Яркий свет разливался во все стороны, заполняя пространство до самого края. Лёгкий ветер приносил освежающую прохладу. Температура была уютной — ни холодно, ни жарко, как раз такой, чтобы сидеть и отдыхать столько, сколько захочется. Тихий звук крошечных капель воды, падающих на поверхность, дарил удивительное чувство покоя. Юноша сидел неподвижно и спокойно, устремив взгляд к самой высокой точке над всем, к горизонту, настолько далёкому, что его нельзя было разглядеть.

— Прости… ты долго ждал?

Другой человек поднялся по длинной лестнице с противоположной стороны, запыхавшись. Тот, кто ждал, обернулся с улыбкой. Он не ответил сразу, лишь провёл рукой по ровной поверхности рядом с собой, приглашая сесть рядом.

— Нет… совсем недолго…

— Прости меня. Я не хотел, чтобы всё так получилось.

Первый юноша ответил улыбкой, хотя тот, кто пришёл позже, продолжал сожалеть, чувствуя вину. Тогда тот, кто пришёл раньше, слегка покачал головой, обнял его за плечи и крепко прижал к себе. Затем его рука скользнула вниз, чтобы переплестись с рукой другого, заменяя все слова, которые он когда-либо говорил и ещё скажет.

— Уже то, что мы здесь вместе… вот так… это самое прекрасное на свете.

Больше слов не понадобилось. Они крепко обнялись, наслаждаясь теплом друг друга. Их головы соприкоснулись, словно деля между собой накопившуюся любовь и связь, переплетённую, как узел без конца. Их губы слегка соприкоснулись. Шёпотом они делились историями о мире, который остался позади.

Чистый, сияющий свет вспыхнул вновь, окутывая их, пока всё вокруг не слилось в единое целое.

Тот, кто не любит…
не познал Бога,
потому что Бог есть любовь.

— 1 Иоанна 4:8

Звук песнопений наполнял священный собор, будто само небо отзывалось эхом без конца. Образы прошлого и настоящего наслаивались друг на друга, словно размытая память, где реальность переплеталась со сном. В кармане брюк завибрировало электронное устройство. Огрубевшая рука потянулась проверить экран телефона, и стало ясно, что события времён старшей школы в семинарии остались далеко позади, прошло уже почти тридцать лет.

Юноша простился со стариком после разговора о третьем человеке, который соединял все их судьбы чистой верой. Барт, в своей ещё энергичной молодости, обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на нового священника в сутане, но не смог рассмотреть его как следует. Взгляд упирался лишь в собственные начищенные туфли.

Горький вкус греха поднялся к горлу, становясь невыносимым, а в это время наставник спешил позвать приходского священника на другую сторону церкви.

— Отец… там человек хочет исповедаться, — сказал наставник.

Отец Арнон взглянул на наручные часы, прежде чем ответить:

— Скоро начнётся обряд рукоположения. Передайте ему, что я сейчас недоступен.

— Но, отец, он умолял дать ему шанс поговорить с вами хотя бы раз в жизни. Возможно, вам стоит выслушать его.

В голосе наставника звучало колебание, но чувствовалось, что речь идёт о чём-то важном. Старик снова посмотрел на часы, прикидывая, что немного времени всё же есть. По крайней мере, подготовка к церемонии уже завершена.

— В таком случае… проводите меня.

Отец Арнон протянул руку. Исповедален было несколько, и тот, кто просил встречи, скорее всего, уже ждал в одной из них. Наставник поклонился и поспешил к боковой части церкви, приоткрыл дверцу исповедальни со стороны статуй святых и тихо удалился.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа… аминь.

Голос прозвучал сразу, как только старик сел на то самое место, где всю жизнь выслушивал грехи людей. Перегородка уже была приоткрыта. Голос был спокойным, но в нём слышалось напряжение, будто копившееся долгие годы.

— Отец, благословите меня. Я давно не исповедовался.

С этими словами сомнение исчезло окончательно. За долгую жизнь, проведённую среди духовных чад, старик не забывал никого, как бы ни сложилась их судьба.

— Благословите меня, отец… но я не уверен, что то, что я сделал, грех.

— Что заставляет тебя так думать? — ответил священник. Голос его оставался ровным, под полным контролем. Но образы далёкого прошлого всплывали сами собой.

— Я родился мужчиной… но люблю другого мужчину, — голос дрогнул, в нём слышалась неловкость, но и принятие себя. — Если я гей… смогу ли я всё равно попасть на небеса и встретить Господа?

Старик слушал молча. Этот вопрос глубоко задел сердце строгого священнослужителя. Он вступал в противоречие со всей системой ценностей и убеждений, накопленных за долгую жизнь. Слушающий покачал головой, ощущая внутреннюю тяжесть и смятение, но всё же ответил.

— Любовь это грех, отец? — голос настаивал.

— Любовь не является грехом, сын мой, — наконец произнёс старик. — Но проблема в том, когда любовь возникает не там и не тогда. Пока ты был здесь семинаристом, я предупреждал тебя, что тот, кто избрал религиозный путь, не может позволить себе романтическую любовь, независимо от того, к какому полу она обращена.

— Отец…

— Но ты давно уже не семинарист. Ты стал просто христианином, который любит, а сама по себе любовь не является злом. Хотя, по канонам церкви, я не могу обвенчать вас в этом соборе.

Старик сделал паузу и улыбнулся.

— Но в моём сердце, как у человека, любовь вовсе не является чем-то неправильным.

Ответа сразу не последовало. Вместо этого послышался щелчок замка — дверь исповедальни открыли снаружи. Старик прекрасно понял, что это значит. Отец Арнон уверенно улыбнулся, словно принял окончательное решение, и открыл дверь, чтобы вновь увидеть того, кто когда-то ушёл.

— Танрак…

— Отец…

Перед ним стоял тот самый мальчик, который когда-то держал кадило и молил Бога позволить ему снова увидеть своих родителей. Мальчик, который долгие годы был семинаристом и считался самым многообещающим среди всех. Тот, о ком все думали, что однажды он будет раздавать причастие во время святой мессы.

Танрак пришёл сюда с сердцем, полным любви к родителям, а ушёл с сердцем, полным любви к другому человеку. После шестого курса они с Бартом решили уйти и жить как обычные христиане, и этот священник не смог их остановить.

— Я думал, вы будете злиться на меня всю жизнь.

Слёзы стекали по лицу человека, который когда-то был потерянным мальчиком, но теперь, казалось, нашёл свой путь. По крайней мере, теперь у него была любовь, которая могла его вести.

— «И грехов их не вспомяну более», — с улыбкой ответил старик.

— Иеремия, глава тридцать первая, стих тридцать четвёртый.

— Ты всё ещё помнишь Писание. Ты не забыл Господа.

В его голосе звучала смесь боли и растерянности, но и нечто большее — невозможность оторваться от божественной милости. Старик смотрел на него с состраданием, словно на раненую овцу, которая снова потерялась и снова просила прощения.

— Я могу любить себя… и при этом любить Бога? — спросил Танрак.

Прошло почти тридцать лет — срок, равный целой жизни. Но казалось, раны того одинокого мальчика так и не затянулись. Этот внутренний конфликт был слишком глубоким, чтобы исчезнуть просто так.

— Ты можешь любить себя и любить Бога одновременно.

Старик притянул того, кто чувствовал себя потерянным в грехе, в тёплые объятия. Крепкие объятия — именно такие, какими он представлял их, если однажды они снова встретятся. Ему было важно, чтобы этот человек понял, что он всегда считал его своим сыном, и на самом деле в его мире никогда не было недостатка любви.

— Потому что Бог есть любовь. Потому что Бог любит человека без условий.

Танрак разрыдался, словно наконец освобождаясь от всех цепей, которые столько лет сковывали его жизнь и душу. Всё это время его сердце исцелялось чистой любовью, не требующей ничего взамен — бесценной, несравнимой ни с чем.

Началась церемония рукоположения нового священника. Отец Конгдет должен был занять пост настоятеля в этой семинарии, после двадцати лет служения беженцам за границей и возвращения на родину.

Танрак и Барт крепко держались за руки, пока их лучший друг из прошлого полностью принимал своё призвание человека веры. Они обнялись в последний раз, словно отдавая дань месту, полному воспоминаний, прежде чем оставить его позади.

Оба мужчины вернулись к машине. Дорога извивалась, уходя далеко вперёд, будто не имея конца. Солнце сияло ярко, словно благословляя следующий шаг в жизни, которая не заканчивается так просто.

Даже ошибаясь, оступаясь и снова сбиваясь с пути, если продолжать идти с любовью в сердце — в конце обязательно найдёшь покой.

… Двое странников, ищущих свою жизнь, всегда в это верили.

Период этих странных, болезненно-реальных каникул подходил к концу, оставались считаные часы. По их договорённости о побеге Танрак и Барт решили использовать последние два дня перед выпускными экзаменами, чтобы найти ответы на то, как им жить дальше. Оба прекрасно понимали, что что бы они ни выбрали, им всё равно придётся вернуться, сдать экзамены и закончить школу. Или хотя бы не оставить всё незавершённым навсегда.

В первый день они отправились на христианское кладбище неподалёку от собора и интерната. Во второй поехали в Бангкок, в центр содержания под стражей. Их маленькое бегство подходило к концу, и они уже собирались возвращаться, чтобы снова столкнуться с реальностью. Но то ли по воле судьбы, то ли из-за обычной юношеской беспечности билетов на вечерний автобус не оказалось. Пришлось снять дешёвый номер в гостинице и ждать утреннего рейса.

— Тебе ещё что-нибудь нужно?

Барт стоял у небольшой лавки, где продавец лениво смотрел телевизор, почти не обращая на них внимания. Танрак заглянул в корзину, куда Барт уже набрал покупок: закуски, воду, зубную пасту, щётки и средство для умывания.

— Есть ещё много всего, что я хочу попробовать, — с лёгкой улыбкой сказал Танрак, но в голосе звучала решимость. Всю свою жизнь он шёл по строгому пути, и если уж решил однажды сойти с него, то хотел сделать это по-настоящему, без оглядки. Чтобы потом не жалеть.

— Например?..

Барт приподнял брови. Танрак повёл его к морозильнику и полкам, где уже успел приметить кое-что. Там стояли бутылки тёмного алкоголя, разноцветные банки пива и пачки сигарет, которые он чаще всего видел. В голове у него было пусто, он даже не представлял, какой у всего этого вкус.

— Можно ещё кое-что попробовать? — тихо спросил Барт.

— Давай… раз уж мы здесь, — рассмеялся Танрак. Барт подошёл к другой полке, ближе к продавцу. Там рядами стояли маленькие коробки разных цветов и брендов. Оба замерли, рассматривая их, не понимая, чем они отличаются.

Продавец обернулся, с явным раздражением поднялся и подошёл к ним.

— Не можете выбрать, да?

— Да…

— Размер знаете? Это важно.

Парни тут же замотали головами.

— Тогда берите средний. С вашим телосложением вряд ли нужно что-то больше. Остальное самое обычное. Если даже собака может дотянуться до своей задницы, вам точно не нужно ничего особенного.

Танрак и Барт выслушали это с пылающими лицами, но всё же кивнули. В итоге они взяли эту странную коробочку. Расплатившись, быстро засунули её в рюкзак — пакет был прозрачным, и привлекать лишнее внимание совсем не хотелось.

Они перешли дорогу и вернулись в дешёвый отель, который выбрали. Это было место, куда можно заехать на машине и снять номер либо на несколько часов, либо на ночь. Танрак прикинул время до утреннего автобуса — оставалось не так уж много. В итоге они договорились на почасовую оплату, но взяли с запасом.

— Тебе не кажется, что номер какой-то странный? — заметил Барт.

И только тогда Танрак, уже поставив покупки на тумбочку, начал оглядываться внимательнее.

— Есть такое…

У него почти не было опыта с отелями, он вообще не представлял, как должны выглядеть такие номера. Но после слов Барта и сам почувствовал что-то странное.

— Дизайн… мягко говоря, необычный.

Комната была оформлена в ярких красно-чёрных тонах, создавая одновременно напряжённую и загадочную атмосферу. В интерьере преобладала кожа, а кресла выглядели куда страннее всего, что он когда-либо видел.

— Я первый в душ.

Барт начал рыться в сумке в поисках полотенца. Они не собирались ночевать вне школы, поэтому никаких вещей с собой не брали, так что придётся возвращаться в тех же одеждах. К счастью, у Барта была банковская карта матери, так что оплатить номер они могли.

— Или хочешь вместе? — с усмешкой добавил он.

— Очень смешно…

Танрак махнул рукой, позволяя ему пойти первым. Сам он открыл шкаф, надеясь найти что-то более удобное на ночь. Пижам в номере не было, но, к счастью, висели халаты.

Не успел он толком осмотреться, как раздался крик Барта. Тот включил свет в ванной и обнаружил, что все стены сделаны из прозрачного стекла — из комнаты было видно абсолютно всё, без малейшей возможности скрыться.

— Закрой штору! — крикнул он.

— Тут нет шторы! Вообще ничего нет! — ответил Барт.

Танрак нахмурился, не веря, и быстро подошёл проверить. Они оба некоторое время искали хоть какой-то способ закрыть стекло, но безуспешно.

— Да ладно… в школе мы тоже моемся вместе.

— Точно. Тогда я тоже с тобой, лень ждать.

Барт махнул рукой, окончательно сдавшись после нескольких минут поисков несуществующей кнопки. В итоге Танрак просто решил проблему самым прямым способом — зашёл к нему.

Они смыли усталость дороги и странного дня под прохладной водой. Вскоре вытерлись и вернулись в комнату, чтобы отдохнуть перед ранним подъёмом. Оба решили спать в халатах, надевать обратно пропитанные потом вещи не было сил.

— Какой будет наша жизнь дальше? — спросил Барт.

В темноте комната была тихой. Все вещи, которые они купили, чтобы «попробовать жизнь», так и лежали нетронутыми рядом с кроватью. Стоило вспомнить, что совсем скоро придётся принять окончательное решение, как сердце в груди налилось такой тяжестью, что пропало всякое желание делать что-либо ещё.

— Не знаю… а ты? Что будешь делать после выпуска? — спросил Танрак, придвигаясь ближе и касаясь его плечом. Внутренний голос подсказывал: если есть что-то, что хочется сделать, то делай сейчас. Пока ещё есть шанс.

— Думаю, пойду в техникум. Присматриваюсь к курсам по ремонту компьютеров. Видел, что есть быстрые программы, за год-два уже можно работать. Мне кажется, в будущем все будут пользоваться компьютерами. Если я буду уметь их чинить, работу найти будет легко.

Барт говорил долго, с увлечением рассказывая о своём будущем, и Танрак слушал его так, как никогда раньше. Он прижался к груди любимого, чувствуя, как наполняется изнутри от того, что тот так открыто делится своими мыслями и мечтами.

— А ты… что будешь делать?

Этот вопрос снова эхом разнёсся у него в голове. До этой самой секунды Танрак не мог решить — отказаться ли от жизни семинариста или оставить всё как есть и идти дальше, надеясь однажды прийти к Богу.

Он почти ничего не знал о внешнем мире. С самого детства жил под покровом божественной милости. И в глубине души боялся. Боялся жизни, которой не понимал. Боялся свободы, в которой придётся выбирать самому.

— Не знаю… совсем не знаю, — ответил он, позволив телу двигаться по наитию.

Ладонь скользнула по груди Барта, медленно раздвигая складки небрежно накинутого халата, чтобы коснуться кожи, на которой, если присмотреться, были отпечатаны следы прошлого.

— Думаешь… там, наверху, для нас найдётся место? — тихо спросил Барт.

Смысл был ясен без слов. Они были грешниками. Людьми, которые, даже пытаясь подняться по чистой и светлой лестнице, могли быть остановлены задолго до вершины.

— Бытие, глава первая, стих двадцать седьмой: Бог создал их мужчиной и женщиной, — почти на автомате произнёс Танрак. Он знал Писание наизусть, и раньше за это его хвалили. Но кто бы подумал, что эта точность станет для него бременем.

— А может… Он просто создал двух людей, — прошептал Барт и, наклонившись, коснулся его губ своими, будто утешая. Тусклого света хватало, чтобы увидеть лицо, полное веры, и глаза, полные преданности.

Танрак открылся ему без сопротивления.

Их руки, почти вслепую, избавлялись от преграды между телами, будто снова учились чувствовать друг друга. Тепло жизни проходило сквозь каждую клетку, становясь всё сильнее, пока отрицать его уже не было сил.

Хриплые шёпоты звучали вместо признаний, произнося лишь имена, но в них было всё. В этом укрытии, где не действовали никакие правила мира, они делили дыхание, делили прикосновения, делили себя.

Не больше, чем любовь.

Не меньше, чем любовь.

Всё текло, как тихая мелодия, пришедшая из вечности. Танрак не знал, что будет завтра, куда приведёт его путь. Но если в конце он решит отдаться милости прощения, у него больше не останется вопросов к жизни.

Осознание первородного греха пробудило в нём человека — живого, чувствующего, существующего.

Жизнь, данную словом Господа.

На следующий день подул свежий, чистый ветер. Небо над головой было таким ярким, что даже пугало — открытое, словно до него можно было дотянуться рукой Бога, хотя ограждения вокруг создавали ощущение отдалённости. Несколько рядов заборов невольно давили на посетителей. Жёсткие правила, строгие порядки и накопившийся стресс будто распространялись в воздухе, как вредные бактерии, сжимаясь в коротком дыхании тех, кто приходил сюда.

— Ты уверен? — тихо спросил Танрак.

— Уверен, — ответил Барт, и в выражении его лица не было ни тени сомнения. — Ты показал мне своих родителей, теперь я хочу показать тебе свою маму.

Сейчас они находились в крупной тюремной зоне в Бангкоке. Накануне они побывали на кладбище у родителей Танрака, и сегодня он позволил Барту выбрать место, куда пойти, ведь у каждого из них был свой «день побега» от школы. Сначала Танрак думал, что тот поведёт его куда-нибудь в соседнюю провинцию, но нет. Барт посадил его на автобус до Бангкока по причине, о которой он даже не мог подумать.

— Я… я не знаю, как себя вести, — признался он, заметно нервничая.

— Веди себя нормально. Моя мама хорошая, — попытался успокоить Барт, пока они ждали, когда охранники приведут заключённую на встречу, как того требовали правила.

Людей вокруг было немного, но они были.

— Я знаю… но всё равно переживаю, — ответил Танрак.

Он никогда не думал, что так скоро познакомится с матерью своего парня. Его не смущало, что она была заключённой, наоборот, после того как он услышал всю историю, он испытывал к ней лишь сочувствие. Его пугало другое: он никогда раньше не знакомился с семьёй любимого человека и не знал, как себя вести.

— Бадин Тангвонгват… можете пройти на встречу.

Охранник вышел из комнаты, похожей на зону свиданий, и громко назвал имя, оглядывая присутствующих. Барт сразу поднял руку и подошёл, предъявляя удостоверение личности. Охранник сверил данные и задал несколько быстрых вопросов.

Взгляд Танрака тем временем скользнул к стороне входа в комнату для встреч. Там стояла длинная конструкция, похожая на сочетание стола и полки. На ней находилось множество предметов, которые он совсем не ожидал увидеть в таком месте.

Статуэтки Будды, католические образы Иисуса Христа, пустые протестантские кресты, а также другие священные символы — от Брахмы, Вишну и Шивы до беспорядочно сложенных религиозных книг: на иврите, Библия, Коран и Трипитака.

— Во имя Отца, — он коснулся лба. — И Сына, — коснулся груди. — И Святого Духа, — коснулся сначала левого плеча, затем правого. — Аминь.

Танрак произнёс эти слова, по привычке преклоняясь и призывая имя милосердного Бога. Каждый раз, получая божественное благословение, он чувствовал себя защищённым, наполненным и охваченным необъяснимым покоем, хотя часто сам путался в собственных убеждениях.

— Ну ты неисправим… — Барт покачал головой, но не успел продолжить, как охранник открыл дверь, пропуская их внутрь.

Несмотря на то, что его парень долго жил как новициат, он почти никогда не призывал Святую Троицу — только в тех ритуалах, которые входили в обязательную практику.

— Не ворчи…

Танрак слегка пихнул Барта в руку, подталкивая вперёд. Комната для свиданий оказалась странной — зрелище, которого он никогда раньше не видел и даже не думал, что увидит. Толстое прочное стекло разделяло пространство посередине, почти не оставляя возможности приблизиться друг к другу.

Барт уверенно пошёл вперёд, точно зная, куда идти. Он сел на стул, взял трубку переговорного устройства, и человек по ту сторону сделал то же самое. За заключённой стоял охранник, внимательно следя за происходящим, и было очевидно, что разговор прослушивается.

— Мама…

— Барт…

Танрак остался стоять в паре шагов, не зная, как себя вести. Обычно Барт казался человеком, которому всё безразлично, по крайней мере, так выглядело со стороны, но не сейчас.

Мать Барта была женщиной средних лет с нежной светлой кожей. Без макияжа на её лице проступали лёгкие веснушки. Чёрные прямые волосы спадали до плеч. Она улыбнулась так широко, что радость буквально заполнила всё её лицо.

— Ты уже поел, сынок? У тебя всё хорошо? — женщина говорила в трубку, одновременно прижимая ладонь к стеклу, словно хотела коснуться сына хотя бы через эту преграду. Танрак отвёл взгляд, ощущая, как внутри поднимается слишком сильное чувство.

— Я поел, мама, — голос Барта слегка дрогнул. — Сегодня я привёл друга познакомиться с тобой. Его зовут Танрак. Он мой лучший друг в школе.

Танрак невольно вздрогнул, услышав своё имя. Он поспешно сложил руки в приветственном жесте, и мать Барта ответила ему нежной улыбкой. Чем дольше он на неё смотрел, тем сильнее его это трогало.

Он не мог понять, как такая доброжелательная женщина могла решиться отнять чью-то жизнь.

— Здравствуй, дорогой.

— Здравствуйте.

Мать Барта повернулась и что-то сказала, чего он не расслышал, но по губам смог догадаться о смысле.

— Я не знала об этом друге, как же приятно видеть, что у тебя появились новые знакомства… Учительница Праном всегда жаловалась, что ты живёшь в своём мире и ни с кем не общаешься. Видя это, я чувствую себя спокойнее… А как поживает учительница Праном, сынок? У неё всё хорошо?

— Да, мама… С таким характером никто её не тронет, — надув губы, ответил Барт, но Танрак, слушая всё это, почувствовал, как у него сжалось сердце. В их школе не было никакой учительницы по имени Праном, и он был уверен, что за все шесть лет учёбы там её никогда не было. Значит, Барт до сих пор не рассказал матери о той драке, из-за которой ему пришлось сменить школу.

Танрак наблюдал за ним с тяжёлым чувством внутри. Барт почти никогда не показывал свою уязвимость, но прошлое его семьи, похоже, было наполнено болью. Он молча слушал, не в силах сразу всё осмыслить.

— Ты ходишь в церковь каждое воскресенье? — женщина за стеклом задала вопрос, и выражение лица сына мгновенно изменилось.

— Мама… Разве это не Бог позволил тебе оказаться здесь? — сразу же ответил Барт, и в его взгляде читалась боль, которую он не мог скрыть. Это была не злость, скорее чувство покинутости.

— Барт! — удивлённо воскликнула мать. — Я же говорила тебе, что Он всегда даёт нам свободу. Неважно, совершаем ли мы добро или зло, Он позволяет нам учиться самим.

— Значит, Он тебя бросил…

— Он нас не бросил, сынок, — она улыбнулась. — Я тебе ещё не говорила, но адвокат, который занимается моим делом, нашёл человека, готового внести за меня залог. Может, это займёт немного времени, но я скоро выйду. В остальной части дела я буду участвовать уже на свободе.

Женщина в тёмно-коричневой одежде говорила с радостью, и эти слова словно в одно мгновение рассеяли всё напряжение в душе сына.

— Правда?!

— Правда, сынок, — она счастливо улыбнулась. — Один священник поговорил с директором католической школы. Он выслушал мою историю и проникся сочувствием. Священник также поручился, что я не сбегу и не доставлю проблем. Это был отец Арнон, настоятель той церкви, куда ты ходил с детства. Он был очень милостив к нам.

Слушая это, Барт будто на мгновение замер, складывая всё в голове. Он повернулся и посмотрел на Танрака. Тот ответил ему улыбкой, которая могла заменить объятие, пока прикоснуться было невозможно.

— Молись за меня, сынок… Молись, чтобы всё прошло хорошо.

— Мама…

— Я так хочу выйти отсюда и обнять тебя.

Голос женщины задрожал, когда она провела ладонью по стеклу, будто лаская его через преграду. Барт не выдержал, и тихий всхлип сорвался с его губ. Он прижался лбом к стеклу, как можно ближе к её руке, стараясь сократить расстояние хотя бы так.

— Я люблю тебя, мама… — прошептал он.

— И я люблю тебя, сынок.

На этом их разговор почти закончился. Слёзы текли по лицу Барта, и его мать тоже уже не могла сдержаться. Танрак, пытавшийся не смотреть, чтобы не видеть его в такой момент, сам не смог удержать слёз.

— Я буду молиться за тебя, мама. Буду молиться каждую ночь.

Дрожащий голос сына звучал сильнее любых признаний в любви. Тот, кто когда-то ненавидел Бога и клялся не любить Его, в этот момент отказался от своих слов ради желания матери.

— Отче наш…

Этот почти неслышный шёпот Барта у изображения Христа у входа в зал свиданий отчётливо отозвался в сознании Танрака. Он лишь тихо улыбнулся.

Небо за стенами тюрьмы казалось ослепительно светлым, но в то же время тёплым и принимающим. Танрак протянул руку, будто пытаясь дотянуться до солнца — такого далёкого, словно его можно было удержать в ладони.

Какая-то интуиция подсказывала ему, что всё постепенно идёт к своему завершению. Он сам не мог объяснить почему.

Ноги обоих переплетались на мягкой кровати. Прошло так много времени, что Танрак почти не мог вспомнить, когда в последний раз спал в собственном доме. Родители оставили ему наследство, в которое входил и дом, где он прожил всё детство. Но после их смерти Танрак переехал в интернат и больше туда не возвращался. В детстве это, возможно, было связано с безопасностью, ведь жить одному было трудно, но по мере того как он рос и мог позаботиться о себе, причина стала другой: одиночество, с которым приходилось жить в изоляции.

— Просыпайся уже.

Тихий шёпот сопровождался ласковым прикосновением прямо к кончику его носа. Танрак приоткрыл глаза и сразу столкнулся взглядом с тем, кто уже наблюдал за ним, из-за чего он поспешно сделал вид, будто всё ещё спит, чтобы избежать этого внимания. Но не вышло. Барт провёл по его щекам и шее едва пробивающейся щетиной, пока тот, притворявшийся спящим, не рассмеялся. Небольшая комната была залита утренним светом и тёплым уютом. Их новициатские одежды были сняты и убраны в другую комнату, где их никто не найдёт.

— М-м… не дразнись так.

— Ты только и хочешь, что спать. Мы же прогуливаем занятия не для того, чтобы просто валяться в кровати, — рассмеялся Барт.

Сначала Танрак попытался повернуться на другой бок и продолжить спать, но в итоге сдался под атакой этой лёгкой щетины и повернулся к нему, будто собираясь торговаться.

— Наше соглашение всего на два дня… куда мы поедем?

Договор, который Танрак заключил с Бартом, длился всего два дня — последние дни перед началом итоговых экзаменов. Решение сбежать из школы, наверное, было самой большой ошибкой в его жизни. Но, если честно, он больше не мог выносить ту удушающую атмосферу внутри.

Возможно, побег хотя бы на время, чтобы привести мысли в порядок, помог бы ему найти выход.

— Куда бы нам пойти… — задумался он.

Жизнь новициата не давала ему особого выбора мест, так что в голову приходили только школа, церковь… и ещё кое-что из воспоминаний.

— Придумал.

Танрак вскочил с кровати с таким воодушевлением, что даже напугал Барта, который лишь тихо рассмеялся. Он попросил немного подождать и побежал в душ. Стоило ему решить, куда он хочет пойти, как внутри тут же появилась энергия.

— И куда это ты? Теперь мне даже любопытно, — крикнул Барт из-за двери ванной.

Танрак, уже намыливаясь, громко рассмеялся и весёлым голосом ответил:

— Я покажу тебе своих родителей.

Это прозвучало странно, но было правдой. Танрак повёл Барта на встречу со своими родителями. Они были не так далеко ни от дома, ни от школы. Его родители покоились на христианском кладбище на окраине города.

Обычно Танрак возвращался на кладбище к родителям во время ежегодной церемонии благословения, но такой спонтанный визит был всего лишь обычным посещением, без каких-либо обрядов. Ему казалось, что он хотел представить родителям того, кого любит, независимо от того, что ждало их впереди.

Они сели на автобус неподалёку от дома. Христианское кладбище находилось на главной дороге, соединяющей два крупных района. Дорога была не самой простой, но и не представляла особой сложности для тех, у кого не было собственной машины.

— Я впервые на кладбище, — с каким-то воодушевлением сказал Барт, и Танрак с удивлением посмотрел на него. Семья Барта была строго христианской, разве не странно, что он ни разу раньше не бывал на христианском кладбище?

— Странно… — заметил он, давая ему продолжить.

— Я не был близок с родственниками по отцовской линии. А со стороны матери они изначально были буддистами. Мама приняла христианство сама. Не знаю, сделала ли она это из-за моего отца или уже была верующей до знакомства с ним. Поэтому я бывал только на буддийских похоронах. Когда умер отец, я даже не пришёл на его похороны.

Танрак кивнул и не стал расспрашивать дальше, опасаясь задеть старую рану и снова открыть её. Он просто продолжил идти молча.

Кладбище находилось за пределами города. Вокруг было тихо, много деревьев и почти не было людей.

— Хм, вроде обычно тут не закрыто…— недовольно пробормотал Танрак, подходя к ближайшим воротам со стороны дороги. Это был небольшой проход, которым пользовались как коротким путём.

— Пойдём через другой вход. Нужно лишь немного пройти.

Барт указал на главный вход, до которого нужно было делать приличный крюк. Танрак, хоть и без особого энтузиазма, согласился. Другого выхода не было.

— Подождите немного, я вам открою, — прозвучал голос сзади.

Он показался знакомым и в то же время странным. Во-первых, тембр был слишком низким и густым для женского голоса. Во-вторых, он был настолько знакомым, что в голове почти сложился образ лица, хотя казалось, будто человек нарочно смягчал голос.

— Прошу прощения.

Перед ними стояла высокая, стройная женщина в блузке с длинными рукавами и юбке ниже колен, с аккуратно уложенными волосами. Макияж был лёгким, неброским.

Танрак внимательно вгляделся в неё, и воспоминания начали наслаиваться одно на другое. Это лицо было знакомым — настолько, что имя почти сорвалось с языка.

— Тётя Лек… это вы? — воскликнул Танрак, не скрывая удивления. Он вспомнил. Этот голос принадлежал близкому другу его отца, который часто бывал у них дома. Он даже водил его в парк развлечений. Тембр, пусть и немного изменившийся, было невозможно забыть. Была лишь одна деталь: Лек был мужчиной. Вернее, когда-то был.

— Танрак? Это правда ты, сынок?

Человек перед ним удивился не меньше. Поздоровавшись, как полагалось, Танрак представил Барта. Тем временем старшая открыла небольшой проход и повела их туда, где покоились родители Танрака.

— Проходите, дорогие… не буду вам мешать. Я поработаю вон в том павильоне. Когда закончите, загляните ко мне. Хочу поговорить и повидаться с вами, — сказала Лек, когда они подошли к могиле родителей Танрака.

Юноша поблагодарил её уважительным жестом и проводил взглядом, пока она не скрылась из виду, после чего опустил глаза на надгробие.

Танрак руками убрал опавшие листья и траву с плиты. Затем достал принесённый с собой пакет и убрал увядшие цветы, которые оставил ещё в прошлом году. Он вынул ткань, смочил её водой из бутылки и как мог тщательно протёр поверхность.

— Простите… я смог принести только это, — тихо произнёс Танрак, доставая маленький венок, которые обычно вешают в машине. Вообще он хотел купить розы, которые так любила его мама, но по дороге не нашёл ни одного цветочного ларька. Только этот венок, который продавала пожилая женщина на автобусной остановке.

— Рак скучает по вам.

Юноша поставил венок перед могилами родителей, стоявших рядом. Это выглядело немного неловко, но Танрак верил, что они поймут.

— Как ты сейчас себя назвал, когда говорил с ними? — спросил Барт.

Рука Танрака, поправлявшая венок, замерла в воздухе. Сначала он попытался сделать вид, будто не услышал, но понял, что это не поможет.

— Рак… Рак? — не отставал Барт.

— Рак… — тихо сказал Танрак. — Родители назвали меня Танраком, потому что я был воплощением их любви. Но когда я разговаривал с ними, им нравилось, чтобы я называл себя Рак… потому что я их любовь, — объяснил он, опустив голову от смущения.

На самом деле он никому раньше этого не рассказывал, слишком уж странно звучало называть себя «любовью».

— Как мило, — Барт присел рядом с ним. — Когда будешь говорить со мной, тоже называй себя Рак. Ты ведь и моя любовь.

— Я так говорю только с родителями! Ты что, мой отец? — возмутился он.

— Слушай… ты замечал, что, когда смущаешься, начинаешь кричать и устраивать шум? Это так мило, — поддразнил Барт. — Давай, скажи. Рак, Рак, Рак.

Он игриво толкнул Танрака в плечо. Тот всё никак не мог привыкнуть. Несмотря на то, что они встречались уже больше месяца, ему всё ещё было сложно справляться с таким количеством нежности.

— Хватит дурачиться.

— Я не дурачусь. Я серьёзно.

— Ага, конечно… — Танрак проигнорировал его, несмотря на серьёзное выражение лица Барта. — Папа, мама, это Барт. Друг Рака. Рак хотел познакомить вас с ним, — быстро сменил тему он.

— Не просто друг, да? — вмешался Барт.

— Папа, мама, это Барт. Парень Рака… доволен?

Последние слова Танрак бросил, повернувшись к нему, с видом показного безразличия, хотя лицо у него пылало. Его парень рассмеялся от души и представился уже по-настоящему, будто давно был знаком с его родителями. А Танрак, почувствовав в этом тёплую поддёвку, решил встать.

Танрак направился в сторону центрального павильона, спасаясь от солнца. Это место обычно использовалось для церемоний вроде благословения кладбища. Сегодня там почти никого не было, только Лек, которая молча пила воду. Юноша подошёл первым, а Барт поспешил за ним следом.

— Сколько времени прошло, Танрак, — начала разговор Лек. — Последнее, что я слышала о тебе, это что ты стал новициатом. Ты всё ещё идёшь по религиозному пути, сынок?

Танрак на мгновение замялся, но попытался уклониться, стараясь избежать прямого ответа:

— Да. Я взял разрешение, чтобы навестить родителей перед долгим периодом экзаменов.

Лек кивнула, глядя в небо, словно о чём-то глубоко размышляя. Танрак молча наблюдал за ней, накладывая нынешний образ на тот, что хранился в его памяти: красивый, сильный, статный мужчина. Теперь, после перехода, её внешность казалась необычной, особенно из-за заметной мужской физической структуры — широкие плечи, прямой торс без изгиба талии, выраженная линия челюсти, заметный кадык и мышцы, которые трудно было скрыть.

— Раньше я тоже была новициатом. Не знаю, рассказывал ли тебе об этом твой отец, — продолжила она, полностью завладев вниманием юноши. — Я ушла сразу после окончания школы. Тут не нужно много объяснять. Моё тело и мой разум не шли в одном направлении. Я не могла жить в жёстком обществе, которое требовало от меня быть тем, кем я не являлась.

Танрак ничего не сказал, но внимательно посмотрел в её глаза, стараясь понять и принять то, что она пережила.

— Знаешь, Танрак… раньше я думала, что путь к Царству Божьему только один. Но, как видишь, сегодня я не священник, не освящаю воду и не даю благословений.

Женщина на мгновение замолчала, словно разговаривая сама с собой.

— Но жизнь продолжается. И я поняла, что мы можем любить себя и любить Бога одновременно.

Атмосфера неловкости повисла на всём пути обратно в общежитие семинаристов. Конгдет, словно осознавая серьёзность ситуации, быстро собрал записки и Библию, рассыпавшиеся по полу, и убрал их в рюкзак. Танрак же стоял неподвижно, не зная, что делать, в тревожном ожидании приговора.

Отец Арнон выглядел не таким разгневанным, как он себе представлял, по крайней мере, внешне.

После затянувшейся тишины, от которой Танраку казалось, что он вот-вот задохнётся, священник протянул ему обратно маленький листок, который держал в руках.

— Где ты взял этот чек? Ты носишь с собой деньги?

Однако вопрос оказался совсем не тем, чего он ожидал. То ли по счастливой случайности, то ли по воле судьбы, листок, попавший к священнику, оказался не одной из их записок, а обычным чеком из ближайшего к собору магазина.

— Это… Ноб, староста хора, купил напитки для ребят, и я предложил сходить за ними, — честно ответил Танрак.

Но собеседник, похоже, не был до конца убеждён. Он прищурился, внимательно глядя на него, однако в итоге не стал развивать тему. Танраку не раз казалось, что отец Арнон знает гораздо больше, чем показывает, но предпочитает молчать.

— А почему вы с Конгдетом только что ругались? Шум был слышен даже в хозяйственной комнате, — продолжил он.

Казалось, чек его больше не интересовал, и он вернулся к предыдущему конфликту. Этот вопрос напомнил Танраку, что он только что поссорился с лучшим другом, и ситуация всё ещё оставалась неразрешённой. Он опустил голову и промолчал. Конгдет сделал то же самое.

— Похоже, вы не собираетесь отвечать.

Отец Арнон перевёл взгляд с одного на другого, но оба упрямо молчали, и, в конце концов, в голосе священника прозвучало раздражение:

— Тогда сначала успокойтесь. Сейчас же отправляетесь на духовное уединение до самого отбоя. Разойдитесь. Решите между собой: один идёт в часовню, другой в класс.

Танрак и Конгдет кивнули и сложили руки в знак уважения и извинения. Ни один из них не произнёс ни слова в своё оправдание.

— Разойдитесь немедленно. Если останетесь вместе, снова поссоритесь. Приведите мысли в порядок, попробуйте поговорить с Господом и понять, правильно ли было поддаваться этим порывам, — повторил своё распоряжение отец Арнон.

Танрак и Конгдет на мгновение молча встретились взглядами после чего Танрак первым направился в часовню. Конгдет пошёл в противоположную сторону, к кабинету катехизиса. Когда расстояние между ними стало достаточным, священник тоже ушёл своей дорогой.

— Во имя Отца, — произнёс Танрак, касаясь лба. — И Сына, — коснулся груди. — И Святого Духа, — коснулся сначала левого, затем правого плеча. — Аминь.

Он опустился на колени перед алтарём. В тот момент часовня была тихой и пустой: время дневных молитв уже прошло, и никого больше не осталось. Вверху, в центре, стоял Иисус Христос, глядя вниз с умиротворённым выражением лица. На мгновение в памяти Танрака всплыли образы далёкого прошлого. Запах гари и чувство утраты будто коснулись его. Всё началось со звука плача, который, казалось, никогда не стихнет, и аромата ладана.

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Звонкий детский голос прозвучал в тишине. Танрак, которому было меньше десяти лет, держал большой кадильный сосуд, раскачивая его изо всех сил. Остатки ладана разлетались в воздухе, но совсем не так красиво и правильно, как на официальных службах.

— Ом… пожалуйста, помоги мне найти моего папу и маму. Пожалуйста, помоги мне их найти.

Голос мальчика звучал как молитва — такой, какой он только мог её представить. В детстве Танрак услышал, что ладан является средством общения с Богом, поэтому священнослужители зажигали его во время церемоний. И потому мальчик тайком приходил сюда днём, чтобы поговорить с Богом наедине.

— Ты хочешь найти своих родителей, правда? — раздался голос.

— Да, я хочу снова увидеть папу и маму, — Танрак ответил не самому Богу, а человеку в белом, который казался ангелом, посланным вместо Него. Отец Арнон ласково улыбнулся, с сочувствием погладив ребёнка по голове. Мальчик не испугался, ведь хорошо помнил, что этот священник был другом его отца.

— Твои родители покинули этот мир, — спокойно продолжил голос. — Но ты снова встретишь их, когда придёт последний суд. Если будешь таким же хорошим человеком, как они, ты окажешься там же, где и они. Ты будешь с Господом вечно.

— Я хочу быть хорошим, как мои родители, — с надеждой сказал мальчик.

И с этого начался его долгий путь семинариста. Танрак надел белую сутану, стал каждое воскресенье носить Библию, стоять за алтарём и наблюдать за множеством верующих, приходящих по зову веры.

— Я прошу прощения… — вслух произнёс Танрак.

Он понимал, что не должен, но уже совершил слишком много неправильного, чтобы всё это можно было выразить словами. Внутри всё превратилось в пепел, ничего не осталось. Ему казалось, будто он падает в бесконечный пылающий ад, сгорая в горькой истине, которая сводила его с ума. Танрак сжал сутану, крепко удерживая под ней распятие, где хранил фотографию своих родителей и себя самого. Взгляд скользнул по часовне, пока не остановился на маленькой исповедальне.

Обычно все семинаристы участвовали в мессе в кафедральном соборе, находившемся на территории школы, и исповеди проходили там. Однако в этой часовне была своя небольшая исповедальня, почти как крошечная комната для наставлений, где семинаристы могли обратиться к наставникам с срочными вопросами.

Танрак быстро подошёл туда, взял внутренний телефон и набрал номер, означающий просьбу о духовном совете.

Танрак долго ждал, пока перегородка между исповедующимся и наставником откроется. И голос, который он услышал, оказался тем, которого он совсем не ожидал. Голос отца Арнона.

— Господь с вами.

— И со духом твоим… — Танрак запнулся, но больше не мог удерживать эту боль. — Благословите меня, отец, но я не уверен, согрешил я или нет.

— Что, по-твоему, ты сделал такого, что считаешь грехом?

— Я… я полюбил.

Танрак молчал так долго, что казалось, он вот-вот задохнётся, погружённый в ледяную бездну океана смертных грехов. Но если он не всплывёт на поверхность, то утонет в этом состоянии навсегда.

— Кто это, мой сын? Тот, к кому ты испытываешь любовь… это ближний, которому, как учит Бог, ты должен дарить свою любовь?

Танрак не ответил. Не осмелился. Он застыл в лабиринте стыда, из которого не мог выбраться. Но внутри нарастало чувство, давящее сильнее, чем он мог вынести.

— Я поцеловал мужчину, отец… я поцеловал мужчину… — вырвалось у него. — Я… гей.

Вдруг повисла бездонная тишина. Слёзы, текущие по лицу Танрака, сменились холодным страхом. Он сказал это. Открыл всё. Если его сегодня выгонят из школы, что тогда останется от его жизни?

— Ты всё ещё хочешь вновь встретиться со своими родителями? В мире, где тебя ждёт Господь?

Голос прозвучал спокойно. В нём не было гнева, только сострадание, от которого вина внутри становилась ещё сильнее. Его глаза, уже полные слёз, снова наполнились ими.

— Хочу… отец… я так хочу увидеть папу и маму.

Он сказал это искренне, как никогда. Ему хотелось снова обнять их, сказать, как сильно он их любит, особенно сейчас, в этот жестокий момент выбора. Если бы они были рядом, гладили его по голове, мир казался бы не таким враждебным.

— Если так, сын мой, положи конец всему этому. Очисти свою любовь, ставшую похотью, и вернись на правильный путь. Бог всегда прощает. Бог всегда даёт шанс… нужно лишь вернуться.

Танрак принял эти слова и тяжело сглотнул, принимая окончательное решение. Терпеть больше было невозможно. Если это его последний шанс вернуться на правильный путь, он должен за него ухватиться. Он попрощался с отцом, вышел из исповедальни и бросился из часовни.

Он бежал, повсюду ища Барта. Это было последнее свободное время перед возвращением в общежитие.

Барт мог быть где угодно. Танрак заглянул в столовую, в комнату отдыха, в телевизионную. В спальне, в ванной, в учебной комнате его тоже не оказалось. Тогда он побежал на спортивную площадку, где уже не горел свет.

— Барт… — позвал он.

В темноте кто-то бросал мяч в кольцо, один. Ему не нужно было даже смотреть, достаточно было звука дыхания, коротких усталых выдохов, самого тихого движения, чтобы понять, кто это.

— Давай… закончим… — почти прокричал Танрак. Почти смог договорить. Ещё чуть-чуть и слова бы прозвучали полностью. Но не успел.

Чужие губы накрыли его. Сладко. Безжалостно.

Танрак снова заплакал, чувствуя себя загнанным в тупик. Как он мог оставить человека перед собой? Их дыхание уже сливалось в одно.

— Нет! — сказал другой, будто знал, что он собирается произнести.

— Но… — Танрак запнулся, и слова из исповедальни снова всплыли в голове.

— Я не собираюсь это заканчивать.

— Но мы не можем так жить. Мы семинаристы. Мы станем священниками. То, что мы делаем… это грех. Смертный грех.

Он говорил так, будто его разрывали на части. Слёзы снова текли по щекам. Внутри его тянули в разные стороны. На мгновение ему захотелось вернуться назад. Если бы можно было вернуться… может, лучше было бы тогда оказаться в той машине вместе с родителями.

— Давай сбежим отсюда… — тихо прошептал Барт. Губы снова коснулись его лица, с нежной осторожностью стирая слёзы.

Танрак бросился в объятия человека перед собой, кивая снова и снова.

Только бы он увёз его куда угодно. Лишь бы подальше отсюда.

О Боже с сердцем щедрым и безмерным,
Прошу, укажи мне путь.
Держаться того, что правильно, по законам морали.
Я не хочу отдаляться от Тебя.
Прошу, Боже с сердцем щедрым и безмерным.
Я борюсь с тяжким первородным грехом,
Покажи мне светлый путь к вечности.
Потому я ищу Тебя… и буду следовать за Тобой… вечно.

Звук музыки, разливавшийся под сводами огромного собора,
приносил ощущение лёгкости, словно они шли по облакам.

Танрак с восхищением огляделся вокруг. Сегодня был особенный день:
отец Арнон привёл нескольких семинаристов на приходской праздник в церкви за пределами школы. Танрак спокойно шёл рядом с Конгдетом, но внутри его переполняла тихая, светлая радость.

Барт сегодня не пришёл, так как ему нужно было сдавать дополнительные
экзамены по катехизису, чтобы закрыть пропущенный материал.

— Хочу, чтобы вы внимательно осмотрели этот семинарий, — сказал
отец Арнон, ведя их вдоль одной из сторон, где были выставлены
изображения значимых религиозных событий. — Эта церковь считается центральным семинарием с самой строгой практикой, но вместе с тем она даёт множество возможностей для
духовного роста. Самые преданные ученики нередко просят разрешения
продолжить здесь обучение, и я рассматриваю каждый случай
индивидуально. Это место подходит тем, кто серьёзен, владеет хотя бы
основами языков и твёрдо идёт по пути праведности.

Священник продолжал рассказывать, уверенно ведя группу, словно это
была небольшая экскурсия. Для них это было не только участие в
празднике, но и знакомство с будущим местом обучения.

Танрак с неподдельным восхищением оглядывался по сторонам. Собор был выстроен почти полностью в ослепительно белых тонах. По стенам располагались изображения апостолов, отличавшиеся от привычных мрачных и строгих оформлений в других храмах. Здесь всё было иначе — светло, просторно, воздушно, будто небо находилось на расстоянии вытянутой руки.

— Многие из вас наверняка помнят картину «Билет в рай», или «Путь повеления к небесам», — продолжил наставник. — На самом деле
художник вдохновлялся именно этим местом. Вы уже заметили, что эта
церковь находится далеко от города, и путь сюда местами крайне
сложен.

Танрак сразу понял, о чём речь. Перед его внутренним взором всплыла
та самая картина из их школьной церкви: белоснежная лестница,
уходящая в небеса, и чудовища, пожирающие грешников, не давая им
достичь обители Господа.

— Художник вдохновился красотой этого места, похожего на рай, —
продолжил отец Арнон, — но путь к нему полон испытаний. Поэтому
его можно назвать «подобием рая». И он не принимает грешников —
не даёт им ни укрытия, ни покоя.

Танрак остановился, поражённый, и вновь огляделся.

Священное пространство перед ним было выстроено так, что высокий
изогнутый потолок уходил вверх, будто растворяясь в бесконечности.

В самом центре возвышалась лестница, ведущая к алтарю и к Христу,
который оставался сердцем всего.

— Танрак… — шёпотом окликнули его.

Порой это звучало как обычный зов, а порой как призвание.

Юноша сглотнул, чувствуя сухость в горле, затем покачал головой, пытаясь прийти в себя. Перед ним стоял Конгдет, его лучший друг с самого детства, тот, кто всегда направлял его и подталкивал к правильному пути.

— Ты хотел бы остаться здесь? Мне кажется, это хорошее место для жизни, — снова спросил Конгдет. Но его голос прозвучал глухо и отдалённо, будто не имел источника.

Танрак нахмурился. Вопрос эхом повторялся в голове, будто пытаясь разбудить его. Он задумался ещё раз: тот зов, который он слышал… остался ли он таким же ясным? Таким же, как в первый день?

— Танрак, — настаивал Конгдет. — Ты всё ещё хочешь идти по пути к небу? Хочешь снова встретить своих родителей? Хочешь оставаться под тенью Бога?

Танрак остановился и закрыл глаза. Глубоко вдохнул и медленно выдохнул.
Он не мог думать. Только чувствовал, как множество мелких, тревожных мыслей разрывают его изнутри, не давая жить спокойно.

— Мне нехорошо… Я пойду присяду. Кажется, я больше не выдержу, — сказал он, словно оправдываясь, и, не дожидаясь ответа, ушёл в угол собора.

Там он опёрся лицом на спинку скамьи и надолго замер, будто хотел оставить все тревоги позади.

Каждый вдох причинял боль, словно разрывая его изнутри.

Ему хотелось выбросить всё из головы, оставить там только пустоту.

Слова Конгдета были правдой.

Это место было прекрасным, как Эдем.

Но он… был слишком измотан, чтобы что-то осмыслить.

○○○

Пётр подошёл к Нему и спросил:
Господи, сколько раз прощать брату моему, согрешающему против меня? До семи ли раз?
Иисус ответил:
Не говорю тебе, что до семи, но до семидесяти раз по семь.

— Евангелие от Матфея 18:21–22

Танрак вернулся в школу в состоянии полного эмоционального истощения. Казалось, его тело отражало стресс: голова кружилась, не хватало воздуха, а усталость была такой сильной, что он едва держался на ногах.

— Танрак… мне нужно с тобой поговорить.

Голос Конгдета прозвучал настойчиво как раз в тот момент, когда Танрак собирался переодеться и попросить разрешения лечь спать пораньше.

— Слушай… мне правда плохо. Давай потом? — попытался он уклониться.

— Хватит убегать от проблем. Даже если ты будешь притворяться больным до самой смерти, ничего не исчезнет. Прими реальность.

Резкость в голосе друга заставила Танрака вздрогнуть.

— О чём ты говоришь?..

На мгновение тяжесть в голове исчезла, уступив место холодному страху.

— Ты сам не хочешь всё рассказать? Хотя бы проявить немного искренности…

— Конгдет…

— … как лучший друг. Хотя, может, это только я думал, что мы были близки.

Танрак посмотрел в глаза стоящему перед ним человеку и почувствовал невыносимую тяжесть. В этом взгляде были обида, разочарование и какая-то злая жесткость — нечто, во что было трудно поверить, зная, что перед ним его лучший друг. Он сглотнул, стараясь сохранить спокойствие.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь.

— Правда? Тогда что ты от меня скрываешь? Что ты делал за моей спиной? — настаивал Конгдет.

На мгновение этот взгляд будто умолял признаться самому. Но, чёрт возьми, если оставался хотя бы крошечный шанс, пусть даже одна сотая процента, что тот ещё не знает, Танрак должен был ухватиться за него как за последнюю надежду.

— Тогда скажи мне, что это.

Конгдет, будто охваченный огнём гнева, превратился в другого человека. Он развернулся и достал что-то из своего рюкзака. Танрак снова и снова молился, чтобы это оказалось не тем, о чём он думает… но это было именно оно. Библия, в которой были спрятаны все их грехи и желания.

— Конгдет…

— Возьми. И скажи, что это.

— Прости…

— Я спросил, что это!

Танрак протянул дрожащую руку, но прежде чем он успел коснуться книги, друг нарочно уронил её. Толстый том с глухим ударом упал на пол, раскрылся и из него рассыпались десятки записок.

— Где обещание, которое ты мне дал?!

Конгдет схватил его за ворот. В глазах блестели слёзы разочарования. У Танрака тоже, только это было разочарование в самом себе.

— Где обещание, что мы примем сан вместе? Что станем священниками вместе? Ты ведь говорил, что живёшь ради Бога! Что Бог поможет тебе снова увидеть родителей! Ты говорил, что, что бы ни случилось, посвятишь Ему всю свою жизнь…

Ярость сменилась сокрушительным разочарованием. Конгдет тряс его, задавая вопросы, словно ждал, что тот начнёт сопротивляться, кричать или хотя бы защищаться. Но этого не произошло. Ноги Танрака подкосились, и он не смог устоять. Его тело рухнуло на пол, а из груди вырвались рыдания.

Он согрешил перед другом…

Он согрешил перед родителями…

Он согрешил перед Господом…

Танрак плакал, не в силах сдержать ни одного из тех чувств, что терзали его. Зло, любовь, доброта, жестокость — всё, что разрывало изнутри последние месяцы, в один миг полностью уничтожило его.

Внезапно поднялся сильный ветер, и записки разлетелись по полу. Танрак инстинктивно проследил за ними и увидел перед собой край безупречно белых брюк и знакомые начищенные чёрные туфли. Сердце подскочило к горлу. Он поднял взгляд и увидел, как кто-то внимательно читает одну из записок.

…отец Арнон.

Новый этап их отношений начался в том тесном чулане для мётел. Они решили держать дистанцию, чтобы не привлекать лишнего внимания, ведь до конца учебного года оставалось чуть больше месяца. По крайней мере, Барт хотел спокойно закончить учёбу и двигаться дальше. Если бы их поймали и выгнали, последствия были бы слишком серьёзными.

И всё же они поклялись не отпускать друг друга.

Танрак и Барт договорились общаться через письма вместо того, чтобы ходить вместе, как раньше. Они решили оставлять Ветхий Завет в своих шкафчиках, и если появлялось сообщение, класть его между страниц.

Так они тайно переписывались. Со стороны казалось, что они всё больше отдаляются, но вдали от чужих глаз их близость лишь росла, словно пытаясь компенсировать ту пропасть, которую они вынуждены были изображать.

Сегодня наставник снова вызвал меня на проверку катехизиса.
Почему молитвы из Коринфян такие сложные? У Иоанна куда проще.
Я столько раз ошибся, что меня заставили переписывать сто раз.
— Натанаэль

Я же говорил тебе, что надо было больше читать… Видишь, к чему это привело?!
Сегодня Конгдет чуть не увидел записку, но я успел спрятать.
Похоже, он сейчас спокойнее… не хочу, чтобы всё снова стало как раньше.
— Филипп

Да ладно… Такие, как Конгдет, быстро забывают.
Сегодня увидимся в чулане, как обычно, во время домашнего задания.
Постучи три раза по стене.
— Натанаэль

Спасибо за розу. Она очень красивая… мне правда понравилась…
Я только сейчас нашёл её в книге. Сначала даже испугался.
Как ты её достал? Только не говори, что стащил из грота Девы Марии.
— Филипп

Нет! Но почти (ха-ха).
Я взял её прямо с алтаря. Скоро День святого Валентина,
прости, что смог достать только это… но обещаю, если будет шанс,
найду для тебя настоящие красивые розы.

P.S. Увидимся сегодня там же.
— Натанаэль

Скучаю…
Я люблю тебя… и мне тебя не хватает…
— Филипп

У тебя нет хоть немного времени, чтобы мы увиделись?
У меня сердце сжимается.

Ты понимаешь, каково каждый день видеть тебя,
но не иметь возможности подойти, поговорить, даже улыбнуться…
когда внутри всё кричит о том, чтобы обнять тебя.

Эти разговоры о том, чтобы «копить поцелуи»…
сколько бы их ни было, всё равно мало.

Прошло меньше десяти минут, как мы расстались,
а я уже снова скучаю.

Давай встретимся? Хоть на пять минут, хоть на десять.
Так больше нельзя. Это чёртова пытка.

Ты не скучаешь по мне?
Не хочешь меня обнять?
Не хочешь меня поцеловать?

Давай сегодня встретимся там же.
Даже если ты не сможешь прийти, я буду ждать.
Даже если ты не придёшь, я всё равно буду там.
Посмотрим, кто из нас умрёт от любви первым.
— Натанаэль

Прости… я только сейчас увидел записку.
Давай встретимся завтра днём в кабинете второго курса,
в старом корпусе, рядом с бассейном.
Кто придёт первым, тот и закроет дверь.
Кто придёт позже, тот постучит три раза, как обычно.
— Филипп

Танрак посмотрел на записку в своей руке, чувствуя, как сжимается грудь. Он лишь тяжело вздохнул, так и не решившись. Аккуратно спрятал бумагу обратно в Библию, убрал её в шкафчик и прикрыл вещами, чтобы никто не заметил. Бросил взгляд на часы, время для учёбы почти закончилось.

Если Барт действительно сделал так, как написал, он уже почти час ждал его в том душном, тёмном чулане. И от этой мысли внутри поднялась тревога за него.

В последнее время они виделись реже, чем раньше. Когда-то они встречались почти каждый день. Отчасти из-за приближающихся экзаменов, им обоим нужно было готовиться. Но была и другая причина: во время одной из встреч они обнаружили, что их привычный чулан теперь заперт на замок.

Это выглядело как молчаливое предупреждение. Как будто кто-то начал что-то подозревать.

Танрак испугался и предложил на время прекратить тайные встречи.

Конечно… договорились… увидимся!
— Натанаэль

Сначала Танрак почти решился пойти к Барту, но внезапно почувствовал на себе чей-то взгляд. Страх мгновенно сковал его. Он попытался обернуться, но там уже никого не было.

Показалось… или за ними действительно следили?

Он быстро сунул записку в Библию Барта и вернулся в общежитие.

Где-то глубоко внутри он молился только об одном, чтобы Барт не обиделся, прождaв его напрасно.

○○○

Танрак пришёл на место встречи в субботу днём. Старое здание с классами стояло пустым. Когда-то там учились школьники, но после строительства нового корпуса всех перевели, и теперь здесь остались лишь заброшенные аудитории, ожидавшие ремонта. Он повернул ручку двери и понял, что заперто изнутри. Постучал три раза, быстро, как и договаривались. Дверь сразу открылась, будто его уже ждали.

Едва он вошёл, как Барт тут же заключил его в объятия.

— Я уже с ума сходил… — выдохнул он, осыпая его поцелуями в лоб, в щёки, в веки.

Танрак не успел ничего сказать, слова утонули в сладко-горьком прикосновении. Он лишь наклонил голову, принимая поцелуй. Его сердце тоже горело. В каждом вдохе он видел образ любимого, считал дни и ночи до встречи, чтобы снова быть рядом, в этих объятиях, без всего, что могло бы их разлучить.

— Я тоже…

Но договорить он не успел. Барт отстранился лишь на мгновение, чтобы перевести дыхание, и снова притянул его к себе, впиваясь в губы жадным поцелуем. Танрак ответил, накопившаяся тоска вырвалась наружу в один миг. Их дыхание стало тяжёлым, сбивчивым… но среди этого вдруг прорвался посторонний звук.

Это не было воображением.

— Кто-то идёт!

— Прячься! — прошептал Танрак, и Барт мгновенно среагировал. Они огляделись. В углу были свалены старые кровати, превращая класс в импровизированный склад. Не раздумывая, они схватились за руки и быстро забрались под одну из них.

Дверь была заперта, но внутреннее чувство подсказывало, что у того, кто приближается, есть ключ.

Старшекурсник, наставник… или даже священник.

Интуиция не подвела. В коридоре раздались тяжёлые шаги. Зазвенели ключи, кто-то по очереди открывал двери для проверки.

И вот щёлкнул замок их комнаты.

Танрак, прижавшийся к полу, видел только край брюк и строгие туфли и сразу узнал их. Это был отец Арнон.

Почему именно сейчас…

— Боже… поспеши ко мне на помощь… Господи, поспеши спасти меня… Аминь…

Танрак сжал крестик на груди и едва слышно прошептал молитву, умоляя Отца всех живых защитить их.

Прошло не больше пяти минут. Но для него это растянулось в вечность.

Наконец шаги изменили направление. Дверь закрылась. Замок щёлкнул снова.

Тишина.

Танрак тут же бросился в объятия Барта и разрыдался, не выдержав давления, которое всё это время сжигало его изнутри.

Наступил новогодний сезон, и семинаристы снова начали возвращаться к воротам интерната. Возвращение сильно отличалось от отъезда. В начале каникул ученики разъезжались постепенно: кто-то уезжал до Рождества, кто-то после. А вот обратно почти все приезжали одновременно, потому что сразу после Нового года проходило общее родительское собрание. Иными словами, когда родители возвращали своих детей «в объятия Бога», это становилось моментом общего воссоединения.

Танрак и Барт пришли на собрание немного позже остальных. Те, кто не уезжал домой, продолжали жить по обычному распорядку, и из-за затянувшейся утренней молитвы всё сильно сдвинулось. А вот те, кто приехал с родителями, могли спокойно ждать начала вместе с ними.

Танрак оглядел зал в поисках лучшего друга и, заметив его, помахал рукой, почтительно поприветствовав его мать. После этого они с Бартом сели на свободные места рядом с Конгдетом и его матерью.

— Как ты, дорогой? Думаешь, сможешь перейти в среднюю семинарию? — тихо спросила мать Конгдета, пока они ждали, когда приходской священник начнёт собрание.

Её лицо, испещрённое морщинами, выражало куда более сильные эмоции, чем обычно. Танрак сглотнул, почувствовав горечь в горле, и отвёл взгляд на небольшой распятие перед залом.

— Я пока об этом не думал, тётя, — честно ответил он.

Жизнь семинариста начиналась с малой семинарии, охватывающей школьные годы. Затем, спустя один-два года, можно было перейти в среднюю семинарию. И только потом в Высшую семинарию Саэнгтхам, чтобы готовиться к священству.

— Присматривай за Конгдетом, сынок. Может, вы вместе перейдёте в среднюю семинарию?

— Да, конечно.

Обычно после окончания школы семинаристы ещё два года оставались в малой семинарии, помогая младшим. Но так происходило не всегда: если учеников было слишком много, некоторых могли перевести напрямую.

— Говорят, в этом году отец разрешит некоторым перейти сразу, — добавил Конгдет.

Но договорить они не успели, так как в зал вошёл отец Арнон, и разговор оборвался. Собрание шло по привычному порядку: отчёты о поведении, правила, обязательства родителей и дальнейший путь учеников.

— Мы подошли к важному моменту, — сказал отец Арнон, закончив с формальностями.

В зале воцарилась напряжённая тишина. Танрак почувствовал, как в груди вспыхнул жар, но, заметив, что на него никто не смотрит, попытался успокоиться.

— Все вы — и семинаристы, и родители — знаете, что через несколько месяцев школа закончится. Я не буду ходить вокруг да около: многим из вас не по пути с религиозной жизнью. Я знаю, что некоторые готовятся к поступлению, а кто-то даже тайком уходит сдавать экзамены. До сих пор я закрывал на это глаза, потому что понимаю, что это ваше будущее, и не хочу вам мешать.

Он сделал паузу.

— Те, кто уже решил уйти, прошу подойти ко мне и сказать честно. Так я смогу правильно распределить людей для средней семинарии. А тем, кто ещё сомневается, хочу напомнить: подумайте, сколько епархия вложила в ваше обучение и содержание, чтобы вы оказались здесь. Подумайте об этом хорошо. Если вы решите посвятить себя служению Богу, чтобы отблагодарить за эту благодать, я буду вам благодарен, что вы не забыли, что дал вам Господь.

В тесном зале повисло тяжёлое напряжение. Отец Арнон никогда ещё не говорил так прямо. Обычно он делал вид, что уход из религиозного пути не является вариантом. Но сейчас каждый из них стоял на развилке.

Танрак опустил взгляд, избегая глаз отца Арнона, Конгдета… и того строгого взгляда Сына Божьего, который будто наблюдал за ним сверху.

○○○

— Как ты думаешь? — спросил Конгдет после того, как отец Арнон отпустил учеников к обычным занятиям. Его мать уже ушла.

— О чём ты? — Танрак сделал вид, что не понимает.

В ответ он получил пронзительный взгляд.

— Ты прекрасно знаешь, о чём.

Танрак тяжело вздохнул. Он шёл по этому пути с самого детства и не мог представить себя ни в университете, ни в другой профессии. Он всегда видел себя с кадилом в руках, читающим Писание и произносящим проповеди в соборе.

Пока не появился один человек. Тот, кто в одну роковую ночь перевернул всю его жизнь. Не заметив, Танрак сжал в кармане чётки, а в голове прозвучала молитва к Деве Скорбящей.

— Я ещё не думал об этом. Куда отец скажет, туда и пойду, — небрежно ответил он.

Он понимал, что друг ждал совсем другого ответа — о том, какую семинарию он выберет. Но взгляд Конгдета был полон недоверия.

— Не переживай из-за слов моей матери. Делай так, как хочешь, — сказал Конгдет, пока они шли к общежитию. Барт ушёл поговорить с преподавателем о тесте по катехизису и не был с ними.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Танрак.

Конгдет не ответил сразу. Он остановился, порылся в рюкзаке и протянул что-то ему.

— Твои чётки. Я видел, как Барт уронил их утром возле ванной… — он сделал паузу. — Но не был уверен, кому их возвращать, тебе или Барту.

Он сунул чётки в руку Танрака и ушёл, не оборачиваясь. В его жесте сквозила едва заметная насмешка. Особенно в той улыбке. В ней чувствовалась злость, которую Танрак никогда раньше у него не видел.

Танрак остался стоять посреди коридора, не зная, что делать. Мысли застопорились. В голове смешались образы — он сам, Барт, Конгдет — и их голоса, и голос отца Арнона. У него не было сил даже подумать, что делать дальше.

— Танрак.

— Танрак!

— Танрак!!

Кто-то звал его, но голос казался далёким. Он понимал, что должен обернуться, ответить, но руки и ноги словно заледенели. Сердце билоcь так, будто вот-вот вырвется из груди. Он стоял неподвижно, позволяя зову звучать дальше.

— Танрак!!!

— Танрак!!!!

— Танрак!!!!

Сильная хватка за плечи вывела его из оцепенения. В голове всё ещё стоял чей-то печальный взгляд, полный слёз, но он отогнал его и посмотрел на того, кто, возможно, был причиной всего.

— Барт! — выдохнул Танрак, вздрогнув.

Он тут же огляделся, коридор был пуст. Повинуясь инстинкту, он схватил Барта за руку и потащил прочь, словно скрываясь от чьего-то взгляда, сам не понимая от кого.

— Что случилось? — растерянно спросил Барт.

Но Танрак не слушал. Он втянул его в маленькую кладовую, захлопнул дверь, и вокруг остались только темнота, пыль, запах сырости… и их запретное чувство.

— Барт… — выдохнул он.

— Что с тобой? — тихо спросил тот в темноте.

В тесном помещении их руки невольно переплелись.

— Конгдет… он знает… он знает о нас.

Танрак не мог скрыть паники. Его сердце билось сбивчиво, голос дрожал, а в голове мелькали самые разные варианты — особенно тот, где строгий Конгдет решает всё рассказать отцу Арнону.

— Спокойно, спокойно, — сказал Барт. — Расскажи, что случилось. С чего ты взял, что он всё понял?

Танрак попытался взять себя в руки. Это было трудно, но тёплое прикосновение того, кого он любил, помогало. Он рассказал всё: странные слова Конгдета, чётки, этот непривычный холод в его поведении.

— Нет, это ничего не доказывает. Не делай поспешных выводов. Если сейчас начнёшь паниковать, это будет выглядеть как признание. Лучше веди себя естественно.

Барт говорил спокойно и уверенно, затем ласково поцеловал его в середину лба, стараясь успокоить. Это было почти как крепкое объятие, наполненное таким чувством, которое невозможно выразить словами.

Дыхание Танрака постепенно выровнялось.

— Не переживай… я с тобой. Всегда.

Это обещание закрепилось в крепком объятии. Барт не просил верить, он заставлял.

Танрак уткнулся лицом в его широкую грудь, позволяя тревоге и боли раствориться в тишине.

Любовь… наверное, в такие моменты она была самой надёжной бронёй.

Делай всё
с любовью

— 1 Коринфянам 16:14

— Барт, — сказал Танрак.

И Барт ответил:

— Танрак.

Шёпоты, похожие на бесконечные признания в любви, эхом повторялись снова и снова. Танрак сидел позади на мотоцикле, которым управлял Барт.

Асфальтовая дорога тянулась, казалось, бесконечно, по обе стороны от неё раскинулись ярко-жёлтые рисовые поля. Руки Барта ускоряли мотоцикл, разрезая яркий солнечный свет среди этой широкой, одинокой, но не пустой, сельской равнины.

Сильный ветер поднимал пыль с обочины, закручивая её в воздухе, словно дым. Тот, кто сидел сзади, крепко обнял водителя за талию, и у того впереди вырвался смешок с горько-сладким оттенком. Колёса ещё немного впивались в асфальт, прежде чем мотоцикл въехал в узкую тень раскидистого дерева, чья крона нависала над дорогой. Парень, который вёл, аккуратно остановился, упёрся ногой в землю и протянул руку второму, уже ожидавшему его. Затем они вместе направились в скрытый впереди сад.

Тропинка была узкой и не самой удобной, но, судя по всему, здесь ходило немало людей. Следы ног образовали утоптанную дорожку среди склона и густых зарослей. Шум воды, разбивающейся о камни, приносил удивительное ощущение покоя. Прохлада шла изнутри, а зелёный, чуть горьковатый запах трав, смешанный с влажным ароматом земли, волнами поднимался навстречу, словно приветствуя двух юношей.

— Осторожно… — сказал Барт, идя впереди.

По бокам почти не за что было держаться. Земля под ногами была плотной из-за камней, но стоило чуть отклониться, и можно было ступить на мягкий грунт и потерять равновесие. Барт обернулся, с беспокойством глядя на того, кто шёл следом.

— Долго ещё? — спросил он.

— Уже почти, — ответил Барт.

Капли пота стекали по лицу Танрака. Он тяжело дышал, как человек, не привыкший к длительным физическим нагрузкам. Жизнь послушника требовала труда, но редко в такой удушающей жаре.

— Мы пришли! — крикнул Барт, ускорив шаг на несколько метров вперёд, чтобы проверить развилку, и махнул рукой.

— Красиво там? — спросил Танрак.

— Да, очень красиво, — голосе Барта звучала искренняя радость.

В его глазах не было ничего, кроме чистого восторга. Танрак немного замедлился, словно собираясь с силами перед последним шагом. Он плохо переносил жару, тело было чувствительным и легко покрывалось потом.

— А ты ещё жалуешься, что от меня потом пахнет, — поддел Барт, глядя на его состояние. — Прошёл всего ничего, а уже так вспотел?

Танрак опустился на землю и сел, покачав головой.

Глубоко вдохнул, прежде чем ответить:

— Это не усталость, это жара. Я не люблю жаркую погоду.

Он огляделся вокруг и снова глубоко вдохнул. Место, куда привёл его Барт, оказалось небольшой скрытой водопадной чашей за пастбищами и рисовыми полями. Дорога была не короткой, но и не слишком длинной, примерно двадцать–тридцать минут пути. Тропа проходила среди деревьев, но день выдался особенно душным.

Небольшое озерцо у подножия водопада сразу дарило ощущение прохлады. Прозрачная, как кристалл, вода словно приглашала прикоснуться к ней. Это место казалось тайным священным садом, величественным убежищем, далёким от всего, что могло бы их настигнуть.

— Вода холодная, — сказал Танрак, впервые коснувшись её, и затем провёл влажной рукой по лицу.

Барт, заинтересовавшись, тоже начал плескать водой на себя.

— Очень красиво. Как ты нашёл это место? — спросил Танрак.

— Мама приводила меня сюда… — Барт сделал долгую паузу, глядя куда-то вдаль. — Когда мы ещё жили вместе.

Танрак замолчал. Он поджал губы, почувствовав, как изменилась атмосфера. В памяти всплыли обрывки того, что Барт рассказывал о своей семье: набожные родители, боль, брак, который нельзя было разорвать.

— Твоя мама… она жива? — тихо спросил Танрак.

— Жива… в тюрьме.

В голосе Барта не удалось скрыть разрывающую боль. Танрак ничего не смог сделать, кроме как крепко притянуть его к себе, прижав к груди, стараясь дать хоть какое-то утешение.

Барт спрятал лицо у него на груди, словно хотел скрыться от любого взгляда, который требовал бы объяснений.

Танрак почувствовал, как слёзы пропитывают ткань его рубашки. Он медленно ослабил объятие, осторожно взял лицо Барта в ладони и поцеловал его в лоб. Он и сам не знал, почему сделал это, просто так подсказало сердце.

Барт снова обнял его. И снова. И снова.

Это длилось будто вечность и в то же время всего одно мгновение.

Потерянный парень прошептал свою историю до конца — историю, которая объясняла, как он оказался здесь:

— Отец узнал, что я гей, — сказал Барт, не глядя на него. — Он не принял этого. Он очень строгий и верит, что Бог создал только мужчину и женщину.

Танрак ничего не сказал, лишь кивнул.

— В тот день, когда я пришёл домой, он уже ждал меня. Он прочитал мой дневник и увидел всё, что я писал о своей жизни.

— Всё нормально… если тяжело, можешь не продолжать, — перебил Танрак, заметив, как голос Барта начал дрожать.

Но тот лишь глубоко вдохнул и продолжил:

— Отец снова сорвался, как обычно… только в этот раз он выместил злость не на маме, а на мне. Я не мог ему противостоять. Умолял его остановиться, но он не остановился. Мама пыталась вмешаться, но это только ещё больше его разозлило.

— Спокойно… рассказывай понемногу.

Танрак пытался успокоить его, замечая, как голос становится всё более дрожащим. Но он не останавливал, возможно, понимал, что выговориться необходимо, а возможно, просто хотел узнать ту сторону, куда Барт редко кого пускал.

— Мама крепко держала меня. Отец, в ярости, бросился к сейфу и достал пистолет.

Рассказ почти остановился. И тот, кто говорил, и тот, кто слушал, будто забыли дышать.

— Когда я это увидел, попытался отобрать у него оружие, потому что понял, что он выстрелит в нас. Он ударил меня рукояткой по лицу. Я упал, а он снова направил на меня пистолет.

Танрак не мог произнести ни слова. Его руки дрожали от одной только мысли об этом.

— Мама схватила статуэтку святого, что стояла рядом, и со всей силы ударила его по голове, надеясь, что он потеряет сознание. Он выронил пистолет, но не отключился. Когда поднялся, начал кричать, что убьёт нас обоих.

Танрак снова обнял его.

— Тогда мама взяла пистолет и выстрелила первой. Потому что иначе он бы не оставил нас в живых. Он бы убил нас.

Слова растворялись в полумраке, словно сама трагедия разорвала душу рассказчика, но в то же время освобождала его.

— Маму обвинили в непредумышленном убийстве. Прокурор сказал, что если бы это была только самооборона, ей не нужно было бы использовать оружие. Её задержали до суда. Я хотел внести залог, но у меня нет денег. Я ничего не могу сделать… не могу ей помочь.

Барт сделал паузу и закончил:

— Мало того, что я не могу помочь маме, я ещё и сам стал проблемой. История о том, что она убила отца, дошла до школы. Один идиот начал издеваться надо мной, называл педиком и говорил, что мама в тюрьме из-за меня. Ну… так я и оказался здесь.

Они долго молчали. История, казалось, закончилась.

Оба сняли промокшие от пота рубашки, посмотрели друг на друга, затем на прозрачную воду впереди. Прохлада манила.

В любви нет страха

— Первое послание Иоанна 4:18

— Как думаешь… у нас есть шанс быть чем-то большим, чем просто друзья? — тихо спросил Барт.

— Конечно… кем захочешь… мы сможем… — ответил Танрак.

Барт осторожно снял с его шеи крестик и положил поверх одежды. Лёгкое прикосновение губ к коже было почти как извинение за всё совершённое.

Танрак не знал, грех это или нет, и не мог понять. Ответ должен был прийти со временем.

Он наклонился и аккуратно коснулся губами шрама Барта, словно признавая его боль. Их губы снова встретились, уже без колебаний.

В том скрытом месте, вдали от правил внешнего мира, между ними зародилась связь.

Правильно это или нет, они не знали.

Допустимо или нет, никто не видел.

Но это было невыразимо сладко.

Танрак чувствовал, что готов заплатить любую цену за это чувство. И, чёрт возьми, оно того стоило.

Впервые за долгое время он ощутил тепло, похожее на дом — то, которое когда-то потерял.

Человек перед ним стал этим домом.
Тем местом, куда хотелось возвращаться.

Он больше не просто друг.

Этот поцелуй уже не был дружеским…
он стал поцелуем возлюбленных.