывать такие муки.

Цзян Чжо спросил:

— Тебе очень больно?

— Просто разговаривай со мной.

Хотя он и не договорил, оба поняли, что полностью фраза должна была звучать так: «Просто разговаривай со мной, и мне не будет больно». Потому что вчера Цзян Чжо говорил то же самое. Он вздохнул:

— Эта река течёт через город Сяньинь, неподалёку от клана Лэйгу в Чжунчжоу. Ты говорил, что не можешь покидать пещеру. Это из-за них?

— Нет, — тот не желал углубляться в эту тему и спросил в ответ, — Куда тебя ранили?

Цзян Чжо, опустив подробности о трёх ударах Цзин Юя, сказал:

— В меня вонзили четыре иглы, дух и сила запечатаны, а кости сломаны.

— Понятно, — проговорил тот.

— Что именно? — переспросил Цзян Чжо.

Незнакомец прислонился к каменной стене:

— Понятно, почему мне так плохо.

Эта фраза была многозначительной и похожей на шутку, поэтому Цзян Чжо не воспринял её всерьёз. Сейчас температура в пещере упала, и ненадолго утихшие иглы снова начали причинять боль, сначала в конечностях, а затем в груди холод медленно пронизывал его до костей, и Цзян Чжо задрожал. Тот человек тут же сказал:

— Тебе снова больно.

Цзян Чжо, задыхаясь от боли, прошептал:

— Нет, не так уж и сильно…

Но духовная сила разбушевалась, и его снова начало тошнить кровью. Иглы были слишком сильны, он стиснул зубы и проглотил кровь, уже подступившую к горлу. Вдруг рука незнакомца снова потянулась и, ощупывая его двумя пальцами, добралась до груди Цзян Чжо. Мужчина спросил:

— Твоя рана здесь?

Резкий точечный жар проник в грудь, сквозь ткань Цзян Чжо почувствовал, как тот ищет место, где засели иглы, и вдруг откуда ни возьмись, у него появились силы, чтобы перехватить чужака за запястье.

— Не здесь, — сердце Цзян Чжо бешено колотилось, от этой смены холода и жара голова шла кругом, а голос охрип сильнее, — Ты… ты собираешься дотронуться до меня?

Возможно, он спросил слишком бестактно, температура в пещере мгновенно поднялась, и каменная стена стала похожа на тёплую печь. Казалось, что незнакомец, которого он держал запястье, сдерживался изо всех сил:

— Сначала отпусти.

Цзян Чжо хмыкнул:

— Нельзя звать, нельзя смотреть, дотрагиваться тоже нельзя. Ты, однако, слишком деспотичен.

Мужчина ловко вывернул запястье и, схватив руку Цзян Чжо, сжал его непослушные пальцы. Даже в этот миг почти теряя сознания, он подумал: «Почему его рука сильнее моей? Почему он такой горячий…»

— Эти иглы трудно извлечь, — сказал человек, — Ты должен находиться в сознании.

Теперь отступать было поздно. Тот так крепко сжимал его, причиняя Цзян Чжо жгучую боль, жар пронзал его тело распространяясь в поисках игл. Духовная сила, словно стая испуганных птиц, беспорядочно заметалась по телу, а холод сменялся жаром, и это было ничуть не легче, чем во время первого приступа!

В какой-то момент тело Цзян Чжо скорчилось, дыхание участилось, но он не издал ни единого стона. Этот процесс продолжался довольно долго, и когда всё закончилось, Цзян Чжо выглядел так, будто его только что вытащили из воды. Незнакомец спросил:

— Ты потерял сознание?

Цзян Чжо не ответил, он был до крайности изнурён, но чувствовал, как дух и сила возвращаются, а рука, кажется, вновь обрела подвижность. Пока он молчал, тот человек ослабил хватку, но не разжал пальцы полностью. Цзян Чжо уже хотел заговорить, как вдруг увидел, что его ладонь лежит рядом с его ладонью, а их пальцы слегка переплелись. Голос мужчины прозвучал так близко, словно раздался у самого уха:

— Кто здесь деспотичен…

Сердце Цзян Чжо забилось чаще, он позволил этим переплетённым пальцам пылать жаром, но сам не шевелился, словно действительно потерял сознание. Никогда прежде он не был так близок с другим человеком и теперь не знал, как ему заговорить, не теряя лица. Но как бы он ни хотел притвориться спящим, его сбивчивое дыхание выдавало его. Незнакомец попытался убрать руку, но Цзян Чжо сжал её сильнее и после долгих раздумий сказал:

— Спасибо.

Тот попросил:

— Отпусти меня.

Цзян Чжо хмыкнул:

— Ты боишься меня?

— Это ты должен бояться меня, — ответил тот.

Цзян Чжо выдохнул, подавив волнение, и заговорил своим обычным тоном:

— Ладно, я боюсь тебя…

Вдруг рука мужчины сжалась, и его выступающие костяшки снова стиснули пальцы Цзян Чжо. Он подумал, что это из-за слова «боюсь», и сказал:

— С тобой тяжело. «Боюсь» тебе тоже не нравится, как и «не боюсь»…

Мужчина вдруг резко дёрнул руку Цзян Чжо на себя, и в одно мгновение он приблизился к каменной стене, почувствовав по звуку дыхания, что тот находится прямо за ней. Если бы не эта стена, они стояли бы лицом к лицу. Наконец мужчина сказал:

— Я ем людей.

Цзян Чжо спросил:

— Ешь? Как ешь?

Незнакомец наклонил голову, и его дыхание, как и температура тела, стало обжигающим:

— Вот так: сначала затаскиваю сюда, потом рву на части и глотаю целиком, вместе с кожей и костями.

Голос его был низким, и каждое слово он произносил медленно, однако в этом чувствовалась совсем иная опасность. Цзян Чжо выпалил:

— Горячо… очень горячо!

— Если встретишь меня в следующий раз, убегай подальше и не позволяй мне прикасаться к тебе и, тем более, не улыбайся мне.

Цзян Чжо спросил:

— О? Улыбаться тоже нельзя?

— Нельзя. Знаешь, почему я в этой пещере? Потому что я не просто «нечеловек», а «нечеловек», который очень легко теряет контроль. Если улыбнёшься ещё пару раз, то я сойду с ума.

Цзян Чжо вспомнил про вчерашнее:

— Я знаю несколько заклинаний, которые очищают разум.

Тот сказал:

— Никакие заклинания не помогут.

— Чужие, может, и не помогут, а мои сработают, — возразил Цзян Чжо.

— Твои — самые бесполезные, — ответил тот.

Цзян Чжо подумал: «Это ещё почему? В конце концов я из школы Посо, неужели я не начерчу ни одного очищающего заклинания? Раз он нуждается в этом, я перед уходом помогу ему».

При мысли о том, что нужно будет уйти, настроение испортилось, а он и так держался из последних сил, и постепенно его снова начало клонить в сон. В полузабытьи он услышал: «Хочешь ещё пить?». Он рассеянно кивнул, и немного погодя его снова взяли за подбородок, и несколько капель воды попали в рот, успокаивая горло.

Сон был долгим. Во сне ему казалось, что он слышит плеск речной воды и чей-то голос, зовущий его Цзян Чжиинем. Когда Цзян Чжо снова открыл глаза, то не знал, который сейчас час, и свет в помещении слегка резанул по глазам. Он опешил, резко сел и обнаружил, что все его раны зажили, а сам он находится на лодке. Занавеска вдруг колыхнулась, и вошла одноглазая старуха:

— Гость проснулся? Выпей-ка горячего супа!

Цзян Чжо, всё ещё будто во сне, спросил:

— Могу я спросить…

Старуха, согнувшись, указала на окно:

— Гость не помнит? Вы упали в воду.

Цзян Чжо, конечно, помнил, что упал в воду, но он лежал в пещере, а по соседству был кто-то, с кем он разговаривал. Как же он, проснувшись, оказался здесь? Видя его недоумение, старуха сказала:

— Вчера ночью я ловила рыбу и увидела гостя в воде, вот и вытащила.

Цзян Чжо оглядел себя: на нём была та же одежда, что и при падении в реку. Его охватили сомнения, но, повидавший на своём веку немало, он не подал виду:

— Благодарю, госпожа. Скажите, где мы?

— Здесь река Сяньинь встречается с рекой Циюань. Если плыть дальше, будет город Сяньинь, — ответила старуха.

Цзян Чжо подумал про себя: «Значит, это был не сон. Я упал в реку Сяньинь, а он отправил меня в сторону реки Циюань. Но почему он не разбудил меня?»

Мысли его были в смятении, но он ничего не мог поделать. Река Циюань вытекала из Небесного Рва и была очень широка. Пришлось временно отложить эти размышления и расспросить старуху о других делах. От её слов он пришёл в ужас: оказывается, он исчез на целых полмесяца, и за это время в городе Сяньинь случилось нечто ужасное!

Старуха сказала:

— Полмесяца назад тамошнее божество пало, а Ли Юнъюань из клана Лэйгу, скрыв правду от вышестоящих и обманув нижестоящих, запер все городские ворота.

Цзян Чжо переспросил:

— О ком вы говорите?

Старуха, разливая суп, вздохнула:

— О Ли Юнъюане, который «второй под Небесами». Гость не слышал о нём? Теперь он опозорен навеки из-за того, что запер ворота, и весь город погиб!

Цзян Чжо резко переменился в лице:

— Что⁈

Он был прав. Ся Сицин огляделся по сторонам и заметил, что рядом с книгами лежала изящная, красивая морская раковина, а над письменным столом на стене висели две картины: одна изображала крупный план подсолнуха, другая — знаменитая на весь мир картина Леонардо да Винчи «Витрувианский человек», которую Ся Сицин знал досконально.

Эти, казалось бы, совершенно не связанные между собой изображения привлекли его внимание. Он пристально уставился на стену, как вдруг снова раздался голос Чжоу Цзыхэна:

— Почему ты замолчал? Что делаешь?

— Смотрю на обнажённого мужчину, — не отрывая глаз от картины на стене, серьёзно ответил Ся Сицин на его вопрос.

Чжоу Цзыхэн, как будто поперхнулся и закашлялся, а затем, запинаясь, пробормотал:

— А, у меня... у меня на стене тоже такая есть?

Ся Сицин удивился и попытался описать ему картину:

— Мужчина с длинными вьющимися волосами стоит, сведя ноги вместе, при этом его конечности вписываются в квадрат. Если же он расставит ноги пошире и раскинет руки в стороны, то они вписываются в круг. Это та самая картина?

— Да.

Это не могло быть случайностью, сходство между их комнатами было слишком велико.

— Что означает эта картина? — спросил Чжоу Цзыхэн.

Хотя он видел её много раз, в искусстве он был не силён и вынужден был обратиться к специалисту. Ся Сицин почесал кончик подбородка:

— Её значение огромно. Это набросок Леонардо да Винчи к «Десяти книгам об архитектуре» древнеримского архитектора Витрувия. Витрувий в своей книге превозносил золотое сечение, что и вдохновило художника на создание этого наброска пропорций человеческого тела. Изображённый на нём мужчина считается человечеством символом идеальных пропорций…

Рассказывая это вслух, он вдруг почувствовал, как в голове мелькнула какая-то важная мысль. Ся Сицин замолчал.

— Подожди-ка.

Он взял со стола морскую раковину, а затем повернулся, чтобы рассмотреть крупный план подсолнуха, а точнее, его привлекло расположение и порядок полных семян. А затем он ещё раз вгляделся в знаменитого на весь мир «Витрувианского человека». Теперь стало понятно.

— Я понял. Это последовательность золотого сечения, — спокойно сказал Ся Сицин, снова усаживаясь на стул, — Спираль раковины, расположение семян подсолнуха и эта картина — всё это золотое сечение.

Теперь предположения Чжоу Цзыхэна о четвёртом числе подтвердились.

— Последовательность золотого сечения — это последовательность Фибоначчи, верно? Похоже, я угадал. Я заметил, что 987 равно 377 плюс 610, поэтому подумал, что последнее число — это 610 плюс 987, то есть 1597. И это действительно так.

— Значит, остальные улики были просто подсказками, — сказал Ся Сицин, откладывая раковину, — Попробуй ввести код.

Чжоу Цзыхэн хмыкнул в знак согласия, и из динамика в комнате Ся Сицина раздались звуки набора четырёхзначного кода. Не прошло и пары секунд, как механический голос объявил: «Код верный». Наконец-то они открыли один ящик, хотя и не в его комнате. Ся Сицин с нетерпением ждал хороших новостей, но тут Чжоу Цзыхэн сказал:

— Код верный, но я не могу открыть ящик.

— Как это возможно…

Ся Сицин знал, что они находятся в разных комнатах, и у него самого нет никакого кодового замка, но, услышав, что у Чжоу Цзыхэна ничего не получилось, он инстинктивно потянул свой ящик. И, к его удивлению, он действительно открылся. Это было слишком странно. В голосе Ся Сицина прозвучало неверие:

— Просто невероятно! Когда ты ввёл код, открылся мой ящик.

Но на этом сюрпризы не закончились. Чжоу Цзыхэн тут же ответил:

— Теперь и мой ящик открылся. Странно.

Услышав бормотание Чжоу Цзыхэна, Ся Сицин, представив его нахмуренное недоумевающее лицо, не удержался от улыбки:

— Может, ты просто недостаточно сильно дёрнул.

— Нет, я правда не мог открыть.

Может, дело в съёмочной группе и локации? Реквизит ручной работы иногда даёт сбой.

— Ладно, неважно. Посмотри, что там внутри.

Первое, что увидел Ся Сицин, заглянув в ящик, была совместная фотография: на ней парочка стояла на пляже спиной к камере, держась за руки. Снимок был аккуратно вставлен в красивую рамку. Судя по этой фотографии, у хозяина спальни была девушка.

Но почему же она лежала в ящике? Ся Сицин счёл это не слишком логичным, но прекрасно понимал, что сейчас не время копаться в таких мелочах. Он отложил рамку в сторону и продолжил изучать остальное содержимое ящика.

— Что ты нашёл? — спросил Чжоу Цзыхэн.

Ся Сицин небрежно ответил, что нашёл рамку с фотографией, а затем обнаружил то, что показалось ему более полезным:

— Я нашёл тетрадь. Похоже, это… — он пролистал её, заметив даты и короткие записи, — Дневник?

— Я тоже нашёл дневник, но рамки у меня нет, — продолжил обмениваться информацией Чжоу Цзыхэн, — Ещё есть поздравительная открытка ко дню рождения, на ней написана одна фраза.

Пока Чжоу Цзыхэн перечислял найденные улики, Ся Сицин уже открыл поздравительную открытку и машинально прочёл надпись вслух:

— «Момент нашей встречи стал началом Большого взрыва. Каждая частица покинула меня и устремилась к тебе. В то микросекундное мгновение Вселенная родилась по-настоящему».

Прочитав это на одном дыхании, Ся Сицин вдруг осознал, что это были слова любви. Обстановка стала неловкой. Ся Сицин не знал, что сказать, но винить оставалось только себя, зачем он так быстро открыл рот?

— Кхм... ну... все студенты с факультетов естественных наук так классно флиртуют?

Желая сгладить неловкость, Ся Сицин случайно добавил лишнего. Чем больше паникуешь, тем легче сказать глупость, и это было истинной правдой. Едва задав этот вопрос, он сразу вспомнил снимок «эффекта Тиндаля», который Чжоу Цзыхэн сделал в самолёте.

О, нет, Чжоу Цзыхэн, наверное, подумал, что он флиртует, а он вовсе не хотел направлять разговор в это русло. Он думал, что тот не ответит, но к его удивлению в динамике снова раздался голос:

— Зависит от того, с кем.

Голос Чжоу Цзыхэна звучал совсем не смущённо, а вполне спокойно, и это задело самолюбие Ся Сицина, ведь выходило, что только он один чувствовал неловкость. Увлёкшись собственным смущением, он совершенно упустил из виду намёк актёра и не заметил, что он сам и был этим «кем-то».

— Ах да, на открытке указана дата дня рождения— 23 октября. Думаю, эта улика может пригодиться позже, — сказал Ся Сицин, чтобы спасти свою репутацию «непобедимого обольстителя» перед этим наивным, но опасным парнем.

Он очень неестественно перевёл тему. Чжоу Цзыхэн заметил его смущение, но, поскольку они постоянно говорили о разном, решил, что его личный намёк заставил Ся Сицина почувствовать давление, а смена темы стала завуалированным отказом. Так они оба ходили вокруг да около, ничего не понимая.

Отложив открытку, Ся Сицин снова переключил внимание на дневник. Это была довольно старая тетрадь, края которой истрепались, а уголки загнулись, видно, пользовались ей долго. Он открыл первую страницу.

— Я посмотрю дневник, — предупредил Ся Сицин Чжоу Цзыхэня по рации и углубился в чтение.

[11 ноября 2014 г. Погода: солнечно]
[Я думал, что это будет самый ужасный день в моей жизни. У меня сломана нога, я одинок, и мне предстоит встречать День холостяка в больничной палате. Но тут в двухместную палату подселили новую соседку. Оказалось, что это очень милая девушка, когда она улыбается, видны её заячьи зубки. Она похожа на маленького кролика. Такая милая.]

Это дневник парня… Ся Сицин быстро листал страницы, пока не остановился на одной из них.

— Хм, ему понадобилось полгода, чтобы покорить её… — произнёс он, глядя на запись от 20 мая 2015 года.

— Покорить? — спросил Чжоу Цзыхэн.

Услышав вопрос и шорох перелистываемых страниц из радио, Ся Сицин подумал, что тот ещё не дошёл до этого места.

— Ты так медленно читаешь! — сказал он, небрежно пролистывая дневник дальше.

Среди страниц он заметил запись: «Она снова в больнице. Надеюсь, операция пройдёт удачно и больше не будет проблем». Похоже, у этой девушки было серьёзное заболевание. Внезапно он вспомнил о книгах на столе.

— Болезнь его девушки, должно быть, из третьей книги… «Синдром гипоплазии левого желудочка сердца». Кажется, это врождённый порок сердца, — сказал Ся Сицин, перелистывая нужную книгу в поисках полезной информации.

— Этот радиоприёмник был подарком от девушки, — неожиданно произнёс Чжоу Цзыхэн, — Ты это нашёл?

— Сейчас посмотрю, — сказал Ся Сицин, пролистывая дневник дальше, и действительно нашёл страницу, о которой говорил Чжоу Цзыхэн.

[20 мая 2016 г. Погода: солнечно]
[Сегодня она подарила мне этот антиквариат — радиоприёмник! Она сказала, что когда её дедушка был молодым, то долго копил деньги, чтобы купить его бабушке, и сделал с его помощью предложение. В детстве она каждый день припадала к этому приёмнику и слушала истории. Прямо сейчас я представляю этого маленького кролика. Эх, если бы можно было отправиться в прошлое и посмотреть, какой она была в детстве.]

— Оказывается, у этого радио есть своя история, — улыбнулся Ся Сицин, — Неужели эта реликвия станет свидетелем их свадьбы?

— Нет, — спокойно возразил Чжоу Цзыхэн, — У них возникли проблемы в отношениях.

— …Что? — переспросил Ся Сицин.

— Листай дальше, почти до конца, — посоветовал Чжоу Цзыхэн.

Ся Сицин последовал его совету и перелистнул несколько последних страниц.

[13 мая 2019 г. Погода: пасмурно]

[Сегодня мы поссорились. Мне кажется, мы давно уже не разговаривали по-человечески. Почему всё так получилось? Я правда не понимаю. Неужели время действительно всё портит?]

Увидев эти слова, Ся Сицин вдруг замолчал. Историй о несчастных влюблённых существовало бесчисленное множество. Они всегда начинаются так красиво, но со временем трение, противоречия, ревность, обиды — начинали накапливаться, пока не поглощали чувства между ними. И те лица, на которые раньше не могли наглядеться, становились отвратительными.

Так зачем же вообще начинать? Самые стабильные и безопасные отношения в этом мире — это их отсутствие.

Эта реальная любовная история испортила Ся Сицину настроение. Он бесцельно листал страницы дальше, пытаясь скрыть внутреннее волнение, пока его пальцы не остановились на последней.

[20 мая 2019 г. Погода: сильный дождь]

[Зачем я выключил телефон? Даже если я был зол из-за этих недопониманий, я не должен был выключать его. Если бы не выключил, она бы не разволновалась и не потеряла сознание. Контакт для экстренных случаев... Существование этой карточки так иронично. В тот единственный раз, когда она могла пригодиться, я сам оборвал связь. Это я должен был умереть.]

— Девушка умерла... — Ся Сицин не ожидал такого конца, — От сердечного приступа.

— От... — Чжоу Цзыхэн, казалось, хотел что-то сказать, но запнулся, и помолчав, спросил, — Значит, она умерла, потому что не успели оказать помощь?

— Да, — Ся Сицин положил дневник обратно на стол.

Он уже давно вышел из того возраста, когда его могли тронуть такие любовные истории, и сейчас думал лишь о том, какую роль играет этот дневник. Судя по сценарию прошлого выпуска, каждый предмет в комнате появляется не случайно. Их функции можно разделить на две категории: одни служат подсказками для шифров, но в дневнике слишком много дат, и без дополнительных улик вряд ли удастся подобрать код. Другая функция — связь с сюжетом и, возможно, с Убийцей, но и это не имеет смысла, ведь эта история, насколько можно судить, обычная любовная, и не имеет ничего общего с детективом из прошлого выпуска.

Так кто же тогда Убийца в этом выпуске?

Ся Сицин нахмурился, погружённый в размышления. В ящике больше ничего не было. Он медленно закрыл его и взглянул на рамку, которую вытащил раньше и и положил на стол фотографией вниз. Только сейчас он заметил, что на обратной стороне рамки что-то написано.

«Верни её на место».

Где её место?

Это совпадало с тем, что Ся Сицин подумал, когда впервые увидел эту рамку: такие вещи должны стоять на столе, а не лежать в ящике. Если сопоставить это с записью о ссоре, всё становилось понятно. Ся Сицин взял рамку в руки. Куда же её поставить?

— У тебя точно нет фото в рамке? На столе? Или где-то ещё?

Ся Сицин, у которого не было других подсказок, снова обратился к Чжоу Цзыхэну, ведь в их комнатах было так много общего, возможно, в его комнате это фото в рамке уже было закреплено в каком-то месте.

— Нет, я не нашёл никакой рамки, — уверенно ответил Чжоу Цзыхэн.

И тут Ся Сицин вдруг заметил, что в правом верхнем углу стола, рядом с ноутбуком, было прямоугольное углубление размером с ладонь. Он опустил взгляд на край рамки, и в голову пришла странная мысль.

Неужели...

Он попробовал поставить рамку в углубление в правом верхнем углу. Как он и предполагал, рамка вместе с подставкой идеально туда вписалась!

— Я нашёл правильное место, — с облегчением выдохнул Ся Сицин.

Оказывается, все эти углубления были не просто так. Хорошо, что он с самого начала стал что-то подозревать. Вдруг настольная лампа неожиданно зажглась сама собой, но это было не самое странное. По-настоящему жутким было то, что дальше сказал Чжоу Цзыхэн.

— Рамка появилась, — в голосе Чжоу Цзыхэна слышалось изумление, словно он сам не верил своим словам, — Знаешь, как? Похоже на какой-то механизм: часть столешницы открылась, и рамка выдвинулась изнутри. Теперь она стоит в правом верхнем углу письменного стола.

— Что ты сказал?

Прибудет важный гость. Немедленно возвращайся.

Ах да, я снова забыла упомянуть, что помимо основного работы главаря разбойников, у меня была подработка быть сыном Вэй Тяньчэна. Мой отец был чиновником среднего ранга, и если говорить точнее, он был начальником Иньчжоу, города, расположенного у подножия горы Яньло в самой восточной части империи Янь. Что же касается моего истинного пола, то даже отец о нём не догадывался. Всё потому, что когда двенадцатилетнюю меня привезли в резиденцию начальника округа, я была одета в мужское платье. Отец, мельком взглянув на нефритовую подвеску у меня на поясе, без лишних вопросов признал меня, выделил мне отдельный двор и нанял учителей. Что до личных слуг, то меня сопровождали только те двое, что привезли меня в поместье, так что тайна моей личности благополучно сохранилась до сих пор. Поэтому, когда я открылась своей невесте, сказав, что я женщина, то сама немало удивилась, как же легко я доверила многолетний секрет едва знакомому человеку.

Жизнь в поместье была слишком однообразной, поэтому в шестнадцать лет я отправилась на гору Яньло, подняла там разбойничье знамя, набрала братьев и стала главой банды. С тех пор прошло три года.

Разумеется, мой отец не знал о том, чем я занимаюсь на горе. Он наивно полагал, что я совершенствую боевые искусства под руководством таинственного мастера. Поскольку все принимали меня за сына, с детства я была приучена к вольной жизни, и отлучаться из дома на полмесяца не считалось чем-то из ряда вон выходящим. На самом деле, это был первый раз, когда отец просил меня «вернуться немедленно».

В этом сезоне в нашем лагере, как и в любое другое время, не было никаких важных дел, поэтому я спокойно оставила его на Сюй Цзыци и И Чэня и отправилась с горы, чтобы встретиться с «важным гостем».

На полпути я заметила, что невольно выбрала ту же дорогу, по которой недавно провожала девицу. Тогда, ночью, я ничего не разглядела, а теперь оказалось, что вдоль неё цвели самые разные полевые цветы всевозможных оттенков, словно сама весна пьянила своей красотой. Всю дорогу я чувствовала, как моё сердце трепещет от восторга.

Прямым следствием этого приподнятого настроения стало то, что добравшись до дома, я решила удивить дорогого папу и войти не через парадные ворота, а перелезть через стену в саду на заднем дворе. Откуда мне было знать, что вместо сюрприза я преподнесу ему самый большой шок в его жизни?

Потому что перепрыгнув стену, я приземлилась прямо на кого-то. Когда голова перестала кружиться, я поняла, что лежу на чём-то восхитительно мягком и приятно пахнущем, вернее, на ком-то, но мгновение спустя обнаружила, что смотрю в чьи-то изумлённые глаза.

Я тоже изумилась. Та, что лежала подо мной, разве это не та самая женщина, которую я обнаружила на своей постели несколько дней назад? Не успела я кое-как подняться на ноги, не успела она привычно выпалить «Какая наглость!», как раздались два вопля, и в тот же миг кто-то схватил меня и с силой отшвырнул в сторону.

— Как ты смеешь!

Я не была уверена, принадлежит ли голос, сказавший это, здоровяку в чёрном, отшвырнувшему меня, да и мне было всё равно, ибо он, грозно уставившись на меня, держал руку на мече, будто ждал малейшего знака, чтобы обнажить клинок и обезглавить.

Зато слова моего отца я расслышала отчётливо. Бедняга упал на колени. Я подозревала, что он дрожал от страха, хотя и не могла быть в этом полностью уверена. Его слова звучали у меня в ушах, не желая смолкать, и казались страшнее, чем рука, лежащая на мече.

— Простите, Ваше Высочество.

Ваше Высочество? Ваше Высочество!

Я ещё не до конца осознала последствия, как меня прошиб холодный пот. Этот мерзавец Сюй Цзыци похитил настоящую принцессу империи Янь и положил ко мне в постель! А что касается моих проступков … можно ли это считать принуждением к браку?

О, моя жена, пожалуйста, перестань смотреть на меня с этой жуткой полуулыбкой! Разве ты не видишь, что твой главарь бандитов уже итак в ужасе?

Видя, что я совершенно парализована страхом, мой отец повернулся к принцессе:

— Ваше Высочество, ваш покорный подданный просит у вас прощения. Мой непослушный сын мало что знает о житейских делах, я молю Ваше Высочество проявить к нему милосердие и простить его за оскорбление, причинённое его юношеской необузданностью.

Затем он позвал меня:

— Сын! Иди же скорее, принеси свои извинения Её Высочеству и успокой её!

Я опешила, но, скрепя сердце, приблизилась и опустилась на колени, сложив руки перед собой:

— Ваше Высочество! Я, простой человек, прежде не знал, кто Вы, и позволил себе много вольностей. Ваш покорный слуга надеется, что Вы будете достаточно великодушны, чтобы не наказывать его за это непреднамеренное прегрешение.

Какая трагедия! Я не просил её встать на колени во время свадебной церемонии, а она заставляет меня ползать перед ней под крышей собственного дома. Карма — поистине капризная сука.

С лица нашей дорогой принцессы исчезли все следы шока. Сохранив самое достойное и высокомерное выражение, она сказала, обращаясь к нам с отцом:

— Мало что знает о житейских делах? Вряд ли. Уверена, ваш сын прекрасно понимает, как дерзко он только что ко мне обратился.

Лицо моего отца побелело, как старая тряпка, которую слишком много раз стирали. Я же, издав сухой смешок, проговорила:

— Ваше Высочество, Вы мне льстите…

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем в глазах принцессы наконец мелькнула искорка веселья. Она махнула рукой:

— Ладно, ладно. Встаньте, продолжим разговор стоя.

Что ж, её манеры, безусловно, были весьма величавыми. Краем глаза я заметила, что мужчина в чёрном наконец-то убрал руку с рукояти меча. Я вздохнула с облегчением, встала, стряхнула пыль с одежды и между делом быстро потёрла уставшие колени. Отец, который, видно, ещё не совсем отошёл от испуга, сделал мне выговор:

— Сын, как ты смеешь так бесцеремонно вести себя перед принцессой? Это верх неприличия!

Я смущённо почесала нос, но тут принцесса промолвила:

— Поскольку мы не во дворце, нет необходимости строго соблюдать формальности. Судя по тому, что я увидела, молодой господин Вэй кажется удивительно прямолинейным молодым человеком, и таким ярким, умным и обаятельным.

«...Яркий и обаятельный»? О, Ваше Высочество, я понимаю, вы намекаете на мою женскую суть, но в глазах посторонних разве вас не беспокоит, что вас сочтут безграмотной, когда вы описываете мужчину в столь неподобающих девичьих эпитетах?

Мой отец заметно расслабился и начал представлять нас друг другу:

— Ваше Высочество, это мой недостойный сын Вэй Цзысун. Сын, это старшая принцесса Юнъянь, любимая дочь Его Величества.

Старшая принцесса Юнъянь из династии Великой Янь, имя её Чу Фэйчэнь. С детства она славилась умом и красотой, и государь души в ней не чаял. Все её младшие сёстры уже были выданы замуж, а она одна оставалась незамужней. Говорили, что император не хотел расставаться с ней и желал оставить её рядом ещё на несколько лет.

Я злорадно подумала: «Да, держи её рядом. Держи её при себе, пока она не станет старой девой». Если посмотреть на это с моей точки зрения, разве я не оказала принцессе услугу, положив конец её печальной и жалкой участи старой девы? Я льстила себе, думая, что оказала ей действительно огромную услугу. Хотя, если подумать, я была ненамного моложе её, однако застряла на горе. Ох, не стоит мне смеяться над ней, ведь горшок не может называть котелок чёрным.

Так, погружённая в размышления, я брела по саду в хвосте свиты, как вдруг принцесса небрежно сказала:

— У господина Вэя, надо думать, есть и другие неотложные дела. Не стоит ему тратить на меня своё драгоценное время. Пусть Ваш сын составит мне компанию.

Все защитные инстинкты моего тела мгновенно активировались. Увы, я могла лишь беспомощно наблюдать, как мой отец низко поклонился, сделал несколько шагов назад и исчез за углом галереи.

Затем принцесса жестом отослала стражу с прислугой. Я смотрела, как удаляется тот человек в чёрном, и думала, что должна бы испытать облегчение, но почему-то наполненный весенним теплом сад вдруг показался мне мрачным и зловещим.

Я украдкой взглянула на принцессу. Выражение её лица было таким же непроницаемым, как и всегда. Мне пришло в голову, что даже оказавшись в ловушке в логове разбойников, она всё равно сохраняла самообладание лучше, чем я сейчас. Каким-то образом это придало мне крошечный проблеск смелости:

— Как вы здесь оказались?

Она, похоже, ждала этого, и поправив рукава, спокойно мне ответила:

— Несколько дней назад на меня и мою свиту напали бандиты. Я подумала, что было бы разумно отдохнуть и восстановить силы здесь, в поместье начальника округа.

Она откинула своими изящными пальцами нависшую ивовую ветку, а затем с улыбкой добавила:

— Но разве это не тот вопрос, который я должна задать вам, молодой господин, или, вернее, госпожа? Или, может быть, вы предпочитаете, чтобы к вам обращались как к главарю разбойников Вэю?

Мне показалось, будто она протянула свои нежные пальчики и сжала моё сердце. Словно колеблющееся пламя на фитиле свечи, мой новорожденный проблеск смелости погас окончательно. Я прикинула, что всё же считалась её спасительницей, и решила напомнить ей об этом:

— У Вашего Высочества отличная память… То, что произошло в крепости… пожалуйста, не принимайте это слишком близко к сердцу. Вы даже не представляете, как сильно братья ругали меня за то, что я вас освободила…

Я собиралась и дальше расписывать свои заслуги, но, взглянув на принцессу, заметила, что лицо её холодно, словно вековые снега.

— Выходит, я в долгу перед вами?

Я ожидала, что она придет в ярость, но вместо этого она улыбнулась, хотя в её улыбке не было ни капли юмора.

— Я прекрасно помню вашу дерзость в тот день… Скажи мне, почему бы мне не убить тебя, прежде чем ты сможешь рассказать эту историю кому-нибудь ещё?

Я инстинктивно втянула голову в плечи и жалобно проговорила:

— Мы же обе женщины…

Она прервала меня, и её голос вдруг стал суровым:

— Вэй Цзысун! Вы, дитя чиновника, связались с разбойниками, будучи женщиной, появляетесь передо мной в мужской одежде, с какими коварными целями? Знаете ли вы, что за такие преступления полагается конфискация имущества и истребление всей вашей семьи?

У меня подкосились ноги.

Говорят, что «общаться с государем так же опасно, как жить с тигром». Если это правда, то все худшие капризы императора, должно быть, передались принцессе, включая способность мгновенно переходить от кажущейся приветливости к откровенной враждебности. Я не была трусихой, совершенно точно не была, но я также прекрасно понимала, насколько высоко надо мной стоит принцесса. Надо было как-то умаслить её, чтобы она сменила гнев на милость, поэтому я, не моргнув глазом, выпалила:

— Ваше Высочество великодушны, я уверен, что вы сочли бы ниже своего достоинства затаить обиду на кого-то столь незначительного, как я. Пощадите мою недостойную жизнь хотя бы раз, Ваше Высочество, и я обещаю отплатить вам за вашу щедрость и служить вам смиренно, как собака!

В тот момент я думала только о том, как выбраться из своего нынешнего затруднительного положения живым. Если говорить о том, что произойдёт потом: принцесса благополучно уедет очень-очень далеко из поместья моего отца и забудет про мои ненужные ей, опрометчивые обещания службы?

Но я ошиблась. Очень-очень жестоко ошиблась. Жизнь — бесконечная карточная партия, и никогда не знаешь, в какой момент судьба подставит тебе подножку и заведёт в такой тупик, из которого нет выхода. Вот, например, сейчас я, сама того не ведая, вырыла себе яму, а принцесса одной фразой меня туда столкнула. Она сказала:

— Собака мне не нужна. Поезжай со мной в столицу и стань моим принцем-консортом!

С неба свалился пирожок из чистого золота. Я могла смотреть на него сколько угодно, но съесть его было совершенно невозможно. Я совершенно не представляла, что чувствовать.

— Цзецзе, не сердись, — она взяла ладонь Лю Юэ в свои руки и тихо сказала, — С твоей мамой ничего не случится.

— Легко тебе говорить, — Лю Юэ, не отрываясь, смотрела на неё, — Ты знаешь, во что превратилась моя мать? Где ты была? Чем вы занимались у нас дома?

Лэ Цюнь на мгновение замялась:

— Это… я не могу тебе сказать. Нельзя, чтобы ты знала о некоторых вещах.

Лю Юэ разозлилась:

— Что это за такие тайны, которые я не могу знать? Если речь идёт о моей матери, я имею право знать!

На лице Лэ Цюнь промелькнула растерянность, она опустила голову и промолчала.

Лю Юэ повысила голос:

— Лэ Цюнь, отвечай!

Та обвела взглядом присутствующих, вздохнула и медленно проговорила:

— Цзецзе, я правда не могу тебе сказать, да и тётя Цюньфан не захотела бы, чтобы я тебе это рассказывала. Ты с детства пошла другой дорогой, не похожей на мою, я не могу объяснить тебе всё до конца. Она не хотела впутывать тебя в это, иначе, зная её характер, она давно бы тебе всё рассказала. Я могу лишь обещать, что с ней ничего серьёзного не случится. Ты же знаешь, на что она способна.

Лю Юэ молча и пристально смотрела на неё, за эту ночь она столько раз пережила взлёты и падения, что её душевные силы были на исходе. Остатки разума подсказывали ей, что Лэ Цюнь права, только она сама знала, какая её мать упрямая и властная старуха, и хотя она была её самым родным человеком, она винила подругу в том, что та не уследила, но на самом деле это был просто перенос гнева.

— Хватит сидеть на корточках, вставай, — наконец сказала Лю Юэ.

Она прислонилась головой к стене, лицо её было усталым, но это означало, что она не станет больше её допрашивать. Лэ Цюнь облегчённо вздохнула, но Лю Юэ тут же задала вопрос, в котором чувствовался скрытый смысл:

— Моя бабушка утонула. А моя мать? Можешь поручиться, что с ней ничего такого не случится?

Лэ Цюнь задумалась:

— Такого быть не должно.

После этого Лю Юэ больше ни о чём не спрашивала, она не отрываясь смотрела на всё ещё горевший свет над операционной и о чём-то размышляла. Лэ Цюнь успокоила подругу и наконец смогла обратить внимание на Фан Хуайе.

— Я знаю, о чём вы хотите спросить. Я могу рассказать вам то, что знаю, но только ей одной.

Она указала на Фан Хуайе. Та, прислонившись к стене и стоя в стороне, моргнула и кивнула:

— Хорошо.

Прошло ещё около получаса, из операционной вышел врач, объяснил Лю Юэ состояние ранений на глазах и принёс бланк согласия родственников на операцию по удалению глазного яблока. Их было невозможно спасти, и Лю Юэ дрожащей рукой, подписала бумаги. Когда Лю Цюньфан вывезли из операционной, была уже глубокая ночь.

Фан Хуайе опустила взгляд на Лю Цюньфан, лежащую на больничной койке и всё ещё не пришедшую в сознание. Взгляд её был сложным. С тех пор как она приехала в деревню, двое тяжело пострадали прямо на её глазах. Первым был монах, обжегший руку, его родные всё ещё судились с Фан Юй. Второй была Лю Цюньфан. Но то, что случилось с Лю Цюньфан, вызывало у неё совсем иные чувства, чем то, что случилось с монахом. Это внушало ей страх — страх перед жестокостью возмездия.

Заточённый Горный Дух наказал Лю Цюньфан слепотой, но даже после этого её наказание не закончилось. Когда Фан Хуайе увидела женщину в её доме, всё это выглядело настолько ужасающе, что невозможно было смотреть без содрогания. Бабушка Юэ и Лю Цюньфан уже пострадали. А что будет дальше? Если не решить эту проблему, сколько ещё людей окажутся втянутыми в эти страдания?

Лэ Цюнь, Фан Цинъюэ, Фан Жунхуа и даже сама Фан Чжицуй — все они тоже могут пострадать. Ошеломлённая Фан Хуайе взглянула на Фан Чжицуй, и как раз в этот момент та посмотрела на неё в ответ. В её тёмных и ясных глазах застыла тревога. Фан Хуайе моргнула пересохшими глазами, подняла руку и прикрыла ей глаза.

— Фан Чжицуй, я постараюсь сделать всё, что в моих силах, — прошептала она так, чтобы слышали только они двое.

Фан Чжицуй сжала кончики её пальцев:

— Я не дам тебе делать всё водиночку. Я пройду с тобой этот путь до конца.

Фан Хуайе тихонько хмыкнула в знак согласия, она хотела сказать «спасибо», но в итоге не вымолвила ни слова. Фан Чжицуй не любила, когда ей говорят «спасибо».

Лэ Цюнь смогла выкроить время на разговор, когда уже забрезжил рассвет. Состояние Лю Цюньфан стабилизировалось, Лю Юэ осталась сидеть у её постели, и женщина наконец смогла выполнить обещание, данное Фан Хуайе. Она взяла ключи от машины Лю Юэ и, прихватив с собой женщин из семьи Фан, вернулась в дом семьи Лю.

Лэ Цюнь захотела говорить с Фан Хуайе наедине, поэтому Фан Чжицуй с остальными остались ждать у двери. Фан Жунхуа, которой нечем было заняться, лениво потёрла носком туфли землю и небрежно спросила:

— С чего это вдруг она решила рассказывать всё только тёте Фан?

— Наверное, по той же причине, по которой она не стала ничего рассказывать Лю Юэ, — равнодушно ответила Фан Чжицуй, — Тот, кто услышит, принимает на себя ответственность за услышанное. Молодая тётя Фан находится в центре этой истории, поэтому Лэ Цюнь расскажет ей всё без угрызений совести, а расскажет ли нам потом молодая тётя Фан — это уже её дело. Если из-за этих знаний нам придётся за что-то отвечать, это уже не будет иметь отношения к Лэ Цюнь, и кармические последствия на неё не лягут.

Фан Жунхуа заинтересовалась:

— Откуда ты так хорошо это знаешь?

— Люди, хотя бы немного прикоснувшиеся к мистике, очень боятся брать на себя кармические последствия. Раньше, когда я гадала людям, то никогда не рассказывала всё до конца. Даже если я что-то видела, то говорила неясно и расплывчато. Если кто-то спрашивал меня о чём-то важном, и если это было что-то плохое, я обычно старалась переложить это на кого-нибудь другого или вовсе отказаться, — Фан Чжицуй усмехнулась, — Все, кто хоть немного в этом разбираются, действуют примерно одинаково. Нужно сначала уберечь себя и своих близких, а уж потом думать о помощи другим.

— Но сейчас ты действуешь вполне определённо. Неужели вы с молодой тётей Фан так близки? — спросила Фан Жунхуа, — Я не заметила, чтобы ты сейчас избегала ответственности. Это дело тебя вовсе не касается, но ты всё равно ввязалась в него.

— Фан Хуайе другая, — Фан Чжицуй посмотрела на молчаливый одноэтажный дом, голос её был очень тихим.

Фан Жунхуа попыталась выведать, чем же именно Фан Хуайе отличается от отальных, но больше не смогла вытянуть из девушки ни слова. Понимая, что та не настроена откровенничать, Фан Жунхуа почувствовала себя неловко и сама замолчала. В мыслях она всё ещё была с бабушкой Юэ и Лю Цюньфан.

Фан Хуайе, следуя за Лэ Цюнь, поднялась на второй этаж. На первом этаже всё ещё виднелась вереница пятен. Дом был закрыт всю ночь, поэтому теперь в помещении стоял тяжёлый, едва переносимый запах. Фан Хуайе казалось, что в воздухе навис багровый туман, и с каждым шагом её ресницы и волосы напитывались им всё сильнее.

— Знаешь, для чего используется куриная кровь? — неожиданно спросила Лэ Цюнь, шагая впереди.

— Петух относится к символам ян, его кровь отгоняет зло, — ответила Фан Хуайе.

— Верно, — кивнула Лэ Цюнь, — На самом деле, уже после окончания похорон у Лю Цюньфан было предчувствие, что её может постичь возмездие, но она не придала этому большого значения. Я несколько раз уговаривала её хоть как-то подготовиться, если возмездие окажется слишком сильным. На этот случай нужно иметь что-то, что сможет отвести беду. Ослепнув, она не стала использовать приготовленные средства, потому что посчитала это пустяком, особенно по сравнению с тем, что случилось с её собственной матерью.

Лэ Цюнь провела рукой по жёлтым талисманам, наклеенным на двери.

— Это талисманы деревенских даосов, они сбивают с толку. На них нанесена кровь тёти Лю, и так как они наклеены на каждую дверь, то обрушившееся возмездие не может сразу понять, где находится она сама. Тётя Лю прожила так долго, у неё, конечно, есть кое-какие навыки, чтобы сохранить себе жизнь. Сегодняшняя ночь показалась вам ужасной, но, на мой взгляд, в этой схватке с Горным Духом тётя Лю вышла победительницей, отделалась лёгкими ранами и ушла целой и невредимой, — Лэ Цюнь вздохнула, — Цзецзе, наверное, побила бы меня за такие слова, но я должна сказать, что её мама в этот раз выиграла. Если она очнётся, то, скорее всего, не будет горевать, а наоборот, почувствует удовлетворение.

Лэ Цюнь смотрела на сегодняшнее происшествие совершенно иначе, чем Фан Хуайе. Девушка, подавив бурю эмоций, спросила:

— Тогда почему сегодня ты всё же решила рассказать обо всём? Лю Юэ перестала тебя допрашивать и обижаться, наш план использовать её, чтобы вынудить тебя заговорить, явно провалился. Зачем же ты сама подняла эту тему?

— Тётя Фан, и я, и тётя Лю в конечном счёте обычные люди, — Лэ Цюнь улыбнулась, — Посмотри, тётя Лю очень сильна духом, верно? Но столкнувшись с Горным Духом, она смогла откупиться только ценой собственных страданий и сохранить себе жизнь, а теперь она без сознания. Как ты думаешь, я сильнее её? Смогу ли я противостоять такому возмездию? Но ты другая, ты стоишь в стороне, хотя всё это связано с тобой. Тётя Фан хотела утаить эти дела, и она моя старшая, которая сильнее меня, и я должна её слушаться. Но раз уж она сама выбыла из игры, то мне нужно спасаться. Моих собственных сил недостаточно, чтобы противостоять тому же, что и вы все, так не логично ли рассказать вам то, что я знаю? Честно говоря, если бы с ней ничего не случилось, даже если бы дело дошло до цзецзе, я бы не сказала вам ни слова.

Она толкнула дверь в комнату Лю Цюньфан. Внутри всё ещё виднелись следы крови, но Лэ Цюнь, не обращая на них внимания, перешагнула порог, отодвинула деревянную кровать, стоявшую у стены, а затем достала из ящика письменного стола молоток. Она ощупала угол стены, нашла нужное место и со всей силы ударила. Белая известка посыпалась хлопьями, и на стене появились трещины. Фан Хуайе присела рядом с ней и тихо спросила:

— Что там?

— Источник того, что я знаю об этом деле.

Кусок стены обвалился, и из-за неё показалась замурованная внутри бежевая тетрадь. Она достала её, стряхнув с неё белую известку, и Фан Хуайе заметила на ней надпись «2001 год». По виду тетрадь напоминала те, которые в старые времена выдавали на фабриках.

— Это… — опешила Фан Хуайе.

— Это тетрадь тёти Лю, — Лэ Цюнь положила её Фан Хуайе на руки, — Если бы я в детстве, играя, не нашла её, она не стала бы впутывать меня в это дело. Но она очень осторожна. Здесь есть пробелы, и некоторые записи за последние годы, как я проверила, могут быть поддельными, так что тебе самой нужно решать, чему верить.

Фан Хуайе сжала губы. Они так долго собирали улики, по крупицам, по кусочкам, и выяснив, как был заточён Горный Дух, предположили, как ему удалось вырваться и начать преследовать её, догадались, какие меры предприняли бабушка Юэ и остальные, чтобы противостоять его освобождению, но всё это были лишь догадки, висящие в воздухе и не имеющие под собой твёрдой почвы. Никакие предположения не сравнятся с этой тетрадью по своей весомости и достоверности.

— Могу я сейчас её посмотреть? — спросила Фан Хуайе.

— Можешь, — ответила Лэ Цюнь, — Но я должна предупредить тебя об одной вещи заранее. То, что напрямую связано с Фан Цзюаньсюань, скорее всего, было лишь уловкой, придуманной старыми бабушками. Фан Цзюаньсюань умерла слишком давно. Как она умерла, как её матери удалось удержать её душу от перерождения на несколько десятков лет и найти для неё путь к новой жизни — этого никто не знает, даже сама тётя Лю. Её мать ей этого не сказала. Тётя Лю унаследовала работу матери, она знает, что нужно делать, но многого из того, что случилось раньше, она сама не хотела узнавать. Она никогда этим не интересовалась. Всю жизнь она занималась только одним: искала способы бороться с волей Небес.

Фан Хуайе запомнила эти слова, кивнув, снова перевела взгляд на тетрадь, и её сердце забилось чаще. Это было волнение. Она открыла первую страницу тетради, прочла две строки, и её зрачки сузились, словно обжёгшись, она тут же захлопнула её.

Эмоции Фан Хуайе былив полном смятении. Она закрыла глаза, пытаясь успокоиться, но в голове, словно выжженное клеймо, застыли две строки, которые она успела прочитать.

Дочь тёти Фан умерла.
Тётя Хуай и тётя Юэ принесли даты и время рождения Фан Мэнцы и её дочери. Лучшей возможности не найти.

Фан Чжицуй отправила Фан Цинъюэ караулить у её дома, чтобы немедленно сообщить им о её возвращении. Но старушка едва увидела, как Лю Юэ вбежала в дом, и не успела позвонить, как из дома раздался пронзительный крик, а затем рыдания. Фан Цинъюэ поспешно набрала номер и сама бросилась внутрь.

— Фан Цинъюэ, не клади трубку, включи громкую связь, — из телефона раздался голос Фан Хуайе и шум работающего автомобильного двигателя.

Та ответила согласием и сунула телефон в карман. В главной комнате по-прежнему стояла статуя Мому, попирающая змею, но повсюду виднелись кровавые пятна. Больше всего крови было на придавленной змее, и даже её безжалостные глаза оказались залиты кровью. Фан Цинъюэ зажала нос:

— Какой сильный запах крови, весь дом в ней. Интересно, сколько кур нужно зарезать, чтобы собрать столько?

— На первом этаже кто-нибудь есть? — спросила Фан Хуайе.

Фан Цинъюэ оглядела тускло освещённую комнату:

— Нет.

— Тогда поднимайся на второй этаж и найди Лю Юэ.

Фан Цинъюэ ответила согласием и, громко топая, взбежала наверх. На втором этаже крови было уже не так много, но на каждой двери появилось по жёлтому талисману, и на некоторых виднелись красные пятна.

Рыдания Лю Юэ доносились откуда-то спереди. Сначала Фан Цинъюэ не могла разобрать, что именно она говорит среди воплей и плача, но чем ближе она подходила, тем отчётливее слышались её слова, которые смогли разобрать даже через динамик.

— Мама? Мама? Только не умирай…

Лю Юэ, обычно такая деятельная и бойкая, сейчас была на грани истерики. Фан Цинъюэ, перескакивая через две ступеньки, распахнула дверь в комнату Лю Цюньфан. Внутри всё тоже было в крови. Лю Юэ, обнимая мать, не переставая звала:

— Мама? Мама? Ты слышишь меня, мама?

— Вы вызвали скорую? — раздался из динамика голос Фан Хуайе.

Фан Цинъюэ в оцепенении покачала головой, но тут же вспомнила, что её не видно, и тихо ответила:

— Не знаю.

Она сделала несколько шагов вперёд и увидела, что вместо глаз на лице Лю Цюньфан были две гноящиеся раны. Кровь оставила под ними два жутких следа. Сама женщина лежала в объятиях дочери, и было непонятно, жива она или мертва.

— Вы вызвали скорую? — громко спросила Фан Цинъюэ у Лю Юэ.

Лю Юэ, казалось, только сейчас пришла в себя. Заметив вошедшую Фан Цинъюэ, она не отвлекаясь на неё, судорожно кивнула:

— Вызвала.

Теперь телефон молчала, и Фан Цинъюэ тоже не знала, что сказать. Она перевела взгляд на стоявший рядом столик, на котором лежал канцелярский нож, ещё покрытый кровью. Фан Цинъюэ подошла, понюхала и, успокаивая Лю Юэ, сказала:

— Внизу и наверху всё покрыто куриной кровью. Твоя мать, возможно, ранена только в глаза.

Лю Юэ, с опозданием осознав это, нахмурилась:

— Откуда ты знаешь?

Фан Цинъюэ взяла канцелярский нож:

— Похоже, она сама это сделала.

Лю Юэ замолчала, поспешно вытерла слёзы и взяла нож из её рук. Она боялась трогать Лю Цюньфан, опасаясь ещё больше повредить её, поэтому лишь с болью взглянула на её гноящиеся глаза. Ширина двух кровоточащих ран действительно совпадала с шириной канцелярского ножа в её руке.

— Как это могло случиться?

Едва она произнесла эти слова, на лестнице послышались шаги приехавших девушек. Они поднялись наверх, и увидев эту картину, не слишком удивились. Фан Чжицуй, даже не успев поздороваться с Лю Юэ, быстрым движением проверила сонную артерию Лю Цюньфан.

— Она ещё дышит, — Лю Юэ, опустившись на колени, обессиленно произнесла, — Когда я вошла, то сразу проверила.

К этому времени она уже успела успокоиться, снова вытерла лицо, хотя её глаза были ужасно красными.

— Мне всё равно, что вы знаете и чего хотите, но сейчас я должна отвезти мать в больницу. Пусть Лэ Цюнь встретит меня там.

Она принялась ощупывать Лю Цюньфан, и убедившись, что на теле нет других ран, кроме повреждённых глаз, она облегчённо вздохнула, с трудом сдерживая слёзы, взвалила мать на спину и вышла из дома.

— Цуйцуй, сядешь за руль. Скорая приедет не раньше чем через полчаса, мы быстрее доедем самостоятельно.

Лю Юэ бросила ключи Фан Чжицуй. Та поймала их и взглянула на Фан Хуайе. Девушка поняла её: «Сейчас можно спокойно покинуть деревню». В некоторых вещах она тоже хотела разобраться, например, зачем Лю Цюньфан покалечила себя прямо перед их приходом.

Два дня назад, когда они чуть было не откопали Горного Духа, это, казалось, никак не повлияло на Лю Цюньфан. Пока Фан Жунхуа не вернулась из больницы, они тайком наведывались к дому Лю Юэ, правда, только заглядывали с порога, но тогда хозяйка была в полном порядке. Иначе они бы не согласились на план с их участием, чтобы выманить Лэ Цюнь.

Ещё сутки назад человек был относительно здоров, и вот, в тот момент, когда они уже собрались привезти Лэ Цюнь для допроса, она вдруг покалечила себя. Судя по крови, Лю Цюньфан была ранена не более часа назад.

Фан Хуайе уже почти полмесяца не покидала деревню. Чтобы выехать на главную дорогу, нужно проехать по той самой просёлочной дороге с камфорным деревом. Она села на заднее сиденье рядом с Лю Юэ и отвернулась к окну.

Наступила ночь. То ли из-за того, что страх и боль от пережитого слишком сильно врезались в память, но, когда машина проезжала мимо того места, где обычно появлялось камфорное дерево, Фан Хуайе невольно вздрогнула. Фан Чжицуй посмотрела на неё в зеркало заднего вида:

— Ничего нет.

Труп не появлялся уже несколько дней, не появился и сегодня. Фан Хуайе кивнула и приоткрыла окно, впуская внутрь ветер, чтобы немного развеять запах крови в салоне.

Лю Юэ, сев в машину, погрузилась в молчание. Она не смела убрать пальцы с шеи Лю Цюньфан. Кровь из глаз уже перестала течь, и она влажной салфеткой вытерла лицо матери, но она не решалась прикоснуться к ранам на глазах.

Машина наконец выехала на главную дорогу. Фан Хуайе сжала губы, прислушиваясь к своим ощущениям, но не почувствовала в теле ничего необычного. Она вцепилась в поручень, опустилась щекой на стекло и не отрываясь смотрела на проплывающие за окном пейзажи.

В основном это были тёмные горы и ровные ряды деревьев, иногда у обочины попадались полуразрушенные старые дома, когда машина проезжала мимо, привязанные сторожевые псы принимались лаять, но их голоса быстро таяли в ночи. Всю дорогу почти никто не разговаривал, и атмосфера в салоне была особенно тяжёлой.

— Лэ Цюнь уже в больнице? — неожиданно спросила Лю Юэ.

Голос у неё охрип, и она не сдержалась, прокашлявшись несколько раз.

— Она всё время была в больнице, — ответила Фан Цинъюэ, — Уже два дня.

Лю Юэ на мгновение замерла:

— Она заболела?

— Бабушка Юэ заболела, а Лэ Цюнь ухаживает за ней, — честно ответила Фан Цинъюэ.

Лю Юэ холодно усмехнулась. Фан Цинъюэ, весело копавшаяся в телефоне, не поняла, что означал этот смех, а те, кто понял, сосредоточенно вела машину и не решалась обернуться или смотрела в окно, не осмелившись повернуться.

— У неё есть время присмотреть за чужим стариком, но не нашлось минутки, чтобы присмотреть за своим.

Лю Юэ и Лэ Цюнь выросли вместе, и их отношения были самыми тёплыми. Она относилась к Лэ Цюнь как к родной сестре, поэтому любой, узнав об этом, не удержался бы от горькой усмешки. Лю Юэ сейчас высказалась ещё очень сдержанно, на самом деле в душе она кипела от злости, готовая разорваться.

Фан Хуайе подумала, что нужно бы её утешить, слишком уж жалко выглядела Лю Юэ, но не успела она открыть рот, как Лю Цюньфан, лежавшая на коленях у дочери, вдруг хрипло с надрывом закашлялась. Лю Юэ испуганно подскочила, поспешно похлопала мать по спине и встревоженно позвала:

— Мама? Мама?

Лю Цюньфан, казалось, потеряла сознание, и после сильного приступа кашля она вдруг выплюнула большую порцию крови. Фан Хуайе поспешно протянула лежавшее в машине чистое полотенце. Глаза Лю Юэ покраснели:

— Не пугай меня так, умоляю.

— Не волнуйся, скоро приедем, — успокаивала её сидящая за рулём Фан Чжицуй, — Пятнадцать минут, всего пятнадцать минут.

Но выплюнув кровь, Лю Цюньфан неожиданно пришла в себя и с трудом попыталась что-то сказать. Лю Юэ приблизилась, прислушиваясь, и её лицо приобрело странное выражение. Она взглянула на сидевшую рядом Фан Хуайе:

— Моя мать зовёт тебя.

— Меня? — удивилась Фан Хуайе.

Сейчас ей было не до подозрений Лю Юэ. Она наклонилась к губам Лю Цюньфан, которые всё ещё беззвучно шевелились, пытаясь разобрать слова. Лю Цюньфан, хоть и не могла видеть, но безошибочно уловила присутствие Фан Хуайе, вцепилась в её руку и в забытьи пробормотала:

— Оно идёт…

— Кто? Что за «оно»? — Фан Хуайе облизнула губы, — Вы можете уточнить?

Лю Цюньфан тихо усмехнулась:

— Ты знаешь, ты знаешь, кто…

— Это Гор…

Её слова прервала острая боль. Рука, которую сжимала Лю Цюньфан, горела огнём.

— Почему оно выходит? — спросила Фан Хуайе, замерев лишь на мгновение.

Но короткое мгновение ясного сознания Лю Цюньфан уже прошло, и рука, сжимавшая Фан Хуайе, медленно упала.

— Мама? Мама? Мама? — Лю Юэ оттолкнула её, дрожащей рукой потрогала сонную артерию и, ощутив под пальцами слабые толчки пульса, с облегчением вздохнула, — Что всё это значит?

В её голосе слышались и подавленность, и гнев.

— Лю-цзе, — медленно произнесла Фан Хуайе, глубоко вздохнув, — Думаю, чтобы понять хоть что-то, нам нужно дождаться встречи с Лэ Цюнь. Если мы начнём рассказывать сами, то многого мы не сможем связать с вашей матерью, да и то, что свяжем, будет отрывочным, ведь мы знаем далеко не всё.

Лю Юэ пристально посмотрела на неё:

— Хорошо. Дождёмся больницы.

Лю Юэ видела Фан Хуайе не в первый раз и помнила, что в прошлую встречу ещё до похорон старой бабушки в Фанцзячуне, девушка была живой, светлой, вежливой и обходительной. Она повидала множество самых разных людей, по большей части родственников покойных, и столкнувшись с таким количеством разных эмоций, могла бы написать о них целую книгу. Поэтому она особенно остро чувствовала чужие настроения.

Всего за неделю Фан Хуайе совершенно переменилась и теперь была холодной и отстранённой. Даже когда она улыбалась, в ней уже не было той юношеской живости, которая ощущалась несколько дней назад, и теперь она стала походить на опытную взрослую женщину. Лю Юэ чувствовала, что если бы сейчас она решила спорить с Фан Хуайе, то ей потребовалось бы на это слишком много душевных сил, которых у неё сейчас уже не осталось.

Фан Хуайе взглянула на Лю Цюньфан, но в конце концов не смогла смотреть на эти ужасные, гноящиеся глаза. Когда человека поражает Небесная кара, он теряет зрение, а теперь в её глаза вонзили острый предмет, и зрение было уже не спасти.

Фан Чжицуй сказала, что они доедут до больницы за пятнадцать минут, и они не опоздали ни на минуту. У ворот их уже ждали с носилками, подхватили Лю Цюньфан и сразу повезли в приёмный покой. Фан Цинъюэ сопровождала Лю Юэ, а девушки взяли на себя все хлопоты с оформлением документов.

Когда все формальности были улажены, Фан Хуайе, глядя на яркую современную обстановку больницы, невольно почувствовала некоторое головокружение. Она совсем недавно покинула шумный город, но теперь ей казалось, что прошла целая вечность. Заметив, что она стоит в ступоре у лифта, Фан Цжицуй схватила её за руку и затащила внутрь кабины.

— О чём задумалась?

— О том, сама покалечила себя Лю Цюньфан или это была Небесная кара.

В лифте никого не было, и Фан Хуайе выпалила первое, что пришло в голову.

— Она сказала, что «оно» идёт, и не позволила мне произнести это вслух, — продолжила Фан Хуайе, — Но «оно» было запечатано в горах. Почему оно вдруг отправилось к Лю Цюньфан? Разве она уже не понесла наказание? И если уж Небеса решили наказать её во второй раз, разве это не должно было случиться в тот момент, когда мы вытащили головку Мому? Тогда бабушка Юэ уже была в реанимации, а с Лю Цюньфан ничего не случилось.

— Трудно сказать, — тихо ответила Фан Чжицуй, — Возможно, есть какая-то неувязка, как днём, когда мы строили предположения о Горном Духе, статуях Мому и построениях. Может, мы всё верно поняли, а может, есть что-то, чего мы не знаем.

Лифт с тихим звоном остановился на этаже, где находились операционные. Фан Цинъюэ и Лю Юэ сидели на скамейке. Заметив приближающихся, старушка помахала им рукой.

— Они сделали несколько анализов и сказали, что, кроме глаз, других ран действительно нет, все показатели в норме, а в обморок она, скорее всего, впала от болевого шока, — слово в слово передала Фан Цинъюэ то, что им сказал врач.

— А что сейчас? — спросила Фан Чжицуй.

Лю Юэ, с выражением крайней усталости на лице, ответила:

— Сейчас обрабатывают раны на глазах. Где Лэ Цюнь?

Это был третий вопрос о Лэ Цюнь за этот вечер.

— Фан Жунхуа сказала, что скоро привезёт её, они уже выехали на национальную трассу, когда им позвонили, и им пришлось вернуться, — пояснила Фан Чжицуй.

Лю Юэ кивнула. Они прождали около двадцати минут, наконец табло движения лифта начало меняться, и кабина остановилась на их этаже. Двери лифта открылись, и из них вышли Фан Жунхуа и Лэ Цюнь. На лице последней читалось явное беспокойство.

С самого её появления взгляд Лю Юэ был прикован к ней, но сама она не поднялась с места. Лэ Цюнь подошла к ней, присела на корточки так, чтобы их лица оказались на одном уровне, и тихо проговорила:

— Цзецзе, выслушай меня…

Ответом ей была пощёчина. Лю Юэ, не меняясь в лице, со всей силы ударила её по щеке.

***

Раздался всплеск, и фигура Цзян Чжо в тот же миг исчезла в потоке бурлящей реки. Неистовые волны и стремительное течение затуманили его сознание, а затем он уже ничего не помнил… Спустя долгое время Цзян Чжо очнулся от резкой боли. Он обнаружил, что река и Цзин Юй исчезли, сам он лежал в какой-то пещере и вокруг было темно.

Где-то капала вода, и кроме этого в пещере не было слышно ни звука. Цзян Чжо попытался приподняться, но тело оказалось ватным и бессильным, и он не мог пошевелить даже пальцем. Он догадался, что это из-за воткнутых в его тело игл, и хрипло произнёс:

— Тайфэн.

Результат оказался таким, как он и предполагал: его духовная сила не откликнулась, полностью запечатанная иглами. Неудивительно, что Цзин Юй не стал его преследовать, он знал силу этих игл и полагал, что Цзян Чжо, упав в воду, непременно погибнет.

Цзян Чжо задыхался от невыносимой боли. Неизвестно, из чего были сделаны эти иглы, но они пронзали его тело, словно ледорубы, и боль распространялась волнами, добираясь до костей, так что он едва сдерживал стоны.

— Тебе больно?

Совсем рядом раздался голос, и Цзян Чжо вздрогнул от неожиданности, потому что не думал, что в пещере есть кто-то ещё! Он слегка повернул голову но, увидев лишь каменную стену, выдавил из себя улыбку:

— Мне не больно. Я не боюсь боли. Кто ты? Это ты меня спас?

Другой человек что-то хмыкнул в знак согласия, голос его был очень тихим:

— Ты плыл по реке. Это было очень опасно.

Цзян Чжо сказал:

— Большое спасибо. Я случайно упал в воду. Ты часто вылавливаешь людей из реки?

Он не знал, кто перед ним, и не решался упоминать ни Цзин Юя, ни клан Лэйгу. Во времена смуты в шести провинциях между разными школами и кланами накопилось немало вражды. Если ему не повезёт и он наткнётся на врага Лэйгу, то в таком состоянии окажется беззащитной жертвой.

Собеседник помолчал, а затем медленно проговорил:

— Нет, не часто. Я выловил только тебя.

Цзян Чжо подумал про себя: «Верно, кому ещё может также не везти?» Этот Цзин Юй преследовал Ли Юнъюаня, словно бешеная собака, и наверняка у него были на то причины. Оставалось надеяться, что клан Лэйгу, увидев тот «Прекрати шум», сумеет спасти его. От этих мыслей боль усилилась. Желая отвлечься, он сказал:

— Досточтимый наставник, большое спасибо…

Но тот перебил:

— Не называй меня «досточтимым наставником».

Цзян Чжо сменил обращение:

— Тогда мой благодетель…

Тот снова перебил:

— И «благодетелем» тоже не называй.

Странный человек. Он не назвал своего имени, но предъявил много требований. Цзян Чжо невольно рассмеялся, несмотря на боль, это показалось ему забавным.

— Не называть ни «досточтимым наставником», ни «благодетелем». Тогда мне называть тебя «героем»? Так можно?

Тот ответил:

— Нет, нельзя. Ни то, ни другое не подходит.

Цзян Чжо удивился:

— Всё не подходит? Почему?

Тот проговорил:

— Так ты называешь других. Я не хочу быть как все.

Цзян Чжо удивлённо спросил, изогнув бровь:

— Ты сказал «так ты называешь других»? Откуда ты знаешь? Ты слышал? Или мы раньше встречались?

Собеседник лениво ответил:

— Я догадался.

Цзян Чжо отнёсся к этому с недоверием:

— Я действительно часто называю так других. Раз тебе всё это не нравится, то как ты хочешь, чтобы я тебя называл?

Тот ответил:

— Сам придумай.

Цзян Чжо сказал:

— Не могу придумать. Я даже не знаю, как тебя зовут. А если я назову тебя так, что тебе снова не понравится?

Тот ответил:

— Пока это не то, как ты зовёшь других, мне всё понравится.

Он казался безразличным и очень осторожно выбирал слова. Несмотря на настойчивые расспросы Цзян Чжо, тот ничего не рассказал о себе. Юноша ещё никогда не встречал такого загадочного человека, и его любопытство возросло:

— Ты живёшь по соседству?..

Не успел он договорить, как иглы начали действовать и пронзили его невыносимой болью. Цзян Чжо судорожно вздохнул, почувствовав, как в груди всколыхнулась духовная сила, и не сдержавшись, отвернулся и выплюнул несколько сгустков крови.

Собеседник сразу спросил:

— Ты болен?

Цзян Чжо, ощутив во рту вкус крови, всё ещё пытался держаться:

— Я не болен. Кажется, я сломал кость, когда упал. Мне нужно отдохнуть пару дней, и это пройдёт. Ты испугался?

Тот не ответил. И тут Цзян Чжо вдруг подумал: «Раз он выловил меня из реки, значит, должен был видеть меня в таком плачевном состоянии. Почему же, судя по его словам, он не знает, что я ранен?»

Пока он размышлял, послышался шорох. Цзян Чжо посмотрел туда и увидел, что в каменной стене перед ним появилось маленькое отверстие, и сквозь него протянулась утончённая рука с выразительными суставами и длинными пальцами. Рука протянула ему плод.

Цзян Чжо спросил:

— Что это?

Плод, лежавший на ладони, был маленьким и золотистым. Оба ненадолго замолчали. Тот человек, не дождавшись, когда Цзян Чжо возьмёт его, слегка сжал пальцы, отбросив часть своей лени, и тихо спросил:

— Тебе не нравится?

Цзян Чжо, обездвиженный иглами, не мог толком поворачиваться, не говоря уже о том, чтобы протянуть руку. Он уставился в потолок пещеры, обдумывая, как ответить, но поскольку размышлял слишком долго, тот человек задал следующий вопрос:

— Я тебе противен?

Цзян Чжо ответил:

— Нет, ты мне не противен... просто я не могу двигаться.

Тот человек сказал:

— Всем нужно есть. Я покормлю тебя.

Его рука слегка повернулась и поднесла плод прямо к губам Цзян Чжо. Возможно, из-за боли он почувствовал сильный голод, и, подумав, что всё равно может умереть, решил сперва насытиться и надкусил плод. Фрукт был маленький и был съеден в несколько укусов. Цзян Чжо ел так быстро, что хотел прожевать даже косточку, но тот человек сказал:

— Это есть нельзя.

Цзян Чжо ответил:

— Тогда я выплюну.

Человек положил ладонь на его лицо, сжал подбородок Цзян Чжо, а затем большим и указательным пальцами проник в его рот и извлёк косточку. Тот зашипел и слегка высунул язык:

— Ты болен? Твои пальцы такие горячие.

Рука того человека исчезла. Из-за темноты Цзян Чжо ничего не мог разглядеть, и слышал лишь голос:

— Я обжёг тебя?

Кажется, этот плод обладал чудесной силой, после того как Цзян Чжо съел его, его смятенная энергия значительно успокоилась. Он перевёл дух, однако нашёл вопрос странным:

— Нет, ты просто горячее меня, но не настолько, чтобы обжечь.

Рукава того человека зашуршали, похоже, он разглядывал свою руку:

— Ну и хорошо. Я сам только что привык…

— К чему привык?

— К тебе.

Цзян Чжо предположил:

— Ты всё время жил здесь? Один?

— Один.

Цзян Чжо, немного приободрившись, оглядел пещеру. Она оказалась очень узкой и маленькой, похожей на «внутреннюю комнату». Внезапно у него возникла ужасная мысль, что здесь нет ни света, ни ветра. Неужели это запечатанный каменный гроб? Но если это запечатанный каменный гроб, то как он сюда попал?

Тот человек спросил:

— О чём ты думаешь?

Цзян Чжо ответил:

— Я думаю о тебе.

Тот человек помолчал, а затем утвердительно хмыкнул, словно понимая, что за этой фразой кроется нечто большее, однако всё равно был польщён:

— Что именно ты обо мне думаешь?

Голос его был негромким. Неизвестно, притворялся ли он намеренно, но в тот миг, когда он задавал этот вопрос, в нём слышалась предельная серьёзность, точно такая же, как и в том вопросе: «Я тебе противен?». Это была неподдельное чувство, прорвавшееся наружу помимо его воли.

Цзян Чжо вздохнул:

— Я думаю о том, как ты затащил меня сюда.

— Я тебя слышу, — ответил он, и в тот же миг у него в голове возникла догадка. Он тут же спросил, — Ты тоже только что повернул синюю ручку?

— Да, — раздался из динамика утвердительный ответ Чжоу Цзыхэна, — У тебя на радиоприёмнике тоже три ручки? Две красные и одна синяя?

— Да, — Ся Сицин уставился на ручку, его догадка подтвердилась, — Я понял: этот радиоприёмник, по сути, выполняет функцию рации, но условие в том, чтобы два человека одновременно повернули ручки, соответствующие друг другу, и тогда сигнал установится.

Ся Сицин вздохнул, опёрся локтем на маленький круглый столик и лениво проговорил в рацию:

— Я тебя давно жду.

Услышав эти слова, Чжоу Цзыхэн почувствовал, как его сердце забилось чаще. Он ещё не придумал, что ответить, как Ся Сицин снова перевёл тему:

— Как выглядит твоя комната? Моя похожа на спальню, судя по всему, это комната парня.

— Моя тоже похожа на спальню, — ответил Чжоу Цзыхэн, оглядываясь вокруг.

У обоих спальни? Какое совпадение.

Ся Сицин, поглаживая ручку на радиоприёмнике, спросил:

— У тебя под красными ручками тоже есть буквы?

— Да, под одной написано «0», под другой — ничего.

Неужели у всех такая настройка? Ся Сицин окинул взглядом ряд ручек и попробовал повернуть соседнюю красную. Едва он это сделал, как звук в радиоприёмнике снова стал неразборчивым, превратившись в шум. Сигнал пропал? Он тут же выключил красную ручку и снова включил синюю. Голос Чжоу Цзыхэна вернулся:

— Что случилось? Вдруг пропал звук.

— Я только что повернул другую ручку. Похоже, этот радиоприёмник может соединять не более двух комнат одновременно. Если кто-то из нас выбирает другую комнату, связь прерывается.

— Требования высоковаты, — пошутил Чжоу Цзыхэн.

Ся Сицин, почти не задумываясь, привёл не совсем уместную аналогию:

— Как в любви, нужно, чтобы чувства были взаимны.

Едва произнеся это, он пожалел об этих словах. Чжоу Цзыхэн долго молчал, и Ся Сицин не знал, вспомнил ли он, все те постыдные и возмутительные вещи, которые он вытворял во время принудительного поцелуя. Однако к его удивлению, мысли Чжоу Цзыхэна текли в другом направлении. Тот, услышав выражение «взаимные чувства», обрадовался и немного смутился, и потому не сразу ответил.

Атмосфера стала неловкой. Ся Сицин поднялся и прошёлся по комнате, пытаясь дать им обоим пространство. Странно, но в этой комнате не было ни замка, ни дверной ручки. На двери был наклеен квадратный участок, в котором находился лишь один маленький кусочек пазла, остальное пространство было пустым. Ся Сицин попробовал снять этот кусочек, но обнаружил, что он приклеен. Однако, было странно то, что по краям этого приклеенного кусочка, как и у многих других предметов в комнате, шло углубление, точно повторявшее форму кусочка пазла.

— Должно быть, в этой комнате есть и другие кусочки пазла. Может, если их собрать, дверь откроется… — пробормотал Ся Сицин.

Чжоу Цзыхэн отозвался из динамика:

— Ты сказал — пазл? У меня в комнате тоже есть кусочки пазла.

— Правда? — удивился Ся Сицин.

Судя по тому, как съёмочная группа организовала прошлый выпуск, это было нелогично. В прошлой игре у каждой комнаты был совершенно разный способ решения головоломки, и предметы были не похожи друг на друга, но на этот раз всё иначе, и появилось столько совпадений.

— Да, я только что нашёл один кусочек в книге на письменном столе. Но он был только один. И я долго искал, куда его пристроить.

Ся Сицин находил это всё более странным. Он подошёл к письменному столу в своей комнате, как сказал Чжоу Цзыхэн, и спросил:

— И что потом?

— Потом я заметил на двери пустой квадрат. Поскольку у этого кусочка было две ровные стороны, я попробовал приложить, и он подошёл идеально. К тому же, кажется, он магнитится, и я просто оставил его там.

Дверь?

На его двери был заранее приклеен один кусочек, а Чжоу Цзыхэну пришлось прикреплять его самому. Что бы это могло значить?

— Ты прикрепил этот кусочек в левый верхний угол?

— Да, он отлично туда вписался.

— У твоего пазла тоже есть углубление по краям?

— Да. Откуда ты знаешь?

— У меня тоже есть. И у многих предметов в этой комнате есть такие углубления.

Ся Сицин не стал продолжать расспросы. Ему показалось, что нить рассуждений куда-то его вела, но совсем неявно. Он прекрасно понимал, что сейчас нельзя впадать в панику, и чтобы во всём разобраться, нужно собирать подсказки шаг за шагом. Чжоу Цзыхэн только что упомянул письменный стол, и Ся Сицину показалось, что на его столе тоже должны быть какие-то подсказки. Как ни странно, только сейчас, подойдя к столу, он заметил, что на ящике тоже был приклеен засушенный экземпляр бабочки. Бабочка появилась во второй раз. Это не могло быть простым совпадением.

— У тебя в комнате есть бабочки?

— Бабочки? — голос Чжоу Цзыхэна звучал недоумённо, — Бабочек нет.

Ся Сицин удивился:

— У тебя в столе есть ящики? на нём или рядом с ним есть бабочки?

Чжоу Цзыхэн наклонился, чтобы проверить:

— Ящик есть, но бабочки нет. Зато есть замок с четырёхзначным цифровым кодом.

Замок с кодом? Ся Сицин снова осмотрел свой ящик, но никакого кодового замка он не обнаружил. Он попробовал открыть его, однако ящик действительно был заперт, и ни замочной скважины, ни висячего замка не было. Он посмотрел на приклеенную к ящику бабочку, и подумал, что, возможно, она скрывает замочную скважину. Он снял бабочку, но скважины под ней не оказалось, зато он увидел очень мелко написанное слово.

[Последний]

Ся Сицин взглянул на свою тёмно-синюю кофту и вспомнил о предположении, которое только что отбросил. Возможно, он действительно был назначен в пару Чжоу Цзыхэну, поэтому их комнаты оказались во многом похожими, но не полностью. В таком случае, чтобы разгадать все пароли, им, скорее всего, нужно действовать сообща. Он решил проверить свою догадку.

— У тебя на письменном столе есть книги?

Ответ Чжоу Цзыхэна не заставил себя ждать:

— Да, три.

Ся Сицин пересчитал свои книги, их тоже было три. Это немного подтверждало его мысль.

— Как называется первая?

— «Теория хаоса», — Чжоу Цзыхэн тоже что-то заподозрил, — У тебя тоже?

— Да, верно.

Эта книга «Теория хаоса» была той, в которой Ся Сицин нашёл первую бабочку. К счастью, когда он доставал закладку, то положил книгу на стол, раскрыв её, так что заложенная страница сохранилась.

— На моём столе тоже есть эта книга, и в ней лежала закладка-бабочка. Я только что её достал.

— Закладка? — Чжоу Цзыхэн перелистал свою «Теорию хаоса» от корки до корки, но никакой закладки не нашёл, — В моей книге закладки нет. На какой странице ты её нашёл?

Ся Сицин перевернул книгу и посмотрел номер страницы:

— 377.

— 377… — повторил про себя Чжоу Цзыхэн, и вдруг понял, что эта глава называлась «Эффект бабочки», — Эффект бабочки?

— Да, именно он. Похоже, наши книги одинаковые, — Ся Сицину показалось это странным, — «Теория хаоса» относится к физике? Я в этом не очень разбираюсь.

Чжоу Цзыхэн дал утвердительный ответ:

— Да, если точнее к детерминированной динамике. Само понятие «хаос» означает, что эволюция системы в значительной степени зависит от начального состояния, или, иными словами, система очень чувствительна к нему.

Ся Сицин был силён в математике, но всё же учился на гуманитарном факультете, постигая искусство. Откинувшись на спинку стула, он листал книгу и, улыбаясь, поддразнил:

— Говори по-человечески.

Чжоу Цзыхэн тихо рассмеялся и принялся терпеливо объяснять:

— «Система» в данном контексте — понятие очень широкое. Например, непрерывная последовательность событий во времени. Представь, что сегодня утром ты долго думал, надеть ли тебе белую рубашку или чёрную, и в итоге выбрал белую, которая больше всего тебе нравится. Обычно после выхода из дома ты покупаешь кофе по пути на работу, но сегодня ты боишься испачкать белую рубашку, отказываешься от кофе и сразу едешь в офис, — Чжоу Цзыхэн пытался объяснить это сложное и абстрактное понятие как можно более простыми словами, — Обычно время, потраченное на покупку кофе, заставляет тебя опоздать к моменту, когда можно было бы избежать утренних пробок, поэтому ты часто по долгу стоишь в заторах. Но сегодня, отказавшись от кофе, ты их избежал и без помех доехал до офиса. Ты оказываешься на работе самым первым, и как раз в этот момент начальнику срочно нужен помощник, чтобы провести важное выездное совещание. Он выбирает тебя, вы вместе летите на самолёте в Бразилию, но во время посадки происходит авария. Ты становишься одним из погибших пассажиров.

Ся Сицин, внимательно слушавший эту историю, был раздражён этим странным финалом и возмущённо рассмеялся:

— Погибших пассажиров? Ну ты и выдумщик.

Чжоу Цзыхэн тоже рассмеялся в динамике, и его глубокий низкий смех, искажённый треском электрических помех, прозвучал особенно приятно.

— Это просто пример. Мне просто лень было придумывать что-то сложное, — затем он спросил, — Так ты задумался, что было бы, если бы тем утром ты выбрал чёрную рубашку?

Если бы я выбрал чёрную рубашку…

— Я бы, как обычно, пошёл в кофейню, как обычно, попал в пробку, опоздал на работу и, соответственно, начальник не взял бы меня с собой на совещание, и я бы не сел в тот самолёт, — продолжил мысль Ся Сицин вслед за Чжоу Цзыхэном.

— С высокой долей вероятности, да. Именно это я и имею в виду. В теории хаоса эволюция системы чрезвычайно чувствительна к начальным условиям. Белую рубашку и чёрную рубашку можно рассматривать как два разных начальных состояния. Они могут повлиять на развитие целой цепочки последующих событий, — Чжоу Цзыхэн продолжил, — Эффект бабочки — важная часть теории хаоса.

Без предупреждения, словно сговорившись, они оба вспомнили самую знаменитую фразу об эффекте бабочки:

— Взмах крыльев бабочки в джунглях Амазонки может вызвать торнадо в Техасе.

Сказав это, они оба на мгновение замерли, а потом рассмеялись. Чжоу Цзыхэн со вздохом произнёс:

— Так что, нельзя сказать наверняка, какой именно сделанный нами выбор может привести к непоправимым изменениям в нашей жизни.

Услышав эту фразу, Ся Сицин вдруг подумал: а что, если бы Сюй Цичэнь не подарил ему VIP-билет на пресс-конференцию фильма и он бы не попал туда, началось бы всё это? Нет, почему вдруг он стал таким сентиментальным?

— Что с тобой?

Ся Сицин очнулся:

— Ничего. Просто подумал, что не стоит много размышлять о таких вещах.

— Конечно, нужно, — голос Чжоу Цзыхэна явно выражал несогласие с этим утверждением, хотя он не знал, что слова Ся Сицина были лишь попыткой скрыть свою рассеянность, — Теория хаоса — это третья революция в физике после теории относительности и квантовой механики. Эти три направления можно назвать тремя великими научными достижениями XX века. Появление теории хаоса также перевернуло прежние узкие линейные представления людей. В конце концов, бесчисленные события в этом мире нельзя объяснить с помощью линейных корреляций, разве не так?

После его слов уголки губ Ся Сицина непроизвольно приподнялись. Почему-то он вдруг почувствовал, что Чжоу Цзыхэн в этот момент необычайно притягателен. И когда он приводил простые и понятные примеры, объясняя абстрактные понятия, и когда так страстно отстаивал научную истину, в обоих случаях он казался невероятно привлекательным. «Smart is the new sexy» — эта расхожая фраза нашла своё лучшее подтверждение в Чжоу Цзыхэне.

— Ты прав, — в голосе Ся Сицина послышалась мягкая улыбка.

Эти эмоции, пусть и ослабленные сигналом, всё же отчётливо достигли ушей Чжоу Цзыхэна. Получать одобрение всегда приятно, и он попытался объяснить этим своё всё более улучшающееся настроение.

— Кажется, мы отвлеклись, — Ся Сицин не удержался и сам над собой посмеялся.

Игра, целью которой был побег из запертой комнаты, отошла на второй план, и складывалось ощущение, будто он разговаривает с Чжоу Цзыхэном по телефону, а разговор уходит всё дальше в сторону, не возвращаясь к теме. Он взял со стола две другие книги и принялся внимательно перелистывать страницы. И действительно, в этой книге тоже оказался засушенный экземпляр бабочки.

— Я нашёл ещё один экземпляр бабочки. Во второй книге.

Немного погодя из приёмника раздался голос Чжоу Цзыхэна:

— В моих книгах бабочек по-прежнему нет. Какой номер страницы во второй книге, и о чём там говорится?

Ся Сицин взглянул:

— Страница 610. О теории Большого взрыва.

Затем он снова вложил бабочку на место и взял последнюю, самую толстую книгу, и конечно в этой тоже оказалась бабочка.

— В третьей книге тоже есть закладка. Страница 987. Содержание — «Синдром гипоплазии левого желудочка»? Странно, круг чтения этого человека действительно широк: от хаоса до Вселенной, от Вселенной до человеческой патологии.

Интуиция подсказывала Чжоу Цзыхэну, что это как-то связано с числами:

— Вероятно, эти номера страниц взаимосвязаны: в первой книге — 377, во второй — 610, в третьей — 987. Есть ли ещё какие-нибудь места с засушенными бабочками?

Ся Сицин обыскал письменный стол. Кроме этих нескольких книг, на столе больше ничего не было, и в комнате также не оказалось книжного шкафа.

— Бабочка… Бабочка…

Внезапно он вспомнил экземпляр, который видел на ящике стола.

— Последний экземпляр бабочки находится прямо над ящиком письменного стола, — в голове Ся Сицина возникла смелая догадка, — Твой кодовый замок на ящике тоже находится прямо над ним?

— Да.

Это было логично.

Первая бабочка соответствовала первой книге, вторая — второй, третья — третьей. И на месте, где была приклеена последняя бабочка, было написано: [Последний]. Не значило ли это, что эта бабочка намекает на четырёхзначный код, который нужно найти Чжоу Цзыхэну?

— Значит, четырёхзначный код на твоём замке, возможно, нужно вычислить по подсказкам из трёх бабочек в моей комнате.

Если бы их сигналы не соединились, разве они смогли бы разгадать код?

Это, наверное, новый приём режиссёров, чтобы раскручивать пару. Пока они выбирают друг друга, у них появляется шанс разгадать код. Это вынуждает запертых в разных комнатах людей сотрудничать.

Эта съёмочная группа, как всегда, действует очень извращённо.

Благодарности:

@rikena Вы чудесный человек, вам от меня виртуальная печенька 🍪

Уважая всю серьёзность этой ситуации, я решила поговорить с женщиной, которая лежала на моей кровати. Но это оказалось непростой задачей.

Например, сейчас, я сидела на краю кровати, пытаясь то уговаривать, то запугать ее. Я называла её и «девицей», и «госпожой», и «сестрицей», и «бабушкой», я называла её всеми возможными обращениями к женщине, которые только могла придумать, но всё было тщетно. А она просто лежала с закрытыми глазами, и создавалось такое впечатление, будто я разговариваю сама с собой.

Очевидно, моё предыдущее замечание о том, что её внешность «едва ли способна меня соблазнить», придало ей огромную смелость. Не зная, что ещё придумать, я набралась духу и выпалила:

— Давай поженимся!

Как и ожидалось, это привлекло её внимание. Она резко открыла глаза, и в них быстро промелькнула паника, которую она не смогла скрыть. Затем выражение её лица застыло. Это пробудило во мне благородные чувства защитника слабых, и я мягко промолвила:

— Это просто уловка, чтобы обмануть моих братьев. При первой же возможности я найду способ спустить тебя с этой горы, и твоя репутация ничуть не пострадает, обещаю.

Она, кажется, фыркнула и холодно ответила:

— Как будто у разбойников и грабителей вроде тебя есть какая-то честь. Если бы я поверила твоим словам, то была бы глупее трёхлетнего ребёнка!

Ох. Ваш лихой главарь бандитов почувствовал себя по-настоящему оскорблённым из-за того, что мои благородные намерения были так неправильно истолкованы.

Но я подумала ещё немного и решила, что нельзя винить девушку в недоверии. Кто поверит, что разбойник похитил её, потратив столько сил и средств, только для того, чтобы поиграть с ней в дочки-матери? Рисковать собой, тратить силы и в итоге остаться ни с чем... чтобы так поступать, надо быть не просто некультурным грубияном, а совсем безмозглым, верно?

Я предвидела, что меня ждёт затяжная психологическая борьба, и одна только мысль об этом изматывала. Я снова посмотрела на неё, лежащую неподвижно на кровати, и поняла, что она, должно быть, чувствует себя не менее измотанной. Я осторожно сказала:

— Я открою твои акупунктурные точки и всё объясню, но ты должна пообещать, что не будешь сопротивляться и не убежишь.

Её глаза внезапно засверкали, сияя, словно звёзды, и она ответила:

— Хорошо.

Кто-то сказал, что чем красивее женщина, тем она более искусная лгунья. Меня ловили на лжи бесчисленное количество раз, и я считала это выражение чепухой, что, как мы увидим, и привело меня в западню. Похоже, я всё-таки недостаточно красива.

Не успела я открыть акупунктурные точки этой красавицы, как она ловко скрутила мне руку, швырнула меня на кровать и накрыла с головой одеялом. Когда я, уязвлённая её предательством в лучших чувствах, скинула с себя одеяло, она вылетела за дверь, словно порыв ветра.

Я вздохнула. Не понимаю, почему она не послушалась моего совета. И действительно, не успела я прочитать «Великую мантру сострадания», как её снова втолкнули в комнату, а дверь наглухо заперли снаружи. Её акупунктурные точки снова оказались запечатаны, и в качестве эксперимента я снова попыталась их разблокировать. Но на этот раз это было сделано сложным способом, и обратный процесс оказался мне не по силам.

Она закусила губу, потом ещё раз, и не в силах поверить в собственную глупость, прошептала:

— Что ты задумал... рассказывай...

***

Ночь в свадебном чертоге.

Говорят, свадьбу сравнивают со сдачей малого императорского экзамена. Когда я посмотрела на ночное небо, звёзды действительно показались особенно яркими, словно в честь праздника. Вход в мою комнату был украшен красочными шёлковыми занавесами и фонарями. Их алый свет казался особенно ослепительным.

В нашем лагере никто не был сильным приверженцами формальностей, поэтому накинули для виду красное, и как только мы с моей капризной невестой сделали символические свадебные поклоны, её увели в брачный чертог, и торжества начались по-настоящему. Мой план состоял в том, чтобы я перепила всех своих свирепых братьев, после чего смогла бы тайно увести девушку из нашей крепости.

Но Цзыци, видно, не собирался так легко меня отпускать. Он сказал:

— Почему твоя жена и наша невестка не выходит? Раз она стала госпожой нашей крепости, то должна бы выйти к братьям, выпить несколько чаш и позволить нам полюбоваться её великолепием!

Некоторые братья, уже изрядно захмелевшие, одобрительно завыли. Я не ожидала такого поворота и, прикинувшись дурочкой, ответила:

— Просить невесту покинуть брачный покои в первую ночь, чтобы произнести тост? Это как-то не совсем уместно. Давайте-ка, братцы, я за всех чокнусь!

И Чэнь поднял чашу, лишь пригубил вина и язвительно произнёс:

— Ха, Цзысун ещё даже не вошёл в свадебный чертог, а уже ведёт себя как подкаблучник. Ты не должен подавать такой пример своим братьям!

Я как раз подумала о том, каким жалким разбойничьим предводителем была, как вдруг сзади раздался скрип. Я обернулась и увидела её, одетую в багряные свадебные одежды. В свете бесчисленных фонарей её лицо сияло улыбкой, а глаза были такими прекрасными, что даже звёзды на небе померкли рядом с ними.

Гомон и споры братьев смолкли в одно мгновение. Я отчётливо услышала, как заколотилось моё собственное сердце. А она, словно ничего не замечая, села рядом со мной и с большим достоинством произнесла:

— Только что один из братьев сказал, что раз я вышла замуж за вашего предводителя, то и вас должна признать своей семьёй. Эта скромная чаша вина — моя вам благодарность.

Волчьи вопли восторга тотчас разнеслись по долине. Я внимательно наблюдала за её выражением лица, не найдя и следа вчерашнего упрямства. Наоборот, каждый её взгляд говорил лишь о нежности, каждая её улыбка выражала лишь привязанность. Про себя я прошептала: «Амитабха». Надо же, какая безупречная игра! Чувствуя себя виноватой, я, приблизившись, тихо спросила:

— Зачем ты вышла?

Она, ничуть не смутившись, отвернулась ото всех и выплюнула вино мне на плечо, после чего ответила:

— Вдвоём мы быстрее напоим их допьяна.

Аромат вина смешался с её собственным запахом, и я, кажется, тоже начала пьянеть.

И Чэнь, которому только дай повод для веселья, подшутил:

— Цзысун с невесткой так увлечённо переглядываются, будто вокруг никого нет. Чего же вы стесняетесь? Поцелуйтесь!

Я опешила. Его слова довели моих братьев до предела, а на лице той, что сидела рядом со мной, отчётливо читалась нерешительность. И тогда, сама не зная почему, я сжала её руку и тихо, успокаивающе, сказала:

— Не бойся. Я, вообще-то, тоже женщина.

Она резко повернулась ко мне, и в её глазах смешались удивление и сомнение, а я, воспользовавшись моментом, легонько обняла её и поцеловала в щёку. Она, конечно же, не осталась безучастной. Хотя казалось, что её руки лишь слегка упираются в мою грудь, на самом деле она тщательно меня ощупывала, словно проверяя правдивость моих слов. Должно быть, я была самым несчастным главарём разбойников на свете: украла себе жену, а в итоге сама стала жертвой домогательств.

После этого И Чэнь, видимо, достиг своей цели, к тому же «невестка» то и дело поднимала чашу за его здоровье, и он быстро напился до бесчувствия. Сюй Цзыци, шатаясь, подхватил его и они вместе удалились. По моим прямым и косвенным намёкам братья вскоре тоже разбрелись. Не успела я и глазом моргнуть, как в долине, ещё минуту назад оглашаемой воплями, остались только мы. Она поднялась, собираясь уйти, но я на редкость проворно схватила её за руку. В её глазах мелькнуло раздражение. Она приподняла бровь:

— Что ещё?

Я невинно подняла руки:

— Раз уж я пообещала тебе помочь, то доведу дело до конца. Ты знаешь, как спуститься с этой горы?

И я пошла её провожать. Огибая и открытые, и скрытые сторожевые посты, мы через два часа оказались у выхода из разбойничьего лагеря. В деревне неподалёку кое-где уже зажёгся свет. Я сложила руки перед собой на прощание:

— Мои беспечные братья не ведают, что творят, должно быть, они сильно оскорбили тебя в эти дни. Я могу лишь попросить у тебя прощения. Пожалуйста, будь осторожна во всех своих будущих путешествиях.

Она явно облегчённо вздохнула:

— Прощай.

Её удаляющаяся фигура была полна изящества. И тут меня вдруг охватила досада, и я громко спросила:

— Позволь узнать твоё имя, госпожа?

Она обернулась. В глазах её играла загадочная полуулыбка.

— Мне достаточно знать твоё имя, госпожа Цзысун, — ответила она.

Я промямлила:

— Вэй Цзысун.

А когда я снова посмотрела на неё, она была уже далеко. Только её улыбка надолго запечатлелась в моей памяти, не желая уходить.

Позже я много раз видела эту её улыбку и знала, что она не предвещает ничего хорошего. Я снова и снова сожалела о своих поступках. Если бы я знала, что она принцесса Великой Янь, я бы немедленно вывела её из нашей крепости. Я бы никогда не позволила себе прикоснуться к её руке и тем более к лицу, и даже если бы я это сделала, то позволила бы ей отплатить мне сполна, ощупывая меня столько, сколько ей захочется. И самое главное, я бы никогда не согласилась на все эти свадебные дела.

Но честное слово, даже не зная, что она принцесса, я не сделала ничего предосудительного. Почему же тогда всё пошло не по моей воле и покатилось по трагическому пути?

Два бумажных человечка искупали вину перед Горным Духом. А эти статуи божеств тоже? Насколько же тяжким должно быть преступление, чтобы добровольно призвать столько праведных божеств и удерживать её под водой?

— Возможно, это не просто искупление вины, а своего рода принятие на себя, — тихо произнесла Фан Чжицуй.

— Что ты имеешь в виду? — Фан Хуайе подняла на неё взгляд, полный недоумения.

— Раньше я смотрела по телевизору передачи о законе. В некоторых преступных группах один человек брал на себя всю вину, чтобы остальные могли избежать наказания, — сказала Фан Чжицуй, подперев щёку рукой и вглядываясь в туго перевязанную статую, — Как думаешь, может быть, это оно?

— Ловушка для Горного Духа — это обращённая вспять маленькая головка Мому на крыше. Под водой тоже находятся две обращённые вспять статуи Мому. Одна туго связанная, другая совершенно нормальная, за исключением того, что у неё не хватает одного глаза. Нормальную разбила Фан Чжитянь, но мне кажется, она должна быть похожа на эту, — Фан Чжицуй указала на статую Мому, стоявшую в центре золотого круга, чьи руки безвольно свисали по бокам, — Эти две статуи под водой, должно быть, как и бумажные человечки, представляют двух сестёр-близнецов. Одна олицетворяет старую бабушку, другая — Фан Цзюаньсюань. Я предполагаю, что это построение на самом деле связано с тем, что на крыше дома старой бабушки, которое заточило Горного Духа. В обоих случаях керамика и человеческая аура заменяют реальных людей. Если так, то наказание Небес должно перейти с реальных людей на керамические статуи. Но керамика не может умереть, поэтому это наказание будет постоянно обрушиваться на статуи Мому под водой, не имея возможности коснуться живых. В это время Горный Дух, будучи заточённым, превращает праведную энергию, которая должна была опуститься на дно пруда, в энергию обиды. Эта обида слишком тяжела, страдание слишком глубоко, они смешиваются со статуями Мому, и их трудно различить. Поэтому требуется подавление истинными божествами, иначе обязательно случится беда. Такой метод должен нанести определённый вред человеку, но он не сможет заставить человека, как утонувшую мать Лю Цюньфан, немедленно понести наказание. Это осуществимо. В то же время Горный Дух за пределами крыши смешал маски Но, которые используются для дарования благословений. Сам Горный Дух не может их принять. Энергия обиды уже опустилась в пруд, а благословения, рассеиваясь, не могут попасть туда и должны попасть куда-то дальше. Но в таком случае, если их конечная цель — воскресить Фан Цзюаньсюань, то есть тебя, куда же направились эти благословения?

Фан Чжицуй прищурилась и встретилась взглядом с Фан Хуайе. Если это предположение верно, то у благословений есть только одно место, куда они могли попасть. Единственная статуя Мому, с которой Фан Хуайе имела тесный контакт, находилась в пещере. Окружённая золотыми слитками, она была запятнана её кровью.

— Но под водой две статуи Мому, — нахмурилась Фан Хуайе, — А что насчёт другой?

— Другая, возможно, была лишь приманкой. Горный Дух не глуп. Ему нужно уничтожить только жизненную силу Фан Цзюаньсюань. Самое суровое наказание Небес тоже должно обрушиться на того, кто восстал из мёртвых. Жизненная сила Фан Цзюаньсюань служила приманкой, но на самом деле, первой принявшей на себя наказание, была статуя Мому, олицетворяющая старую бабушку. Туго перевязанная, сама себя связавшая на дне пруда, она одна принимает на себя всё, готовая к любой участи. Пока эта статуя не разбита, другая не пострадает. Но даже если эта разобьётся и с ней что-то случится, другая — неполная, поэтому и наказание, обрушившееся на Фан Цзюаньсюань, будет неполным. Это очень надёжный способ. Должно быть, покойница по этой же причине всю жизнь не покидала деревни. Возможно, она не могла уходить слишком далеко от этого построения, потому что с ним была связана её жизненная сила. Но когда ты вернулась, пользуясь случаем грандиозных похорон, у Горного Духа появилась возможность вселиться в Фан Чжитянь. Он разрушил построение в пруду и разбил статую Мому, олицетворявшую Фан Цзюаньсюань. Тем самым он фактически разрушил ловушку и обрёл немного сил. Помнишь, при каких обстоятельствах ты впервые увидела Фан Чжитянь и что она сказала?

Фан Хуайе задумалась:

— Она спряталась в погребальном одеянии и сказала мне, что старая бабушка очень скучает по мне и хочет поскорее меня увидеть.

Сказав это, она опешила.

— Но Фан Чжитянь всегда была объектом одержимости Горного Духа. Он, заточённый, мог поселиться только в ней, и именно она была главной преследовательницей, пытавшейся меня убить.

— Подумай, мы уже предположили, что Горный Дух с того момента, как ты вошла в деревню, использовал разные методы, чтобы уничтожить тебя. В первый же день после обеда ты встретила Фан Чжитянь, а потом, когда пришла ко мне домой, столкнулась с коброй. Но до этого случилось ещё кое-что: Фан Чжитянь «сглазили», она каким-то образом упала в воду и разбила неполную статую Мому под водой, тем самым направив нас на то, чтобы мы сами разобрали половину построения. Позже тебя затянуло в пруд, а когда я тебя вытащила, выяснилось, что ты не можешь выйти на главную дорогу. Очевидно, что когда ты только встретила Фан Чжитянь, у Горного Духа не было сил напасть на тебя. В то время в девочку, похоже, вселился не дух, а старая бабушка. Она сказала, что та велела ей сесть в погребальное одеяние, и той же ночью она внезапно надолго стала одержима, у неё светились глаза, а потом она снова пришла в норму. Помнишь, что она сказала, когда пришла в себя?

Фан Хуайе вспомнила слова, сказанные Фан Чжитянь той ночью. Её мозг пронзила какая-то мысль, казалось, все странные события того дня наконец выстроились в линию.

— Она сказала, что какая-то красивая сестричка, подобная тем, что были в «Путешествии на Запад», хотела, чтобы та пошла с ней, но старая бабушка зажала ей рот и велела не соглашаться, и тогда она пришла в норму.

Она закусила губу:

— Похоже на то, что старая бабушка и Горный Дух боролись за контроль над сознанием Фан Чжитянь. Ты это имеешь в виду, да?

Фан Чжицуй кивнула:

— Когда она впервые оказалась в погребальном одеянии, то не видела Горного Духа. В её сознании была только старая бабушка, и именно старая бабушка велела ей забраться туда. Тогда был первый день после смерти старой бабушки. Когда монах совершал обряд удержания души, она, как человек, знавший всю правду и прекрасно осведомлённый о состоянии Горного Духа, должно быть, приняла некоторые меры предосторожности. Погребальное одеяние олицетворяло её саму. Пока Фан Чжитянь сидела в нём, находясь под её контролем, Горный Дух не мог вторгнуться в её сознание. И только так можно объяснить те слова, которые девочка сказала тебе после того, как мы вытащили её оттуда. Только старая бабушка, которая всю жизнь хотела воскресить сестру, столько всего сделала, но так и не повидала тебя ни разу, могла сказать такие слова: «Рада тебя видеть, жаль, что не могла увидеть тебя раньше».

Солнце в зените светило прямо на статую Мому, и у Фан Хуайе рябило в глазах. Не обращая внимания на грязь, она откинулась назад, закрыла глаза и лениво проговорила:

— Но всё же её затея спрятать Фан Чжитянь в погребальном одеянии провалилась, когда мы её оттуда вытащили, и у Горного Духа появилась возможность вселиться в ребёнка. Он завладел ею, с помощью одной из статуй Мому привлёк всеобщее внимание и вытащил из-под воды большую часть построения. Когда Фан Чжитянь вернулась домой, старая бабушка смогла вытеснить Горного Духа из её тела, но к тому времени он уже, наверное, оценил её силы и понял, что подавить её для него не составит труда. Ты говорила раньше, что Горный Дух обязан исполнять свой долг хранителя и не может просто так нападать на людей, даже если сам страдает. При таких обстоятельствах старая бабушка и остальные при жизни должны были быть крайне осторожны в обращении с заточённым Духом, что уж говорить о том, когда они умерли и стали призраками. В теле Фан Чжитянь они могли одолеть его раз, ну, максимум два. Но Горный Дух не остался в теле ребёнка. К тому моменту его силы ещё не восстановились, но он смог наконец обрушить на Фан Цзюаньсюань наказание, которое не должно было пасть на старую бабушку. Теперь он мог нападать на меня без посредников, например, утянуть меня под воду и утопить в озере, заодно перекрыв мне путь выбраться из деревни и обратиться к врачу. Но, к сожалению, я не умерла.

Фан Хуайе за эти дни словно переродилась. Она основательно поднаторела в деревенских похоронах и фэн-шуй. Развивая предположения Фан Чжицуй, она сама выстроила стройную цепочку рассуждений, почти не отличавшуюся от её собственной.

— Но из наших выводов вытекают два неясных момента, касающихся Горного Духа. Первый: построение в пруду было разрушено. Бабушка Юэ участвовала в этом с самого начала. Почему она не помешала? Ведь она собственными глазами смотрела, как мы всё портим, — Фан Хуайе замолчала и лишь спустя долгое время тихо добавила, — Что касается второго неясного момента, это, в общем-то, и не неясность вовсе, я, кажется, уже во всём разобралась.

Фан Чжицуй опустила взгляд, убрала сухой лист со статуи Мому и с улыбкой спросила:

— И что же это?

— Второй момент: все эти годы Горный Дух мог вселяться только в Фан Чжитянь. Если бы старая бабушка и остальные могли сделать так, чтобы меня не преследовали, им достаточно было бы отослать Фан Чжитянь прочь, но она всё время была здесь. Как и Фан Юй. В первый же день бабушка Юэ настояла на том, чтобы она осталась, даже когда та хотела отвезти дочь в больницу. Вероятно, потому, что в этом так называемом «обмане Небес» и Фан Юй, и Фан Чжитянь были необходимыми фигурами. Ни одна не могла отсутствовать. Поэтому, даже когда Фан Чжитянь в первый же день «сглазили», бабушка Юэ должна была оставить их здесь, как и в день похорон. Тогда, возможно, есть объяснение и тому, почему бабушка Юэ смотрела, как Горный Дух преследует меня у неё под носом.

Фан Хуайе беззвучно произнесла про себя этот нелепый ответ. Почему-то ей захотелось рассмеяться. Если бы преследовали не её, если бы не она оказалась на грани отчаяния, возможно, она бы восхитилась всеми этими хитросплетениями.

— Потому что для достижения конечной цели обмана Небес было необходимо, чтобы я, ничего не подозревая, подвергалась преследованиям Горного Духа, верно? И чтобы гарантировать, что я не умру, после того как я сама нашла магический круг на крыше, появилась Фан Цинъюэ. Она отвела меня в горы и заставила мою кровь попасть на статую Мому в пещере. Мы всё время думали, что это что-то плохое, но на самом деле на эту статую долгие годы нисходили благословения, и когда на неё попала моя кровь, эти благословения перешли ко мне. То, что я выжила после стольких преследований Горного Духа, не случайность и не везение, как мы думали раньше. Это потому, что я получила подарок, который они для меня давно приготовили. И самым главным доказательством этих рассуждений служит то, что история с походом в горы к статуе была не приказом бабушки Юэ. Старая бабушка велела Фан Цинъюэ сделать это ещё до своей смерти и заранее всё рассчитала. И когда она заточила Горного Духа, то уже начала накапливать эти благословения в пещере. Я права? — спросила Фан Хуайе, — Это только предположения, но если так подумать, почти всё, связанное с Горным Духом, становится стройным и логичным.

Фан Чжицуй похлопала ей, и весьма громко:

— Блестящий анализ.

Фан Цинъюэ уже закончила перебирать фасоль. Она почти не слышала тихого разговора двух женщин, но теперь её привлекли аплодисменты Фан Чжицуй. Сидевшая рядом с ней Мэйтань тоже склонила голову набок, глядя на них, и помахала хвостом.

— Что случилось? — растерянно спросила Фан Цинъюэ.

— Ничего серьёзного, просто я наконец поняла кое-что, что меня давно мучило, — махнула рукой Фан Хуайе, — Но даже если мы выяснили, что старая бабушка сделала со статуей Горного Духа и почему он за мной охотился, это не даёт ответа на то, что нам действительно нужно знать. Главное, как именно им удалось обмануть Небеса, чтобы я, так называемая Фан Цзюаньсюань, могла жить открыто, нарушив мировой порядок.

Сказав это, она усмехнулась.

— И, судя по событиям позапрошлой ночи, обман Небес не такой уж удачный, и Горный Дух всё ещё нападает на меня. Такое чувство, будто я исследую сюжет. Побочная линия с Горным Духом раскрылась, но основная линия по-прежнему покрыта мраком. Я только знаю, что ответ, должно быть, скрыт в этих похоронах. Если обман Небес свершился только к концу церемонии, то почему же я все эти двадцать с лишним лет прекрасно жила? И почему, если я жила хорошо, то должна была вернуться на эти похороны? На эти ключевые вопросы у меня нет ответов.

— Выяснили хоть что-то, и то хорошо. Это лучше, чем раньше, когда мы бродили в потёмках, имея столько улик и не зная, за что ухватиться. Всё, что можно прояснить, нужно прояснять, — сказала Фан Чжицуй, поднимаясь и протягивая руку Фан Хуайе, — Неизвестно, когда вернётся Фан Жунхуа, мы пока сами свяжемся с Лэ Цюнь.

Фан Хуайе взялась за её руку, поднялась и заодно отряхнула пыль с бёдер:

— Лю Юэ несколько дней назад уехала в Пинмэй, наверное? Непросто ей будет вернуться.

Фан Чжицуй, которая уже строчила сообщение Лю Юэ, ответила, не поднимая головы:

— Если она узнает, что за эти несколько дней, пока её не было, мать ослепла на оба глаза, она вернётся, как бы тяжело ей не пришлось в пути. Но это и к лучшему. Фан Жунхуа уехала в больницу, когда Лэ Цюнь узнает, что Лю Юэ вернулась и будет искать с ней встречи, она как раз успеет вернуться.

С этими словами Фан Чжицуй бесхитростно улыбнулась Фан Хуайе и протянула ей свой телефон:

— После этого, и она получит свою неизбежную взбучку.

Сообщение, которое она только что отправила Лю Юэ, получило ответ почти мгновенно.

Сестра Юэ, сегодня я заходила к твоей матери по делам. Она выглядит неважно, похоже, она совсем ослепла. Лэ Цюнь с ней не было. Ты всё же вернись и проверь её сама.

Хорошо. Я немедленно возвращаюсь.

Она перевернула последнюю страницу и показала Фан Чжицуй. Та приблизилась: внизу было три строки, три отрицательных заключения. Все три говорили об отсутствии родства между исследуемыми образцами.

Мать Фан Хуайе, Фан Мэнцы, не была биологической дочерью покойной, значит, Фан Хуайе и Фан Юй тоже не состояли в родстве, это было бесспорно. Но почему же Фан Юй и покойная старуха тоже не имели родственных связей? Разве это не слишком странно? Здесь крылось нечто неладное. И очень серьёзное.

— Дождёмся Лэ Цюнь, — Фан Чжицуй, глядя на результаты экспертизы, слегка нахмурилась, — Возможно, она сможет всё прояснить.

— Не могли ли подменить то, что мы отправили на анализ? Всё-таки вещи передавала Фан Жунхуа, и бабушка Юэ давала ей наставления, — предположила Фан Хуайе, — Вполне возможно, что волосы заменили, чтобы ещё больше запутать дело.

— Но в этом нет необходимости, — возразила Фан Чжицуй, — Мы сейчас находимся в положении, когда результат нам уже известен, а мы пытаемся восстановить ход событий. Подменять образцы для установления родства не имеет особого смысла. Потому что тётя Юй во всей этой похоронной церемонии... Она не договорила и замолкла. Фан Хуайе тут же спросила:

— Что ты вспомнила?

— Какую роль играла тётя Юй во всей этой церемонии? — Фан Чжицуй встретилась с ней взглядом, — Вернее, какую роль, кроме неё, никто не мог исполнить?

— Никто, кроме неё, не мог быть хозяйкой поминальной трапезы. В первый день похорон объезжать дома и сообщать о смерти тоже могла только она. А ещё во время выноса тела урну с прахом и поминальную табличку могли нести только она и Фан Чжитянь, — подвела итог Фан Хуайе и тоже невольно опешила.

В этих действиях было нечто общее. Их мог совершать только потомок или близкий родственник умершей. Но бабушка Юэ в конце концов принудила Фан Юй нести урну с прахом в гору, а значит, и к этому родственнику предъявлялись особые требования. Это должна была быть именно Фан Юй, и никто другой не годился.

Фан Юй считалась дочерью старой бабушки. То есть, по замыслу бабушки Юэ, обмануть Небеса должны были именно через дочь. Однако результаты генетической экспертизы показывали, что между тремя присланными образцами нет родства.

— Думаю, нужны более точные доказательства, — Фан Хуайе задумчиво подпёрла подбородок рукой, — Пожалуй, стоит дождаться Фан Жунхуа и Лэ Цюнь.

Фан Жунхуа не заставила себя долго ждать. Будучи женщиной умной, она понимала, что спасти бабушку Юэ можно только сотрудничая с ними, и медлить не стала. На следующий же день, проснувшись, она села в машину и поехала прямо к дому Фан Чжицуй. Но в её доме была только одна Фан Цинъюэ.

— Они? Ушли к тёте Чжэ, сказали, хотят перевезти сюда все статуи, которые выкопали в пруду, — сказала ей Фан Цинъюэ, собирая маринованные стручки фасоли, — Ты подожди здесь, они скоро вернутся.

Фан Жунхуа кивнула, вытащила плетёное кресло и уселась во дворе.

— Вчера у них были какие-то успехи? — спросила Фан Жунхуа.

— А? — Фан Цинъюэ почесала затылок, — Какие успехи?

— Ну, может, они вчера куда-то ездили и что-то выясняли?

Фан Цинъюэ наконец поняла:

— Они вчера днём действительно отлучались ненадолго, но куда ходили, я не знаю.

Они с Фан Хуайе днём действительно не сидели сложа руки. Хотя их предположения зашли в тупик, но с решительностью у них было всё в порядке. Они тотчас отправились по делам и привезли то, что искали. Только они об этом заговорили, как за воротами раздался шум подъехавшей машины. Красная малолитражка Фан Чжицуй уже стояла у входа. Увидев во дворе Фан Жунхуа, они ничуть не удивились и буднично попросили:

— Приехала? Помоги занести вещи.

— А?

Не успела Фан Жунхуа опомниться, как Фан Чжицуй и Фан Хуайе уже начали выгружать из багажника статуи. Две статуи Мому вытащили наружу, одна была туго перевязанная верёвками, другая с безвольно опущенными по бокам руками. Фан Чжицуй бросила ей квадратную коробку. Фан Жунхуа взвесила её в руке, и оказалось неожиданно тяжело.

— Что это? — не удержалась от вопроса она.

— Открой сама и посмотри, — усмехнулась Фан Чжицуй.

Улыбка была какой-то странной. Фан Жунхуа заподозрила неладное, но любопытство взяло верх. Она приподняла крышку и едва не ослепла. Золотые слитки. Внутри всё было заполнено золотыми слитками, блестевшими ровными рядами до самых краёв. Фан Жунхуа обернулась и заглянула в машину, где обнаружилось ещё четыре таких же коробки. Она невольно сглотнула и спросила:

— И в этих тоже?

— Да, — кивнула Фан Хуайе.

Фан Жунхуа спросила:

— Откуда они?

— Спроси у неё, — Фан Хуайе, занятая руками, кивнула в сторону Фан Цинъюэ.

Фан Цинъюэ неуверенно ответила:

— Должно быть, старая бабушка оставила в пещере.

Когда накануне они заново сопоставляли улики, Фан Хуайе поняла, что слова Фан Чжицуй были очень разумны. Многое из того, что раньше им было непонятно, теперь, когда они узнали больше, начало проясняться. Например, в тот день, когда Фан Цинъюэ повела Фан Хуайе в пещеру, всё их внимание было приковано к статуе Мому.

Тогда они едва могли спасти свои жизни, и им было некогда обращать внимание на то, сколько в пещере золота и драгоценностей. Они забрали с собой лишь то, что могли унести, и всё оставили у тёти Чжэ. Только сегодня, когда они собрались перевозить вещи, Фан Чжицуй вспомнила об этом.

Когда они выносили статую Мому из пещеры, Фан Цинъюэ сказала, что, поскольку она выполнила поручение старой бабушки, остальными вещами можно распоряжаться по своему усмотрению, и если они захотят, то могут всё забрать. Это означало, что у всего, что было в пещере, была единственная цель, чтобы туда попала кровь Фан Хуайе. А после того как Фан Цинъюэ привела туда девушку, вещами могла распоряжаться только она сама.

Значит, эти золотые слитки и драгоценности на самом деле покойница оставила именно ей. Это соответствовало известным им фактам. Если старая бабушка считала её своей сестрой Фан Цзюаньсюань, то вещи, которые она оставила после смерти, на самом деле были предназначены именно ей. Когда Фан Хуайе это объяснила, Фан Жунхуа, цокая языком, воскликнула:

— А как же тётя Юй?

— Фан Юй не знает, — тихо сказала Фан Хуайе.

Если бы она знала, разве могла бы удовлетвориться двумя квартирами? Здесь стояло четыре маленьких ящика золотых слитков, и это было всё, что они могли спустить с горы самостоятельно. Это были не обычные десятиграммовые слитки; на вес они явно были тяжелее: один слиток тянул не меньше чем на тридцать граммов. Подсчитав все, получалось никак не меньше миллиона. А ведь ещё не посчитаны драгоценности, наваленные в пещере. Если бы Фан Юй узнала, она бы сошла с ума.

Пока они разговаривали, всё уже выгрузили из машины. Туго перевязанную статую Мому и несколько других статуй, выкопанных из пруда, поставили с одной стороны, а статую Мому из пещеры — с другой. Фан Хуайе и Фан Чжицуй принялись доставать золотые слитки и восстанавливать формацию из пещеры. Фан Жунхуа смотрела на это с болью в сердце:

— Эй, поаккуратнее! Каждая царапина, это же деньги, потраченные впустую!

Она быстро подошла к воротам, выглянула наружу, а потом наглухо заперла их, боясь, что кто-то увидит. Когда она обернулась, девушки уже закончили. Куда бы она не посмотрела, взгляд упирался в ярко-жёлтое золото, так что рябило в глазах. В самом буквальном смысле ослепляло.

Никто не может устоять перед золотом, и никто не жалуется на головокружение от него. Но если от этого золота действительно начинает рябить в глазах, значит, с расстановкой что-то не так.

— Что это за последовательность? — с трудом оторвала взгляд от золота Фан Жунхуа.

— Не знаю, — ответила Фан Чжицуй, — Я спрашивала тётю Чжэ, но она тоже не знает. Это несложное построение, оно выстроено по расположению небесных столпов и земных ветвей. Отчего же тогда рябит в глазах? Порядок расстановки мы можем восстановить, но не его эффект. Когда тётю Фан толкнули на статую Мому, мы думали, что случится что-то страшное, но ничего не произошло. Так и не поняли, для чего оно было нужно.

Спрашивать Фан Жунхуа было бесполезно, она ничего об этом не знала. Всё, что ей было известно, она знала со слов бабушки Юэ, с детства считала, что связываться с такими вещами к беде, и никогда в них не вникала.

— Когда ты свяжешься с Лэ Цюнь? — спросила её Фан Чжицуй.

— Лэ Цюнь сложно разговорить, — сказала Фан Жунхуа, — Она знает больше меня, но в этих делах она помогает только своему наставнику. Даже если её убить, она не расскажет того, что ей не велено рассказывать.

Фан Чжицуй спросила:

— Что же тогда делать?

Фан Жунхуа подумала и ответила:

— Идти к Лю Юэ.

Выражение её лица было уверенным:

— Лю Цюньфан — самый важный для Лю Юэ человек. Вы говорите, что Лю Цюньфан ослепла, но Лю Юэ об этом наверняка ещё не знает, а если бы знала, то давно бы подняла шум. Вы смогли втянуть меня в это дело через бабушку Юэ. Чтобы найти того, кто сможет приструнить Лэ Цюнь, нужна Лю Юэ. Перед ней Лэ Цюнь не посмеет лгать, особенно когда речь заходит о её собственной матери.

Однако, представив, что может произойти, когда они привлекут к этому делу Лю Юэ, Фан Жунхуа одновременно и устало вздохнула, и обрадовалась. Вздохнула она потому, что Лю Юэ, хотя и выглядела как женщина деловая и решительная, обладала упрямым и мстительным характером. Если она узнает, что случилось с её матерью, она обязательно создаст Лэ Цюнь немалые проблемы. А обрадовалась она потому, что из троих, кто тогда ездил подавлять Фан Хуайе, она сама и Фан Цинъюэ уже получили по заслугам от девушки, и теперь, глядя, как Лэ Цюнь идёт той же дорогой, она, надо сказать, чувствовала некоторое злорадство.

— Хорошо, позже я свяжусь с ней, — кивнула Фан Чжицуй.

Фан Хуайе зашла в дом и вышла оттуда с папкой в руках. Она помахала ей перед Фан Жунхуа:

— Вчера ты дала нам отчёт. Ты его смотрела?

Фан Жунхуа налила себе чаю и покачала головой:

— Нет, я не смотрела. Я только упомянула об этом бабушке Юэ, а она сказала, что если вы просите меня что-то сделать, то я должна помочь. Поэтому я и отдала вам отчёт. Что там в итоге?

— У трёх присланных образцов нет родственных связей, — Фан Хуайе посмотрела на неё, — Образцы были мои, Фан Юй и, предположительно, Фан Цзюаньсюань.

— Погоди, — Фан Жунхуа потёрла висок, — Ни у кого из троих нет родства? Что это значит?

— Либо произошла ошибка и ты подменила волосы, либо третий образец принадлежит не Фан Цзюаньсюань, либо Фан Юй не родная дочь старой бабушки, — Фан Хуайе пристально смотрела на неё, не пропуская ни одного движения на её лице, — Как думаешь, какой вариант верен?

— Я… — Фан Жунхуа открыла рот, — Я ничего не делала. Сейчас мы партнёры, вы не можете меня подозревать.

На её лице не было заметно никакой вины, только сильное замешательство, как будто она действительно не понимала, в чём дело. Фан Хуайе усмехнулась:

— Я тоже думаю, что ты не стала бы так поступать. Поэтому мне нужно попросить тебя о ещё одной услуге.

С этими словами она достала два пластиковых пакета, в каждом из которых лежали пряди волос.

— Это волосы старой бабушки. Мы с Фан Чжицуй вчера нашли их в её старой комнате. Перед кремацией там оставалось ее тело, и в щелях осталось несколько волосков. А это те волосы, что остались в статуе бодхисаттвы. Возьми эти два образца и сделай ещё одну генетическую экспертизу на родство. Выбери самый быстрый вариант, деньги не проблема.

Фан Жунхуа взяла пакеты, ей и самой было любопытно, и прикинула время:

— Самый быстрый вариант занимает полтора дня. Результаты будут послезавтра днём.

— Ничего, это время мы можем подождать, — тихо сказала Фан Хуайе.

Фан Жунхуа кивнула, больше не задерживаясь, и поспешила отвезти образцы на анализ. Фан Хуайе подошла к Фан Чжицуй и села на пол рядом с ней, разглядывая две статуи Мому.

— Что-нибудь заметила?

Взгляд Фан Чжицуй упал на туго перевязанную статую Мому. Она протянула руку и слегка коснулась красных верёвок. Они тоже были твёрдыми, а на ощупь — словно фарфоровые, но её интересовали не верёвки, а общая композиция.

Фан Чжицуй спросила:

— Помнишь, когда я увидела в горах двух бумажных человечков, то сказала, для чего они?

Фан Хуайе припомнила:

— Ты сказала, что они искупают вину перед Горным Духом.

— А как ты думаешь, что означает поза этой статуи Мому?

Фан Хуайе опешила. Туго перевязанная, сама себя связавшая на дне озера. Разве это не поза того, кто искупает вину?