***

В следующее мгновение толпа людей в белых одеждах ворвалась с улицы. Скрутив торговцев солью одного за другим, они без лишних слов потащили их к выходу. Снаружи лил проливной дождь, а контрабандисты продолжали отчаянно молить о пощаде:

— Бессмертные мастера, пощадите! У нас помутнел рассудок от вина, мы заслужили быть избитыми! Заслужили!

Ученик даже глазом не моргнул:

— Когда поднимемся на гору, там у вас будет достаточно времени покричать. Чего сейчас глотку дерете? А ну, заткнулись!

Остальные посетители притихли, словно цикады в зимнюю стужу, и в страхе забились по углам, не смея даже взглянуть на него. Ученик бросил на стойку платок, которым только что вытирал руки, и спросил человека за прилавком:

— Ты хозяин?

Тот совсем растерялся:

— Отвечаю бессмертному мастеру... И да... и нет...

Ученик рявкнул:

— Или да, или нет! Ты что, пытаешься меня обмануть?! Так ты, хозяин или нет?!

Колени лавочника подогнулись, и он с размаху рухнул на пол, закивав так часто, что чуть не свернул шею:

— Я... я...

Едва он произнес это, раздался громкий звон, когда ученик смахнул стоявший на стойке кувшин с вином. Разбив его, он скомандовал стоящим позади:

— Разгромить тут всё!

В лавке тут же воцарился хаос. Люди в белом вломились внутрь, круша кувшины и разбивая чаши. Не обращая внимания на истошные вопли хозяина, они за считанные мгновения превратили уютную винную лавочку в настоящую свалку. Наступая прямо в лужи разлитого вина, ученик пнул хозяина ногой и сурово отчитал:

— Ты что, глухой?! Позволяешь им напиваться и нести всякий вздор! У тебя жиром заплыли мозги? Если бы не Великий министр, разве сидел бы ты здесь сегодня и торговал вином? Какая неблагодарность!

Хозяин обмяк на полу, дрожа всем телом:

— Бессмертный мастер, бессмертный мастер, смилуйтесь...

Ученик бросил:

— Сегодня у меня есть дела поважнее, так что на этот раз прощаю. Но если подобное повторится, я отрублю твою голову, понял меня?

Хозяин, утирая слезы, поспешно закивал. Ученик, взмахнув рукавами, перешагнул через порог и ушел по своим делам. Все слышали, как он на улице раздает приказы и как торговцев солью волоком тащат по дороге, но никто не смел громко вздохнуть. Лишь спустя какое-то время, когда люди в белом скрылись вдали, хозяин лавки разрыдался в голос:

— Моя лавка, мое вино...

Он плакал так горько, что не заметил, как перед ним на корточки опустился человек и протянул кошель с деньгами. Цзян Чжо произнес:

— Я еще не расплатился за выпивку.

Увидев меч на поясе незнакомца, хозяин в ужасе отдернул руки, разве он посмел бы взять деньги?

— ...Бессмертный мастер может пить так... мне... мне не нужны деньги...

Цзян Чжо не стал тратить время на лишние разговоры и просто бросил кошель ему на колени:

— Твое вино очень вкусное. Есть что-нибудь покрепче? Я заберу всё.

Он не сказал «это милостыня», он сказал «я покупаю вино». Исполненный благодарности, хозяин бросился на задний двор и вытащил оттуда пузатый фарфоровый кувшин, который тут же отдал Цзян Чжо:

— В нашей глуши нет особо хорошего вина, кроме разве что вот этого кувшина «Свободного странствия». Мой отец привез его когда-то с горы Сикуй. Если молодой господин не побрезгует, выпейте его!

«Свободное странствие» славилось как отменное вино, которое можно было найти только на горе Сикуй. Цзян Чжо давно был о нем наслышан, но пробовать еще не доводилось. Он принял кувшин и, поблагодарив хозяина, сбил глиняную печать и прямо на месте осушил больше половины. На этот раз не только хозяин, но и остальные посетители вытаращили глаза, хором воскликнув:

— Ну и выдержка!

От выпитого вина на душе у Цзян Чжо стало гораздо легче. Он уже откинул дверной полог, собираясь отправиться в путь, когда услышал голос хозяина:

— Молодой господин, там такой сильный дождь, почему бы не переждать, пока он закончится?

Он ответил:

— У меня срочное дело.

Хозяин огляделся по сторонам, достал из-за двери зонт и сунул его в руки Цзян Чжо:

— Молодой господин, вы человек благородный. Вашу сегодняшнюю доброту я никогда не забуду. Но осмелюсь спросить: вы ведь направляетесь на гору?

Цзян Чжо кивнул:

— Верно.

Хозяин предостерег:

— Сейчас на горе много шакалов и тигров, обычные люди бегут оттуда без оглядки. Молодому господину стоит хорошенько подумать!

Цзян Чжо надвинул бамбуковую шляпу пониже и усмехнулся:

— Спасибо за совет. Но я как раз и иду по души этих шакалов и тигров.

Он покинул лавку и, не оглядываясь, стал подниматься в гору. Не прошло и получаса, как он нагнал учеников в белом. Ливень стоял стеной, но главный ученик почему-то не стал применять талисман отвода воды, а вместо этого заставил кого-то из младших держать над ним зонт.

По дороге кто-то спросил:

— Старший брат Го, когда доберемся до лагеря, сначала нам следует почтить великого министра или...

Старший брат Го фыркнул:

— К чему глупые вопросы? Разумеется, сначала мы должны выразить почтение великому министру. Лучше скажи, как там товар, который мы везем с горы Чжуаньман? Вода на него не попала?

Оказалось, он был не с горы Лянь, а прибыл с горы Чжуаньман для доставки груза. Ученик ответил:

— Не волнуйтесь, старший брат. Мы бережем груз как зеницу ока и не допустим ни малейшей порчи.

Старший брат Го удовлетворенно кивнул:

— Этот товар пожалован великому министру самим главой Ведомства. К тому же, Великий министр сейчас ранен, и эти вещи нужны ему как никогда. Если мы доставим их в целости и сохранности, он точно обрадуется, а если он будет в хорошем настроении, значит, и наш перевод на новые должности станет делом решенным.

Цзян Чжо усмехнулся про себя: «Неудивительно, что он так рьяно защищал Цзин Юя там, внизу. Оказывается, тут замешана личная выгода».

Ученик согласно хмыкнул, но, пройдя несколько шагов, снова с тревогой спросил:

— Но ведь на днях глава Ведомства, кажется, высказывал недовольство Великим министром. Что, если...

Старший брат Го перебил:

— Эти оборванцы несли чушь, а ты, дурак, им поверил?! Если бы глава Ведомства действительно был недоволен Великим министром, стал бы он повышать его в должности именно сейчас? Все эти устные выговоры — просто показуха для остальных. Сам посуди: всё, что ему причиталось в награду, было выдано до последней монеты.

Ученик всё еще сомневался:

— И всё-таки, старший брат... разве то хлебное место в городе Сяньинь не отдали Сун Инчжи? Он всегда был с нами на ножах. Если он воспользуется этим шансом и выслужится, кто поручится, что глава Ведомства не сделает и его Великим министром?

Чем больше Цзян Чжо слушал, тем более странным ему всё это казалось. Почему Ведомство небесной судьбы похоже не на клан заклинателей, а на обычный бюрократический аппарат смертных? Послушать их, так у них тут куча фракций, сплошные интриги и жажда наживы, и ни одного порядочного человека.

Выслушав его, старший брат Го лишь усмехнулся:

— А кому еще отдать, как не Сун Инчжи? Он горд и заносчив, а поскольку Великий министр присвоил его заслуги, он сейчас, вероятно, кипит от ярости. Глава Ведомства поручил ему это дело, просто чтобы чем-то его занять. В конце концов, это сделано не ради него самого, а чтобы успокоить фракцию, которая за ним стоит... Но ты можешь не волноваться. Если говорить о том, кто ближе к верхушке, куда им до нас!

За такими разговорами они незаметно подошли к пропускному пункту Ведомства небесной судьбы. При прохождении контроля старший брат Го достал документы, а Цзян Чжо, воспользовавшись заклинанием невидимости, проскользнул внутрь вместе с ними.

Резиденция состояла из нескольких больших дворов, каждый из которых имел свое назначение. Положение старшего брата Го было довольно высоким: стража у ворот общалась с ним весьма почтительно, да и он сам сменил маску, одаривая всех вокруг приветливыми улыбками. Но чем дальше они продвигались, тем строже становилась охрана, пока, наконец, они не вышли к невероятно изящному особняку с резными балками и расписными колоннами. Навстречу им вышел один из учеников и горячо поприветствовал:

— Старший брат Го! Давно не виделись!

Старший брат Го расплылся в улыбке:

— И не говори! С тех пор как вы перебрались на гору Лянь, мы давненько не выпивали вместе. Как поживает Великий министр в последнее время? Его раны немного зажили?

Провожая их внутрь, ученик ответил:

— Раны еще нужно подлечить, ктому же, он уже несколько дней не спускался с горы, поэтому пребывает в плохом настроении.

Разговаривая, они миновали декоративную горку, перешли по маленькому мостику и остановились перед главным залом. Стоило Цзян Чжо приблизиться к этому зданию, как он почувствовал во всем теле дискомфорт. Подняв голову, он увидел, что на дверях и окнах вырезаны Талисманы подавления духовной энергии!

Это был особый вид заклинаний, который подавлял духовные силы и нарушал циркуляцию энергии, обычно его использовали против врагов. Судя по всему, после ранения Цзин Юй стал крайне подозрительным и специально приказал вырезать эти символы, опасаясь покушения со стороны приходящих на поклон учеников. К счастью, этот талисман мог лишь подавить духовную энергию, но не блокировал её полностью.

Ученик сказал:

— Поскольку ему нужен полный покой, будет неудобно впускать всех. Пусть войдет только старший брат Го.

Оставив меч у дверей, старший брат Го вошел внутрь один. В помещении царил полумрак, повсюду висели плотные занавеси, а в воздухе стоял густой запах лекарств. Не смея блуждать взглядом по сторонам, он опустился на колени прямо там, где стоял, и почтительно произнес:

— Приветствую Великого министра.

За пологом виднелся смутный силуэт, и чей-то спокойный голос произнес:

— Поднимись. Посмотри, кто я.

Старший брат Го осторожно поднял голову и увидел, как чья-то рука откинула занавеску, открывая утонченное и благородное лицо. Он никогда прежде не видел этого человека, поэтому невольно поразился:

— Кто вы такой?!

Незнакомец ответил:

— Не узнаешь? Я Ли Юнъюань.

Цзян Чжо затаил дыхание, охваченный бурей эмоций. Действительно, этот человек не только внешне был точной копией Ли Юнъюаня, но и перенял его манеру речи до мельчайших деталей. Если бы Цзян Чжо самолично не отсек голову мертвого Ли Юнъюаня у городских ворот, он, вероятно, тоже не смог бы отличить фальшивку от оригинала! Старший брат Го пришел в ужас:

— Разве вы... разве вы не мертвы?!

Взгляд «Ли Юнъюаня» оставался холодным:

— Мертв Цзин Юй. Смотри!

Он отдернул занавеску, и в лицо ударил удушливый запах крови. Внутри все было залито красным, а на полу лежал труп в ярких одеждах, судя по всему, мертвый уже довольно давно. Старший брат Го едва не лишился чувств от страха:

— Вы убили Великого министра? Вы... вы...

В панике он вскочил на ноги и бросился к выходу. Стоявший позади «Ли Юнъюань» обнажил меч и занес его над головой беглеца! Старший брат Го с грохотом повалился на пол, истошно вопя:

— Убивают! Убивают!

В этот момент из-за полога раздался громкий смех. Цзин Юй, не переставая смеяться, откинул ткань и шагнул вперед:

— Ну и трус же ты! Ха-ха...

Старший брат Го, осевший на пол и едва не обмочившийся от страха, поняв, что тревога была ложной, поспешно выдавил из себя подобострастную улыбку:

— Вы меня до смерти напугали! Я решил, что это действительно убийца, и намеревался позвать на помощь!

Цзин Юй неспешно вышел вперед, одетый непринужденно по-домашнему.

— Повезло тебе, ты оказался преданным и не замыслил ничего дурного.

Оказалось, эта жестокая шутка была устроена лишь для того, чтобы проверить преданность ученика! Старший брат Го, не получив приказа, не смел подняться на ноги и мог лишь ползать по полу:

— Снаружи ходят слухи, что Великий министр ранен, и я очень за вас переживал. А когда увидел кровь, от страха чуть не лишился рассудка!

Цзин Юй произнес:

— Разве было бы плохо, если бы я умер? Мое место досталось бы тебе.

Старший брат Го возразил:

— С моими скромными способностями, без покровительства Великого министра, я ровным счетом ничего не стою. Признаюсь честно, у меня до сих пор дрожат ноги!

Цзин Юй подошел к «Ли Юнъюаню»:

— Оставь свою лесть. Лучше скажи, как тебе этот «Второй под Небесами»? Похож?

Старший брат Го с готовностью поддакнул:

— Похож, еще как похож!

Цзин Юй усмехнулся:

— Ты его даже не встречал. Как ты можешь судить, похож он или нет?

Старший брат Го ответил:

— Не видел, но ведь его обучали вы, Великий министр. Уверен, он мало чем уступает настоящему.

Цзин Юй взял «Ли Юнъюаня» за руку, и в его взгляде вдруг промелькнула необъяснимая нежность:

— Внешне он действительно неплох, но вот в искусстве владения мечом безнадежно отстает. Как по мне, он совсем не похож. Ничуть.

Старший брат Го, уловив скрытый смысл, предложил:

— Если вам угодно, то, как только дела в городе Сяньинь будут улажены, мы отправимся в Чжунчжоу и отыщем еще несколько учеников из клана Лэйгу...

Цзин Юй покачал головой:

— Мне не нужны ученики клана Лэйгу. К тому же, ни один из них не Ли Юнъюань. Какой смысл их искать?

С этими словами он перехватил руку «Ли Юнъюаня» и вместе с ним сделал несколько фехтовальных движений. К сожалению, сам он никогда не обучался искусству владения мечом, поэтому его действия были лишь неумелым подражанием.

Старший брат Го с удивлением спросил:

— Почему Великий министр проявляет такой интерес к Ли Юнъюаню?

Цзин Юй ответил:

— В ту ночь, когда я схватил его, он уже был поражен тремя моими заклятиями пронзенного сердца...

Старший брат Го ахнул:

— Заклятие пронзенного сердца! Оно вырывает сердце и ломает кости, заставляя человека в невыносимых мучениях молить о смерти. И как он отреагировал? Наверняка тут же рухнул на колени и стал молить о пощаде?

Цзин Юй коротко рассмеялся, словно в неподдельном восхищении:

— Нет, ты его не понимаешь, его дух был крепче стали. Он сжал этот самый меч и велел мне убираться прочь. Мне стало любопытно, что он предпримет, и я действительно отступил на пару шагов.

Эти слова разожгли любопытство старшего брата Го:

— И что же он сделал?

Цзин Юй ответил:

— Он применил три громовые техники. Помню, я еще подумал, до чего же глупый человек, прекрасно знает, что меня защищает черный туман, но все равно читает заклинания. Но голос у него был удивительно приятным, и мне захотелось, чтобы он сказал это еще пару раз. Кто же знал, что это всего лишь отвлекающий маневр? Застав меня врасплох, он применил против меня Технику Меча Куньпэн. Первый удар пришелся мне в грудь, но из-за черного тумана он не смог причинить мне ни малейшего вреда. Решив немного с ним поиграть, я сломал ему запястье. Видел бы ты его лицо в тот момент! Абсолютно холодное, он лишь слегка нахмурился. Он и не подозревал, что именно это мимолетное движение бровей выдало его особенность. Мне вдруг показалось, что он стал еще красивее... и при этом таким жалким. Я был словно околдован, схватил его за руку и потребовал, чтобы он нахмурился еще раз, специально для меня, но он лишь окинул меня ледяным взглядом и нанес второй удар. Этот выпад пришелся мне в левое плечо, выпустив немного крови. Я притворился, что сдаю позиции, и он поверил... Ха-ха! Он глупец! Увидев, что я ранен, он бросился в наступление, а я только этого и ждал. На этот раз я сломал ему вторую руку, но он больше не пожелал нахмуриться для меня. Заклятия пронзенного сердца накатывали одно за другим, и его снова вырвало кровью. Желая раззадорить его, я сказал: «Достопочтенный мастер, теперь обе ваши руки сломаны, и отныне вам больше не придется соревноваться с Ли Сянлин. Разве это не повод для радости?». Он ожидаемо разозлился, и тогда я добавил: «Я знаю, всю свою жизнь вы пытались доказать, чего стоите, но вечно терпели неудачи. Если бы ваш наставник был жив и увидел вас в таком состоянии, боюсь, он был бы сильно разочарован». И угадай, что было дальше? Сплюнув несколько сгустков крови, он наконец-то проявил толику печали, его поистине утонченное лицо, тронутое этой грустью, стало на удивление пленительным. В тот момент я нащупал его слабое место. Догадавшись, что он очень дорожит своим мечом, я протянул руку, чтобы забрать его, но он не захотел отдавать его просто так и применил оружейное заклятие. Удар «Прорыв Брони» разорвал мой черный туман, и я действительно получил рану. Тогда я сказал: «Какая жалость, какая жалость! Из-за того, что ты вечно пытаешься что-то доказать, всем жителям города придется умереть вместе с тобой». Именно эти слова привели его в ярость, а может, он и с самого начала не планировал уходить оттуда живым. Зачерпнув энергию собственной крови, он выпустил шесть оружейных заклятий подряд. В одно мгновение ослепительный фиолетовый свет разорвал небеса, это был его последний выпад. Он не только снова ранил меня, но и разрушил половину моего построения призыва обиженных душ. Если бы Сун Инчжи не подоспел вовремя, неровен час, он бы смог спасти город Сяньинь. Жаль только, что во всем мире лишь я один видел тот удар, такой стремительный и безжалостный. Когда он умирал, я подхватил его, и он заплакал... Представляешь, заплакал! Тот, кто даже не поморщился, когда ему вырывали сердце и ломали кости. Я слышал, как он позвал: «Наставник», а затем прошептал: «Прости». А затем он умер. Этот меч упал на землю, и кто бы ни пытался им воспользоваться, он больше не сиял так, как в ту ночь. Теперь я немного сожалею об этом, ведь я постоянно называл его «достопочтенным мастером» и ни разу не обратился по имени. Ли... Юн... Юань. Как думаешь, что значит «Юнъюань»? Это значит «вечное возвращение к истокам». Это значит «Первый под Небесами».

Всю дорогу Чжоу Цзыхэн молчал. Ему совершенно не хотелось слушать болтовню Ся Сицина и Шан Сыжуя, поэтому он просто надел наушники, закрыл глаза и притворился спящим. Случайная подборка треков играла так, словно кто-то наложил на нее заклятие, и каждая строчка пронзала его сердце.

[Danger's what we’re doing. То, что мы делаем, это игра с огнем.

We lock lips to ruin. Мы целуемся, шагая к погибели.

Don’t you trust love? Разве ты не веришь в любовь?

Never trust love. Никогда не верь в любовь.]

Что за дурацкая песня? Чжоу Цзыхэн раздраженно дважды щелкнул по кнопке на наушниках, переключая трек. Музыка сменилась с психоделического женского электро-вокала на простые гитарные аккорды.

[Мы оба знаем, как играть в эту игру, стремясь к развлечениям с наименьшим риском.

Откровенность не входит в список опций, и не страшно, если всё пойдет не по плану.

Темы для разговора нужно менять с умом, а дистанцию держать двусмысленной и легкой.

Неважно, кто первым перешел черту, завтра всё равно следует всё забыть.]

Excuse me？

Кто написал алгоритмы дневных рекомендаций для этого музыкального приложения? Сам дьявол?

Чжоу Цзыхэн разблокировал экран, собираясь открыть плейлист дня и посмотреть, какие еще дьявольские песни ему сегодня подкинули, но тут как раз выскочило уведомление в WeChat. Писал Чжао Кэ, его лучший друг, с которым они вместе выросли.

[Кэ-цзы]: Хэн-гэ, ты когда в Пекин вернешься? Тут на днях из армии вернулся Лао Сы, надо бы собраться и посидеть вместе.

Лао Сы тоже вырос вместе с ним в закрытом военном городке. Тот был тем еще сорвиголовой, и хотя отношения у них были не то чтобы очень близкие, они всё же считались друзьями детства.

[Хэнхэн]: Я не пойду. По возвращении в Пекин у меня пробы, в последнее время график очень плотный.

[Кэ-цзы]: Может, перестанешь уже так впахивать за жалкие гроши? Ради чего всё это? Летаешь туда-сюда целыми днями, как Супермен, даже времени на личную жизнь нет. Посмотри на себя, тебе уже двадцать, а ты ни разу ни с кем не встречался. Выйди на улицу и оглянись, кто из симпатичных парней с приличным ростом за метр восемьдесят сидит в одиночках с самого рождения?

[Хэнхэн]: Император не спешит, а евнух суетится.

[Кэ-цзы]: Твой брат Кэ красив и добросердечен, так что я не стану обращать внимание на твой поганый язык. Но, возвращаясь к теме, ты же не сохнешь до сих пор по той сестренке из детства? Это дела далекого прошлого! Она уже, наверное, вышла замуж, а ее детишки сами бегают за соевым соусом. Не можешь найти кого-нибудь другого, по кому вздыхать?

Чжоу Цзыхэн хотел было огрызнуться в ответ, но, увидев слова «найти кого-нибудь другого», почувствовал, как внутри всё сжалось. Хотя ему было всего двадцать, его официальный стаж в шоу-бизнесе составлял уже четырнадцать лет. Прокрутившись в этой индустрии столько времени, он повидал немало людей, которые пытались за ним ухаживать, но его сердце ни разу не дрогнуло. И не потому, что он не ждал любви, просто одно воспоминание из детства до сих пор не давало ему покоя, оставив на нём глубокий след.

Честно говоря, он уже почти не помнил, как выглядела та девочка, и иногда, думая об этом, чувствовал себя полным идиотом.

Он думал, что так и будет дальше — ожидание в бескрайнем море людей. Кто же знал, что вдруг, сметая всё на своем пути, появится ещё один человек? И к тому же парень. Нет, хуже, парень-подонок. Но Чжоу Цзыхэну пришлось признать, что его сердце действительно дрогнуло.

И сейчас, испытывая чувство вины за свою «измену» прошлым чувствам, он всё же начал сохнуть по другому человеку. Вот только он променял одну несбыточную мечту в сердце на точно такую же другую.

[Кэ-цзы]: Чего не отвечаешь? Ты что, расстроился?

[Хэнхэн]: Расстроился, как же, черта с два.

[Кэ-цзы]: Раз не расстроился, так смени уже аватарку. Таскаешь этот цветочек столько лет, как девчонка.

[Хэнхэн]: Отвали.

Чжоу Цзыхэн вышел из чата и открыл свою аватарку.

— Приехали, Цзыхэн, выходим~ — Шан Сыжуй сладко потянулся, натянул кепку и слегка подтолкнул Ся Сицина.

Ся Сицин, заметив, что Чжоу Цзыхэн уставился на собственную аватарку, тоже на мгновение замер, и лишь потом начал подниматься. Актёр отозвался, сунул телефон в карман и вышел из машины.

Их номера находились на одном этаже, тогда как комнаты ассистентов располагались двумя этажами ниже. Пока ехали в лифте, они перекинулись парой слов и решили сначала разойтись по своим номерам, чтобы принять душ, а потом собраться у Шан Сыжуя. Айдол жил в самом конце коридора, Ся Сицин в соседнем номере, а Чжоу Цзыхэн в комнате прямо напротив.

Только стоя под душем, Ся Сицин вдруг вспомнил, что не взял с собой сменную одежду. Он уехал прямо из дома Ся Чжисюя с пустыми руками, а надевать гостиничный халат ему совсем не хотелось, поэтому он вышел из ванной голышом, завернулся в одеяло и стал обдумывать, что делать.

Шан Сыжуй был ниже его ростом, так что в его одежде наверняка будет тесно и неудобно. Рассудив так, он пришел к выводу, что Чжоу Цзыхэн будет более надежным вариантом. Ся Сицин, сидя на кровати со скрещенными ногами и кутаясь в одеяло, быстро набрал сообщение в WeChat.

Чжоу Цзыхэн как раз сушил волосы феном, когда услышал сигнал телефона. Он подошел и взглянул на экран.

[Террорист]: Красавчик, одолжи мне какую-нибудь одежду.

У этого парня что, какая-то нездоровая тяга носить чужие вещи?

[Образец морали]: Не одолжу.

[Террорист]: Ладно, тогда буду пить с вами голышом.

...

[Образец морали]: Какая одежда тебе нужна?

Ся Сицин смотрел на переписку в WeChat и безостановочно хихикал. Ну почему этот парень такой забавный?

[Террорист]: Подойдет любая, мне без разницы. Я ничего не привез с собой.

Чжоу Цзыхэн открыл свой чемодан, и стал вытаскивать вещи одну за другой, раскладывая их на кровати. Все они уже были ношеными, новых не оказалось.

[Образец морали]: Я попрошу Сяо Ло купить тебе что-нибудь.

[Террорист]: Брат, уже почти час ночи, куда Сяо Ло побежит за одеждой? Давай быстрее, я не привередливый. О, и кстати, трусы тоже нужны.

Только посмотрев на это сообщение, Чжоу Цзыхэн живо представил себе это цинично-насмешливое, несерьезное выражение лица Ся Сицина.

[Образец морали]: ...У меня нет новых.

[Террорист]: Постиранных будет достаточно. В любом случае, я буду ходить в той одежде, которую ты принесешь. Решай сам.

Просидев на кровати в ожидании около десяти минут, Ся Сицин услышал стук в дверь. Всё так же закутанный в одеяло, он босиком зашлепал по полу. Открыв дверь, он увидел Чжоу Цзыхэна с еще влажными волосами, одетого в черный хлопковый лонгслив и серые спортивные штаны — вылитый свежий и опрятный первый красавчик кампуса из какого-нибудь романа. Чем дольше смотришь на это лицо, тем красивее оно кажется. Ся Сицин мысленно похвалил свой собственный изысканный вкус.

— Пришел, — высунув руку из-под края и придерживая ею перекрещенные на груди полы одеяла, Ся Сицин прислонился к дверному косяку и с улыбкой посмотрел на Чжоу Цзыхэна.

Его волосы были мокрыми и растрепанными, за то время, пока он сидел, немного подсохла только макушка. Капли воды медленно стекали по чуть отросшим прядям, скапливались на черных кончиках волос, касались белой шеи и скатывались по ключицам на широко распахнутую обнаженную грудь.

Еще до того, как прийти сюда, Чжоу Цзыхэн морально подготовился. Он думал, что Ся Сицин, словно героиня какого-нибудь телесериала, спрячется за дверью ванной и лишь просунет руку, чтобы забрать одежду. Кто знал, что его ждет такая картина. Он опустил взгляд, стараясь не смотреть.

— Заходи давай, — не имея возможности отпустить руки, Ся Сицин подцепил его щиколотку своей ступней и толкнул дверь плечом, собираясь её закрыть.

Чжоу Цзыхэн и сам не понял, как так вышло, но только когда дверь с громким щелчком захлопнулась, до него вдруг дошло: он ведь мог просто бросить одежду и уйти, с какой стати он зашел внутрь? Просто нет слов.

Ся Сицин босиком, повернувшись к нему спиной, пошел обратно к кровати. Взгляд Чжоу Цзыхэна невольно скользнул по его босым ступням, ступающим по полу. Его лодыжки были очень белыми, с глубокими впадинками по бокам. При каждом шаге косточки на щиколотках выпирали, а чуть выше начиналась плавная линия длинных, стройных икр. С ума сойти, на что он вообще смотрит.

Чжоу Цзыхэн импульсивно шагнул вперед, бросил одежду на кровать, отвернулся и выпалил всё на одном дыхании:

— Я нашел то, что почти не носил, вещи практически новые. Размер вряд ли подойдет, но придется потерпеть. Можешь не возвращать...

— Действительно немного не подходит. Размерчик у тебя и впрямь немаленький.

Его прервали слова Ся Сицина. Чжоу Цзыхэн изумленно обернулся и увидел, что тот держал в обеих руках его черные трусы, двусмысленно и широко улыбаясь:

— Как же хорошо питаются современные детишки.

Уши Чжоу Цзыхэна заполыхали от смущения. В один прыжок он подскочил к нему, вырвал трусы обратно, совершенно не скрывая своего волнения:

— Раз такой болтливый, не надевай их!

Одеяло, которое Ся Сицин только что выпустил из рук, упало ему на талию, обнажив всю верхнюю половину тела, однако он продолжал улыбаться с видом абсолютной невинности. Задрав голову, он посмотрел на Чжоу Цзыхэна:

— Ходить без белья? Ну уж нет, при ходьбе будет поддувать, я могу застудить свое сокровище.

— Бесстыдник, — сердито бросил Чжоу Цзыхэн, развернулся и пошел к выходу.

Не сделав и пары шагов, он резко развернулся снова, швырнул трусы обратно на кровать и быстрым шагом покинул номер Ся Сицина, с громким стуком захлопнув за собой дверь.

Ся Сицин чувствовал себя посетителем зоопарка, дразнящим маленького львенка. Наблюдать за тем, как его шерсть становится дыбом, было невероятно весело. Глядя на черные трусы, брошенные Чжоу Цзыхэном поверх одеяла, Ся Сицин дважды цокнул языком. Если честно, размер определенно был немаленьким. Для большинства людей это было бы слишком...

Стоило Чжоу Цзыхэну вернуться к себе в номер, как тут же пришло сообщение от Шан Сыжуя, он торопил его так, словно от этого зависела его жизнь. Чжоу Цзыхэн, даже не присев, глотнул холодной воды и направился к нему. Дверь в номер айдола была не заперта, сам он сидел на кровати с тканевой маской на лице, а на столике у дивана были расставлены суши, сашими и сакэ.

Едва завидев вошедшего Чжоу Цзыхэна, Шан Сыжуй взволнованно спрыгнул с кровати, потащил его на диван и принялся изо всех сил расхваливать блюда из этого японского ресторана. «С таким языком не работать продавцом-консультантом — просто зарывать талант в землю», — подумал Чжоу Цзыхэн и вдруг заметил на столе ледяную бутылку водки:

— Это тоже ты заказал?

— Да.

— Ты спятил, — Чжоу Цзыхэн нахмурился, — Она очень крепкая, ты завтра вообще планируешь выходить из номера?

— Ничего страшного. Я же говорил, у меня завтра нет работы. Собираюсь спать до обеда, — Шан Сыжуй надул губы и, пересчитав на пальцах, жалобно повалился Чжоу Цзыхэну на плечо, — Я уже целую неделю нормально не высыпался.

Чжоу Цзыхэн с отвращением на лице оттолкнул его:

— Как хочешь. Мне завтра нужно лететь обратно в Пекин, так что я не пью.

— Можешь разбавить сакэ, — Шан Сыжуй толкнул его локтем в бок, — От пары глотков не свалишься. Ты мужик или нет?

Чжоу Цзыхэн только закатил глаза, как вдруг услышал шум у двери.

— Сицин? Просто закрой за собой дверь, — сказал Шан Сыжуй, стянул маску и принялся хлопками вбивать эссенцию в щеки. Брызги полетели прямо Чжоу Цзыхэну в лицо. Тот, испытав крайнюю степень отвращения, поднялся с дивана.

Дверь закрылась.

Ся Сицин вошел из прихожей, и взгляд Чжоу Цзыхэна невольно задержался на нем. На мужчине был серо-голубой лонгслив на размер больше положенного. Широкие рукава наполовину закрывали ладони, а слишком длинные штанины черных спортивных штанов были подвернуты, обнажая гладкие лодыжки.

Высокий парень в этой одежде почему-то казался на несколько размеров миниатюрнее. Неизвестно, где он откопал резинку для волос, но челка оказалась слишком длинной: вместо того, чтобы торчать вверх, как хвостик от яблока, она больше напоминала поваленный ветром саженец, криво склонившийся набок и покачивающийся в такт его движениям.

Увидев его в собственной одежде, Чжоу Цзыхэн почувствовал необъяснимый трепет в сердце и сам не заметил, как застыл на месте. Вроде бы эти вещи смотрелись совершенно обычно, когда он сам надевали их, так почему на нем они... Выглядели до странности невинно.

— Ого, красавчик специально встал, чтобы меня поприветствовать?

Одна только эта фраза тут же на корню задушила весь трепет, который Чжоу Цзыхэн испытывал секунду назад. Он неловко уселся обратно на диван, взял палочками суши и запихнул в рот.

Ся Сицин подошел к Чжоу Цзыхэну, намереваясь присесть, но заметив, что тот даже не пошевелился, легонько пнул его по ноге. Шан Сыжуй, оказавшись куда более догадливым, пересел на другое кресло, и только тогда Чжоу Цзыхэн с неохотой отодвинулся на другой край двухместного дивана, уступая место Ся Сицину.

Шан Сыжуй вручил Ся Сицину палочки для еды и мимоходом похвалил:

— Сицин, какая на тебе классная кофта. Что за бренд?

— Да это не... — только Ся Сицин открыл рот, как его схватили за подбородок и силком запихнули ему в рот суши.

Он вытаращил глаза на Чжоу Цзыхэна, но тот, как ни в чем не бывало, опустил голову и налил себе чашечку сакэ.

Шан Сыжуй хихикая подмигнул Чжоу Цзыхэну:

— Вы двое наконец-то перестали дуться друг на друга?

— Кто тут дулся? — Чжоу Цзыхэн выпил половину чашки и со звоном поставил её обратно на журнальный столик.

— Кто дулся, тот сам знает, я же не слепой, — тихо пробурчал Шан Сыжуй, но тут же, словно ничего не говорил, перевел тему, — Ешьте, ешьте, я сейчас с голоду помру.

Ся Сицин прожевал суши, небрежно взял чашку Чжоу Цзыхэна, запрокинул голову и допил оставшуюся половину алкоголя. Тот опешил и выхватил чашку у него из рук:

— Рядом чистые стоят, почему ты не взял новую?

— Ты уже кормишь меня суши, чего бояться, что я воспользуюсь твоей чашкой? — Ся Сицин высунул красный кончик языка и слизал капельку сакэ в уголке рта, — Ни старое, ни новое не вызывает у меня брезгливости.

Двусмысленный намек. От этого легкомысленного тона Чжоу Цзыхэна бросило в жар. Ему оставалось лишь притвориться, что он ничего не понял, и молча опустить голову к тарелке. Шан Сыжуй жевал, залипая в телефоне, и листал комментарии под своим недавним селфи, без умолку делясь впечатлениями:

— Мамочки, комментарии летят так быстро, я даже читать не успеваю!

— И что там пишут? — непринужденно поинтересовался Ся Сицин. Шан Сыжуй выбрал первый попавшийся комментарий и зачитал вслух:

Сансан внезапно стал таким активом! А Сицин такой милашка, хочу его тра...

Выпалив всё это на одном дыхании, Шан Сыжуй покосился на него и завалился на диван, заливаясь смехом. Ся Сицин лишь пожал плечами:

— Я уже привык. Каждый раз, когда листаю Weibo, самое частое слово, которое я вижу, это «трахнуть».

«Знали бы эти наивные девочки, что ты просто беспринципный подонок, посмотрел бы я, захотели бы они тогда тебя трахнуть», — мысленно проворчал молча жующий Чжоу Цзыхэн.

— Это всё потому, что ты слишком красивый! Твое лицо — это то, что сейчас называют «киношным». Оно не просто красивое, в нем чувствуется история, — нахваливая его, Шан Сыжуй взял открывашку, распечатал ледяную бутылку водки и налил себе немного. Внезапно его осенило, — Эй, просто так пить скучно. Давайте сыграем во что-нибудь!

Чжоу Цзыхэн нахмурился:

— После съемок меня воротит от одного только слова «игра».

— Теперь ты понимаешь, что Убийцей быть непросто, — вздохнул Шан Сыжуй, — В прошлом выпуске у меня сердце чуть из груди не выпрыгнуло. Ладно, проехали, давайте вот что...

Шан Сыжуй взял маленькую, почти пустую бутылочку из-под сакэ, долил остатки себе в стакан, сдвинул в сторону пару пустых контейнеров из-под еды и положил бутылку горизонтально на середину стола.

— Карт у нас нет, так что давайте сыграем в банальную «Правду или действие».

Чжоу Цзыхэн с каменным лицом отозвался:

— Я против.

Шан Сыжуй рассмеялся и тут же парировал:

— Возражения не принимаются. Поел за мой счет, теперь слушайся меня.

Ся Сицин лениво улыбнулся:

— Я не против.

«Ещё бы ты был против, ты же всё равно не скажешь ни слова правды», — подумал про себя Чжоу Цзыхэн.

Поскольку все они были людьми публичными, выбирать «Действие» было как-то бессмысленно, поэтому пришлось немного изменить правила.

— На кого покажет горлышко, тот выбирает «Правду». Двое остальных могут посовещаться и задать один вопрос, на который нужно обязательно ответить.

— А если человек не захочет отвечать? — бросил Чжоу Цзыхэн, — Всегда же есть то, о чем говорить не хочется.

Шан Сыжуй протяжно хмыкнул, а затем резко вскинул подбородок:

— Тогда он выпивает полный стакан водки до дна.

Поначалу игра шла довольно скучно, все трое еще не до конца раскрепостились. Чжоу Цзыхэну везло, на него горлышко бутылки не указало ни разу, а вот сам Шан Сыжуй выпил уже как минимум три стакана и заметно покраснел. Чжоу Цзыхэн краем глаза скользнул по Ся Сицину: тот тоже выпил стакан, но выглядел при этом так, словно вообще ничего не произошло. Оно и понятно, у такого плейбоя, как он, должна быть довольно высокая устойчивость к алкоголю.

— Эй, не-не-не, так дело не пойдет, — замахал руками Шан Сыжуй, решив снова поменять правила, — Откупиться от ответа алкоголем можно максимум три раза, потом придется отвечать на вопрос в любом случае!

Как только правила были изменены, Шан Сыжуй ухватился пальцами за середину бутылки и крутанул её. Зеленая полупрозрачная стеклянная бутылочка завертелась на столе... Всё медленнее... медленнее... и, наконец, остановилась, указывая горлышком прямо на Чжоу Цзыхэна.

Не повезло. Вспомнив про завтрашний рейс и совершенно не желая, чтобы кто-то копался в его личной жизни, Чжоу Цзыхэн, немного поколебавшись, всё же предпочел опрокинуть стакан водки. Будучи и без того не самым опытным алкоголиком, он сильно поперхнулся обжигающим горло крепким напитком и зашелся долгим кашлем.

— Совсем пить не умеешь, — Ся Сицин потянулся и легонько похлопал его по спине.

Совершенно без предупреждения, сердце вдруг забилось быстрее. Чжоу Цзыхэн списал это на побочное действие алкоголя, выпрямил спину и небрежно вытер губы тыльной стороной ладони.

— Говорят, что тем, кто не умеет пить, страшно не везет на вечеринках, — Ся Сицин, склонив голову набок, посмотрел на него с улыбкой.

Из слишком широкого ворота кофты виднелись его ключицы, сияющие белизной в теплом свете гостиничных ламп. Неужели все южане такие белокожие? От жара, вызванного алкоголем, Чжоу Цзыхэн почувствовал себя не в своей тарелке.

— Так, давайте еще разок! Теперь крутит Сицин.

Ся Сицин протянул руку, его длинные, изящные пальцы легко обхватили цилиндрическое тело бутылки. Чжоу Цзыхэн всегда считал его руки очень красивыми, но в этот момент ему почему-то стало неловко на них смотреть, и он безучастно отвернулся.

— А! Опять Цзыхэн! Ха-ха-ха, Сицин, что за благословенные губы, с них падают только пророчества?

— Что? — Чжоу Цзыхэн потрясенно уставился на бутылку, снова указывающую прямо на него, — Всё, я больше не играю.

— Эй-эй-эй, мужик ты или нет? — Шан Сыжуй уже прилично набрался, язык у него начал заплетаться, но он всё равно настойчиво цеплялся за Чжоу Цзыхэна, — Эй, на этот раз пить нельзя, так что я должен придумать вопрос... Хм... Когда у тебя была первая любовь?

Чжоу Цзыхэн, сдаваясь, выпалил:

— У меня не было первой любви, я одинок с самого рождения.

— Да ну! Ни за что не поверю, — раскрасневшийся Шан Сыжуй прикрыл рот ладошкой и прошептал, — Даже у меня уже были девушки.

— Сыжуй, ты так быстро пьянеешь, — Ся Сицин держал в руке стакан, легонько покачивая запястьем и взбалтывая алкоголь, он решил дополнить вопрос айдола. Тон его голоса был таким мягким, словно он флиртовал, — Но у тебя ведь наверняка был кто-то, кто тебе нравился?

Произнеся это, он посмотрел на профиль Чжоу Цзыхэна своими прекрасными персиковыми глазами, уголки которых были слегка приподняты вверх, что выглядело невероятно соблазнительно.

— Когда ты впервые в кого-то влюбился?

Шан Сыжуй тут же пришел в бурный восторг:

— Точно! Первый... Когда ты впервые влюбился, и кто это был?! Если не скажешь, пьешь сразу два стакана!

Чжоу Цзыхэн уставился на стоящий на столе стакан, вспомнив недавнюю переписку с Чжао Кэ в машине. Не будь здесь Ся Сицина, он, возможно, смог бы перевести всё в шутку и просто рассказать об этом, Шан Сыжуй всё равно уже в напился и вряд ли что-то вспомнит наутро. Но Ся Сицин сидел прямо рядом с ним, и слова вдруг застряли в горле, но он быстро подавил в себе это чувство неловкости. А что тут такого? Обычная безответная влюбленность. Ведет себя так, словно его боится...

— Давай рассказывай!

— В шесть лет.

Шан Сыжуй взвизгнул:

— Охренеть! Чжоу Цзыхэн, ну ты даешь! Ты как-то слишком рано созрел!

Чжоу Цзыхэн раздраженно взъерошил волосы:

— Это вообще нельзя назвать любовью. Просто тогда я впервые в жизни попал на съемки, страшно нервничал и начал дрожать от одного вида камеры. К тому же мы снимали в парке, там было полно людей, мы сняли кучу дублей, и у меня всё никак не получалось. Во время перерыва я тайком сбежал и случайно встретил одну девочку... Она обо мне позаботилась, а еще сложила для меня... — он вдруг осекся, — В общем, приободрила меня. Если бы я тогда её не встретил, возможно, я бы не стал актером.

Ся Сицин вдруг рассмеялся, хотя его улыбка казалась какой-то натянутой и неискренней:

— Девочку? И сколько ей было лет?

— Боги, что за сказочный сюжет! Влюбленные с детства! — захихикал Шан Сыжуй.

Чжоу Цзыхэн пнул его ногой:

— Она была сильно выше меня, скорее всего, была старше.

— Старше? — Шан Сыжуй засмеялся еще громче, — А-ха-ха-ха-ха, похоже, тебе нравятся женщины постарше!

— Почему ты обобщаешь? — Чжоу Цзыхэн нетерпеливо схватился за бутылку, желая поскорее закрыть эту тему, — Всё, хватит. Моя очередь крутить.

Ся Сицин, к его удивлению, даже не стал над ним подшучивать, а просто сидел в сторонке и неспешно ел. Это слегка обескуражило Чжоу Цзыхэна, но раздумывать над этим было лень. Наверняка детские сказочки для такого ветерана любовных баталий не представляли никакого интереса и даже на забавный анекдот не тянули.

Легким движение запястья бутылка резко завертелась. Спустя пару десятков секунд горлышко, медленно покачиваясь, наконец остановилось прямо напротив Ся Сицина.

— Сицин! Сицин! Сицин!.. — Шан Сыжуй был совершенно пьян.

Ся Сицин покорно ткнул носком ноги сидящего напротив айдола:

— Какой вопрос хочешь задать?

Одурманенный алкоголем Шан Сыжуй глупо захихикал и, словно попугай, передразнил Ся Сицина:

— А какой вопрос ты хочешь зада-а-ать~?

Чжоу Цзыхэн легонько стукнул его кончиками палочек по лбу, отчего тот схватился за голову и жалобно завопил. На какое-то время повисла тишина, никто так и не задал вопрос проигравшему Ся Сицину, и атмосфера вдруг стала неловкой. На самом деле в голове Чжоу Цзыхэна за долю секунды промелькнуло огромное множество вопросов. Всё это время он ровным счетом ничего не знал о Ся Сицине, но, как и сказал Шан Сыжуй, за его лицом явно стояла какая-то история. Но он не мог заставить себя спросить.

— Никто не спрашивает, да? Ну, тогда я выпью штрафную, — Ся Сицин опустил глаза, его ресницы слегка подрагивали в теплом желтом свете гостиничной лампы. Он взял стакан, наполненный водкой до краев, запрокинул голову и уже собрался было влить содержимое в себя, как вдруг услышал запоздалый вопрос Чжоу Цзыхэна:

— ...Почему ты боишься темноты?

Вместо того чтобы уйти, принцесса лишь сделала несколько шагов вперед и прислонилась к перилам, тянувшимся вдоль коридора. Она ничего больше не говорила. Впереди простиралось бескрайнее ночное небо.

Я не знала, что сказать или сделать. С моего ракурса я видела только ее лицо в профиль. Она больше не улыбалась, вместо этого ее губы были слегка поджаты, образуя прекрасный угол с линией подбородка и челюсти, такой же точный и изысканный, как линии картины гунби. Когда она стояла на фоне чернильно-черного неба, в развевающемся на ветру чаншане, который свободно спадал с ее плеч, в ней появилось что-то немного неземное, почти иллюзорное. На мгновение я почти уверилась, что она вот-вот взлетит вверх, чтобы присоединиться к рядам небесных существ.

Мне нужно было что-то сказать. Я откашлялась.

— Как ваша рана? — пробормотала я, — Как вы себя чувствуете?

Она неосознанно коснулась руки.

— Моя горничная сменила повязку. Теперь все в порядке.

— О.

Я редко теряла дар речи. Хотя я вряд ли назвала бы себя кладезем красноречия или источником искрометного остроумия, в то же время я не была застенчивой и неловкой девчонкой. Но по какой-то непостижимой причине я не могла придумать ни единого слова для принцессы после этого безнадежно пустого «о».

Тишина затягивалась.

В мире существует множество разных видов молчания. Есть молчание двух сердец и умов, сплетенных в одно целое, разделяющих единство, более глубокое, чем могут передать простые слова. Есть молчание, которое наступает во время обмена взглядами, полными тысячи нежных чувств, настолько красноречивое, что любые слова были бы излишними. Затем есть молчание, которое опускается, когда разговор принимает явно неприятный оборот, и единственное, в чем обе стороны могут согласиться, это то, что молчание предпочтительнее любых дальнейших слов. Я была абсолютно уверена, что неловкое молчание, которое нас охватило, не относится ни к первой, ни ко второй категории.

Я все больше нервничала. «Думай, Вэй Цзысун, думай!» — заставляла я себя, потерев бровь, — «Используй свой невероятно умный мозг и придумай что-нибудь, что снова заставит принцессу улыбнуться!»

Увы, даже самый великий ум бывает подвержен слабости. Я так сильно ущипнула себя между бровями, что лоб начал принимать форму горы Яньло, но как ни старалась, не могла придумать ни одной темы для разговора, которая бы органично вытекала из предыдущего и была достаточно интересной и обширной, чтобы мы могли обсуждать её практически бесконечно.

Я была горько разочарована в себе. Кроме того, нервные окончания наконец-то дали о себе знать, и место между бровями начало болезненно пульсировать. Смирившись, я опустила руку и подняла взгляд, вдруг увидев, что принцесса стоит прямо передо мной, скрестив руки на груди, и с насмешливым интересом наблюдает за моими мучениями.

— Я… — я долго запиналась, но так и не смогла ничего сказать. Ах, все эти щипки были напрасны!

Принцесса, казалось, была совершенно довольна, наблюдая за моими мучениями. Она молча изучала меня некоторое время, а затем внезапно протянула руку и провела пальцем по болезненному месту между бровями.

Прохладное прикосновение её кончика пальца и неуловимый аромат, оставляющий за собой шлейф, успокаивали пульсирующую боль. По непонятной мне причине, они также успокаивали мои расшатанные нервы. Понемногу я начала приходить в себя. Одарив принцессу своей самой лучшей улыбкой, я сказала:

— Ночь ещё молода, и мне совсем не до сна. Моя госпожа, не окажете ли вы мне честь присоединиться к беседе со мной при лунном свете?

Принцесса усмехнулась и потрепала меня по волосам.

— Сырой имбирь ведь не притупил твой ум, правда? Зачем ты сказала такую ​​глупость?

Я расстроилась. Моя улыбка была признана «Лучшей улыбкой, мгновенно покоряющей сердца женщин» на нашей ежегодной церемонии награждения «Крепость бандитов», и я использовала одну из проверенных временем фраз для знакомства от Сюй Цзыци. И все, что принцесса смогла сказать по этому поводу, это: «Зачем ты сказала такую ​​глупость?» Тем не менее, мне, по крайней мере, удалось вызвать у нее улыбку. В общем, неплохой день. Я улыбнулась ей в ответ.

— Когда принцесса улыбается, солнце восходит в небе, — провозгласила я, покачивая головой в такт словам, — Когда принцесса улыбается, птицы начинают петь, когда принцесса улыбается, ветер танцует, разбрасывая росу…

— Ммм, — вмешалась принцесса, энергично кивая. Ее глаза сверкали, и она явно пыталась сдержать смех, — А когда я кукарекаю, то точно такая же, как небесный петух.

Ах. Похоже, я переборщила с лестью... Я неловко потерла руки.

— Я хотела сказать… ах, вы понимаете, что я имею в виду, принцесса.

Принцесса слегка поджала губы и бросила на меня косой взгляд.

— Какая же ты красноречивая. Как такой милой девушке, как ты, удалось перенять столько дурных привычек от твоей бесчестной компании?

О, смотрите. И вот она снова стала властной и надменной. Я скривила губы, гадая, когда же я стану таким же мастером резких разворотов, как принцесса. Когда я освою этот трюк, может быть, мои своенравные подчиненные, Сюй Цзыци и И Чэнь, наконец-то проявят должное уважение к своему главарю! Затем я подумала о том, что до сих пор не получила ответа на письмо, которое отправила им голубем, и что понятия не имею, когда мне разрешат покинуть столицу и вернуться в свою крепость. Я невольно почувствовала себя немного подавленной.

Тогда я поняла, почему все говорили, что принцесса невероятно умна. Еще до того, как на моем лице отразилось уныние, она словно догадалась, что я чувствую, и пристально посмотрела мне в глаза, покусывая губу. Выражение ее лица было нечитаемым. Наконец, она глубоко вздохнула.

— Цзысун, ты сожалеешь, что согласилась на мой план?

Первым моим побуждением было всё отрицать, но как только я начала качать головой и прежде чем я успела что-либо сказать, принцесса снова заговорила.

— Честно говоря, я понимаю, насколько это для тебя обременительно, — она снова вздохнула, — Я втянула тебя в это дело импульсивно. Человек с твоим характером не подходит для дворцовых интриг.

Принцесса нахмурилась, и небо словно потускнело. Безо всякой причины я почувствовал внезапную боль в сердце.

— Не нужно выставлять меня полной дурой, — сказала я очень тихо, — На самом деле я очень хорошо приспосабливаюсь, знаете ли. Я знаю, что тот, кто убегает, живёт, чтобы сражаться в другой день, а тот, кто погиб в битве, никогда не сможет сразиться вновь. Я знаю, что лучше согнуться, чем сломаться, я знаю, как встретить и триумф, и поражение, и как относиться к ним одинаково. Я знаю, когда благоразумие — лучшая часть доблести, и я знаю, что тростник, гнущийся на ветру, переживает бурю…

Я замолчала, и с каждым словом моя уверенность становилась все меньше. Удрученная, я пнула перила.

— Ваше Высочество, зачем вы приехали в эту отдаленную провинцию? — спросила я, прежде чем успела себя остановить, — Почему вы попросили меня сыграть роль вашего принца-консорта? Это… это как-то связано с Чжао Ишу?

Глаза принцессы расширились от недоверия, и на ее лице промелькнула череда противоречивых эмоций. Ее губы беззвучно дернулись пару раз, прежде чем она наконец ответила: «Нет». Спустя долгое время она добавила:

— Кто тебе это сказал?

Значит, общепринятая версия событий оказалась правдой? Я похлопала себя по груди, пытаясь избавиться от внезапно возникшего напряжения.

— Вам не нужно ничего от меня скрывать, — сказала я ей, — Все так говорят.

Это, казалось, заинтересовало принцессу.

— Кто такие эти «все»? — настаивала она, — Что же они все говорят?

— Простые люди, вроде меня, — угрюмо сказала я, — Все говорят, что вы влюбились в Чжао Ишу, но этот невежественный дурак, влюбился в Третью принцессу. Император даровал ему ее руку и сердце, и в день их свадьбы вы были совершенно убит горем и решили покинуть дворец, и вот так вы и столкнулись со мной, неудачником до восьмого колена. Насколько мне известно, вы хотите привезти меня во дворец только для того, чтобы отомстить Чжао Ишу.

Я все больше и больше возбуждалась по мере того, как говорила. Сама того не осознавая, я значительно приукрасила народные слухи в своем пересказе, превращая ее в худший вид избитой, чрезмерно эмоциональной мелодрамы. Принцесса зааплодировала. Она действительно зааплодировала!

— Какие же талантливые рассказчики эти простые люди, — сказала она.

Она положила руку мне под подбородок, подняла лицо и внимательно осмотрела его со всех сторон.

— Но я была бы плохим стратегом, если бы использовала тебя как средство мести. Твою внешность можно считать в лучшем случае приятной, тогда как Чжао Ишу широко известен как один из самых красивых мужчин в империи, прекрасный как нефрит.

Самый красивый мужчина в империи? К черту его! Он был всего лишь красивым личиком! Игрушка! В душе я обзывала Чжао Ишу тысячей разных ругательств, но это нисколько не облегчало накопившееся раздражение. Тогда мне пришло в голову, что оскорблять мужчину, в которого влюбилась принцесса, равносильно оскорблению самой принцессы. Оставалась лишь одна безопасная мишень, на которую я могла выплеснуть свои чувства. Я повернулась к ближайшим перилам и яростно заскребла по ним ногтями.

— Ой, прекрати, — сказала принцесса, — Если будешь продолжать царапаться, то превратишься в кошку.

Похоже, она всё ещё была в настроении шутить. Я проигнорировала её и продолжила атаковать перила. Какое тебе дело до того, в кого я превращусь? Последовала очередная долгая пауза.

Я как раз размышляла, не вернулась ли принцесса обратно в комнату, раздраженная моим непреклонным упрямством, когда она перехватила мою руку, царапающую перила. Ее прикосновение было слегка прохладным, очень нежно она раздвинула мои плотно сжатые пальцы один за другим и ободряюще сжала мою руку.

— Посмотри на себя, — сказала она, — Что тебе сделали эти перила? Перестань, пожалуйста, царапать их!

Под этим прикосновением растаяли все десять тысяч моих обид и разочарований. Я почувствовала прилив крови к голове, импульсивно перехватила ее руку и крепко сжала в ладонях.

— Принцесса, — сказала я так торжественно, словно давала клятву, — каковы бы ни были ваши причины, я сделаю все возможное, чтобы помочь вам. Я обещаю!

Принцесса ничего не сказала, но я заметила мимолетную нежность в ее глазах. Она осторожно высвободила свои пальцы из моих и повернулась, чтобы посмотреть через перила. Перед ней простиралось бескрайнее ночное небо. Луна сияла ярко, как иней, а дуновение ветерка было прохладным, словно вода.

Принцесса очень тихо что-то сказала мне, и от этих слов мое сердце вдруг раскрылось еще шире, чем ночное небо, стало еще ярче, чем луна, и еще более отдохнувшим, чем если бы меня успокоил этот легкий ветерок. Она сказала следующее:

— Не верь ничему, что тебе говорят обо мне другие. Доверяй только тому, что слышишь из моих уст.

В тазу под рукой лежало еще с десяток незавершенных бусин. Отполировав очередную, она поднимала ее к солнцу, проверяя, насколько ровно и гладко выходит.

— Фан Чжицуй, — Фан Хуайе осталась стоять у ворот, не входя во двор, и лишь тихо окликнула ее по имени.

Лишь тогда девушка подняла на нее взгляд. Выражение ее лица было прежним, спокойным, с легкой, едва заметной улыбкой:

— Младшая бабушка Фан? Заходи. Как раз время ужинать.

— Я купила билет на скоростной поезд до Шанхая на завтра, — Фан Хуайе медленно, шаг за шагом, подошла к ней, — Я уезжаю.

Фан Чжицуй ответила:

— Тебе действительно пора. Ты еще учишься в магистратуре, взяла отпуск... Вернуться пораньше к нормальной жизни — это к лучшему.

— Я имею в виду другое: ты ничего не должна делать. Что человеку суждено нести, то он и должен принять. Фан Чжицуй, я больше не хочу бороться с небесами здесь, в Сянтане.

Она села напротив. Её скамейка была немного ниже, и ей приходилось смотреть на Фан Чжицуй снизу вверх. Взгляд Фан Хуайе был абсолютно искренним.

— Я вернусь в Шанхай, а ты останешься здесь и будешь заботиться о тетушке Чжэ. Живите спокойно.

Фан Чжицуй встретилась с ней взглядом, затем снова опустила голову. Взяв сверло, она проделала сквозные отверстия в только что отшлифованных бусинах и принялась нанизывать их на черную нить, лежавшую рядом.

— Фан Чжицуй! — увидев, что та игнорирует её, Фан Хуайе обхватила её лицо руками, заставляя смотреть прямо на себя, — Ты меня слышишь?!

Фан Чжицуй беспомощно вздохнула:

— И почему я раньше не замечала, что ты такая неугомонная?

Она обхватила одно запястье Фан Хуайе, примерила на него готовую нить бусин и с ловким изяществом завязала традиционный узел бесконечности «панчан».

— Я ничего не собираюсь делать, — тихо произнесла она, — Я вовсе не так бескорыстна, как ты думаешь. Я очень дорожу собственной жизнью. Если меня не станет, как тетушка Чжэ проживет остаток своих дней?

Фан Хуайе поверила ей лишь наполовину. Она расспрашивала Фан Цинъюэ и звонила тетушке Чжэ, на все метания ушло от силы три часа. Маршрут Фан Чжицуй ограничивался лишь краем поля и домом тетушки Чжэ, что бы та ни задумала, у Фан Хуайе всё еще должно было оставаться время, чтобы ее остановить. Так она себя успокаивала.

— Не лги мне, — серьезно сказала Фан Хуайе, — Ты очень важна для меня. Не может быть такого, чтобы ты умерла ровно в тот возраст, который обозначили Небеса. К тому же тебе еще нет двадцати шести. За эти оставшиеся несколько месяцев нам удастся найти выход. Вот например я: Лю Цюньфан сказала, что я умру в двадцать три, и это правда? Они слепо верят в это из-за смерти Фан Цзюаньсюань и изо всех сил ищут лазейки... А что, если я могу выжить? С какой стати они доживают до ста лет, а я не смогу перешагнуть через двадцать три?

Говорила ли она искренне, знала только она сама. Верила ли она в судьбу, тоже знала только она. Но в этот миг она предпочла бы действительно ни во что из этого не верить. Если ни в чем не повинная Фан Чжицуй пожертвует собой, Фан Хуайе будет обречена на мучения до конца своих дней.

— Не думай так много, — улыбнулась Фан Чжицуй, — Сначала поедим, а после еды поговорим о том, что тебе удалось узнать.

Фан Хуайе хотела возразить, ей показалось, что та просто переводит тему, но в конце концов лишь кивнула. Фан Чжицуй приготовила два простых блюда, сварила легкий суп и вынесла всё во двор, где они уселись ужинать прямо на свежем воздухе. Всего за какие-то полмесяца погода уже подобралась к знойному преддверию летнего пика, и даже вечерний ветерок обжигал сухим жаром. Фан Чжицуй с пиалой в руках завязала непринужденный разговор:

— Думаю на днях купить чехол для своей машины. Этим летом, похоже, будет много дождей, а после них деревенская грязь превращается в кошмар. У бабушки Фан будут какие-то пожелания?

Раз уж Фан Чжицуй сама проявила желание поговорить, Фан Хуайе ни за что не стала бы упускать нить разговора. Она широко раскрыла глаза и с улыбкой спросила:

— Ты намекаешь, чтобы я раскошелилась?

— Вовсе нет, — с улыбкой ответила Фан Чжицуй, — Я просто спрашиваю, какой цвет ты бы предпочла.

Фан Хуайе задумалась:

— Пожалуй, черный. Черный лучше скрывает пыль и прослужит дольше.

— Думаю, ты права, — Фан Чжицуй достала телефон и оформила заказ на Pinduoduo, — Через пару дней доставят.

Увидев это, Фан Хуайе немного успокоилась. Сейчас она чувствовала себя совершенно бессильной: будучи красноречивым человеком, в этот момент она просто не знала, что сказать и что сделать.

В оккультных науках и метафизике она ничего не смыслила. Хотя Фан Чжицуй и согласилась с ее словами, когда они выложили карты на стол, на душе у Фан Хуайе все равно было неспокойно. Когда с ужином было покончено, Фан Чжицуй указала на своего красного «старикана»:

— Поехали прокатимся?

— Давай, — кивнула Фан Хуайе.

Они встречали закат невероятной красоты, сидя на краю рисового поля: два раскладных кресла, между ними маленький столик и даже горячий чай. Это была редкая минута умиротворения. Фан Хуайе смотрела на солнце, постепенно скрывавшееся за грядой гор, и тихо произнесла:

— Давно у меня не было такой беззаботной тишины. Фан Чжицуй, раньше я ни о чем не задумывалась. Всё в моей жизни устраивала мама: мое будущее, мои перспективы — всё было ровной, широкой дорогой. Поэтому, приехав в деревню и узнав, что могу умереть, я только и думала: за что мне такая немилость? Почему именно я должна через это пройти? Но потом, когда ты раз за разом оказывалась рядом, мне стало легче. Я думала: преследуй ты хоть какие цели, главное, что я больше не одна. А в итоге оказалось, что ты — самый невинный человек, который меньше всех должен был быть во всё это замешан. Вспоминая свои прошлые подозрения, я даже чувствую глупую досаду.

— Твое слово «подозрения» тут не совсем подходит, — с улыбкой отозвалась Фан Чжицуй, вальяжно откинувшись на спинку кресла, — В детстве, когда я ходила с тетушкой Чжэ по похоронам, я каких только проклятий и гадостей не наслушалась. Разве твои мысли могут с этим сравниться?

— Горный Бог всё еще заперт в горах. Если бабушка Юэ и Лю Цюньфан в этот раз сохранят жизни, они смогут попытаться найти другие пути. Завтра я уеду в Шанхай и постараюсь пока не возвращаться в деревню, подальше от места влияния Горного Бога. До моих двадцати трех лет еще остается несколько месяцев, кто знает, а вдруг судьба повернется иначе? — Фан Хуайе поджала губы, — Я собираюсь рассказать обо всем матери и проехать с ней по сильным мастерам и заклинателям. Найти шаманов ритуалов Но... Я не стану сдаваться без боя, но если в итоге ничего сделать не удастся, это всё равно останется только нашим делом и не будет иметь к тебе никакого отношения.

— Ты хочешь отмахнуться от меня? — спросила Фан Чжицуй, — Выжала из меня всё, а теперь бежишь?

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, — Фан Хуайе встретилась с ней взглядом, в её глазах читалась глубокая, непреклонная серьезность, — Мне было очень нелегко принять это решение, но раз уж я его приняла, менять его я не намерена. Жизнь драгоценна, но человеческая совесть и внутренние границы драгоценны ничуть не меньше.

Она не могла смириться с тем, что развязка требует жизни Фан Чжицуй. Противостояние с бабушкой Юэ и остальными она еще могла воспринимать серьезно с точки зрения своей судьбы, но жертва Фан Чжицуй переходила всякие границы. Почему из-за грехов их семьи должен страдать совершенно посторонний человек? Это несправедливо.

— Что ж, хорошо, — Фан Чжицуй улыбнулась, — Послушаюсь младшую бабушку Фан. Если спасительного пути найти не удастся, то мы с тобой умрем в один и тот же год.

— Умереть не так-то просто, — услышав её ответ, Фан Хуайе почувствовала, как от сердца немного отлегло, — Мама раньше говорила, что сорняки живут долго и зло не умирает тысячелетиями. По-моему, ты из той же породы. Вдруг произойдет какая-нибудь неожиданность? Вот, к примеру, я и сама толком не знаю, в каком состоянии нахожусь. Но раз ты должна погибнуть из-за меня, а надо мной самой сейчас нет смертельной угрозы, то и ты умирать не должна! Так и будем цепляться одна за другую, глядишь, и дотянем до глубокой старости, лет под восемьдесят?

Фан Чжицуй молча подлила ей чаю, позволяя и дальше давать волю фантазии и предаваться радужным надеждам. Неизвестно, сколько прошло времени. Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, голос сидевшей рядом девушки стал тише. Фан Хуайе сжала её запястье, и лишь в этот миг до нее запоздало дошло:

— Ты... подсыпала мне снотворное?.. Почему меня так клонит в сон...

Фан Чжицуй призналась без колебаний:

— Доза была немаленькой. То, что ты держалась до сих пор, говорит о твоей невероятной силе воли.

— Как ты могла... — Фан Хуайе не успела договорить эту фразу, веки её тяжелели, и она беспомощно закрыла глаза.

Как ты... Фан Чжицуй опустила на нее взгляд. Что же за неоконченная фраза осталась у той в душе? Ей вспомнилось, как раньше она читала «Сон в красном тереме»: Линь Дайюй перед смертью тоже оставила незавершенную фразу. Люди строили множество догадок, но большинство сходилось во мнении, что к тому моменту Линь Дайюй уже отпустила всё земное, и сказать она хотела, возможно: «Живи хорошо...»

Но Фан Хуайе оборвала слова, скорее всего, с досадой и гневом.

«Почему ты не слушаешься?»

«Почему не держишь слово?»

«Почему делаешь всё это у меня за спиной?»

Возможных вариантов было слишком много, но Фан Чжицуй не могла выбрать ни одного утешительного. Она сидела на месте, не шевелясь, и наливала себе пиалу за пиалой, пока последний лучик солнца не угас окончательно и землю не окутала ночная тьма. Неподалеку раздались шаги: из рисовых полей вышла Фан Цинъюэ. Взгляд её был чист, на волосах еще остались следы грязи и сырости. Увидев эту картину, она на миг обомлела, но затем произнесла:

— Всё сделано.

Фан Чжицуй подняла на нее взгляд:

— Спасибо за труды, тетушка Юэ.

— А что с тётей Фан?

— Я подсыпала ей немного снадобья, — объяснила Фан Чжицуй, — Помоги мне отнести её ко мне домой.

Фан Цинъюэ немного помялась, но подошла и взвалила Фан Хуайе себе на спину.

— У тебя есть что-то, что ты хотела бы передать ей? — пробормотала Фан Цинъюэ.

Она не смела смотреть Фан Чжицуй в глаза, пусть с её разумом было не всё в порядке, но в глубине души она все равно ощущала неловкость и вину перед ней. Фан Чжицуй долго всматривалась в лицо Фан Хуайе и в конце концов лишь едва прикоснулась своей щекой к её прохладной щеке. Это прикосновение было легким, словно взмах крыла стрекозы. Все накопившиеся чувства в этот миг замерли, а когда она подняла голову, на её лице снова царило привычное спокойствие.

— Иди.

Фан Цинъюэ кивнула:

— А ты?

— Я? Посижу здесь еще немного. Посмотрю на луну.

— Значит... в будущем я тебя больше никогда не увижу? — спросила Фан Цинъюэ.

— Да, скорее всего, — тихо отозвалась Фан Чжицуй, — Не знаю только, удастся ли уйти достойно.

— Цуйцуй, неужели обязательно доводить себя до такого? — Глаза Фан Цинъюэ покраснели, и она смахнула слезу с уголка глаза, — У тебя есть еще какое-нибудь желание?

— Позаботься о Фан Хуайе, будь добра, — Фан Чжицуй приподняла в её сторону пиалу с чаем и слегка помахала рукой, — Иди.

Это был уже второй раз, когда она произнесла «Иди». Фан Цинъюэ послушно кивнула и, больше не проронив ни слова, повернулась и ушла. Фары машины освещали дорогу, по которой она уносила Фан Хуайе, а Фан Чжицуй осталась сидеть в раскладном кресле. Её тень, отброшенная лунным светом, вытянулась одинокой, короткой, безумно хрупкой и сиротливой полоской.

Фан Хуайе казалось, будто она видит бесконечно долгий сон. В этом сне, едва открыв глаза, она увидела Фан Чжицуй, та стояла позади в том самом наряде, в котором они встретились впервые. Фан Чжицуй слегка подтолкнула её в плечо и произнесла:

— Иди.

Фан Хуайе в растерянности оглянулась и увидела, что на лице Фан Чжицуй, всегда столь уверенном и сдержанном, залегла глубокая, нескончаемая усталость. По неизвестной причине ее сердце сжалось от страха. Она обернулась, но между ними словно разверзлась непреодолимая пропасть. Она не могла перешагнуть её, а та не могла подойти.

— Подойди сюда! — Фан Хуайе заколотила ладонями по невидимой преграде перед собой, — Фан Чжицуй, подойди сюда!

Но Фан Чжицуй уже не могла ей ответить. Она не слышала, что кричит Фан Хуайе, не видела чувств в её глазах, а потому могла лишь из последних сил изобразить на губах подобие улыбки и еще пару раз помахать рукой.

— Иди.

— Иди вперед, не оглядывайся назад...

Зачем сочувствовать призраку, которому и так суждено вскоре развеяться? Голос Фан Хуайе постепенно утонул в тишине. Она без конца открывала рот, сказав множество слов, но в итоге обнаружила, что из её груди не вырывается ни единого звука. Она брела вперед в полном замешательстве, чувствуя, будто в её груди образовалась зияющая пустота.

Она миновала хребет диких собак, прошла склоны длинных и коротких теней, пересекла мост Найхэ и наконец добралась до древа причины и следствия.

(П/П «野狗岭» (Холм диких собак), Это название, скорее всего, является вариацией хорошо известного в китайском фольклоре «恶狗岭» (Холм злых собак). Это четвертая остановка в мифологическом путешествии души после смерти, известном как «Тринадцать остановок в загробном мире». Считается, что это одно из самых опасных мест на пути. Согласно поверьям, души умерших, попавшие на этот холм, подвергаются нападению злобных псов. Считается, что эти собаки особенно свирепы к тем, кто при жизни убивал или ел собак. В некоторых версиях легенд говорится, что эти псы были созданы из жадности, гнева и невежества — трёх ядов буддизма.

«长短坡» (Склоны длинных и коротких теней): Метафора жизненного пути: Название может символизировать изменчивость и непостоянство судьбы. Дорога, которая то поднимается в гору (длинный, трудный подъем), то спускается (короткий, легкий спуск), — это классическая метафора жизненного пути с его взлетами и падениями, радостями и печалями.

奈何桥 (Мост Найхэ) В китайской мифологии Мост Найхэ — это мост в загробном мире, который переходят души умерших, чтобы попасть в следующее перерождение. На этом мосту души встречают женщину по имени Мэн-по (孟婆), которая даёт им суп забвения. Это место перехода между жизнью и смертью, между миром живых и миром мёртвых.

因果庄 (Древо причин и следствий) «因果» (иньго) — это буддийская концепция кармы: все действия имеют последствия. Название указывает на место, где «собираются плоды» прошлых поступков. Это как бы финал пути, где каждому воздаётся по заслугам).

Подняв голову, она увидела, как над ней насмехаются стражи преисподней. Она открыла рот, желая спросить, над чем они смеются. Никто не ответил. В пустом, жутком мире звучал лишь заунывный, бесстрастный допрос:

— Фан Хуайе, ради шанса на спасение ты сплела немало интриг. Сожалеешь ли ты о содеянном?

Фан Хуайе открыла рот, но слова «Не сожалею» застряли в горле. Колени её подкосились, и она рухнула на землю. Она схватилась за древо причины и следствия и тихо зашептала:

— Вы все — лишь иллюзия...

— Мы реальны.

— Нет, вы не настоящие! Это просто сон!

Лица призрачных стражей выражали почти милосердное сострадание. Глядя на Фан Хуайе свысока, они лишь изрекли:

— Кого ты ищешь, придя сюда?

Их голоса тянулись так долго и певуче, точь-в-точь как у актеров на сцене, когда в детстве она ходила с мамой в театр пекинской оперы. Фан Хуайе закрыла глаза. Преодолев столько лишений и добравшись сюда, сейчас она хотела спросить лишь об одном человеке.

— Фан Чжицуй.

Она открыла глаза. В них блестели слезы, но голос звучал твердо, сотрясая воздух:

— Я хочу спросить о Фан Чжицуй!

— Я хочу знать, сколько еще проживет Фан Чжицуй!

Стражи долго хранили молчание. Фан Хуайе сжала в кулаке растущую на земле траву, но не смогла сдержать накатывающую дурноту. Превозмогая слабость, она не закрывала глаз и с упрямством смотрела на высокое возвышение. И тут она услышала тихий, едва уловимый вздох, словно чья-то нежная рука ласково коснулась её щеки.

Прежде чем она окончательно погрузилась в небытие, этот голос призрачным эхом прошептал у самого уха:

— Она уже мертва.

Словно раскат грома среди ясного неба, эти слова потрясли её душу. Протяжный, жуткий вопль прорезал ущелья, раскалывая горы. На хребте диких собак жалобно и тоскливо завыли сотни псов. Вся горечь и скорбь этого мгновения заставили зарыдать тысячи призраков, отчего голова раскалывалась от невыносимой боли.

Фан Хуайе очнулась ото сна, под глазами застыли ледяные слезы. За окном гремел оглушительный гром, от которого бешено колотилось сердце. Она огляделась по сторонам, это был все тот же деревенский дом, она лежала на кровати Фан Чжицуй. Не обращая внимания на холод, она схватила со стола телефон и, спотыкаясь, бросилась наружу. Она набирала номер Фан Чжицуй раз за разом.

Слышались всё те же знакомые длинные гудки, но на том конце никто не отвечал. Фан Хуайе стиснула зубы, отказавшись верить в худшее, и настойчиво набирала снова и снова. Снова и снова... пока ноги не привели её к пруду возле дома старой бабушки, где на водной глади покачивалось безвольное, побледневшее тело.

Это Фан Чжицуй.

Это была Фан Чжицуй!

Фан Хуайе закричала бы во весь голос, но когда страх и горе достигают своего предела, человек теряет способность издавать звуки, его бьет неконтролируемая крупная дрожь. Гром над головой гремел раз за разом, словно намереваясь оглушить весь мир. Фан Хуайе, спотыкаясь и падая, подползла к самому краю пруда. Она протянула руку, пытаясь дотянуться до неподвижного тела Фан Чжицуй, но не могла достать.

Её дрожащие пальцы едва коснулись подола её одежды, ледяного, обжигающего холодом. Измазанная в грязи рука в воде казалась мертвенно-бледной. Фан Хуайе не могла вытащить её, как бы ни пыталась, не могла дотянуться! Вся её выдержка и хладнокровие рассыпались в прах. Она не могла издать ни звука, лишь хриплое клокотание в горле бесследно тонуло в раскатах грома.

Никогда еще Фан Хуайе не чувствовала столь беспросветного отчаяния, столь полного оцепенения. Это оцепенение пронзало самую суть её существа, готовое пошатнуть даже ту уверенность, что прежде казалась незыблемой. Кто такая Фан Хуайе? Богатая девушка из далекого города или Фан Цзюаньсюань, погибшая в Ляньчэне сотню лет назад? Простая, наивная студентка или рыщущий по свету злой дух?

Она больше не знала. Она лишь ошеломленно смотрела на труп Фан Чжицуй, не в силах вымолвить ни слова, и ощущала, как июльским утром все её тело сковывает нечеловеческий, лютый холод. Над головой прогрохотал очередной раскат грома, сопровождаемый ослепительным всплеском молнии, словно пробившей в небесах огромную брешь.

Дождь, который в Сянтане не мог пролиться почти целый месяц, наконец хлынул из этой пробоины безудержимым потоком. Он заставил солнце, готовое вот-вот взойти, окончательно утонуть в грозовых тучах, не оставив ни единого лучика света.

Проезжая по проселочной дороге, где они уже несколько раз останавливались, она припарковалась на обочине. Ничем конкретным не занимаясь, она просто сидела на краю поля и смотрела, как ветер колышет волны риса. Неизвестно, сколько прошло времени, когда появилась Фан Цинъюэ.

Она была одета в легкую блузку в мелкий цветочек, излюбленный фасон деревенских старушек, дышащий и прохладный в летнюю жару, а в руке держала плетеный бамбуковый веер, какой был в деревне почти у каждого. На этот раз её взгляд был ясным, без малейших признаков безумия. Она села рядом с Фан Чжицуй и протянула ей конфету.

— Цуйцуй, последнее время мне постоянно снится один и тот же сон. Снится, что ты умерла.

Фан Чжицуй взяла конфету и тихо спросила:

— Я умерла? И как же? Когда твой рассудок помутняется, тебе всё время кажется, что ты спишь?

— Не помню, помню только, что ты умерла. Ты прошла долгий путь, и везде были лишь тупики, ведущие к смерти. Я не знаю. Я ведь не первый день страдаю приступами безумия, каждый раз, когда мой разум мутнеет, то ясное сознание погружается в непрерывные сны. Чего в них только нет. А когда сон заканчивается, я понимаю, что в реальности ко мне снова вернулся рассудок, — она ущипнула себя и тихонько шикнула, — Больно. Я действительно в сознании, это не сон. А я помню, в детстве ты была такой милой, совсем крошечной.

Фан Цинъюэ развела руками, показывая размер.

— Обнимала меня за ноги, плакала и говорила, что тебе осталось недолго жить. Это было так грустно. Ты тогда была размером с бобовый росток. Чжэчжэ велела тебе не нести чушь и дала подзатыльник, а я еще тебя защищала. Как же так вышло, что, повзрослев, ты стала такой несносной?

— Кто знает, когда придет его смертный час? Когда ты мучаешься изо дня в день, зная слишком много, трудно оставаться приятным человеком.

Фан Чжицуй засунула конфету в рот. Неизвестно, откуда Фан Цинъюэ выудила эту отсыревшую леденцовую массу: на вкус она была вязкой, липла к зубам, но при этом была до одури сладкой. Фан Чжицуй не стала ее выплевывать, старательно прожевав, она скатала её в комок, чтобы было удобнее рассасывать.

— На самом деле, сегодня утром, когда Лэ Цюнь поднимался с нами на гору, я поняла, что бабушка Юэ и остальные, должно быть, загнаны в угол. Иначе Лю Цюньфан не послала бы Лэ Цюнь на верную смерть.

— В каком смысле? — Фан Цинъюэ посмотрела на нее с недоумением.

Утром она ни в чем не участвовала и была не в себе, поэтому сейчас с трудом улавливала суть происходящего. Фан Чжицуй тихо рассмеялась, и в её голосе скользнула безысходность:

— Ничего страшного, если ты не понимаешь. Все люди смертны. С самого детства и до нынешних дней я столько раз гадала на свою судьбу, и каждый раз выпадала смерть. Вместо того чтобы ждать и гадать, от чего я умру, лучше уж выбрать смерть, которую я смогу проконтролировать и при этом сделать хоть что-то хорошее.

— А ты не боишься смерти? — Фан Цинъюэ обхватила себя руками, — Я даже думать не смею о том, что умру. Как только задумываюсь об этом, мне становится так тоскливо, что хочется плакать. Мечтаю жить вечно, как старая черепаха, ведь зло живет тысячелетиями. Все люди хотят жить.

— Тут уж я ничего не могу поделать, — Фан Чжицуй развела руками, — Пять зол и три лишения. Те, кто занимается нашим ремеслом, редко могут их избежать. Тетушка Чжэ всю жизнь прожила без детей, тетушка Фан на старости лет стала калекой, а что до меня, возможно, небеса невзлюбили меня чуть сильнее. Мне с самого детства было суждено умереть рано.

(П/П «Пять зол и три лишения» (五弊三缺) Это народный термин из китайской эзотерической традиции, означающий «плату» или «наказание» за вмешательство в законы судьбы (например, за гадание, фэншуй или магические практики). Считается, что те, кто нарушает естественный ход вещей, обречены на лишения в определённых сферах жизни. «Пять зол» — это пять бедствий, которые могут постичь человека: остаться вдовцом, остаться вдовой, остаться сиротой, не иметь детей в старости или получить физическое увечье. «Три лишения» — это лишения в области богатства, жизни и власти, то есть бедность, короткий век и отсутствие влияния. Интересно, что этот термин не является древним. Он стал широко известен благодаря современной литературе, в частности, роману 崔走召 (Цуй Цзоучжао) «Годы, когда я был мастером инь-ян». Однако сами понятия 鳏、寡、孤、独 восходят к классическим конфуцианским текстам, таким как «Мэн-цзы». В романе медиум упоминает эту закономерность как свою «плату» за занятия магией, связывая с ней свою слепоту.)

— Так почему бы тебе не бросить вызов небесам, как это сделали бабушка Юэ и старая бабушка? — подперев щеку рукой, спросила Фан Цинъюэ.

Фан Чжицуй устремила взгляд вдаль. Ветер развевал её распущенные волосы. Последнее время она спала урывками, и её волосы уже не блестели так ярко, как при первой встрече с Фан Хуайе, а казались тусклыми и сухими. Она дотронулась до кончиков прядей и тихо ответила:

— Мне не выстоять в этой борьбе. Если я попытаюсь найти путь к спасению, мне придется просить помощи у других, и тогда с ними случится беда, они понесут наказание, как и бабушка Юэ с остальными. Как думаешь, сможешь ли ты вынести на себе двойное возмездие?

Фан Цинъюэ молчала. Она не могла. Даже ту долю возмездия, о которой только что узнала, она несла с содроганием и страхом.

— Видишь ту гору? — Фан Чжицуй не стала продолжать тему, лишь указала на гряду гор, возвышающуюся за рисовыми полями. Одна из вершин выделялась на фоне остальных своим насыщенным темно-зеленым цветом.

— Кажется, это та самая гора, где похоронили старую бабушку? — неуверенно спросила Фан Цинъюэ.

— Верно. Сейчас Горный Бог заточен там и влачит жалкое существование. Единственное его отличие от мертвеца заключается в том, что он все еще может поддерживать в себе искру жизни, высасывая её из горы. Поэтому другие горы покрыты свежей, нежной зеленью, а эта уже оделась в густые, темные тона зрелости. Посмотри на меня. На мои волосы. Всего за пятнадцать дней их выпало так много.

Фан Чжицуй зажала концы волос пальцами и слегка потянула. В её ладони без малейших усилий остался целый пучок выпавших прядей.

— Я чувствую, что моя жизненная сила тоже постепенно угасает. Перед смертью человек всегда получает какие-то знаки, но у меня они незначительные. Возможно, в один из дней я просто исчезну. Поэтому мне нужно спешить и успеть сделать то, что я задумала. Если Горный Бог выживет, то и с вами всё будет хорошо, и это, в общем-то, неплохой вариант, — Фан Чжицуй улыбнулась, — Знаешь, что старая бабушка сказала мне в прошлом?

Фан Цинъюэ почесала затылок:

— Разве она не говорила тебе много всякого?

— Нет, я о том времени, когда тетушка Чжэ неожиданно посчитала, что в будущем я могу погибнуть из-за девочки из нашей семьи, — произнесла Фан Чжицуй, — Тогда тетушка Чжэ отвела меня в Зал Предков и начала вычислять Бацзы всех девочек в нашем роду. В конце концов она нашла данные Фан Хуайе. Она сильно нахмурилась, так что между бровями залегла глубокая складка, и велела мне держаться от нее подальше, надеясь, что так удастся избежать беды. Тетушка Чжэ невероятно сильна в расчетах Бацзы, но в остальном она бессильна. В то время она ночи напролет сидела в комнате, листая книги, а я играла во дворе. Как-то раз старая бабушка пришла навестить нас, принеся с собой курицу. Улучив момент, когда тетушка Чжэ отвлеклась, она тайком отвела меня в сторону и сказала: «Цуйцуй, если в будущем встретишь Фан Хуайе, составь ей компанию в пути, пройди с ней хоть немного». Я спросила её, почему я должна это делать, ведь именно из-за нее мне грозит смерть. И как ты думаешь, что она мне ответила?

Фан Цинъюэ покачала головой:

— И что же она сказала?

— Она сказала, что надеется, что я пройду часть пути вместе с Фан Хуайе, и просила меня не ненавидеть ту из-за результатов гадания. Она сказала, что, возможно, когда я пройду с ней этот путь до конца, то смогу всё понять и принять.

— И ты всё поняла?

Фан Чжицуй не ответила на этот вопрос. Она лишь звонко рассмеялась и начала напевать мотивчик. Это была песня, которую Фан Цинъюэ знала очень хорошо.

Ветер легок, вода прозрачна, встречи и разлуки в жизни, как ряска на воде.

Сны так трудно отыскать, трудно их судить, видны лишь беседки вдоль долгой дороги.

Горы не дадут опоры, вода не даст приюта, густая трава провожает знатного господина.

Облака легки, ивы зеленеют, кукушка плачет так, что невыносимо спрашивать.

Это была песня Чэнь Сысы «Гора на пути, река на пути» — очень старая композиция. Фан Чжицуй тихонько напевала, а Фан Цинъюэ её не перебивала. Они просидели так в полном оцепенении больше десяти минут, после чего Фан Чжицуй поднялась на ноги, похлопала старушку по спине и с улыбкой спросила:

— Тетушка Юэ, ты хочешь жить?

— Конечно, хочу, — ответила Фан Цинъюэ.

Фан Чжицуй присела на корточки и негромко произнесла:

— Тогда помоги мне сделать кое-что, то, что ты уже однажды делала.

Она вложила в руку Фан Цинъюэ записку.

— Я знаю, ты сможешь это прочесть. Когда проснешься после сна, сделай всё, что здесь написано.

Фан Цинъюэ развернула бумажку, в её глазах мелькнуло понимание. Казалось, она хотела что-то сказать, но в итоге так и не проронила ни слова, лишь нерешительно кивнула и ответила:

— Хорошо, я всё сделаю.

— Тетушка Юэ, я пошла, — Фан Чжицуй развернулась и направилась к своей машине.

Фан Цинъюэ, с запозданием осознав её слова, спросила вслед:

— Куда ты?

— Домой, — Фан Чжицуй помахала рукой, — Давно не видела тетушку Чжэ, поеду посмотрю, чем она занимается.

Но на самом деле Фан Чжицуй поехала прямо к подножию горы. Она была здесь этим утром, и вот приехала снова. Она еще не успела добраться до вершины, как из лесных зарослей, подняв голову, выполз остромордый змей. Его хвост дрожал, барабаня по опавшей листве. Змей с затянутыми желтой пленкой глазами встретился взглядом с Фан Чжицуй, тонко высовывая раздвоенный язык. Щитомордник выглядел очень старым. Склонив голову набок, он не делал никаких попыток напасть.

Фан Чжицуй осталась стоять на месте. Достав из кармана несколько листов ритуальной бумаги, она сожгла их перед ним.

— Подожди еще немного, мне нужно успеть попрощаться. Я не заставлю тебя ждать слишком долго.

Старый щитомордник словно понял её слова. Дождавшись, пока жертвенная бумага прогорит на земле, он скользнул обратно в лесные заросли и скрылся из виду. Только тогда Фан Чжицуй вернулась к машине и на этот раз действительно поехала к дому тетушки Чжэ.

Тетушки Чжэ не было дома, но главные ворота были распахнуты настежь. Фан Чжицуй вошла в главный зал, прямо по центру возвышалась статуя Владычицы Сюаньнюй, взиравшая на нее с высоты. Фан Чжицуй взяла из подставки три ароматические палочки и подожгла их, наблюдая, как в воздух поднялись струйки дыма.

Она опустилась на колени перед Владычицей Сюаньнюй с более благоговейным выражением лица, чем когда-либо прежде. Если у человека есть возможность жить, кто же захочет умирать? Но если в итоге выжить может только один, то пусть это будет Фан Хуайе, так тоже неплохо.

Фан Цзюаньхуай посвятила всю жизнь своей старшей сестре, желая лишь одного, чтобы та осталась в живых. В детстве, слушая слова старой бабушки, Фан Чжицуй втайне думала: а вдруг цепляться за последнюю соломинку — не такая уж плохая идея? Ей всё равно суждено было рано умереть, так почему бы не встретиться с тем, чья судьба была переплетена с её собственной смертью?

Тогда она размышляла: старая бабушка и остальные наверняка что-то знают, и если ей удастся зацепиться за какой-то шанс, то, может, появится хоть ниточка к спасению? Чтобы найти путь к жизни, нужно искать его именно там, где кроется твоя смерть. Люди, живущие на этом свете, неизбежно питают хоть какие-то иллюзии.

Юная Фан Чжицуй считала себя ужасно умной, полагая, что старая бабушка ни за что не раскроет её истинных замыслов. В то время она с нетерпением ждала появления Фан Хуайе.

Каждый год, когда та приезжала навестить родных на Новый год, Фан Чжицуй лишь издали бросала на нее взгляд, ведь тетушка Чжэ категорически запрещала им общаться. Самым близким расстоянием между ними за все эти годы был случай, когда Фан Чжицуй, желая разглядеть её лицо, потащила тетушку Чжэ в дом старой бабушки с новогодними поздравлениями и разминулась с уезжающей Фан Хуайе.

Эта красивая, утонченная девочка сидела в легковой машине, которую вела её мать, и со свистом промчалась мимо. А она осталась стоять на месте, фиксируя взглядом номерной знак, запечатлевая её лицо в своей памяти и ожидая момента, когда их пути в будущем пересекутся. Умела ли старая бабушка провидеть будущее? Могла ли она предвидеть, что эта девчушка, завлеченная в её расчеты, в будущем действительно добровольно отдаст жизнь ради гостьи, пришедшей издалека?

В доме было так тихо, что Фан Чжицуй успела передумать обо многом, но в большинстве своем перед ее взором возникали картины, связанные с Фан Хуайе. Она находила её действительно очень интересным человеком. Дверь в комнату распахнулась. Тетушка Чжэ вошла в дом, ее глаза покраснели, не проронив ни слова, она со всей силы дала ей пощечину.

Раздался звонкий, хлесткий звук. Голова Фан Чжицуй дернулась в сторону от удара. Но она продолжала сидеть на коленях с прямой спиной, а взгляд её темных глаз был невероятно упрямым.

— Я с таким трудом вырастила тебя, а ты собралась вот так зазря отдавать жизнь за чужого человека? — Голос тетушки Чжэ, что случалось крайне редко, дрогнул от подступающих слез, — Сколько раз я говорила тебе, будь с ней осторожна, остерегайся её! Она принесет тебе несчастье, она сведет тебя в могилу!

— Она не принесет мне несчастья, — тихо ответила Фан Чжицуй, — Я пошла на это по собственной воле.

Никто её не принуждал. Она сама согласилась на это ради той призрачной ниточки к спасению, которую лелеяла в душе, и, пройдя вместе с Фан Хуайе этот отрезок пути, она абсолютно добровольно шла на смерть. Она вела ее вперед, а Фан Хуайе дарила ей надежду. Правдой это было или ложью, таило ли в себе опасность, за всё ей приходилось отвечать самой, и сейчас она просто проиграла в этой ставке.

Старая бабушка и остальные долго использовали её в своих целях, но путь, пройденный бок о бок с Фан Хуайе, стал одним из самых ярких впечатлений за все её двадцать с лишним лет жизни.

— Ты сейчас смеешь мне перечить? — в гневе упрекнула её тетушка Чжэ, хотя слезы против её воли катились по щекам, — Мне уже под пятьдесят. В нашем ремесле редко кто доживает до глубокой старости. Я не могу относиться к этому с пониманием! Я хотела, чтобы рядом со мной осталась девчушка, которая бы заботилась обо мне. Ты хочешь, чтобы я, седая старуха, хоронила тебя, молодую? Ты вознамерилась пройти с ней весь путь, а я не смогла тебя ни остановить, ни удержать. У тебя всегда находилась тысяча и одна причина возразить мне, и мне оставалось лишь беспомощно смотреть, как ты дошла до сегодняшнего дня. Неужели ты не хочешь побыть со мной хотя бы последние несколько лет? Может быть, я сама скоро умру, может быть, я успею умереть раньше тебя! Всё то, что делали старая бабушка и остальные, могу сделать и я!

— Но если подождать еще несколько лет, может погибнуть слишком много людей. Да и я просто не дотяну до того времени, тетушка Чжэ, — Фан Чжицуй устремила взгляд на статую Владычицы Сюаньнюй, и уголки её губ слегка тронула улыбка, правда, вышло это натянуто, — Вы больше всего на свете верите в судьбу. Жить с честью и умереть с достоинством — вот чего вы хотите больше всего. Разве я могу допустить, чтобы на вас пало небесное возмездие? У меня за эти годы накопились кое-какие сбережения, я всё оставила вам.

— Не нужны мне твои деньги! — гневно отвергла тетушка Чжэ, — Если у меня забирают живого человека, на кой мне деньги?! Фан Чжицуй, ах ты неблагодарная дрянь, зря я растила тебя столько лет!

— Мама.

Это единственное слово заставило яростный поток речи тетушки Чжэ мгновенно оборваться. Она бессильно опустилась на пол и закрыла лицо руками.

— Ты с самого детства не хотела звать меня мамой и не хотела звать наставницей, всё твердила: «тетушка Чжэ», «тетушка Чжэ». Я думала, ты за всю жизнь так и не соизволишь назвать меня матерью. А теперь что? Понадобилась от меня помощь, так сразу вспомнила?

Фан Чжицуй пристально посмотрела на нее и тихо произнесла:

— Нет... Просто почувствовала, что у меня осталось совсем мало времени, и захотелось почаще называть тебя так. Не то чтобы я не хотела так тебя называть... Ты ведь знаешь, какими были мои родные родители. Это правда не самые лучшие воспоминания и не самое лучшее обращение. Ты сжалилась надо мной, поэтому тебе было всё равно, как я тебя называю. Но если бы у меня действительно была мама, я бы и в самых сладких снах мечтала, чтобы ею была ты.

— Не надо... — Тетушка Чжэ уже рыдала навзрыд, — Не говори больше ничего.

Она подползла ближе и крепко обняла Фан Чжицуй, припав к её плечу:

— Это мама бесполезная, не смогла тебя спасти... Что же мне делать...

Под давлением нахлынувших чувств тетушка Чжэ поддалась эмоциональному срыву, полностью потеряв над собой контроль, чего с ней прежде никогда не случалось. В этот миг она словно сама превратилась в маленького ребенка, растерянного, беспомощного, потерянного и убитого горем.

Лишь сейчас она с внезапной отчетливостью осознала, что Фан Чжицуй исполнилось уже почти двадцать пять лет. Из маленькой, смуглой девчушки она выросла в статную, взрослую девушку. В её плечах было достаточно силы, чтобы уже заметно постаревшая тетушка Чжэ могла вот так прижаться к ней и найти в ней опору.

Фан Чжицуй не хотела плакать, но слезы в уголках глаз было уже не сдержать, и они покатились вниз, закапав с подбородка. Она шмыгнула носом и произнесла совсем тихим, едва слышным голосом:

— Я надеюсь, что в будущем вы сможете присмотреть за Фан Хуайе... Хорошо?

Тетушка Чжэ ничего не ответила, но и возражать не стала.

— А кто рассказал вам обо мне? — спросила Фан Чжицуй дальше.

Возможно, с того момента, как Фан Хуайе вошла в деревню, тетушка Чжэ каждый день неустанно высчитывала судьбу Фан Чжицуй. Но с каждым разом вычисленный остаток жизни становился всё короче и короче. Она не могла изменить волю Небес, и ей оставалось лишь смотреть, как её дочь шаг за шагом приближается к гибели.

Она была благочестивой и осторожной гадалкой. Будучи самоучкой, сменившей жизненный путь на полдороге, она уже совершила нечто невероятное, досконально овладев искусством гадания. У нее не было глубоких шаманских корней, как у Лю Цюньфан, не было своры помощников, но всю свою душу и все силы она вложила в Фан Чжицуй, даже отлично понимая, что той, скорее всего, суждено умереть молодой.

За все эти годы она испробовала на Фан Чжицуй немало странных и редких способов, но никогда не шла против законов мироздания, потому что была не способна сломать или искалечить чужую судьбу ради собственной выгоды. И потому все эти попытки потерпели крах. За столько лет она, по сути, уже давно смирилась с этим в своей глухой безысходности.

Но то, что сделали старая бабушка и остальные, заронило в душу тетушки Чжэ хрупкую надежду. Она сквозь пальцы смотрела на сближение Фан Чжицуй и Фан Хуайе, желая проверить, нельзя ли использовать опыт старшего поколения, в крайнем случае пройдя тем же путем снова. Однако такой метод невозможно было легко скопировать, а уж в отношении Фан Чжицуй и подавно.

Никто не знал, каким мертвым пепелищем стала душа тетушки Чжэ, когда та обо всем узнала. Конечно, в том, как всё обернулось к настоящему моменту, нельзя было винить Фан Хуайе. Фан Чжицуй выросла на её глазах, и тетушка Чжэ слишком хорошо понимала, о чем думает её девочка. Но она всё равно не могла сдержать слепой злобы и досады. Её горю некуда было вылиться. Она не знала, что делать: женщина, умудренная почти полувековым жизненным опытом, оказалась абсолютно беспомощной. Лишь спустя долгое время тетушка Чжэ глухо отозвалась:

— Фан Хуайе позвонила и рассказала мне. Она скоро будет здесь.

Фан Чжицуй на мгновение замерла, похлопала её по плечу и заботливо попросила:

— Вы должны беречь себя в будущем. Пять зол и три лишения в нашем ремесле — это не абсолютная неизбежность. Если я уйду, может быть, мне удастся забрать с собой часть вашей кармы.

— Мне это не нужно, — снова и снова повторяла тетушка Чжэ, — Не нужно...

Фан Чжицуй и сама не помнила, о чем еще долго и сбивчиво шепталась с тетушкой Чжэ, но когда она переступила порог и вышла из этих дверей, то не удержалась и оглянулась назад. Солнечный свет отбрасывал четкий силуэт: тетушка Чжэ стояла у дверей с уже спокойным лицом, но казалась постаревшей сразу лет на десять, а за её спиной возвышалась темная статуя Владычицы Сюаньнюй. Зажженная Фан Чжицуй ароматическая палочка окутывала комнату клубами белого дыма, и сквозь эту дымчатую пелену милосердные глаза богини словно провожали ее в последний путь.

***

Цзян Чжо много дней подряд спасался бегством, и душа его постоянно находилась в напряжении, но теперь, стоя с незнакомцем рука об руку в какой-то глуши, он почувствовал всю абсурдность происходящего:

— Если я правильно помню, ты не можешь просто так выходить из пещеры, но теперь идёшь со мной. Тебе это не повредит?

Тот ответил:

— Нет. Я останусь только на два часа.

Цзян Чжо сказал:

— О? Даже если пойдёт дождь, ты можешь пробыть снаружи только два часа?

Тот, уводя его вперёд, приглушенно ответил, и его голос немного отличался от того, как он звучал в пещере, должно быть, он снова притворялся:

— Два часа для меня уже долго. Дождь не так уж сильно на меня влияет. Иногда я могу появиться лишь на мгновение.

Цзян Чжо с повязкой на глазах отставал от него на шаг, вспоминая его прошлые слова:

— Если ты боишься, что, выйдя в мир, потеряешь контроль, я могу нарисовать тебе талисман.

Тот ответил:

— Не надо.

Цзян Чжо сказал:

— Добрый брат, пусть тебя не обманывает мой плачевный вид, рисовать талисманы я умею очень хорошо.

Ответ мужчины звучал лениво:

— Разве твой добрый брат не коралловый кулон?

Цзян Чжо возразил:

— Я случайно его так назвал.

Тот сказал:

— Коралловый кулон — твой добрый брат, меч тоже твой добрый брат. У тебя слишком много добрых братьев, я не хочу быть одним из них.

Цзян Чжо подумал: «И верно, он угадал. Не только коралловую подвеску и меч Буцзин, но даже цветы и деревья на горе Бэйлу я называю добрыми братьями».

Тот спросил:

— Ты идёшь на гору Лянь, чтобы помочь ещё одному доброму брату забрать его меч?

Цзян Чжо ответил:

— Да, но мне нужно сделать ещё кое-что.

Тот сказал:

— Я знаю.

Цзян Чжо слегка удивился:

— Ты знаешь?

Тот сказал:

— Ты идёшь убить человека.

Он говорил так уверенно, словно хорошо знал Цзян Чжо. В этот момент с неба начался дождь, капли падали на их сцепленные руки. Цзян Чжо вдруг рассмеялся:

— Да, я иду убить человека. На самом деле, всю дорогу я думал о том, как я его убью.

Тот спросил:

— Это он вонзил в тебя четыре иглы, запечатавшие твои силы?

Цзян Чжо ответил:

— Да.

Тот сказал:

— Тогда будь осторожен. Не позволяй ему подняться на вершину.

В предыдущих разговорах он проявлял мало интереса к другим, но сейчас вдруг специально упомянул об этом, и Цзян Чжо удивился:

— Почему?

Тот сказал:

— На вершине Лянь есть построение, призывающее зло, которое может вырвать души из реки Циюань. Его заклинания таинственны и коварны, он может черпать силу из таких построений.

Цзян Чжо задумался:

— В ту ночь его действительно окружал чёрный туман, он не был похож на выходца из какой-либо школы…

Он вспомнил ночь, когда Ли Юнъюань атаковал Цзин Юя, но тот отразил его тремя таинственными заклинаниями, и это привело к тому, что бессмертный мастер выплюнул кровь и не смог продолжать бой. Неужели в ту ночь Цзин Юй тоже установил построение для призыва обиженных душ в городе Сяньинь?

К сожалению, Небесное Ведомство было настолько незначительной школой, что Цзян Чжо почти ничего о них не знал. И не только он, полмесяца назад никто бы не поверил, что в такой маленькой школе найдётся человек, способный сравниться с Ли Юнъюанем. Сейчас, когда Цзин Юй приобрёл известность, он был всего лишь Великим чиновником, но главой Небесного Ведомства был кто-то другой. Подумав об этом, Цзян Чжо спросил:

— Ты знаешь о горе Чжуаньман?

Тот ответил:

— Высочайший столп?

Цзян Чжо кивнул:

— Да, Высочайший столп называется горой Чжуаньман. Тот, кого я хочу убить, родом именно оттуда. Теперь я думаю, что это место находится рядом с Небесным Рвом, который сам по себе является зловещим местом.

На самом деле, несколько сотен лет назад в мире было не «три горы и шесть областей», а «четыре горы и шесть областей». Под «четырьмя горами» подразумевались четыре столпа, поддерживающие Небеса, и по поручению божеств, хранили священные сокровища Праматери Цзюму и охраняли Бесконечное Небесное море. Но позже два столпа, восточный и южный, неожиданно обрушились, и Бесконечное Небесное море накренилось и хлынуло вниз, пробив в земле пропасть длиной в тысячи ли, такую глубокую, что дна не было видно, и она поглотила десятки тысяч людей. Чтобы остановить море, восточная и южная школы принесли в жертву священные сокровища и призвали божество по имени Чжуаньман. Чжуаньман, почувствовав волю Небес, в тот же миг обратился в гору, выросшую рядом с пропастью, и с тех пор стал высочайшей горой в мире, которую сегодня называли горой Чжуаньман.

С её появлением угроза Небесного моря была устранена. Это было бы радостным событием для всех, но никто не ожидал, что в тот же день, когда Чжуаньман стал горой, в Небесном Рву родится новое божество, омытое водами Небесного моря, которое станет воплощением злобы и ненависти. Говорили, что стоило ему открыть глаза, как Новолуние и Пламя разлуки сжигали всё вокруг, и куда бы оно ни направлялось, бедствия и несчастья следовали за ним… Именно поэтому река Циюань, вытекающая из Небесного Рва, была полна злой и мстительной энергии, и каждый год её приходилось усмирять совместными усилиями всех известных школ.

Цзян Чжо блуждал в этих мыслях, не замечая, как дождь усилился. Лента намокла и начала сползать. Он слегка приоткрыл глаза и сквозь щёлочку, не успев ничего разглядеть, ощутил, как его глаза снова закрыли. Мужчина стоял совсем близко:

— Мы прибыли.

Цзян Чжо спросил:

— Ты уже уходишь?

Дыхание того было лёгким, он склонил голову, словно глядя на ребёнка:

— Ты не хочешь, чтобы я уходил?

Цзян Чжо, всё ещё сжимавший меч другой рукой, легко улыбнулся:

— Я…

— Ты не можешь мне улыбаться, — перебил тот.

— Даже один раз? — спросил Цзян Чжо.

Температура того человека ощутимо повышалась. Он отчётливо помнил:

— Когда ты сказал «убить», ты уже улыбнулся один раз.

Цзян Чжо сказал:

— Хорошо, послушай меня. Хотя у меня много добрых братьев, я никогда не встречал настолько подходящего мне друга, как ты. Сегодня я поднимусь на гору Лянь. Если мне удастся сделать два дела, я угощу тебя вином.

Этот путь был опасным, будь то захват меча Ли Юнъюаня, и убийство Цзин Юя, они требовали от него готовности пожертвовать жизнью. Он подумал ещё немного и добавил:

— Мне следовало бы ещё раз спросить твоё имя. Но если я не справлюсь с этими двумя делами, то и спрашивать будет бессмысленно… В следующий раз, когда мы будем пить, я спрошу тебя еще раз. Хорошо?

Мужчина не ответил. Повязка на глазах Цзян Чжо ослабла и скользнула по переносице. Он поймал её и открыл глаза, но увидел перед собой густую пелену дождя, а рядом никого не было. Тот уже ушёл.

Цзян Чжо не был опечален. Небо совсем рассвело, он стоял на перекрёстке и, подняв голову, смог разглядеть очертания пика Лянь. Вершина скрывалась в облаках, её силуэт напоминал богиню, утирающую слёзы, при взгляде на которую невольно охватывала жалость, потому её название происходила от слова Жалость. Возможно, из-за погоды защитное заклинание у подножия горы было хорошо заметно, мерцая золотыми лучами сквозь лес.

Любая уважающая себя школа устанавливала такие защитные заклинания вокруг своей территории, они действовали как барьер, не позволяя чужакам проникнуть внутрь. Цзян Чжо был знаком с этим типом заклинаний: он просто наложил на себя чары сокрытия и шагнул внутрь. Однако он не стал сразу подниматься на гору, а сначала переоделся и отправился разузнать новости в городке у подножия.

— Сегодня дождь льёт, торговля совсем плоха! Братья, давайте пить вино, раз собрались. Есть какие-нибудь новости? — говорили в старой, покосившейся винной лавке у ворот.

Там собралось несколько солевозов. Они сидели группами, заказав несколько тарелок арахиса и холодного мяса, и обменивались новостями.

— Да какие могут быть новости! Все болтают о деле в городе Сяньинь.

— Это дело наделало много шума. Недавно состоялось Собрание десяти тысяч школ, говорят, на него собрались все кланы и школы двух южных областей. Такое зрелище, говорят, поважнее, чем перемирие шести областей.

Несколько человек, сидевших в центре, пользовались большим уважением. Один из них, закусив мясом, посмеивался над другими:

— Чего вы так удивляетесь? Что такого особенного в двух южных областях? С тех пор как школа Цянькунь пришла в упадок, тамошние школы стали совсем никчемными!

Другой поддержал:

— Да-да, раньше часто говорили о Четырёх горах. Теперь даже школа Посо уже не та, что раньше, что уж говорить о школе Цянькунь!

Тот, что закусывал, сказал:

— Школу Посо ещё можно упомянуть. Вы несколько дней сидели дома и не знаете? Нашёлся один ученик этой школы, причём, говорят, ученик самой Ши И, который на Собрании десяти тысяч школ избил старого старейшину Хуана из клана Шаман, да ещё и назвал себя сообщником Ли Юнъюаня, чем так разозлил Ли Сянлин, что она обнажила меч!

Говорил он с преувеличениями, так что все присутствующие, взволнованно столпились вокруг него, содрогаясь от его слов. Кто-то с изумлением спросил:

— Если Ли Сянлин обнажила меч, то этому ученику из школы Посо, наверное, не удалось выжить?

Закусывающий вино ответил:

— Ну конечно! Говорят, он на месте исторг кровь и упал замертво.

Цзян Чжо, попивая вино рядом, подумал: «Что за чушь они несут». Тот уважаемый человек наконец положил палочки и поманил окружающих:

— Да что там! У меня есть еще кое-какая сплетня, которую стоит вам рассказать.

Все пододвинулись ближе:

— Что за новость?

Он сказал:

— Я слышал, что у того Великого чиновника, что живёт наверху, в последнее время дела идут не очень. Когда будете проходить с товаром мимо, будьте осторожны, чтобы не навлечь на себя его гнев.

На горе Лянь был только один Великий чиновник, тот самый Цзин Юй, который сейчас залечивал раны. Все недоумевали:

— Он же герой, прославился на все шесть областей и спас город. С чего бы ему плохо жить?

Тот ответил:

— Подробностей я не знаю, но слышал от других братьев, что глава Ведомства недавно послал ему приказ и очень жёстко его отчитал. Он достаточно хитер, чтобы теперь засесть на горе под предлогом зализывания ран и никому не показываться.

Другие удивились:

— Вот странно! Он сейчас на пике власти. Какую же оплошность он мог допустить, чтобы глава ведомства решил обрушиться на него именно сейчас?

Говоривший, отхлебнул вина:

— Кто знает? Говорят, настроение у него в последнее время ужасное. Бьёт всех без разбору и убивает по всей горе — страх один!

Другой подхватил:

— Глава ведомства набрасывается на него, а он на других. Когда я поднимался на гору, то видел, как он собрал учеников и заставлял их изображать Ли Юнъюаня… нескольких он убил!

Все уже что-то об этом слышали, и кто-то заметил:

— У него такой нрав: кроме своего младшего брата он никому не показывал доброго лица. Бедный Ли Юнъюань, мало того что уже умер, так его ещё сто раз убивать будут…

Они боялись Цзин Юя даже больше, чем Ли Юнъюаня, которого теперь повсюду проклинали. Тот, кто закусывал, сказал:

— Он ненавидит Ли Юнъюаня до глубины души, даже слова Лэйгу слышать не желает. Если у кого в имени есть эти иероглифы, меняйте, пока не поздно! А то услышит, и либо изобьёт, либо головы лишит.

Только они это говорили, как вдруг занавеска откинулась, и вошёл ученик в белом. Он холодно оглядел их:

— Ах вы, вонючие попрошайки! Смеете обсуждать Великого чиновника у него за спиной!

Эти слова тут же повергли солевозов в панику, а говоривший вскочил и принялся хлестать себя по щекам:

— Не смели, не смели! Просто вино ударило в голову, помутился рассудок…

Ученик отрезал:

— Хватит болтать! Взять их всех и увести!

Эти негативные, мрачные эмоции он использовал как пищу для своего художественного чутья, ведь если художник не вычерпает себя до дна, разве сможет он создать произведение, способное тронуть чужую душу?

Ся Сицин, которым восхищались и увлекались окружающие, чувствовал себя в безопасности, во всяком случае, он сам так считал. «Все меня любят, все они влюблены в меня. Разве может такой человек, как я, быть несчастным?»

Но теперь, похоже, появился один странный тип. Он пробился сквозь внешнюю оболочку и устремился прямо к слабому, хрупкому сердцу, которое Ся Сицин выбросил и спрятал в тёмном чулане, приближаясь к самой опасной зоне. В голове завыла тревожная сирена. Врождённый инстинкт самосохранения заставил его испугаться.

— Другого раза не будет, обещаю, — Ся Сицин сам отступил, вырвавшись из этого объятия, и с привычным, отработанным до автоматизма цинизмом улыбнулся Чжоу Цзыхэну.

Всё это было лишь защитной реакцией на стресс. Чжоу Цзыхэн немного опешил, он думал, что это объятие продлится немного дольше. Ся Сицин похлопал его по плечу и указал рукой в конец коридора:

— Поднимаемся.

С этими словами он обошёл Чжоу Цзыхэна и пошёл вперед.

— ...Ладно.

Кажется, он только что слишком сильно выдал себя, слишком очевидно волновался и слишком очевидно злился. Ладно, это всё пустяки. Самое главное, что чувства к нему слишком очевидны.

В подвале совсем не было воздуха, и от этой духоты становилось тяжело в груди. Чжоу Цзыхэн следом за ним, молча покинул подземный переход. По традиции участники сами снимали закадровые материалы. Чжоу Цзыхэн сам попросил себе камеру и подошел к Жуань Сяо:

— Давай снимать вместе.

— Мы? — Жуань Сяо удивленно посмотрела на предложившего это Чжоу Цзыхэна, а её глаза бессознательно начали искать в комнате силуэт другого человека, — ...Ты уверен?

— Да.

— А почему со мной, а не с Ся...

Чжоу Цзыхэн быстро перебил её:

— В каждом временном пространстве я перемещался только ради твоего спасения, к тому же в итоге в пространстве № 3 мы были вместе.

Жуань Сяо с выражением лица «что за чушь ты несёшь» уставилась на Чжоу Цзыхэна:

— Э-э... И это аргумент?

Чжоу Цзыхэн серьёзно обдумал это и предложил альтернативный вариант:

— Тогда я пойду к Шан Сыжую...

— Постой-постой-постой... — Жуань Сяо схватила Чжоу Цзыхэна за локоть и вздохнула, — Ладно, давай снимать вместе.

Пока актёр ещё не начал съемку, Жуань Сяо толкнула его локтем:

— Эй, что случилось? Почему ты не с Ся Сицином?

— Ничего.

— Поругались? Это же не из-за того, что он сегодня подставил тебя и ты проиграл? — голос Жуань Сяо неожиданно стал громче.

Чжоу Цзыхэн испытал раздражение и невольно нахмурился:

— Да, именно потому, что из-за него я проиграл.

В определённом смысле этот повод был абсолютно достаточным.

— Вот как... Вы двое действительно ни в чём не уступаете друг другу, это немного отличается от моих представлений, — Жуань Сяо усмехнулась, — Сначала я думала, что у вас плохие отношения, но иногда кажется, что хорошие. Даже не знаю, почему вы не можете постоянно быть нежны друг к другу?

Такой поворот... Чжоу Цзыхэн нахмурился и уставился на сияющую умилённой улыбкой Жуань Сяо:

— Почему ты хочешь, чтобы мы с ним постоянно были нежны друг к другу?

Жуань Сяо многозначительно посмотрела на него и толкнула его вперед:

— Потому что я тоже фанатка пары ЦзыСи!

В одной съёмочной группе четыре участника: один — фальшивый фанат, желающий с ним переспать, вторая — фанатка, желающая посмотреть, как он переспит с фальшивым фанатом, а оставшийся создал с фальшивым фанатом конкурирующую пару...

Замечательный состав.

— Хватит шутить.

— Я не шучу, я серьёзно.

— Не надо, пожалуйста, перестань быть фанаткой.

— Не буду, я требую вашего совместного контента!

Жуань Сяо шумела позади, а идущий впереди Чжоу Цзыхэн с улыбкой ускорил шаг, чтобы оторваться от неё. Он держал в руках камеру, и как только вышел из комнаты, сразу в кого-то врезался.

— Извини... — извинение вылетело на автопилоте, но оказавшийся перед ним человек был Ся Сицином.

— Ничего...

Тот прикрыл грудь, в которую пришёлся удар камерой Чжоу Цзыхэна. Его прекрасные персиковые глаза слегка сощурились в улыбке, которая казалась искренней, но не совсем настоящей. Его взгляд сместился на Жуань Сяо, остановившуюся у Чжоу Цзыхэна за спиной:

— О чём разговариваете? Выглядите такими счастливыми.

Жуань Сяо замерла на мгновение и, вспомнив, что Чжоу Цзыхэн не захотел снимать с ним, решила прикрыть его:

— Ни о чём, просто просила селфи-бонусы для фанатов Цзыхэна.

— Вот как, — Ся Сицин зачесал назад спадавшие на лоб длинные волосы и перевёл взгляд обратно на Чжоу Цзыхэна, изобразив подобающую фанату восхищённую улыбку, — Ты действительно давно не выкладывал селфи. Звезда.

Чжоу Цзыхэн уже хорошо изучил его, выделенное им слово «звезда» вызывало недовольство. Он не понимал, откуда у Ся Сицина снова взялась эта враждебность и почему она направлена на него. Как будто тот считал, что он не способен разозлиться.

Чжоу Цзыхэн вполоборота развернулся и передал камеру Жуань Сяо, а потом достал из кармана телефон, а другой рукой резко притянул Ся Сицина к себе. Прижимая его к себе за плечи, он высоко поднял телефон, чтобы они поместились в кадр. Ся Сицин поднял голову и в момент разворота камеры повернулся к нему, уставившись на Чжоу Цзыхэна, а затем с недоброй интонацией спросил:

— Что ты делаешь?

— Делаю селфи.

Раздался щелчок затвора. Чжоу Цзыхэн отпустил Ся Сицина и стал рассматривать сделанную фотографию.

— Не смей выкладывать это в Weibo, предупреждаю тебя.

— Это фан-сервис, — Чжоу Цзыхэн приподнял бровь.

Ся Сицин, хоть и злился, но сохранял на лице неизменную мягкую улыбку:

— Жуань Сяо, ты видишь? Эта звезда сама хочет раскручивать нашу пару, а я был вынужден согласиться на совместное фото.

С этими словами он окликнул Шан Сыжуя, которого стилист как раз уводил на коррекцию макияжа, и покинул комнату.

— Теперь я уверена, — Жуань Сяо цокнула языком, — вы двое точно поссорились.

Чжоу Цзыхэну не хотелось ничего объяснять, и он положил телефон обратно в карман.

— Эй, ты потом выложишь это фото в Weibo? — Жуань Сяо, улыбаясь, подмигнула ему, — Можешь и мне в WeChat скинуть.

— Лучше снимай закадровый контент, — ответил Чжоу Цзыхэн, засовывая руки в карманы и сжимая телефон с тем самым совместным снимком.

Съёмки закадрового материала продлились почти час, и закончились почти к полуночи. Шан Сыжуй обнял Ся Сицина за плечи:

— Я попросил ассистента заказать блюда из самого известного здесь японского ресторана и саке. Приходите ко мне в номер, когда привезут.

Жуань Сяо покачала головой:

— Я слишком устала, глаза слипаются, — она взглянула на часы, — Который час? Если я буду пить и есть посреди ночи, завтра опухну как поросёнок.

Сколько Шан Сыжуй ни уговаривал, Жуань Сяо настояла на том, чтобы поехать домой спать. Ему ничего не оставалось, как переключить всё внимание на Чжоу Цзыхэна, дёргая и умоляя его:

— Не смей сбегать! Мы сегодня должны напиться до беспамятства! У меня давно не было свободного времени, ну пожалуйста, выпей со мной хоть разок!

— Мне скоро на пробы в Пекине...

Шан Сыжуй самодовольно парировал:

— Я спрашивал у Сяо Ло! Твои пробы послезавтра! Не волнуйся, всего одна ночь, саке не опьяняет. Считай, что ты просто расслабляешься после экзаменов. Ну пожалуйста...

Шан Сыжуй тряс его за руку, засыпая уговорами. Чжоу Цзыхэн пропускал их мимо ушей, но его слух всё равно зацепился за разговор стоящих неподалеку Ся Сицина и Жуань Сяо.

— Сицин, ты сменил парфюм? Они очень приятно пахнут, я ещё в аэропорту хотела спросить.

— Эти? Это… моего друга.

— Какой бренд?

— Кажется, «Super Cedar»? Не помню, какое-то глупое название.

— Ха-ха, разве хорошо так говорить о вкусе своего друга …

Он уже почти забыл об этом, позволив уязвимости Ся Сицина разбудить в нём желание защищать, и совсем позабыл о его распущенности. Друг? Скорее друг с привилегиями.

Всё началось по новой, сердце снова ныло, но не болью, а тупой, гнетущей тяжестью.

— Ладно, — Чжоу Цзыхэн поднял голову, уступая Шан Сыжую.

Шан Сыжуй, неустанно преследовавший Чжоу Цзихэна, был поражён внезапной капитуляцией «врага», и после секунды ошеломлённого молчания обнял его:

— Правда? Ты правда согласен? Это так мило с твоей стороны! Ах, как я рад!

Жуань Сяо ушла, и Шан Сыжуй потащил двоих участников шоу вниз. Несмотря на то, что уже была полночь, у выхода всё ещё толпились фанаты девушки. Увидев Шан Сыжуя первым, они закричали:

— А-а-а, Сан-Сан!

— О боже, СяШанЧжоу вышли!

— А-а-а, мои ЦзыСи!

— Хэнхэн! Мамочка тебя любит!

Ся Сицин перед выходом надел маску. Он не любил толпу и давку, но по привычке старался выглядеть максимально дружелюбно: опустив взгляд, он слегка кланялся и махал тем, кто выкрикивал его имя. Шан Сыжуй, будучи айдолом, привык к таким сценам, и совершенно спокойно и профессионально приветствовал своих фанатов. Но Чжоу Цзыхэн, шедший последним, не стал утруждать себя дружелюбием и обратился к фанатам с серьёзным наставлением:

— Спасибо, что ждали так долго, но сейчас уже очень поздно, и это опасно. Что, если с вами что-то случится по дороге домой? Кто будет за это отвечать?

Услышав это, визги мгновенно стихли. Фанаты, словно провинившиеся зверьки, тихо ответили:

— Мы поняли… мы просто хотели на тебя посмотреть…

Ся Сицин сел в микроавтобус Шан Сыжуя и услышал, как Чжоу Цзыхэн позади тихо, но настойчиво наставлял девушек.

— В следующий раз так не делайте.

Смысл этой фразы был примерно тот же, что и у той фразы, которая досталась ему после завершения шоу. Оказывается, это просто сбой в его системе защиты. Он привык заботиться о других, вот и проявил беспокойство о таком психологически нестабильном и потенциально опасном человеке, как Ся Сицин. Воспринять его заботу за что-то личное всерьёз было невероятно глупо. Ся Сицин сел рядом с Шан Сыжуем и, как только машина тронулась, уронил голову ему на плечо.

— Ты чего? — Шан Сыжуй, игравший в телефоне, повернулся к нему.

— Устал и голоден.

Шан Сыжуй, сияя как подсолнух, нежно похлопал его по голове:

— Скоро приедем. Я говорю тебе, та японская кухня просто божественна… И саке у них отличное. Хотя, говорят, напитки в отеле тоже неплохие…

— Давай сделаем селфи.

Ся Сицин перебил его бесконечную болтовню.

— А?

— Сделаем селфи и выложим в Weibo. Мы же только что закончили запись, а они так долго ждали. Пусть получат свою награду.

Голос Ся Сицина был едва слышен, но слова звучали убедительно, а голова по-прежнему лежала на плече Шан Сыжуя.

— Точно! Подкинем сладенького нашим фанатам, ха-ха.

Будучи участником бойзбэнда, которого компания постоянно заставляла играть на публику, Шан Сыжуй знал все эти приёмы досконально. Достав телефон, он сфотографировал их в этой позе, специально сделал крутое выражение лица, эффектно выгнув бровь, чтобы подчеркнуть свою доминирующую роль. Он хотел коснуться подбородка Ся Сицина, но, заметив, что тот в маске, просто указал на него пальцем. Раздался звук затвора. Ся Сицин поднял голову, снял маску и смял её в кулаке.

Чжоу Цзыхэн, ничего не подозревая, закрыл дверцу микроавтобуса и сел на одиночное сиденье у окна справа. Он с беспокойством посмотрел на девушек, всё ещё стоявших снаружи. Опустив голову и пристегнув ремень безопасности, он услышал, как Шан Сыжуй взволнованно закричал ему:

— Эй, Цзыхэн, зайди в Weibo и лайкни мой пост! Я только что выложил!

Чжоу Цзыхэн равнодушно хмыкнул в ответ, достал телефон и обновил ленту Weibo. И тут же увидел новый пост Шан Сыжуя.

[@HighFive Шан Сыжуй: Участник, который на записи программы устал до самозабвения.]

На приложенном снимке Ся Сицин в маске безмятежно лежал на плече Шан Сыжуя. Были видны только его красивые глаза, обманчиво безобидные и невинные.

Что это вообще такое? Чжоу Цзыхэн случайно нажал на кнопку «Домой» и вышел из Weibo. Задержавшись на секунду, он открыл галерею и уставился на последнюю миниатюру в альбоме «Камера», на ту фотографию, которую он сделал против воли. Он сердито открыл её, и его большой палец завис над маленькой синей иконкой корзины в правом нижнем углу. Сжав зубы, он решительно коснулся иконки, словно вымещая злость, и выбрал «Удалить фото».

Затем, не почувствовав ни облегчения, ни удовлетворения, он вернулся в Weibo и поставил лайк посту Шан Сыжуя. Невольно повернув голову, он встретился взглядом с Ся Сицином, который лениво откинулся на спинку сиденья и смотрел на него с полуулыбкой. Чжоу Цзыхэн едва не усмехнулся в ответ. Но потом Ся Сицин показал ему язык. Его подбородок был слегка приподнят, как у озорного трёхлетнего ребёнка.

Благодарности:

@rikena большое гранмуррссси!

Мы с Сяо Хэем развели костер и жарили дикого фазана. Подняв взгляд, я увидела, что принцесса легко двигает руками, её лицо было живым, и, казалось, она совершенно не обращала внимания на свою травму. В свете костра она выглядела прекрасной, как цветок. Концы её повязки были завязаны маленьким бантиком, и это делало её менее отстранённой и добавляло нотку девичьего очарования. Я сглотнула, а затем крикнула Сяо Хэю:

— Перестань пялиться, ладно? Ты сожжешь фазана!

Сяо Хэй, конечно же, понятия не имел, о чём я говорю.

— Кто пялится? — спросил он, глубоко обиженный, — На кого пялится?

— Ни на кого не пялься! И следи за фазаном!

Я заметила приближающуюся принцессу и вскочила, чтобы предложить ей камень, на котором сидела.

— Присаживайтесь, госпожа. Еда скоро будет готова.

Принцесса, казалось, была вполне довольна и без возражений села. Деревья вокруг нас покачивались на ветру. Костёр потрескивал, фазаны сверкали над пламенем. Посреди всего этого сидела принцесса, выглядевшая как настоящая императорская особа. Её внешность резко контрастировала с сельским видом, и всё же мне показалось, что в этой сцене есть какая-то странная гармония.

Однако вскоре я изменила своё мнение, наблюдая за принцессой, деликатно пощипывающей фазана. Чем дольше я смотрела на неё, тем более неуместной она казалась. Ей следовало бы уединиться в своём будуаре, наслаждаться изысканными блюдами из золотых чаш, а слуги должны были бы исполнять все её прихоти. Зачем же она решила подвергнуть себя испытаниям дикой природы? Ах, точно. Из-за разбитого сердца.

Имя Чжао Ишу снова всплыло в моей памяти. Я откусила большой кусок фазана и яростно начала его жевать. Глупышка взглянула на меня, и на её лице появилось понимающее выражение.

— Неудивительно, что у вас так часто бывает несварение желудка, молодой господин Вэй!

Мне нечего было на это ответить.

Несмотря на все разговоры принцессы о том, что «небо — наше одеяло, а земля — наша постель», как только ужин закончился, они с Глупышкой незаметно вернулись в карету, оставив меня и Сяо Хэя спать под открытым небом. Лёжа у догорающих углей в кострище, я чувствовала себя очень обиженной. Разве я не девушка благородного происхождения? Нежно взращённая в заботе девушка? Почему же тогда ко мне другое отношение?

В ту ночь я ужасно плохо спала, и дело было не в недостатке навыков выживания в дикой природе. Вместо этого меня будили отдалённые хрюканье и шипение каких-то зверей, скрывающихся в темноте, и нарастающий ритмичный храп Сяо Хэя. Эти два звука слились в великолепную симфонию, которую я не могла игнорировать.

Как и следовало ожидать, на следующий день я чувствовала себя измотанной. Наш путь пролегал через несколько узких, извилистых горных перевалов, что не улучшало ситуацию: тряска от кареты и лошадей едва не усыпила меня. Мы ехали довольно долго, прежде чем наконец добрались до городских ворот. Солнце всё ещё высоко висело в небе, когда мы прибыли. Пыльные ворота не были ни особенно высокими, ни особенно впечатляющими, но название города, высеченного на вывеске над воротами с агрессивным размахом, немного взбодрил меня: город Чжэчжи. Или, если говорить более буквально, «Город сорванных распустившихся цветов».

В моей голове возник отрывок стихотворения:

За изумрудными перилами вышитый полог свисает,
На багряной ширме — узор из цветущих ветвей.

Образ, возникший в голове, это образ прекрасной женщины, томящейся в одиночестве в своей спальне, тоскующей по прикосновению своего отсутствующего возлюблённого. Цветы, изображённые на ширме, собранные и бережно хранимые в период своего цветения, напоминали о её собственной, одинокой судьбе: она была забыта, несмотря на то, что цвела так же прекрасно, как эти ветви. Название города, отсылающее к стихотворению, возможно, было излишне чувственным и многозначительным.

Тяжело переживая вчерашнюю бессонную ночь, я остановила карету у первой же гостиницы и категорически отказалась сдвинуться с места. Это поставило Сяо Хэя в затруднительное положение. Он взглянул на небо, которое не показывало никаких признаков потемнения, но ничего не сказал, возможно, посчитав, что нет чести в споре с противником, который явно бредил от недосыпа. Он спешился и обошёл карету, чтобы спросить приказ у принцессы.

Я воспользовалась случаем, чтобы сползти с места кучера, откинуться на бок ближайшей лошади и закрыть глаза. Когда я наконец услышала команду принцессы: «Давайте остановимся в этой гостинице на ночь», мне показалось, что это самый приятный звук на свете.

Сяо Хэй отправился с конюхом, чтобы позаботиться о повозке и лошадях, а принцесса, Глупышка и я вошли внутрь и сели за столик у окна. Наш заказ приняли, и вскоре нам подали еду. Принцесса, казалось, совершенно не была смущена окружающей обстановкой, только едва заметно нахмурилась, глядя на жирную столешницу, но проигнорировала это, видимо, намереваясь извлечь из ситуации максимум пользы. Глупышка же, напротив, распахнула окно настежь, высунула голову и стала глазеть во все стороны, как будто никогда раньше ничего не видела в этом мире.

Я чувствовала любопытные взгляды вокруг. Эти сверкающие глаза, конечно же, были направлены на нашу прекрасную принцессу. Ах, эта женщина — настоящая соблазнительница. Казалось, она совершенно не осознавала, какое впечатление производит на собравшихся. На самом деле, в этот самый момент она неторопливо пила чай, удерживая чашку под элегантным углом. Это привлекало как похотливые, так и завистливые взгляды. О, какое бремя это накладывало на её попутчиков, включая меня! В своей типичной сдержанной манере я подвинула стул, чтобы заслонить принцессу от столиков позади меня, и яростно смотрела на зевак, сидящих за столиками передо мной, пока они не отвели взгляд. Довольная своим делом, я наконец отвернулась, и увидела, что Глупышка недоумённо смотрит на меня.

— У вас что, судорога в веке, молодой господин Вэй? — спросила она.

Моя рука остановилась на полпути к чашке, непроизвольно дёрнувшись. Принцесса тихонько хихикнула. Воодушевлённые этим, наблюдатели возобновили свои взгляды, словно восприняв это как разрешение делать это ещё более нагло, чем прежде. Они пронзали меня, словно сотня копий.

Вместо того чтобы снова пытаться их усмирить, я смирилась с неизбежным. Будучи спутником соблазнительницы, мне просто придётся привыкнуть к похотливым взглядам, куда бы мы ни пошли. К счастью, Сяо Хэй вернулся из конюшни. Когда он публично продемонстрировал своё умение при помощи силы рук проткнуть чашку палочкой для еды, глазеть на нас быстро перестали. В глубине души я сожалела о том, что наше общество преклоняется перед насилием. Однако вскоре моё внимание привлек разговор за соседним столиком.

— Из всех талантливых молодых людей, служивших при дворе, лучшим я бы назвал командующего Чжао Ишу.

Говоривший был бледным, хрупким на вид юношей в белых одеждах учёного, который напомнил мне И Чэня. Тема явно вызывала у него энтузиазм, потому что его щеки покрылись нежным румянцем, из-за чего стали похожи на сладкий картофель во время первых заморозков. Он залпом выпил большую чашу вина, нахмурился, а потом снова расслабился.

— В командующем Чжао нет ни высокомерия, ни щегольства, столь распространённых среди сыновей знати. Он занял первое место на императорских военных экзаменах благодаря своим собственным заслугам, не полагаясь на влияние своей семьи, и к тому же в таком юном возрасте! Ещё он очень красив, по крайней мере, так я слышал.

Молодой человек украдкой оглядел комнату и понизил голос.

— Неудивительно, что Третья принцесса влюбилась в него с первого взгляда! Ай-ай-ай, Третья принцесса, самая красивая женщина в империи, ай-ай-ай…

…и вот разговор снова скатился к вульгарным сплетням. Этот человек, будучи учёным, должен был бы заниматься возвышенными государственными делами! Почему же он сплетничал о личных делах императорской семьи средь бела дня? Его цоканье языком, не говоря уже о том, с каким удовольствием он произносил свои замечания, очень напоминало мне управляющего моего отца, так что я мысленно начала подсчитывать вероятность того, что тот в своей беспутной молодости мог иметь внебрачного ребёнка. Вот уж действительно время упадка, печально думала я.

Внезапно кто-то пнул меня под столом. Я возмущённо обернулась и увидела, что Глупышка смотрит на меня с ненавистью, и её взгляд напоминал Сяо Хэя в его самые угрожающие моменты.

— Почему бы вам не передвинуть свой стул к их столу, молодой господин Вэй? Тогда вы сможете слышать их гораздо лучше!

Я растерянно моргнула, глядя на неё, а затем поняла, что так сильно наклонилась в сторону стола учёных, что, строго говоря, больше не сидела за нашим столом. Я поспешно выпрямилась, демонстративно поправляя одежду, и откашлялась.

— Извините. Должно быть, я слишком устал, поэтому засыпаю посреди еды, — я полезла палочками в свою тарелку, подхватила наугад кусочек еды и запихнула его в рот Глупышке, — Давайте же есть!

Я украдкой взглянула на принцессу. По какой-то причине полное отсутствие выражения на её лице вызвало у меня укол вины. Я преувеличенно зевнула и ткнула пальцем в Сяо Хэя.

— Слушай, Сяо Хэй, не мог бы ты в следующий раз храпеть чуть менее величественно? Я не спал всю ночь и теперь умираю от усталости.

Сяо Хэй поднял на меня своё невинное и смущённое лицо и хотел что-то сказать, но его перебила Глупышка, издав оглушительный вопль:

— Тьфу... Вы едите сырой имбирь, молодой господин Вэй?

Она что-то выплюнула. О нет! В спешке, пытаясь заставить её замолчать, я нечаянно запихнула ей в рот большой кусок сырого имбиря. Я вытерла холодный пот со лба, чуть-чуть отодвинула свой стул подальше от неё и заставила уголки рта изобразить подобие улыбки.

— Именно так, мы едим имбирь сырым. Региональные различия, да?

Способность лгать, не моргнув и глазом, оказалась важнейшим навыком выживания, универсальным защитным механизмом, способным отразить атаки со всех сторон. Глупышка затаила дыхание, но ничего не сказала, и я самодовольно потянулась палочками к карпам, стоявшим посреди стола, но их внезапно перехватила другая пара, которая положила в мою тарелку поистине гигантский кусок сырого имбиря.

Озадаченная, я взглянула на величественную обладательницу этих самых палочек для еды.

— Действительно полезная региональная особенность, — сказала она, по-прежнему совершенно бесстрастно, — Отныне, Цзысун, ты будешь единолично отвечать за уничтожение сырого имбиря во всех блюдах, которые нам попадутся.

Я слишком много умничала, и это была вопиющая ошибка. Мне ни в коем случае не следовало пытаться вести словесную перепалку перед принцессой. Мой интеллект был скромен, как один глиняный кирпич, в то время как интеллект принцессы был таким же величественным, как сам императорский дворец. Я никогда не видела этот дворец, но легко могла представить, каким величественным и даже ослепительным он должен быть.

Я мрачно потыкала кусочек имбиря размером с картофелину в своей тарелке. Принцесса, казалось, была чем-то расстроена, но чем именно? Её ум всегда был непостижимо глубоким, и она явно была полна решимости отыграться на мне, но её переменчивость настроения никогда не была столь непредсказуемой. Только когда я услышала упоминание имени Чжао Ишу за соседним столиком, смешанные со звуками болтовни и веселья, до меня наконец дошло, что так она вымещала на мне свою обиду на него!

Я начала подозревать, что в прошлой жизни я осквернила родовую гробницу Чжао Ишу, убила его родителей, похитила его жену и продала его детей в бордель. Иначе почему при его упоминании я так часто попадаю в неприятности? Я никогда не встречала этого человека, к тому же он жил далеко, в столице, а меж тем он уже лишил меня трёх лет свободы, не говоря уже о том, что из-за него я теперь постоянно подвергаюсь психологическому насилию.

В этом настроении, наполненном глубоким чувством жалости к себе, я доела свою еду и извинилась, отправившись принимать ванну. Когда я рухнула на кровать в одной из комнат гостиницы, то всё ещё пребывала в подавленном настроении. Возможно, из-за моего живого ума, доброго нрава и глубокой эмпатии, чувство собственной эмоциональной травмы заставило меня вспомнить о физической травме, которую принцесса получила от рук бандитов накануне. Я начала ощущать необъяснимое беспокойство. Я долго смотрела в угол потолка, где мотылек усердно прятался в коконе, но это ничуть не уменьшило моего беспокойства. В конце концов, я сдалась, встала, накинула на плечи верхнюю одежду, и вышла во внешний коридор, который шёл вдоль верхнего этажа гостиницы и вёл на улицу.

Комната принцессы находилась прямо по соседству с моей. Свет неуверенно мерцал в её окне, моя занесённая рука дрожала так же, как и моё нерешительное сердце, стоит ли стучать. Если подумать, было нелепо так сильно беспокоиться о принцессе! У неё была Глупышка, которая лечила любые раны, какие могла получить её императорская особа, зачем ей был кто-то такой неуклюжий и неловкий, как я? Лучше бы я потратила время на то, чтобы успокоить свою собственную хрупкую, израненную душу.

Я вздохнула, развернулась и нерешительно шагнула обратно в сторону своей комнаты, но остановилась, услышав скрип двери позади себя.

— Смотришь на звёзды за окном в такой поздний час вместо того, чтобы лечь спать? — услышала я насмешливый голос принцессы, — Какое, должно быть, у тебя причудливое настроение, Цзысун.

Я посмотрела на чернильно-тёмное небо, чувствуя, будто меня застали с поличным за чем-то противозаконным. Пристыженно улыбаясь, я развернулась обратно, напоминая себе сохранять спокойствие, я слишком хорошо помнила нашу брачную ночь, когда была застигнута врасплох её великолепным видом. Несмотря на мои усилия, я была очарована тем, что увидела сейчас.

По причинам, известным только ей самой, принцесса надела мужскую одежду: бледно-лунный чаншань изящно спадал с её плеч. Слабый золотистый свет лампы лился из комнаты позади неё, порождая игру теней и света на её лице. Она небрежно улыбалась, её стройная, элегантная фигура как нельзя лучше подходила беззаботному, красивому господину. Как ни странно, моё беспокойное сердце наконец-то обрело безопасное убежище, и теперь мирно пульсировало, свободное от тревог, которые мучили меня весь вечер. Две строчки стихотворения смутно промелькнули в моей голове:

Чей это юноша в поле, такой изящный и свободный

Я задержала взгляд на нефритовом кулоне, висевшем на её талии на красном шнурке. Хорошо, что старшая принцесса не родилась принцем, подумала я. Сколько сердец придворных красавиц она бы разбила своей ослепительной улыбкой?

— Цзысун...

Всё ещё погружённая в свои мысли, я услышала, как принцесса позвала меня по имени голосом нежным, как ручей, и далеким, как сон. Моё сердце замерло, и я обнаружила, что смотрю прямо в улыбающиеся глаза. Уголки её глаз изогнулись ещё сильнее, и взглянув вдаль, она очень размеренно произнесла:

— Однако сегодня на небе нет звёзд, — она помолчала, и её взгляд снова остановился на мне, — Тогда что ты делаешь здесь так поздно, Цзысун? Тебе понадобилась прогулка, чтобы переварить весь съеденный сырой имбирь?

Моё лицо застыло в безмолвной гримасе. Единственными словами, достаточно сильными, чтобы выразить мою боль в этот губительный момент, были строки знаменитой элегии о женской печали:

Ты ранил меня и с улыбкой на губах прошёл мимо…

Это было то самое качество, о котором она в прошлом и помыслить не смела применительно к молодежи. Это качество превосходило даже Фан Цзюаньсюань. И если бы их сестрица Сюань сейчас восстала из могилы, она, пожалуй, тоже признала бы свое поражение. Их, целую отару стариков, Фан Хуайе вместе со своей трусливой мамашей обвели вокруг пальца и заставили плясать под свою дудку. Бабушка закрыла глаза и задумалась. Воспоминания о Фан Мэнцы были слишком блеклыми.

Их с Фан Мэнцы разделяла огромная разница в возрасте, та была слишком молодой теткой. Когда старая бабушка Фан Ицин подобрала ее, та была крошечным, худым и истощенным свертком. В то время Фан Маньюэ во главе стайки младших девочек едва не сходила с ума в поисках способа воскресить сестрицу Сюань. У старой бабушки Фан Ицин было слишком много свободного времени, вот она и оставила этого брошенного младенца у себя, в конце концов, семья Фан была большой и зажиточной, одной лишней ложки каши им было не жаль, да и то, что это девочка, их не смущало.

Когда Фан Мэнцы только подобрали, у нее на шее висела лишь медная плашка с выбитой фамилией «Цзян». Фан Ицин взглянула на нее, холодно хмыкнула и выбросила. Она заявила, что девочке, которую она воспитывает, ни к чему помнить свою прежнюю фамилию. Раз уж она живет у них, то и зваться должна Фан, и имя ей нужно дать красивое. Раз уж никого не осталось подле ее колен, она на склоне лет вырастит еще одну девчушку, просто чтобы скоротать время.

Никто из них не обращал внимания на эту девочку, и домашние дела с ней никогда не обсуждали. Позже, когда ей исполнилось восемнадцать, Фан Ицин скончалась. Справив траур, Фан Мэнцы решила отправиться во внешний мир, чтобы пробить себе дорогу. Она была самым образованным человеком во всем доме: окончила университет, затем поступила в магистратуру, и на этом пути за пределами деревни она действительно добилась определенных успехов, хотя время от времени все же возвращалась домой. После смерти Фан Ицин ей отписали маленький домик в городе, а также несколько му бесплодной земли и участок горы в деревне. По большей части это имущество простаивало, и лишь в городском домике она изредка проездом жила.

Она была очень нелюдимой и робкой женщиной. Раз уж бабушка и остальные не общались с ней, она тоже молчала. Во всей деревне только она одна до ужаса боялась ходить по ночам и после восьми вечера сидела дома. Говорила она мягко и вежливо, к общению не стремилась. В деревне о ней распускали сплетни, но Фан Цзюаньхуай и остальные в конце концов жестко осадили кумушек.

Тогда-то они и были ближе всего к Фан Мэнцы. Они с досадой отчитывали ее за излишнюю мягкость, велели впредь ругаться и, если кто-то говорит гадости за спиной, не трусить и давать в ответ отпор. Она лишь безропотно кивала, а затем протягивала им горсть конфет и с легким заискиванием говорила: «Спасибо вам, угощайтесь конфетами».

В то время ей было за двадцать, но в общении с людьми она вела себя точь-в-точь как ребенок. Фан Ицин слишком сильно ее опекала, а университетская среда, должно быть, оказалась довольно приятной, и именно это и сформировало ее характер. У Фан Цзюаньхуай не оставалось выбора: она приняла конфеты и лишь повторила, чтобы в случае любых обид та возвращалась и рассказывала им.

Однако Фан Мэнцы легко поддавалась влиянию: на словах она соглашалась, но посреди ночи утыкалась в одеяло и горько плакала. Ей не нравилась деревня, не нравилась здешняя атмосфера, поэтому она возвращалась всё реже и реже. Бабушка и остальные поддерживали с этой теткой ровные, ни близкие, ни далекие отношения, пока в один прекрасный день она не вернулась, прижимая к груди своего уже мертвого ребенка, и, обезумев от невыносимого горя, принялась обустраивать поминальный зал.

У Фан Мэнцы не было корней. Единственные ее корни крылись здесь, в деревне Фанцзячун, но после смерти Фан Ицин она всё равно оставалась подобна перекати-полю. С этим ничего нельзя было поделать. То, что собирались предпринять бабушка Юэ и Фан Цзюаньхуай, они ни за что не открыли бы Фан Мэнцы. К тому же Фан Маньюэ скончалась еще в девяносто восьмом году, и, если говорить на чистоту, единственной родственницей Фан Мэнцы оставалась Фан Цзюаньхуай.

Она не хотела хоронить свое дитя. Это был единственный родной человек, которого она сама создала в этом мире, плоть от плоти ее, капля крови ее, неотделимая часть ее самой. Но тело ребенка уже полностью остыло, врачи вынесли заключение, что жизни в нем больше не осталось. Однако смерть этого ребенка подарила бабушке и остальным долгожданный шанс. Они разложили перед Фан Мэнцы все карты, указав ей путь, способный вернуть ее дитя к жизни.

Фан Мэнцы искренне поверила, что ее ребенок сможет ожить. Они обманули ее, скрыв самое главное, и Фан Мэнцы по глупости согласилась. В тот день, когда Фан Хуайе ожила, бабушка и старая бабушка не сдержались. Успех одержимости, длившейся столько лет, заставил их разрыдаться, они обнимали и целовали ребенка. Именно тогда Фан Мэнцы и почуяла неладное. Это был, пожалуй, самый отчаянный и смелый поступок в ее жизни: она выкрала Фан Хуайе и сбежала с ней без оглядки в Шанхай.

Земля и гора были заброшены, дом продан. Она подала резюме в Шанхае. В те времена люди с высшим образованием ценились на вес золота, а магистры еще больше. Она с легкостью прошла собеседование в одном из университетов, став преподавателем, и пустила корни в Шанхае. Она год за годом растила Фан Хуайе, и лишь когда девочке исполнилось восемь лет, окончательно осознала, что дело плохо. Здоровье у дочери было слишком слабым, и за несколько лет она пережила несколько серьезных болезней.

Сердце Фан Мэнцы сжималось от страха. И когда в очередной раз Фан Хуайе, мирно шедшая по дороге, вдруг споткнулась и едва не попала под колеса машины, мать наконец не выдержала и привезла ее обратно в деревню. На этот раз карты раскрыли обе стороны. Старухи понимали, что за столько лет Фан Мэнцы уже прикипела к Фан Хуайе глубокой любовью, поэтому решили пойти с ней на сотрудничество: потребовали от нее в будущем, когда представится возможность спасти Фан Хуайе, оказать им полное содействие.

В глазах бабушки и остальных Фан Мэнцы была поистине жалкой. Она наотрез отказывалась признавать, что ее дочь мертва, хотя сутью Фан Хуайе уже была Фан Цзюаньсюань, и даже полное отсутствие памяти не могло этого изменить. Старухи потакали ей, крутили ею как хотели, позволяя заботиться о сестрице Сюань, чтобы та получила лучшее образование и прожила самую счастливую жизнь. Но кто бы мог подумать, что Фан Мэнцы окажется настолько упрямой женщиной?

Она до самого конца слепо верила, что Фан Хуайе — ее родная дочь. И Фан Хуайе не подвела ее любовь: с тех самых пор, как она научилась лепетать первые слова, она всегда оставалась подле матери, признавая себя исключительно Фан Хуайе.

— Всё... так просто? — тихо, словно в бреду, пробормотала бабушка Юэ.

Услышав это, Фан Хуайе не смогла сдержать едкой усмешки:

— Просто? Моя мама за эти годы ради меня вынесла не меньше мук, чем вы, а страху и тревог натерпелась куда больше вашего. Если бы вы не заговорили об этом, я бы, наверное, и не узнала, что моя мама в прошлом была такой робкой и забитой женщиной. Как вы думаете, благодаря чему она смогла стать отважной? Ей пришлось стать храброй и независимой, только чтобы защитить того, кого она хотела защитить, и сберечь то, что желала сберечь. В эпоху, когда даже средняя школа считалась высоким достижением, она упорно доучилась до магистра, и вам не следовало недооценивать ее внутреннее упрямство. Перед этим упрямством я сама часто чувствую себя никчемной и взираю на него с благоговением.

— Ты очень ею восхищаешься, — заметила бабушка.

Фан Хуайе улыбнулась:

— Разве для дочери восхищаться своей матерью — это не самое естественное дело в мире?

Бабушка погрузилась в молчание, из ее груди вырвался долгий вздох. Это был протяжный вздох, до краев полный сожаления и утраты. Она подняла глаза на Фан Хуайе, а затем медленно отодвинулась вглубь кровати, словно те крохи жизненных сил, что только что вернулись к ней, испарились без остатка. Она легла навзничь, укрывшись одеялом.

— Фан Хуайе, я признаю, что мы с Цзюаньхуай проиграли вашей матери и тебе, — произнесла она, — Но я по-прежнему убеждена, что ты несешь в себе душу сестрицы Сюань. Ты ведь хочешь знать, как умерла сестрица Сюань? Я расскажу тебе сначала об этом, — неторопливо продолжала бабушка, — На самом деле мы и сами толком не знаем. Человек прожил на свете больше двадцати лет, но едва ли пара-тройка людей ведали о ее существовании. У нее не было собственной жизни, не было своей истории. Ее заперли в четырех стенах исключительно из-за любви и опеки близких и друзей, и она не могла этому противиться. Откуда нам тогда было знать, к какому взрыву может привести подавление человека до крайней степени? Тем более когда речь идет о той, кто с самого детства обладал твердым характером и невероятным умом. Пока мы разыгрывали из себя взрослых, она всегда казалась невинной и простодушной девочкой, но стоило случиться беде, и не было человека надежнее нее, даже Цзюаньхуай с ней не сравнилась бы. В один из годов в деревню ворвались бандиты, грабившие всех, кто попадался на глаза. Все деревенские ушли давать им отпор. Не смотри на то, что в обычные дни она крутила нами как хотела, но когда пришло время проявить себя, она ни на секунду не струсила. Опасаясь худшего, нас, младших, спрятали в рисовом сундуке. Когда бандиты едва не обнаружили нас, именно она выбежала наружу, чтобы отвлечь их. Четырнадцатилетняя девчонка вскинула охотничье ружье, которое было ростом с неё, чтобы противостоять ворвавшимся грабителям. Те едва животы от смеха не надорвали: схватили ее за волосы и с хохотом пригрозили, что переломают ей пальцы один за другим. В тот раз она едва не рассталась с жизнью, и лишь благодаря тому, что бабушка Ицин подоспела вовремя, ей удалось уцелеть. Но знаешь что? О ее существовании нельзя было говорить, и в итоге вся эта слава досталась Цзюаньхуай — все вокруг только и твердили, какая та способная да боевая. Как-то раз я пошла к пруду и застала её там: она в полном одиночестве и унынии бросала камушки в воду. Я спросила, не обидно ли ей, что Цзюаньхуай присвоила её заслуги, а она ответила, что вовсе нет, просто на душе немного тоскливо.

Тоскливо оттого, что не может открыто и гордо жить в этом мире; тоскливо оттого, что не может заявить о собственных подвигах; и завистно, что Фан Цзюаньхуай может с гордо поднятой головой принимать чужие похвалы.

Бабушка Юэ не забыла то выражение щемящего одиночества на ее лице. Такая яркая, полная жизни душа, стоило ей проявить хоть каплю грусти, как эта тоска тяжелым камнем ложилась на сердце каждого, кто был рядом. Но в следующий миг она, как ни в чем не бывало, уже паясничала, опиралась на ее плечо и с хихиканьем говорила:

— Да ладно, всё пустяки, мне сейчас весело. Мама в награду пообещала, что я смогу изредка выбираться наружу погулять. И пускай на меня нацепят имя Цзюаньхуай, разве это не значит, что любую нашу проделку можно будет свалить на её голову? Так что если чувствуете вину или благодарность, слушайтесь меня, как я скажу, так тому и быть!

Бабушка Юэ тогда лишь безропотно кивнула, и с тех пор они действительно беспрекословно слушались её. Слушались долгие годы, вплоть до самой её кончины.

— Оставался всего один год, и она смогла бы явиться миру открыто, при полном свете дня. Но она не дотерпела, — продолжала бабушка, — Она так неистово жаждала свободы, что не смогла сдержать порыв. Она обвела всех нас вокруг пальца: сказала, что просто выйдет прогуляться, и больше не вернулась. В те времена кругом царила страшная смута, мы не могли выйти за пределы деревни, и бабушка Ицин строго-настрого запретила нам уходить. Нам оставалось лишь молить небо о ее безопасности и ждать скорого возвращения. Но мы ждали и ждали... а дождались лишь окоченевший труп. Способна ли ты понять эту боль? Если бы мы тогда присматривали за ней строже, если бы держали крепче, она, быть может, осталась бы жива. Перетерпи она этот год, и могла бы идти на все четыре стороны, мы бы даже тайком сбежали вместе с ней, куда бы она ни пожелала. А всё, что случилось потом, вам и так известно. Если ты непременно хочешь выпытать у меня причину ее смерти, то я не смогу ответить. Никто из нас не сможет. Старуха Лю Цюньфан говорила, что на ее душе не осталось обиды, и умирала она без горечи. На теле не было ни единой раны, даже синяка, лишь на шее и лице виднелись следы, то ли от удара чем-то тяжелым, то ли от удушения. Мы по сей день понятия не имеем, через какой ад ей пришлось пройти. Человек, который привез ее тело, просто оставил его нам и бросил на прощание всего одну фразу.

Фан Хуайе наклонилась ближе, поймав ее взгляд:

— Какую фразу?

— Она сказала, что эта девочка достойна глубочайшего уважения. Но почему именно, сестрица Сюань запретила распространяться. Та эпоха была сущей мясорубкой, получить обратно хотя бы целое тело уже считалось великой удачей, а докапываться до истинных причин гибели в такое время было непосильной задачей.

— Значит, на самом деле вы так и не узнали, как она погибла, — на лице Фан Хуайе отразилось искреннее сожаление.

— Да, не узнали. Так что вопрос, который ты мне задала, не имеет ответа.

— Хорошо, — Фан Хуайе кивнула, — Тогда какой путь к отступлению вы приготовили для Фан Жунхуа и остальных?

Бабушка внезапно замолчала.

— Никакого пути нет.

Фан Хуайе настойчиво переспросила:

— Что это значит?

— Это значит, что ярость Горного Бога и то возмездие, которое нам причитается, должны найти выход. Их нельзя ни уничтожить, ни перенести на кого-то другого. Мы бились над этим больше десяти лет, испробовали кучу способов, но в итоге пришли именно к такому выводу. Нам пришлось признать: попытки диктовать свои условия Горному Богу были верхом гордыни. Когда человек идет против воли небес, даже в случае успеха ему приходится платить сполна. Иными словами, кто-то обязан принять весь этот удар на себя. И способ минимизировать потери — сделать так, чтобы всё это бремя взвалил на свои плечи человек, обладающий достаточным весом.

— Ни вы, ни старая бабушка на такое не способны, иначе вы бы сделали это еще до ее смерти, — Фан Хуайе мгновенно нащупала суть проблемы, — Кого же вы наметили на эту роль?

— Мы и так с самого начала были обречены нести этот крест, а потому не могли взвалить на себя чужую карму. Оставалось только выбрать или создать кого-то, кто оказался бы вовлечен в это дело, но при этом изначально не был обязан отвечать по счетам нашей судьбы, — бабушка уставилась в потолок, и в ее глазах окончательно потухла жизнь, — Это был лишь запасной план, он вовсе не обязательно должен был воплотиться в жизнь. В то время у нас с Цзюаньхуай была такая мысль, но больше всего мы хотели принять удар сами. Однако теперь Цзюаньхуай доказала, что это невозможно... мы оказались недостойны...

В одно мгновение Фан Хуайе, словно при вспышке молнии, осознала, о чем именно идет речь. Сердце болезненно сжалось, и волна неописуемой ярости затопила разум. Не помня себя от гнева, она наотмашь пнула край кровати:

— Да вы совсем спятили?! Какого черта вы впутываете сюда невинных людей?!

Этот удар был нанесен со всей силы, металлическая больничная койка оглушительно загрохотала, и бабушка едва не соскользнула на пол. Фан Хуайе одним рывком схватила ее за воротник больничной робы и яростно прорычала:

— Что вы в свое время наговорили Фан Чжицуй?! Почему она с первого же дня, как я ступила в деревню, с такой готовностью принялась мне помогать?!

Фан Жунхуа, которая уже целую вечность переминалась с ноги на ногу у двери, услышав страшный грохот, пулей влетела в палату. Увидев, в каком исступлении Фан Хуайе трясет старуху, она бросилась наперерез и с силой оттащила девушку назад.

— Фан Хуайе, ты что творишь?! — она встала живым щитом перед кроватью бабушки, дико озираясь.

— Это первый раз, когда я вижу тебя в подлинной панике, — хрипло, едва слышно отозвалась бабушка Юэ, — Ты столько времени провела в деревне, неужели у тебя ни разу не возникло мысли, с чего бы ей так самоотверженно тебе помогать? Ведь возникали же, верно? Но ты думала, будто у нее есть свой корыстный интерес, или полагала, что она — очередное звено в нашей ловушке против тебя. Но на самом деле ничего этого не было. Со временем ты и сама смекнула, что здесь нет подвоха, но ты уже привыкла к ее поддержке. Тебе просто хотелось, чтобы такой надежный соратник оставался рядом с тобой.

— Сестра Чжэ давно просчитала ее судьбу: ей не суждено перешагнуть порог двадцати пяти лет. Она тогда не поверила своим глазам и специально повезла ее к Лю Цюньфан, чтобы та перепроверила. Результат оказался один в один, но отчего именно наступит смерть, они разглядеть не смогли. Позже Лю Цюньфан, посовещавшись с нами, решила оставить для себя лазейку. Раз уж девчонке всё равно суждено сгинуть в двадцать пять лет, какая разница, отчего именно прервется ее жизнь? Ее двадцать пять лет и твои двадцать три года выпадают на один и тот же год, понимаешь ты это?! Если бы к тому моменту мы так и не отыскали иного пути, использовать ее кончину было бы идеальным решением.

— Бабушка, о чем ты вообще говоришь?! — до Фан Жунхуа наконец начал доходить страшный смысл этих слов. Она в ужасе уставилась на старуху, отказываясь верить собственным ушам, — Что всё это значит?!

Но бабушка даже не взглянула на нее. Заходясь в сухом кашле, она продолжала озвучивать эту жестокую, леденящую кровь правду:

— Раз мы смогли обвести вокруг пальца твою мать, значит, смогли бы одурачить и её. А когда позже мы снова обратились к гаданию, оказалось, что ее смертный час напрямую переплелся с твоей судьбой. Она ждала твоего приезда долгие годы. О делах сестрицы Сюань она не ведала абсолютно ничего. Ей просто было безумно любопытно узнать тебя. Ей было чертовски интересно, почему ее гибель будет связана с тобой, и она всего лишь хотела увидеть до наступления своей смерти, что же ты за человек. Ну вот и всё, теперь мы полностью открылись друг другу, и всё, что мне известно, я тебе поведала, — бабушка опустила веки, избегая ее взгляда, и едва слышно добавила, — Фан Хуайе, и какой же выбор ты сделаешь теперь?

Фан Хуайе смерила её долгим, пронизывающим до костей взглядом. Больше не проронив ни единого слова, она вихрем вылетела из палаты. На ходу судорожно выуживая из кармана телефон, она бросилась вниз по лестнице. Телефон Фан Чжицуй был вне зоны доступа. Лифт как назло намертво застыл на седьмом этаже, и она, не дожидаясь его, сломя голову бежала вниз по ступеням.

У обочины дороги больше не было до боли знакомой маленькой красной машинки. Задыхаясь от безумного бега, Фан Хуайе набрала номер Лю Юэ. На том конце провода трубку сняли почти сразу.

— Алло? Фан Хуайе?

Фан Хуайе попыталась перевести дыхание и выровнять голос:

— Сестра Юэ, Фан Чжицуй сейчас не заезжала к тебе навестить тетушку Лю?

— Нет, не заезжала.

В трубке раздались короткие гудки отбоя, а Фан Хуайе так и осталась стоять, словно громом пораженная. Она тупо смотрела на опустевшее парковочное место, и ледяная стужа окатила ее тело. Ей было абсолютно плевать, выживут ли эти чертовы старухи или сдохнут, но Фан Чжицуй... Фан Чжицуй!

Как Фан Чжицуй может умереть?

Такой человек, как она, просто не должен умирать.

Фан Цзюаньхуай всю жизнь провела бок о бок с ней. Если не считать той единственной встречи в детстве с Фан Хуайе, когда та умерла и снова ожила, Фан Мэнцы связалась с ними лишь спустя много лет после того, как покинула деревню, и в дальнейшем привозила дочь обратно только раз в год на празднование Нового года.

Чтобы уберечь скрытую на дне реки статую Мому и не допустить утечки возмездия, Фан Цзюаньхуай ни разу в жизни не покидала деревню. Помимо этих ежегодных новогодних встреч, у нее и Фан Хуайе не могло быть абсолютно никаких других возможностей для свиданий, и девочка с самого детства почти не общалась с ней.

И бабушка, и Фан Хуайе прекрасно понимали: сожаление касалось вовсе не прошедших шестнадцати лет, а того, что покойной старушке уже не суждено было увидеть ту девушку, которую они взрастили после завершения своего плана.

— Ты лжёшь мне, — медленно произнесла бабушка Юэ, — Ты говоришь о тех нескольких встречах за последние десять с лишним лет.

— Вовсе нет, — Фан Хуайе улыбнулась, — Мне незачем вам лгать. Иначе, как вы думаете, откуда бы я всё это узнала? В ваших собственных рассуждениях я ведь действительно ничего не ведала, когда только вошла в деревню.

От этих слов в глазах бабушки Юэ, до этого момента казавшихся относительно спокойными, промелькнуло замешательство и паника.

— Хватит говорить загадками. Выкладывай всё, дай и мне узнать то, о чём не ведаю даже я сама.

Фан Хуайе спросила:

— Вы знаете, что находится прямо над пещерой, где вы спрятали благословенную статую Мому, на самой вершине горы стоит храм?

— Ну и что там? — бабушка Юэ нахмурилась, — Это заброшенный, пустующий храм. Он стоял там уже сотню лет назад и старше нас с тобой. Я сама когда-то ходила туда подметать. Мы и пещеру под ним выбрали с той целью, чтобы этот храм немного приглушал благословения и делал всё дело ещё более скрытным от посторонних глаз.

Договорив, она слегка опешила:

— Что ты хочешь этим сказать? Ты намекаешь, что прах Цзюаньхуай находится там? Это невозможно, я своими глазами видела, как её прах развеяли над рекой.

— Разумеется, её прах давно рассеялся, но как насчёт всего остального? — во взгляде Фан Хуайе проскользнула жалость, — Я полагаю, начиная всё это дело, вы с самого начала знали, что идёте на риск. Увенчается ли замысел успехом или нет, вам рано или поздно придётся понести кару за содеянное. Поэтому все эти годы вы не только искали способ продлить мне жизнь, но и пытались найти средство избавиться от возмездия. Мне очень хочется узнать: если бы всё подошло к концу, а вы так и не нашли способа отвратить кару, что бы вы предприняли?

Рука бабушки Юэ, сжимавшая спинку кровати, напряглась. В этот момент она не на шутку разнервничалась из-за возможных неведомых действий своей подруги, и в её душе зародилось дурное предчувствие, однако она лишь горько усмехнулась:

— А что ещё оставалось делать? Приняли бы кару как полагается, да и дело с концом. В крайнем случае передавали бы это из поколения в поколение в надежде отыскать иной путь. А если бы не нашли, то за грехи, совершённые нами, предками, пришлось бы расплачиваться потомкам.

— Нет, вы хотели покончить со всем именно на этом поколении, — Фан Хуайе покачала головой, срывая маску с её лжи, — Если бы способ не нашёлся, вы бы предпочли выпустить Горного Бога на волю до того, как умрёте вы сами или мать Фан Цинъюэ. Пусть бы он мстил вам как угодно: даровал жизнь или предавал смерти, вам было уже всё равно. Раз уж вы взялись за это дело, вы просто хотели приложить все силы ради успеха, а каков окажется финальный исход... Если вы были не в силах на него повлиять, вы бы просто поплыли по течению. В прошлом вы именно так договаривались, я права? По вашим расчётам, в это дело должны были быть вовлечены люди старшего поколения, а также Фан Жунхуа, Фан Цинъюэ и Лэ Цюнь. Фан Жунхуа не была вашей родной дочерью, Лэ Цюнь не была родной дочерью Лю Цюньфан, а Фан Цинъюэ оказалась единственным ребёнком с изъяном среди всех детей своей матери. Вы наметили именно этих людей в качестве следующего поколения, которое унаследует бремя Горного Бога. Если бы вы потерпели неудачу, они смогли бы продолжить начатое, если бы преуспели, они разделили бы с вами возмездие. Но я не верю, что вы были настолько жестоки. У них ведь был выход, вы подготовили для них путь к спасению, верно? Что это за путь, скажите мне, — Фан Хуайе пристально посмотрела ей в глаза, — Я должна это знать.

— Никакого выхода нет, — бабушка Юэ прищурилась, — Сначала скажи, что сделала Цзюаньхуай.

— Разве вы сами ещё не догадались? — с лёгкой иронией отозвалась Фан Хуайе, — Я упомянула маленький храм на вершине горы, упомянула и другие оставленные ей вещи. Что ещё она могла сделать? Этот храм такой крошечный и затерянный в глуши, что даже невозможно разобрать, какому богу там поклоняются. Когда я в одиночку поднималась на гору, мне было немного не по себе, но тогда я еще не испытывала столь глубокого трепета перед духами и богами. Я просунула руку в нишу и достала то, что лежало внутри. Знаете, что это было? Ближе всего к дверям в храме стояла статуя божества, чьё лицо было намеренно сокрыто. Я не знаю, кто это, но в самой глубине лежал соломенный человечек с именем старой бабушки, стоящий на коленях в позе покаяния. Он весь почернел, и когда я коснулась его, то поняла, что это была окислившаяся кровь. Под ним лежала записка с двумя словами: «Искупление греха». А когда я раскопала землю, присыпанную благовонным пеплом, то обнаружила на ней знаки, написанные теми же письменами, что и на моём замке долголетия.

Фан Хуайе продолжала:

— В то время я ещё не связывала воедино статую Мому и близнецов, но интуитивно почувствовала, что с этим соломенным человечком что-то не так. А про этот маленький храм на горе мне рассказала Фан Цинъюэ. Поэтому тогда я посчитала, что это, возможно, тоже часть вашего замысла против меня. Будто старая бабушка разыгрывала эту сцену покаяния ради того, чтобы обмануть меня. Мне необходимо было во что бы то ни стало выяснить содержание надписи на замке долголетия, и я снова стала торопить свою шицзе из университета, но по чистому совпадению научный руководитель вызвал её в Пекин, и у неё совершенно не осталось на это времени. Мне это показалось слишком подозрительным совпадением, поэтому я проявила осторожность и попросила сокурсницу найти способ переслать мне данные из университетской базы. Пока Фан Чжицуй была в отъезде, я приложила некоторые усилия и, воспользовавшись уже найденными сокурсницей зацепками, расшифровала знаки на замке долголетия.

В глазах Фан Хуайе промелькнул странный блеск:

— Это были два иероглифа письма дачжуань, наложенные один на другой: один — «Сюань», другой — «Е». Причём иероглиф «Е» перекрывал собой «Сюань». Это был первый раз, когда у меня зародились сомнения относительно имени «Сюань». То, что два имени оказались выбиты на одном и том же замке долголетия, уже само по себе выглядело странно. Но знаки, скрытые под пеплом от благовоний, не имели отношения к этим двум именам. Объект, перед которым старая бабушка молила об искуплении, это была не я и не эта так называемая «Сюань». Как я уже говорила, тогда я не знала всей истории о близнецах, но в отношении Фан Цинъюэ у меня всегда оставались подозрения. Я думала, что она доносит вам обо всём, и потому решила создать иллюзию, будто никто из моей учебной группы не может со мной связаться, а саму эту находку сохранила в тайне. Для вас моя мама была сообщницей, она определённо должна была уладить все дела в Шанхае, чтобы я не смогла выйти на след и оставалась в неведении, поэтому вы поверили, будто я не могу связаться с сокурсницей и не могу расшифровать надпись на замке долголетия. Я понимала, что здесь кроется огромная странность, но также допускала, что это может быть вашей ловушкой, призванной подкинуть мне ложную информацию. Однако чем больше зацепок мы находили в дальнейшем, тем отчётливее я видела несостыковки. Фигура старой бабушки на горе слишком явно выдавала свои намерения: она была связана по рукам и ногам точно так же, как статуя Мому, а внизу чёрным по белому было написано «Искупление греха». В каком же грехе она хотела покаяться? Демонстрировать мне столь прямолинейно, что у неё есть вина и она жаждет искупления, разве это не шло вразрез с вашими тайными планами? Если вы действительно намеревались забрать мою жизнь, зачем вам было позволять мне узнать об этом? Это не поддавалось логике. Позже я ещё раз расспросила Фан Цинъюэ. В этот маленький храм на горе старая бабушка всегда ходила либо одна, либо брала с собой только Фан Цинъюэ, а та по натуре человек абсолютно пассивный: пока она пребывала в своём безумии, то никогда не стала бы откровенничать сама по себе, отвечала лишь тогда, когда вы её спрашивали или требовали от неё ответов. Точно так же и с этим храмом на горе: она рассказала мне о нём только после того, как я сама проявила инициативу, а о каждом нашем шаге она докладывала вам лишь потому, что вы с её матерью велели ей это делать. Для неё самой это было всего лишь пересказом пережитого своим близким и мне, она совершенно не понимала, что такое предательство, а потому и не испытывала никакого чувства вины. И тогда я начала строить догадки: а не пыталась ли старая бабушка через Фан Цинъюэ втайне мне что-то сообщить? Может быть, о том, что она оставила свою фигурку в этом маленьком храме, вы на самом деле даже не подозревали? Даже Фан Чжицуй, осмотрев то место, дала свою оценку: этот опустевший храм, возможно, был посвящён какому-то злому божеству и стоял там уже очень много лет. Если бы я не вытащила те вещи из ниши и не обнаружила скрытые под пеплом знаки, мне бы и во сне не привиделось, что старая бабушка вынесла оттуда статую злого божества и водрузила на её место саму себя. Впоследствии мы находили всё больше и больше улик, и только этот маленький храм оставался для нас полной загадкой — мы совершенно не понимали, какую функцию он выполняет, и даже подсознательно игнорировали его. Ведь он не был построен руками старой бабушки, он стоял там испокон веков. А до этого, по мере того как похоронные обряды тянулись день за днём, я чувствовала, что моё физическое состояние становится всё хуже: раскалывалась голова, сердце сжималось и колотилось, всё указывало на то, что я вот-вот умру. Вы хотели, чтобы я приняла это за козни старой бабушки, подстроенные во время похорон, но на самом деле моя жизнь утекала тем быстрее, чем ближе я подходила к своему двадцатитрёхлетию, вдобавок накладывалась реакция от того, что я оказалась в пределах досягаемости взора Горного Бога. Поначалу вы действительно сумели меня обмануть, но позже я обнаружила противоречие. Моё падение в воду обошлось без серьёзных последствий, что можно было счесть случайностью, но когда я поднялась к храму на вершине горы и расшифровала знаки на замке, то вскоре заметила приближение Фан Чжицуй, которая пошла искать меня. Я намеренно хотела скрыть свои находки, а потому вернула всё в исходный вид. Чтобы отвлечь её внимание, я нарочно пустила себе кровь и побежала в другую сторону. Фан Чжицуй подумала, что я поранила спину, но в спешке я на самом деле сделала надрез у себя на бедре. Это был совсем крошечный порез, однако с того самого дня, как я спустилась с горы, эта рана так и не затянулась.

Фан Хуайе закатала одну штанину, обнажив ровную белоснежную кожу.

— Изначально я сделала надрез именно там, потому что рану под брюками труднее заметить, а поскольку в дальнейшем с нами произошло столько всего, обнаруженную царапину или ссадину всегда можно было списать на случайность и легко найти оправдание. Но поразительно вот что: после того как я спустилась с горы, этот порез совсем не зажил. Он не кровоточил, но оставался точно таким же, каким был в момент, когда я его сделала, без малейших изменений. Абсолютно аналогичная странность произошла и с мелкими царапинами на моей руке после того, как Фан Цинъюэ толкнула меня в пещере. Они были столь незначительны, что окружающим было трудно их заметить, но, так как они находились на моём собственном теле, я отчётливо чувствовала, что и с ними не происходит абсолютно никаких изменений. Моя рана словно омертвела: она не кровоточила, но при этом ни затягивалась и ни гнила, поэтому с тех самых пор я стала крайне осторожна, стараясь больше не допускать на теле никаких других повреждений. В то же время у меня зародилось подозрение, что дело, возможно, вовсе не в вас, а в особенностях моего собственного организма, ведь с тех пор, как я вошла в деревню, мне больше ни разу не снились сны. Этот симптом проявился даже быстрее, чем отказ раны затягиваться после пореза. Из-за этого я чувствовала себя настоящим живым мертвецом. Если вы собирались воскресить Фан Цзюаньсюань, то точно не стали бы использовать для этого такой полуживой труп, как я, верно? — медленно продолжала Фан Хуайе, — Это приводило меня в растущее замешательство, и тогда я решила втайне от всех самостоятельно расшифровать, что за знак был выбит на земле.

Её глаза слабо блеснули

— На пятый день я нашла ответ. Это оказался знак, которого я никак не ожидала увидеть — «Змея». Объект, перед которым бабушка пыталась искупить грех, это была не я, так называемый «сосуд», а змея, которая неотступно преследовала меня. В этот миг я в корне изменила ход своих мыслей и пришла к подозрению, что бабушка совершила нечто ужасное по отношению к змее, и раз она жаждала искупления, змеиный бог должен был напасть на неё или на её потомков. Но этого не произошло, и змеиный бог нацелился именно на меня. Этому могло быть лишь одно объяснение: бабушка нанесла оскорбление змеиному богу, но выгоду от этого, возможно, получила я. Вот почему после её кончины змеиный бог уставился на меня, желая мести. А имя «Сюань», найденное в генеалогическом древе, и упоминание «сестрицы Сюань» матерью Фан Цинъюэ лишь укрепили мою уверенность: этот человек определённо связан со мной, иначе её имя не красовалось бы на одном замке долголетия с моим. Пусть мои догадки и ушли немного в сторону, суть осталась неизменной, я оказалась права. Двигаясь в этом направлении, я шаг за шагом прокручивала всё в голове и видела, что логика сходится. Единственное, чего я не могла взять в толк, почему вы ничего мне не рассказываете, но раз уж вы молчали, я решила подыграть вам, притворившись круглой дурой, чтобы проверить свои догадки. И в тот момент, когда во время выноса гроба Горный Бог повлиял на мой разум и заставил меня разбить погребальную урну, я окончательно поняла, что угадала, а то, что после пробуждения все мои раны бесследно затянулись, послужило лишь ещё одним доказательством. Но поскольку я человек по натуре осторожный, мне требовалось подтверждение, поэтому я потащила Фан Чжицуй с собой на поиски Лю Цюньфан. Истина, которую она мне поведала, в общих чертах совпала с моими мыслями, однако, чтобы убедиться, что она не лжёт, мне нужно было продолжить проверку. И вот тут вскрылась проблема. Горный Бог по-прежнему нападает на меня, а значит, задуманное вами не увенчалось полным успехом. Изначально я хотела сама поискать способ всё исправить, но, увы, нам это действительно не под силу. Метод, который придумала Лю Цюньфан, борется лишь с симптомами, но не с причиной: я всё так же в любой момент рискую умереть, но то, что не под силу ей, вовсе не обязательно скрыто от вас. Что касается той тайны бабушки... На самом деле, пока я не переступила порог этой палаты, я до последнего не знала наверняка, известно ли вам об этом. Это было единственной переменной во всех моих догадках, но вы поняли, что я притворяюсь, по реакции Горного Бога, а вовсе не по тем подсказкам, что вы изначально мне оставили. И тут я осознала, что у меня на руках появился ещё один козырь. Вы сказали, как жаль, что бабушка меня так и не увидела... Но ведь то, что произошло на вершине горы, тоже можно считать встречей, верно? Соломенный человечек, которого она взрастила на собственной крови, сполна лицезрел моё истинное лицо. Я из мира живых и она из мира теней — это была наша последняя встреча. Бабушка, давайте поговорим начистоту. Вы с ней намного старше Лю Цюньфан и близко общались ещё с её матерью. То, чего не знает Лю Цюньфан, вам двоим наверняка известно, ведь так?

С самого начала монолога Фан Хуайе бабушка лишь крепко сжимала губы. Стоявший рядом монитор сердечного ритма выдавал резкие скачки, и в этот момент её захлестнула буря эмоций.

— Ты хочешь сказать... Цзюаньхуай уже давно всё распланировала? Она заперла себя в храме на вершине горы, чтобы Горный Бог пощадил нас, решив в одиночку принять на себя всё возмездие и небесную кару ради искупления греха перед ним? — она схватилась за грудь, изо всех сил стараясь говорить спокойно, — Как она могла так поступить? Откуда у неё взялись силы, чтобы провернуть такое за моей спиной?!

Все эти годы бабушка верила в судьбу и в то, что после смерти возмездие не прекратится. Они с покойной бабушкой уже давно были готовы к этому, ведь они обе приложили к делу больше всего усилий, и каждой предстояло понести своё наказание. Но как ей теперь смириться с тем, что старая подруга до самой смерти просчитывала всё наперед, включив в эти расчеты и её, лишь бы отыскать для неё путь к спасению?

Запереть себя в храме злого божества... Сколько лет ей приходилось проливать там свою кровь? Ведь построение на дне озера и без того высасывало из неё жизненные силы, так неужели она решила полностью отрезать себе путь к отступлению ради них?

Откуда у неё могли взяться на это силы? То, что она сумела дожить до ста лет, уже само по себе было чудом, которое Лю Цюньфан поддерживала в ней лекарствами. Бабушка совершенно не могла себе представить, как та из года в год тащила своё грузное, увядающее тело на гору только ради того, чтобы втайне оставить им призрачный шанс на спасение, который, возможно, даже не сработает.

С самого детства Фан Цзюаньсюань была всеобщей любимицей, в то время как Фан Цзюаньхуай росла самой рассудительной и понимающей. Одна совсем не походила на старшую сестру, другая — на младшую. Бабушка Юэ лишь после смерти сестрицы Сюань разглядела в Фан Цзюаньхуай ту безумную черту характера. С тех пор они вдвоём строили планы на протяжении десятилетий, едва не охватив целый век и сломав столько чужих судеб, но в конечном итоге Фан Цзюаньхуай всё равно хотела спасти их. Её кости, её прах, её кровь — всё без остатка было отдано им.

Фан Хуайе впервые видела, как у бабушки Юэ покраснели глаза, словно та невидимая нить напряжения, что держала её в противостоянии с Фан Хуайе, окончательно лопнула.

— Но... Но ведь мы всё равно понесли кару! Все её муки в том храме при жизни и после смерти — всё оказалось напрасно. Всё напрасно! — закрыв лицо руками, глухо произнесла бабушка Юэ, едва не срываясь на рыдания.

— Не обязательно. Вдруг она просто оказалась недостойна? — Фан Хуайе смотрела на неё свысока, — Ей и так причиталось немало небесной кары. Она возомнила, будто сможет в одиночку усидеть в храме злого божества, сковать себя и тем самым обрести крупицу божественного статуса тёмного духа, чтобы принять на себя ещё больше бедствий. Она надеялась, что, когда Горный Бог вырвется на волю, она сможет взять всю вину на себя. Но она не осилила это, и то возмездие, что перелилось через край, вам всё равно приходится нести. Я не знаю, зачем она оставила мне эти знаки, но её послание действительно помогло мне восстановить всю цепочку событий, — Фан Хуайе сделала короткую паузу, — Поэтому я полагаю, что она также хотела, чтобы я спасла вас. Она верила, что в этом испытании я точно выживу, уповая на мудрость Фан Цзюаньсюань. Вот только я сама едва могу позаботиться о себе, так как же мне спасти вас?

— Нет, есть кое-что ещё, — после долгого молчания бабушка Юэ бросила на неё короткий взгляд и тихо произнесла, — Ты рассказала ещё не обо всем. С самого начала ты была предвзята и считала, что мы хотим причинить тебе вред. С чего бы тебе так легко менять ход своих мыслей? Ты рассказала так много, но то, что ты смогла постепенно утвердиться в мысли, будто нашей целью было вовсе не лишить тебя жизни ради возвращения сестрицы Сюань, а продлить твои собственные дни, опирается не только на эти домыслы, — иссохшая рука бабушки намертво вцепилась в предплечье Фан Хуайе с каким-то почти одержимым упорством, — Расскажи мне всё. Что это? Что заставило тебя окончательно поверить, что мы не желали тебе зла?

Фан Хуайе встретилась с ней взглядом. Она чувствовала, что бабушка сейчас находится на грани, они поменялись ролями, и теперь бабушка Юэ мечтала докопаться до истины. Старуха никак не могла поверить, что их замысел, вынашиваемый долгие десятилетия, в конечном итоге столь сокрушительно проиграл перед этой девчонкой.

— Я не верила, что вы не хотите причинить мне вред, но я верила своей маме. В тот момент, когда шицзе уехала, а мама внезапно перестала выходить на связь, я начала подозревать, что она, возможно, тоже замешана во всём этом.

Бабушка выдохнула:

— И что же с того?

— У вас ведь тоже есть дочь. Вы провернули столько дел, предпочтя втянуть в эту паутину Фан Жунхуа, но так и не решились посвятить во всё собственную дочь, почему? Вы хотели сбить меня с толку, заставить думать, будто моя мама заодно с вами свила одно змеиное гнездо. Даже после похорон Лю Цюньфан с такой неприкрытой жестокостью выставила передо мной поступки моей матери, ей оставалось только прямо заявить, что она готова сдать меня в эту деревню ради воскрешения Фан Цзюаньсюань. Вот только я ни на секунду не сомневалась в том, как сильно мама меня любит. Моя мама... Я буду верить ей вечно, и она никогда, ни при каких обстоятельствах не причинит мне вреда.

Фан Хуайе вдруг тихонько рассмеялась:

— Для вас она была лишь удобной фигурой на шахматной доске, пешкой, которую можно использовать для оживления Фан Цзюаньсюань, но для неё самой — я это я. Я её дочь. Фан Хуайе — её дочь, которую она взрастила с пеленок и подняла на ноги, дочь, которая должна была погибнуть, но которую она чудом обрела вновь. Я соткана из ее черт, отпечатавшихся на мне с головы до пят. Кто посмеет заявить, что я не ее ребенок? Фан Цзюаньсюань никогда не была для нее недосягаемым идеалом или незабвенной святыней. Моя мама — обыкновенная женщина, которая до безумия любит свою дочь. Она испытывала к вам чувство благодарности, но она никогда не стала бы пресмыкаться перед вами. Наша связь с ней нерушима вовеки. Стоило мне обнаружить, что в этой истории замешана моя мать, как этого уже хватило, чтобы подвергнуть сомнению всю подлинность разыгрываемого вами спектакля, а после того как Лю Цюньфан поведала мне о той роли, которую моя мама сыграла во всем этом деле, я и вовсе окончательно успокоилась. Она отправила меня сюда, она подыгрывала вам лишь по одной-единственной причине — она до боли хотела, чтобы ее дочь жила. Я ни за что не подведу её и никогда в ней не усомнюсь, однако, чтобы ввести вас в заблуждение, мне пришлось играть роль: разыгрывать разочарование, показывать страх, демонстрировать растерянность и беспомощность, а затем и вовсе начать сходить с ума, и эта игра сработала идеально. Даже если вы с самого начала подозревали, что мне что-то известно, глубокого разочарования дочери в собственной матери было вполне достаточно, чтобы вы посчитали свои цели достигнутыми. Точно так же, как Фан Юй: она прекрасно знала, что старая бабушка не так уж сильно ее любит, но все равно сходила с ума ради этой крохи внимания. Вы хотели, чтобы я осталась в живых, но у вас была своя корыстная цель, вы желали, чтобы я жила под личиной Фан Цзюаньсюань. Вы стремились вбить клин между мной и моей матерью, пытались расколоть и уничтожить личность Фан Хуайе, хотели, чтобы я безвольно поплыла по течению и окончательно превратилась в тот самый идеальный образ, который вы так жаждали вернуть. Моя мама с самого детства запрещала мне даже касаться всего, что связано с духами и богами. Стоило мне хоть краем глаза проявить интерес, как она устраивала мне строжайший выговор. Раньше я не понимала, к чему такая строгость, но теперь всё встало на свои места: пока я жива, чем дальше я от потустороннего мира, тем в большей безопасности нахожусь. Но она ведь тоже боялась... Увидев ваши жуткие методы, она испытала первобытный страх передом всем сверхъестественным, и все же нашла в себе силы взглянуть этому страху прямо в лицо, только ради того, чтобы вернуть меня к жизни. И только моя мама искренне, всем сердцем желала, чтобы жила именно ее родная дочь.