В ненастное время пернатые певцы скрываются в густоте леса: деревню и дом князя Голицына избрал тогда убежищем один весьма мохнатый певец, известный чудесными дарованиями. Я назвал его певцом мохнатым, потому что в поступи его и манерах, в росте и дородстве, равно как и в слоге, есть нечто медвежье: та же сила, та же спокойная угрюмость, при неуклюжестве, та же смышленость, затейливость и ловкость. Его никто не назовет лучшим, первейшим нашим поэтом; но конечно он долго останется известнейшим, любимейшим из них. Многие догадаются, что я хочу говорить о Крылове.

Он был тогда лет тридцати шести и более двенадцати известен в литературе. Он находился у нас в качестве приятного собеседника и весьма умного человека, а о сочинениях его никто, даже он сам, никогда не говорил. Мне это доселе еще непонятно. От того ли сие происходило, что он не был иностранный писатель? От того ли, что в это время у нас дорожили одною только воинскою славой? Как бы то ни было, но я не подозревал, что каждый день вижу человека, коего творения печатаются, играются на сцене и читаются всеми просвещенными людьми в России; если бы знал это, то конечно смотрел бы на него совсем иными глазами.

Собственное его молчание не может почитаться следствием скромности, а более сметливости: он выказывал только то, что в состоянии были оценить; истинные же сокровища ума своего ему не перед кем было расточать.

Происхождение его мало известно; кажется, он должен быть сыном нового, мелкого, бедного дворянина. Природа сама указала ему путь, на котором он встретился с Фортуной; потому-то он мало заботился о службе. Но в России, особливо лет пятьдесят тому назад, никак нельзя было оставаться без чина, и его куда-то записали. Неимущий, беспечный юноша, он долго не имел собственного угла и всегда гостил у кого-нибудь. Таким образом попал он к князю Голицыну и жил у него уже года два до нашей встречи. Он сопутствовал ему в армию в звании частного секретаря, надеялся за границей получить новые впечатления, приобрести новые познания; но неблагоприятный оборот, который взяли дела его патрона, заставил его с ним вместе укрыться в деревне.

В тучном теле его обращалась кровь не столь медленно как ныне, в нём было более живости, даже более воображения; но уже тогда был он замечателен неопрятностью, леностью и обжорством. В этом необыкновенном человеке были положены зародыши всех талантов, всех искусств. Природа сказала ему: выбирай любое, и он начал пользоваться её богатыми дарами, сделался поэт, хороший музыкант, математик. Скоро тяжестью тела как бы прикованный к земле и самым пошлым её удовольствиям, его ум стал реже и ниже парить. Одного ему дано не было: душевного Жара, священного огня, коим согрелась, растопилась бы сия масса, поглотившая у нас столь много наслаждений. Мы дивимся, мы восхищаемся тем, что ускользнуло от могущества плоти: что бы мы увидели, если б она могла быть побеждена!

Крылова называют русским Лафонтеном; тот и другой первые баснописцы в своей земле; но как поэт, мне кажется, француз стоит выше. Как он бывает иногда трогателен, увлекателен, например в басне: «Два Голубя»! Читая его, никто не спросит: был ли он добрый человек? Всякий это почувствует. Если б о Крылове мне сделали сей вопрос, то я должен бы был отвечать отрицательно. Чрезмерное себялюбие, даже без злости, нельзя назвать добротой; в деяниях Крылова, в его, разговорах был всегда один только расчёт; в его стихах чистота, стройность и размер, везде ум, нигде не проглянет чувство, а ум без чувства тоже что свет без теплоты. Человек этот никогда не знал ни дружбы, ни любви, никого не удостаивал своего гнева, никого не ненавидел, ни о ком не жалел. Никогда не вспоминал он о прошедшем, никогда не радовался ни славе нашего оружия, ни успехам просвещения; если он и завидовал другим знаменитым современным нашим писателям, то разве в тайне; был с ними приветлив, но никогда их не читал, никогда не хотел говорить о их сочинениях. Единственную страсть, или лучше сказать что-то похожее на нее, имел он к карточной игре, но и в ней был всегда осторожен и всегда презирал игроков, с коими однако же прожил век. Две трети столетия прошел он один сквозь несколько поколений, одинаково равнодушный как к отцветшим, так и к зреющим.

С хозяевами домов, кои, по привычке, он часто посещал, где ему было весело, где его лелеяли, откармливали, был он очень ласков, любезен; но если печаль какая их постигала, он неохотно ее разделял. Если б его спросили, какое слово в русском языке ему кажется нежнейшим, то я уверен, что он бы отвечал: кормилец мой. Что делать! Видно, сердце у него в желудке; из сего источника почерпнул он большую часть своих мыслей, и надобно сказать правду, он им не худо был вдохновен.

Тот, кто остается чужд житейских бурь, кто на страсти людей, благородные или пагубные, смотрит с улыбкою презрения, тот не должен иметь их слабостей, а еще менее их предрассудков. Но таковы несообразности в каждом из нас, такое несогласие бывает между рассудком и наклонностями, что не сыщется ныне человека, который бы более Крылова благоговел перед высоким чином или титулом, в глазах коего сиятельство или звезда имели бы более блеска. Положим, это следствие господствовавшего прежде мнения, под влиянием коего он вырос, и я очень далек, чтобы видеть тут что-нибудь худое; но зачем же богатство имеет равное право на его почтительную нежность? Отчего же такое жестокое невнимание ко всем, кто обижен не природой, а Фортуной? Где же твердый муж? Где же философ? Надобно было видеть в Казацком его умное, искусное, смелое раболепство с хозяевами; надобно было видеть, как он сам возбуждал их к шуткам, как часто в угождение им трунил над собою.

Грустно это вспомнить, а еще грустнее подумать, что на нём выпечатан весь характер простого русского народа, каким сделали его Татарское иго, тиранство Иоанна, крепостное над ним право и железная рука Петра. Часто этот народ должен трепетать перед тем, что он презирает, и если Крылов — верное изображение его недостатков, то он же и представитель его великих способностей. В простом языке его, который иногда употребляет он и в разговоре, из простых его изречений схватил он всё, что показывает его глубокомыслие, и без лишних украшений, без приправы, составил из них оригинальные свои творения, как славный повар из простых, но самых свежих припасов готовить вкусный стол, который может удовлетворить прихотям взыскательнейшего гастронома. Подобно восточным стихотворцам, в коих самовластие не могло заглушить таланта, но кои не дерзают явно говорить истину, решился и он ясным мыслям своим, верным наблюдениям дать форму аполога.

Несмотря на свою леность, он от скуки предложил князю Голицыну преподавать русский язык младшим сыновьям его и следственно и соучащимся с ними. И в этом деле показал он себя мастером. Уроки наши проходили почти все в разговорах; он умел возбуждать любопытство, любил вопросы и отвечал на них также толковито, также ясно, как писал свои басни. Он не довольствовался одним русским языком, а к наставлениям своим примешивал много нравственных поучений и объяснений разных предметов из других наук. Из слушателей его никого не было внимательнее меня, и я должен признаться, что если имею сколько-нибудь ума, то много в то время около него набрался.

Обхождением его со мной я был очень доволен: правда, он напоминал мне иногда о почтении, коим обязан я ребятам, молодым князьям, моим товарищам, что мне было весьма не по сердцу; но за то маленькому англичанину Личу при мне говаривал он, что ему не следует забываться передо мной, генеральским сыном.

// Вигель Ф.Ф. Записки: В 2 кн. — М.: Захаров, 2003. — Кн. 1. С. 126—129.

«Сорока на виселице» Веркина получила Большую книгу, и, наверное, это было бы хорошо для премии, если бы премию — интерес к ней, доверие к ней — вообще хоть что-то еще могло бы спасти.

Так получилось, что я как раз в эти дни «Сороку на виселице» прочитал — и узнал о премии как раз в день, когда дочитал. Хотел понять, почему Антон Осанов называет Веркина лучшим современным русским писателем.

То есть я когда-то читал «Остров Сахалин» — роман про зомби-апокалипсис: весь мир захватили зомбаки, и главные герои скрываются от них на единственном острове, который зомбаками пока не занят, но вот-вот будет. Чем там дело кончилось, не помню. Помню, что роман крутой в смысле hard-boiled: экшн на месте, сюжет захватывает, написано мастерски — и при этом пустой, как коробочка из-под монпансье.

Так что в «Сороке» меня прежде всего удивило полное отсутствие сюжета. Одно событие происходит в начале книги: простого паренька жребием выбирают в Совет, который должен решить судьбы человечества. И одно событие в финале: гениальный физик при загадочных обстоятельствах не то умирает, не то убит. Между этим — разговоры, разговоры и разговоры, в которых постепенно раскрывается лор «Сороки». Весь роман и есть описание этого лора.

Когда человек, который мастерски умеет писать экшн, пишет 500 страниц разговоров, понятно, что он делает это специально — вероятно, пишет философский роман? Роман идей? Что ж, тогда, видимо, описание лора «Сороки» — и будет ее философским, идейным наполнением? Любопытно.

Пишет-то Веркин умеючи: живо написанные диалоги перемежаются мастерски дозированными описаниями, автор раскрывает лор не тупо в лоб, а искоса, намеками, так что получается объемно, убедительно и красиво — и веришь, и любопытно, а что еще он расскажет. Только мешает, что очень уж туманно. Но читаешь, не бросаешь. А Веркин напускает тумана все больше и больше. Все ждешь, что туман рассеется, и из него выплывет во всем своем величии небесный замок Лапута — такая гора тумана точно не может скрывать какую-нибудь хилую хатку. Не может ведь, не может? А дым-машина все работает и работает. Наконец это уже вызывает раздражение: а кроме тумана-то есть что-то?

Вот вскользь упоминается загадочный Объект. Ты ждешь, что тебе начнут рассказывать про него больше, и он немножко выйдет из тумана. Но вместо этого припоминается загадочное Событие. Ждешь, что, может быть, будут какие-то подробности про него, но их не будет — до самого финала так и не будет. Вместо этого будут намеки на еще сотню других загадочных Объектов и Событий — и нет, ни про одно из них ничего яснее так и не станет, они все останутся пустыми знаками, означающими без означаемого. До самой последней страницы, которую переворачиваешь уже с досадой: и на что я потратил вот эти четыре вечера? Что хотел сказать автор?

Роман щедро рассыпает многозначительные максимы и наблюдения. Сколь многозначительные, столь же и приблизительные. «Мне снились прозрачные сны». Да? Киты считают реальностью свои сны, а наша реальность — их сон, так что их массовые самоубийства не более чем позднее пробуждение. М? «Вакуум пахнет слезами». Ну допустим. А в каком смысле? «Лишь собаки знают, как пахнет Вселенная». Кросивое… А если заменить «собаки» на «лисы» — что изменится? Воздушный шар гениальнее самолета, потому что его идею негде подсмотреть в природе. Круто… ладно… но вообще-то есть пушинки, которые летом летают и на нос садятся, а еще есть мыльные пузыри… Неточность, приблизительность — может быть, так, а может быть, и этак. Пыль в глаза.

Баженов говорит, что в «Кракене» за миллиард рублей очень просто решили вопрос, как снять монстра — самого монстра не показывать, а показывать только клубы пыли, которые он поднимает своими гигантскими щупальцами. Нельзя сказать, что на все деньги решение, зато простенько и со вкусом.

Так же приблизительно описана и единственная земная локация романа — плато Путорана. Стоило бы найти слова, которые отразили бы уникальность этого инопланетного пейзажа — каждый, кто там бывал, сейчас понимает, о чем я говорю, — но нет, просто «скалы», «река», «каньон» — так, знаете, можно и Хибины описать — по-своему прекрасные и совершенно другие. (И не про белок надо было бы рассказывать, а про пищух — вот уж удивительный и дико характерный для Путораны зверек.)

От многозначительности один шаг до ложной многозначительности, и, боюсь, в данном случае этот шаг ступает на столбовую дорогу. Боюсь, что люди, которые находят в «Сороке» мудрость и глубину, вчитывают в нее содержимое собственных голов. Когда умный мальчик влюбляется в симпатичную дурочку, каждая глупость, слетающая с ее очаровательных губок, наполняется для него глубоким смыслом (наоборот тоже работает). Лишь собаки знают, как пахнет Вселенная… Ну да, ну да.

Итак, 20XX год. Уже несколько поколений людей на земном шаре выросли с гаджетами, в которые встроен «Старший брат», сокращенно СБ. Эта нейросеть 25-го поколения сопровождает человека с самого рождения. От всеобщего школьного образования человечество постепенно отказалось — в нем нет смысла; оно возникло тогда, когда понадобилось поставить миллионы людей управлять сложными машинами, в нем отпала необходимость тогда, когда стало не нужно уметь ни читать, ни считать, чтобы спросить у СБ, как разобрать и починить какой-нибудь, скажем, карбюратор.

Образование снова, как и на протяжении большей части истории человечества, стало привилегией элиты. В школах, защищенных от внешнего мира высокими стенами с колючей проволокой, детей учат латыни, математике, истории, физике и так далее. С гаджетами их начинают постепенно знакомить с четырнадцати лет и только после курса техники безопасности.

Разрыв между большинством населения планеты, живущим и трудящимся с помощью СБ, и меньшинством, пользующимся собственным мозгом, настолько катастрофичен, что кажется, будто это два разных биологических вида. Элита называет этот второй вид так, как предложил когда-то русский философ Александр Секацкий — хуматоны.

Чтобы представить себе глубину пропасти между людьми и хуматонами, нужно перечитать «Записки охоника»: Тургенев встречается с Хорем, и они вообще с трудом понимают друг друга, — только на этот раз куда как катастрофичнее. Гуманисты настаивают, что и среди хуматонов есть прекрасные люди с добрым сердцем, если бы только дать им образование... Скептики отвечают, примерно как Болконский Безухову: ну вот дашь ты им образование, дашь медицину, разве это сделает их счастливее? Да я ему завидую, этому хуматону, у него есть СБ, и он счастлив, а я учился в школе и несчастлив…

Само собой, из среды хуматонов время от времени выходят свои Кулибины, Ломоносовы и Сковороды, но они наперечет — все же единственным магистральным путем для вхождения в элиту снова, как и на протяжении большей части человеческой истории, оказалась военная служба. (Да, разумеется, на значительной части планеты продолжают гореть войны.) Вступивший в армию и прошедший несколько военных кампаний хуматон, буде останется жив, получает возможность отдать своих детей в школу.

Однако законы диалектики истории неумолимы. Прогресс — технический, культурный, научный, — в том виде, в котором его знал 20-й век, работал по закону перехода количества качества. Теперь, когда интеллектуальная деятельность снова стала уделом ничтожного меньшинства, прогресс неизбежно остановился.

Демократическая система осталась, однако она выглядит темным ритуалом из прошлого, смысл которого не вполне ясен. То есть раз в четыре года хуматоны голосуют, нажимая кнопку в своем гаджете, но за кого голосовать, они спрашивают у СБ. Хуматоны живут в поражающей воображение нищете. Средняя продолжительность жизни хуматона — примерно 40 лет; средняя продолжительность жизни человека — около 80-ти. Периодически в хуматонных массах вспыхивают восстания под теми или иными религиозными лозунгами, однако эти восстания каждый раз жестоко подавляются. Серию таких восстаний, вспыхивающих то там, то здесь, называют Хуматонные войны.

Главный герой, лишившийся родителей в одной из Хуматонных войн, прибивается к тайной секте, проповедующий отказ от СБ…

Можно было бы даже пофантазировать о романе в жанре альтернативной истории. Впрочем, может быть, кому-нибудь не лень — берите, дарю. Вот, если не сюжет, то сеттинг.

Итак, красные проиграли. То ли удалось убить Ленина, то ли большевики перессорились между собой, то ли были слишком нерешительны — не важно. Белые выиграли, однако, между собой договориться, разумеется, не смогли. Каждый тянул одеяло на себя. Колчак объявил себя императором, Краснов себя президентом, Деникин себя верховным атаманом или наоборот, кто их к лешему разберет. Порвать одеяло помогли бывшие союзники, уже подготовившие карту, где чей будет протекторат. Все предыдущие договоренности с царским правительством были объявлены недействительными: какие проливы? где тот царь, которому мы обещали проливы? Бывший царь, впрочем, остался жив, но ни одно из новых государств не захотело его принять, ведь результаты Февраля пересмотру не подлежали. Романова приютили в Нидерландах, где он жил в небольшом домике по соседству с бывшим германским кайзером: писал мемуары и стрелял ворон.

Одним словом, бывшая империя разлетелась на множество неравноценных кусков. Помимо независимых Польши, Финляндии, стран Прибалтики, образовались Украинская республика, Донская республика, множество кавказских эмиратов, Дальневосточная республика, Североморская республика и некоторые другие. Поскольку большинство из них не могли быть экономически самостоятельными, то и о политическом суверенитете, разумеется, речи быть не могло. Некоторые территории стали формально независимыми, с марионеточными правительствами, контролируемыми Японией или США, на другие территории были получены мандаты от Лиги наций, и они стали законными протекторатами Англии, Франции или Германии.

Полную политическую субъектность — и, собственно, название Россия — сохранило лишь сердце бывшей империи: Петербург, Москва, Казань, Урал и Западная Сибирь. Вторым крупнейшим государством стала формально независимая Украинская республика с пронемецки ориентированными элитами. В России в результате формально демократических процедур пришла к власти Партия национального возрождения во главе с сильным, харизматичным диктатором правого толка. Правительство добилось своего признания Лигой наций в обмен на признание независимости других частей пост-имперского пространства. И в России, и в Украинской республике была принята идеология крайнего национализма. Процесс «развода» сопровождался кровавыми стычками на национальной почве в различных частях бывшей империи — впоследствии стороны будут обвинять друг друга в организованном геноциде.

В образовавшиеся страны, хоть и неравномерно, потекли иностранные инвестиции. Хотя значительная часть промышленности России и до Великой войны принадлежала западному капиталу, теперь доля западной собственности выросла до 50% и более. Индустриализация худо-бедно развивалась только в России, в остальных странах продолжала работать экономика низкого передела. Население стремительно поляризировалось: большая часть – рабочие и крестьяне – беднела, незначительное меньшинство элиты богатело. Поскольку богатство элиты зиждилось на торговле с индустриально развитыми державами, они, разумеется, вестернизировались (впрочем, эти элиты и всегда были вестернизированы).

Поскольку коммунистическая партия была запрещена, а профсоюзное движение задавлено, народным массам в качестве идеологии осталось только православие — у которого внезапно появились крайние радикальные формы. Элиты оказались в сложном положении: с одной стороны, религия была необходима для удержания масс под контролем, с другой — радикальное православие стало флагом борьбы угнетённых масс с компрадорскими элитами.

Россия приняла участие в следующий мировой войне за передел Китая и Юго-Восточной Азии. Не на первых ролях и без особых результатов, но все же ценой большой крови удалось присоединить обратно Дальневосточную республику, выпавшую из рук проигравшей Японии. Но самое важное другое: на фоне глобальной бойни поднялась волна деколонизации, и на этой волне обрели подлинную независимость мелкие страны—осколки бывшей империи.

Используя лозунги об объединении русских в едином русском мире, под флагом радикального православия, пользуясь различной помощью извне, элиты этих стран вцепились друг другу в горло в борьбе за скудные рынки и ресурсы. Значительная часть территории этих формально независимых стран уже несколько десятилетий представляет собой поле борьбы всех против всех. Банды, группировки, частные военные компании и так далее — бездонный рынок вооружений; уровень жизни населения, не имеющего доступа ни к медицине, ни к образованию, одурманенного религиозной пропагандой, — один из самых низких в мире.

Имеющие возможность уехать русские наводняют страны золотого миллиарда, где они ввиду отсутствия образования становятся низко квалифицированными специалистами: уборщиками, обслугой, строителями и так далее. Часть их проникает и в Россию, но здесь их судьба немногим лучше: в соответствии с идеологией национализма, вполне русскими они считаться не могут, и отношение к ним соответствующее.

В России, наиболее устойчивом и благополучном государстве на пост-имперском пространстве, радикальные группировки под руководством пассионарных священников несколько раз поднимали народные массы на восстание и были близки к совершению государственного переворота, но эти попытки всякий раз были пресечены армией, тесно связанной с финансовым и промышленным капиталом. Шаткое политическое равновесие достигается за счёт жестокого подавления радикальных идеологий и рабочего движения.

Главный герой приезжает в Москву 20ХХ года. Город наводнен вооруженной автоматами полицией, правительственные кварталы за высокими стенами с колючей проволокой охраняют БМП, армия оберегает покой в кварталах богатых. Большая часть города, его окраины — полны крайне религиозными и нищими массами, живущими в антисанитарных условиях. Вместе со всеми другими западными партнёрами Россия готовится к вступлению в новую мировую бойню, в которой надеется присоединить к себе некоторые бывшие части империи…

Здесь, в древней Киликии, турецкие дети играют на песке, надо думать, примерно так же, как семнадцать веков назад играли дети живших здесь хурритов. Которых потом вытеснили хетты. Которых потом вытеснили греки. Которых потом вытеснили персы… Потом снова греки… Ни один народ не живет на своей исконной земле, все откуда-то куда-то пришли и кого-то когда-то вытеснили.

Киликия входила в состав Римской, Византийской и Османской империй, была частью Великой Армении, государств Ахеменидов и Селевкидов, еще сто лет назад ее радостно нарезали между собой Англия и Франция, еще двадцать лет назад Сирия считала ее своей частью, сегодня здесь Турция… Чему учит нас история Киликии? Ну, вот чему: с любопытством следить за этими увлекательными приключениями пространств, народов и языков.

Искендерун — главный порт Киликии — это по-турецки город Александра, то есть Александра Македонского, который этот город основал в VI в. до н.э.

Киликия древняя, очень древняя, но древностей тут немного. Ну или они не бросаются в глаза. Почему? Да вот хотя бы поэтому: деревянные «колонны» старинного по меркам Арсуза, то есть начала 20 в., жилого дома опираются на римские, очевидно, капители — собранные с бору по сосенке, без всякой системы, чего добру пропадать, — но сам этот жилой дом разрушен землетрясением февраля 2023-го. Землетрясение унесло жизни пятидесяти тысяч человек — что уж считать здания. Предыдущее столь же смертоносное землетрясение было здесь в 1268 году, когда здесь еще было Киликийское армянское царство.

Но другие, не столь смертоносные, землетрясения здесь — обыденность. В Искендеруне землетрясение 2023-го уничтожило итальянскую церковь (начало XX-го?) — русский человек не может не вспомнить: И то, и чего вообще не встретишь в церкви, / Теперь я видел через призму церкви.

Что вообще может сохраниться в веках тут, где у земли вечно чешется и зудит? Разве что вот вот: мандарины, апельсины, лимоны, гранаты. Сейчас, в ноябре, тут сезон мандаринов. Лимоны и лаймы поспевают. Гранаты только что отошли. Апельсины будут через месяц. Инжир, персики и хурма будут потом. Местные, конечно, не рвут мандарины с деревьев прямо на улице — надо думать, у каждого есть свой сад, и каждый этими мандаринами сыт по горло, — но нам туристам можно. Идешь по улице, протянул руку к ветке, пошуршал в листьях — и уже обдираешь прохладненький ароматный сочный мандарин, куда там марроканским из "Пятерочки".

Почти от самой береговой линии до отрогов гор Нур тянутся фруктовые сады — мандариновые, лимонные, апельсиновые рощи. Что за люди выращивают их, заботятся о них и этим трудом живут? Трудно сказать. Говорят они по-турецки, по крови едва ли не арабы, а по вероисповеданию и вовсе алавиты. Вот кладбище Арсуза — такого не увидишь ни на мусульманском, ни на христианском погосте. Плиты развернуты к дороге, чтобы видно было надписи (обратные стороны всех плит — чистые), у каждой плиты стоит чашка для благовоний.

Алавитов не признают за своих ни христиане, ни мусульмане, но самим алавитам вера позволяет отправлять как мусульманские, так и христианские обряды — а во что там на самом деле алавиты верят — толком не знает никто, кроме них самих.

Сейчас Хатай выглядит как земля веротерпимости и дружбы народов — кого тут только нет, все спокойно живут бок о бок. И вместе с тем здесь, на южных отрогах Нур, — та самая гора Муса-Даг, на которой жители нескольких армянских сел держали оборону с июля по сентябрь 1915-го. В 1918-ом Хатай станет французским протекторатом, и многие армяне вернутся, а потом, в 1939-ом, в перспективе передачи Хатая Турции, снова уедут, но все же не все, потому что кто тогда сегодня мирно играет в нарды на главной обувной улице Искендеруна?

Впрочем, ни армянских, ни греческих, ни арабских, ни французских надписей нигде нет — везде только турецкий. В рамках профилактики деменции я решил немного поучить турецкий язык. Турецкий язык для русского уха иногда куда как смешной. По-турецки bardak — это чашка, tabak — тарелка, kabak — тыква, durak — остановка, kulak — это ухо, а manda — внезапно буйвол. Впрочем, главное животное тут kedi — котик. Этот котенок в цветах имперского флага особенно ко мне прикипел.

Антиохия

Когда живешь в речном краю среди лесов на болоте, не очень-то веришь в реальность землетрясения. Когда полтора года назад пришли новости о землетрясении в Турции, они - как и любые новости в наш информационный век - прошли мелким дождиком. Нужно оказаться в Антиохии и погулять по ней, чтобы понять, что здесь произошло в феврале 2023-го, и - как будет выглядеть мир после апокалипсиса.

Вот квартал в историческом центре. Гугл-карты еще показывают в этом квартале несколько ресторанчиков и кафе, но в реальности тут квадратное поле пыльных обломков. Ясно, что тут было то, что так любит любой турист - паутинка старинных улочек-коридорчиков с лавочками, столиками, кальянчиками и ленивым гомоном вечерней толпы. Теперь тут возвышается одинокий бак для воды - каким-то загадочным образом он остался, когда рухнул дом, на крыше которого он стоял. И все дома вокруг.

На весь огромный древний город, туристический центр - работает всего пять гостиниц по несколько номеров. На месте некоторых снесенных старинных квартальчиков уже возвышаются монстры новостроек - строительные компании работают, банки инвестируют, дома с миллионерскими квартирами стоят пустые. Зато по краям, на отрогах гор тонут в пыли бедняцкие кварталы. Тут ютятся в уцелевшем первом этаже, или в одной уцелевшей комнате, или в палатке на месте упавшего дома. Тут рожают детей и молятся Аллаху.

А в историческом туристическом центре чудом уцелело кафе, названное в честь лошади Дон Кихота. Тут предлагают европейские вина, играет моднявая музыка и по стенам висят репродукции Кандинского. У кафе есть активный Инстаграм, и если сидеть тут, то как будто бы ничего и не произошло.

Ходить по городу невозможно - тротуаров нет, под ногами камни и обломки, рядом с тобой фуры подрезают мотоциклы и наоборот, пыль стоит столбом, все грохочет. На рынке хотя бы есть чем дышать - структуры рынка самозародились на том же месте, где городской рынок и был, пусть в грязи и с расстеленным прямо на земле полиэтиленом. Через полтора года апокалипсис выглядит все ещё страшно, но уже не окончательно - жизнь, куда ж деваться, пробивается сквозь свалку бетонных обломков.

Рано или поздно Антиохия залижет раны и окончательно станет Хатаем. Не останется и следа того сравнительно древнего - с глубиной лет на сто-двести - города, который тут был ещё совсем недавно. Но для Антиохии это обычная история. Тут так было уже очень много раз. (Что-то похожее я уже писал в книжке "Фотография из Неаполя".) Хатайский археологический, увы, все ещё закрыт, но под гостиницей "Музей" можно осмотреть результаты археологических раскопок - вот форум эпохи Селевкидов, вот римский форум, а вот триклиний роскошной виллы II-IV вв. Хозяином виллы был, вне всякого сомнения, в высшей степени образованный и культурный человек. На одной из мозаик Каллиопа передает свиток Геродоту.

Современная Турция стоит на римской и греческой подставке, то есть буквально, в двух-трех метрах над. В общем-то это почти незаметно, если не знать, но иногда все-таки видно, вот как в Тарсе.

Про Тарс чаще всего говорят, что это родной город апостола Павла. И это, конечно, правда, но вообще-то римский гражданин Савл и родился тут, в богатой фарисейской семье — как раз потому что Тарс был крупнейшим и древнейшим центром всего на свете. Торговли, культуры, государственности. Ассирийский царь Сеннахириб построил Тарс в 7 в. до н.э. — но построил его на месте другого (хеттского?) города, который сам же и разрушил. Сегодня Тарс — сонный арабский городок, тихое турецкое захолустье, тут конец истории уже произошел, причем очень, очень давно.

Однако главная из сохранившихся античная достопримечательность здешних мест весьма необычна — это туннель Веспасиана-Тита. Даже не знаю, есть ли подобные сооружения еще где-то в Средиземноморье. Мы знаем массу сооружений для подвода воды к городам, но в данном случае туннель в горах построили для того, чтобы воду отводить — чтобы весной вода с гор не затапливала Селевкию Пиерию, порт Антиохии.

На самом деле это сложная система из дамбы и нескольких тоннелей, часть из которых прорублена прямо сквозь гору, лопатами, блин — длиной в общей сложности 875 метров, высотой от 6 до 30 метров. Тот, кто доберется до конца туннеля, увидит вырезанные в камне буквы: "Божественный Веспасиан и божественный Тит сделали [это]". Понять греческую надпись в.п.с. оказался бессилен (вероятно, какое-то сокращение?).

Города, для спасения которого строили туннель папа с сыном (есть еще одно сооружение, которое они построили вместе — это Колизей в Риме), — того города больше нет. Ну да, вы угадали, его тоже снесло землетрясением. Правда, еще в VI веке. Сегодня тут деревушка Самандаг, "соломенная гора" — обычная рыбацкая деревушка. Отсюда открывается шикарный вид на гору Джебели-Акра. Ее северный склон — еще Турция, а южный — уже Сирия. Ну, по крайней мере так на конец 2024 AD. Эти земли знают, что границы — самая подвижная штука на свете.

Джебели-Акра — священная гора для христиан, тут в IV в. основал монастырь святой Варлаам, но с точки зрения некоторых других народов и культов, для которых эта гора была священной, христианство — это что-то на молодежном. Эта гора была священной еще для хеттов. Есть тексты XIV в. до н. э., в котором она упоминается, но есть мнение, что эти тексты пересказывают другие тексты, которые до нас просто не дошли. И да, именно на этой горе жил Баал. Мертвые боги тут окружают тебя так же, как призраки городов.

Да, что касается мертвых. Совсем рядом с туннелем Веспасиана-Тита находится некрополь Селевкии Пиерии — вырубленный в известняковой горе город мертвых. Мрачное и величественное зрелище — громадная и сложная система каменных могил. Залезать внутрь нельзя, но если очень хочется, то можно.

Но вы, я знаю, уже недовольно бормочете: что ты все про мертвых да про мертвых. Можно подумать, мертвых больше чем живых любишь. Рассказывай-ка скорей про то, про что живые любят больше всего — то есть про еду. Про еду всем интересно. Ладно, я тоже люблю про еду. Турция страдает от экономического кризиса (а кто не? что вы хотели — третья мировая все-таки, не жук на скатерть начихал) — мясо тут непозволительная роскошь, мясо могут позволить себе только богатые. Везде полно курицы, но что нам курица, когда есть рыбка!

С местными ценами она тут, кажется, не дешевле, чем в Питере, но зато в Питере ты за 1К₽/кг покупаешь неизвестно сколько раз за- и перемороженного сибаса, а тут приходишь на рыбный рынок — ну как рынок, две лавочки, — а сибас свежий, только что из моря, почти дышит. Кроме сибасов, из знакомых есть дорада, кефаль, барабулька, корюшка (местная разновидность называется gümüş, серебро), скумбрия, форель, килька — что сегодня поймали, то и есть. Один раз видел кальмаров и один раз огромных, с ладонь, креветок, но цены такие, что не замахнешься. То и дело видишь, кроме того, рыбовых, которых никогда в жизни не видал. Я покупал и жарил саргана — длинная тонкая рыбина, я сначала подумал, что угорь, — сарпу — маленькая, с ладонь, рыбешка, такую только жарить, — обе костлявые, как юные балерины, но все равно вкусные. Все что только что из моря — вкусное. На фото, кстати, золотистый пагр; в полтора раза дороже обычной дорады, но на вкус на самом деле то же самое. Разве что понты: золотую рыбку ешь.

Что здесь дешево, так это овощи и фрукты. Апельсины, мандарины и лимоны можно нарвать вообще бесплатно, а вообще в овощной лавке на наши пятьсот рублей можно закупиться огромным пакетом прекраснейших помидоров, огурцов, баклажанов, кабачков, сладких и острых перцев, фиолетового салата или латука и так далее. Из экзотики — один раз нашел плод опунции, то есть кактуса. Ну, не в лавке, а на улице. Это действительно очень вкусно. Но все-таки сейчас, кажется, не сезон кактусов. На других — сколько ни присматривался, не нашел. Зато один раз видел цветущую опунцию, вот она!

Задумался, бывает ли кактусовый мед... Ах де, еще здесь, конечно, везде оливки. Часто оливковые деревья сажают просто вдоль дороги — видимо, чтобы заслонить сад от пыли и ветра. Это очень удобно: идешь такой, вдруг замечаешь, что руки пересохли. Тут же рвешь оливку, давишь ее в пальцах, брызгаешь парой капель на кожу рук, растираешь — и вуаля, лучше любого крема для рук.

Кулинарной столицей Турции считается Газиантеп. В рамках сентиментальной зимовки ваш покорный слуга провел в этом удивительном городе два дня и попробовал бейран (суп из баранины), лахмаджун (тонюсенькую лепешку с намазкой из фарша с овощами) и, конечно, местную пахлаву, про которую говорят, что она лучшая в стране. Что сказать, действительно очень, очень вкусно. Просто огонь. Впрочем, куда больше меня, уж извините, впечатлила крепость.

Холм, что говорить, удобный — с него открывается вид на всю долину, так что без крепости он остаться не мог. Первыми свою тут построили еще хетты. Потом тут хозяйничали римляне, а нынешнюю крепость построил в 6 веке Юстиниан — она была передним краем обороны против империи Сасанидов. С тех пор крепость не раз перестраивали, так что, понятно, мы видим ее не совсем такой, какой она была тогда, но все же в общих чертах, в общих чертах... Холм опоясан широким и глубоким рвом, склоны выложены камнем, то есть как бы тоже превращены в стены, а попасть внутрь можно только, поднявшись по башне и пройдя по узкому (и когда-то, надо думать, подъемному) мосту. Впрочем, сейчас даже так не попасть — идет реставрация после разрушений во время землетрясения 2023 года.

Исторический центр города паутинкой лежит вокруг крепости. Для русского человека гулять по нему — будто оказаться на другой планете. Все это больше похоже не на город, а на колоссальную, с город размером коммунальную квартиру. Представьте: в узкие кривые коридорчики из дверей своих комнат (ну, миниатюрных квартирок) повысыпали люди и все занимаются своими делами. Торгуют всем подряд, пьют чай, разговаривают и играют в карты, готовят еду, едят, мастерят обувь, колотят молоточками по медным заготовкам, что-то ткут, решают вопросики, ссорятся, гомонят, дети играют, ездят на велосипедах и хохочут... Добавьте к этому то, что непостижимым для нас образом исторический центр — самый бедный район города; кто хоть чуть-чуть побогаче, живет во втором, в третьем и так далее: чем богаче, тем дальше.

В Газиантепе есть Археологический музей, про который говорят, что он очень хорош, но он — well, again — закрыт на реконструкцию после землетрясения. Зато землетрясение легко пережил новенький Музей Зевгмы, открытый в 2011 году — ради него-то я, вообще говоря, в Газиантеп и рванул.

История Зевгмы — турецких Помпей — сама по себе страшно интересна, но это надолго, не буду вас мучить. Главная мораль истории такая: когда Помпеи начали, в 18 веке, раскапывать, археологии как науки еще не было, поэтому по ходу раскопок (и на протяжении этих двухсот с лишним лет) — больше потеряли, нежели сохранили. Зевгму же обнаружили в девяностых, рядом были специалисты из газиантепского археологического, а тут еще строительство дамбы на Евфрате — в общем, многое один к одному сошлось, и тут удалось многое сохранить и музеефицировать. То есть многое все равно погибло, что-то растащили черные археологи, но все-таки оставшееся аккуратно собрали, перетащили в специально построенный музейный комплекс, и получился музей с самой большой в мире коллекцией римской мозаики.

Тут десятки композиций — то есть, по сути, полов из римских домов 1-2 вв. — есть замечательные, есть прекрасные, есть выдающиеся, а есть абсолютные шедевры. Самая большая мозаика — 71,5 кв. м., множество других немногим меньше. Их тут несколько десятков, и, говорю вам, если вы любите античность, вам обязательно сюда надо. Ничего подобного нигде в мире больше нет. На фотке — проводы Ахилла на войну; и попробуйте теперь сказать, что перспективу изобрели итальянцы в 15 веке.

Что ж, зимовка окончена, ваш покорный слуга возвращается в Питер. Рассказ получился отрывочным и скомканным, ну да и бог с ним. Про все рассказать все равно невозможно, а что-то, что вспомню, потом, может, еще допишу. Много по чему я буду скучать, но больше всего, будете смеяться — по пробежкам.

Если бы мне еще год назад кто-то сказал, что я буду бегать, я бы покрутил пальцем у виска: вы нормальные вообще? У меня колено больное, какое бегать, мне нельзя. Но русский хирург и марроканский физиотерапевт сделали чудо — после резекции мениска я впервые в жизни забегал. Начал, по совету физиотерапевта, с схемы 10+(10)+10+(10) — то есть десять минут бега, десять быстрой ходьбы, и так два раза. Закончил через два месяца схемой 35+(5)+25 — и, страшно сказать, поймал от процесса бега невероятный кайф. Впрочем, когда бежишь по песочку, ветер с моря, а под ногами плещется волна, оно, знаете ли... Бегал я по утрам, а на фото закат, тем не менее песочек тот самый и волна та самая. Прощай, Киликия!

Борис Валентинович Аверин – литературовед, доктор филологических наук, профессор СПбГУ, автор монографий и сотен публикаций по самым разным проблемам, в сфере его интересов – Серебряный век, творчество Толстого, Бунина, Набокова, современная литература. Автор и ведущий циклов телепередач «Мистика любви», «Парадоксы истории», «Неизвестный Петергоф» и других. Весной вышла в свет его новая книга – «От Толстого до Набокова: Из истории русской литературы». «Время культуры» поговорило с Борисом Валентиновичем о том, что он считает самым главным в своей работе и в жизни.

Вадим Левенталь: Борис Валентинович, вы в своей жизни взяли бесчисленное количество интервью. Своих героев вы всегда выбирали сами? В редакциях принято считать, что интервью интересно, только если оно с каким-то медийным человеком, звездой, но у вас ведь далеко не всегда так было.

Б.А.: Я всегда выбирал сам, но о медийности никогда специально не думал. Когда-то я на телеканале «Культура» предложил двенадцать или шестнадцать серий под названием «Петербургские интеллигенты»; героями должно были стать люди невероятно интересные и в своем кругу - среди филологов, математиков, физиков, биологов - очень знаменитые, но на экранах они не бывают и на улицах их не узнают. Одна из самых интересных передач получилась о химике Анне Алексеевне Карцовой, и после этой передачи пришли отзывы из всех столиц мира с благодарностями – потому что за тридцать лет преподавания ее ученики распространились по всему миру. Другое прекрасное интервью получилось с профессором биологии, который рассказывал мне, как изобретаются антибиотики, про мух, которые живут в помойке среди болезнетворных бактерий, а им все нипочем, и про попытки вытащить из них эти антитела, чтобы помочь людям. Заканчивалось, правда, это интервью на пессимистической ноте, потому что прежде чем лекарство можно будет распространять, его нужно испытывать семь лет, а за это время любой вирус мутирует, и, значит, лекарство нужно изобретать заново.

В.Л.: Кто вас как интервьюера интересует?

Б.А.: Любой профессионал. Но говорить с ним вовсе не обязательно о его работе. Вот я прочел мемуарную книгу Басилашвили, а он там пишет, что немцы выстрелили торпедой по Кремлю и убили драматурга Афиногенова – откуда торпеда? Почему Афиногенова? Беру энциклопедию – точно: убит при бомбежке Москвы. И когда я с Басилашвили разговаривал, он мне подтвердил, что все так и было, только не торпеда, конечно, это в издательстве напутали, а ракета. Немцы целились в ЦК – ну, кого они там из членов ЦК убили, никого не интересует, а драматурга жалко. Басилашвили – свидетель этой истории, он жил рядом с Кремлем. Были передачи с Сокуровым, с Петкевич, Граниным, Ястребенецким… Все эти люди во многом сохранили тот язык, который у нас был на переходе от девятнадцатого века к двадцатому, они немного иначе говорят. Мне бесконечно интересен Гранин – он пережил фантастическую эволюцию. Гранин никогда не говорил неправду, но кое о чем умалчивал, а сейчас – всю правду. И при этом становится все моложе, красивее и бодрее. Он интересуется современной литературой, философией, ему интересно, что думают молодые люди – искренне интересно.

В.Л.: Получается, вас больше интересуют пожилые люди? В чем тут дело? В близости, пусть и относительной, смерти?

Б.А.: Да, перед людьми, которым девяносто и за девяносто, я просто благоговею. Молодой человек либо совсем не думает о смерти, либо думает о ней в трагическом аспекте. Он не думает о ней как о радости, как о преображении – этого нет, смерть вызывает у него ужас. А здесь отношение к смерти совсем другое. Даниил Александрович это состояние переживал раза четыре, Тамара Владиславовна Петкевич тоже была на грани много раз, ну и я тоже частично пребывал в этом забавном состоянии – очень полезно для человека. Конечно, начинаешь смотреть на жизнь иначе. Толстой говорил: если собираешься совершить поступок, представь себе, что вечером умрешь – безошибочно выберешь, что нужно сделать. Молодой человек должен быть нацелен в будущее, на созидание. А пожилой должен уклониться от деяния, потому что всякое деяние есть зло, любое. Это не я сказал. Мы не можем знать последствия наших поступков. Шеллинг говорит: субъективное – это наши поступки, а объективное – это их непредсказуемые результаты. Всякий поступок это ядерная реакция, сто тысяч осколков, и какой из них станет определяющим, нам не известно. Поэтому пожилой человек знает, что недеяние лучше. И это самое трудное. Недавно Гранин рассказывал мне, как ему понравилась статья Секацкого в «Новом мире» - а в этой статье Секацкий как раз открывает для себя недеяние. Для молодого человека недеяние немыслимо, все нацелено на деятельность – и это правильно. А что касается смерти – то это идеал недеяния. Здесь, с этой стороны, после смерти любой человек превращается в миф, короткий ли, долгий ли, а что будет там – что будет сниться в смертном сне, не знает никто. Набоков считал, что после смерти я превращаюсь в огромный глаз и вижу во все концы света. Это хорошая формула. У каждого рай – это то лучшее, что было в жизни. Я, например, точно знаю, что если я попаду в рай, я буду там собирать грибы.

В.Л.: Вы поэтому перебрались поближе к лесам?

Б.А.: Я всегда жил в Петергофе, а мой нынешний адрес, поселок Володарка, улица Пролетарская – это самая великая насмешка, которую совершила надо мной жизнь. Я до десятого класса никогда не был сыт, одет, а теперь… Толстой в конце жизни ушел из имения, а я оказался в самом настоящем имении.

В.Л.: А если говорить о начале, как получилось, что вы выбрали филологию?

Б.А.: Я ничего не выбирал никогда, все решалось само собой. Кроме одного раза. По первой специальности я был геофизиком. Страсть к путешествиям, охота к перемене мест – кто меня понимает, так это Битов, мы всю жизнь путешествуем, только бы путешествовать. Я работал в Арктическом институте, Антарктида меня не интересовала, но я мечтал о кругосветном путешествии: садишься здесь, практически на Северном полюсе, и спускаешься на Южный… В какой-то момент новый директор устроил переаттестацию, вызвал меня и говорит: вот вы, мол, заведуете отделом, а сами учитесь на филологическом факультете на заочном, почему? Я сказал, что люблю изучать языки. Тогда он предложил мне: давайте, говорит, вы поедете в Женеву, там есть международный метеорологический центр, а в нем от нас работает человек, который не то что по-француски или по-английски – он по-русски-то два слова связать не может. У меня уже были оформлены документы в Антарктиду, но Женева для советского человека – это даже не соцлагерь, в который и то было сложно попасть… Я согласился. И вдруг меня вызывает заведующий кафедрой истории русской литературы ЛГУ Георгий Пантелеймонович Макогоненко и сообщает, что договорился с заведующим ИРЛИ, и меня возьмут в аспирантуру. Я прихожу в назначенное время в Пушкинский дом, хожу по нему, а он так сильно напоминает мой Арктический институт, и вот я думаю – что я буду менять один институт на другой, лучше поеду-ка я в Женеву. Подождал лишние полчаса, директор все был занят – и ушел, отказался от аспирантуры. Я даже прошел медицинское освидетельствование, и даже обком партии на эту командировку – проходил его, кстати, вместе с Хилем, он тогда ехал петь в Японию, так что мы с ним вместе отвечали на все эти идиотские вопросы. И вдруг звонок от Макогоненко: такого-то профессора позвали преподавать в Америку, у нас освободились полставки ассистента, и хотя никаких надежд остаться потом на кафедре нет, потому что профессор вернется, я вам все же предлагаю это место. И я не думая говорю – иду. И вся Антарктика и вся Женева полетели к чертовой матери. Я ни секунды не раздумывал, не колебался.

В.Л.: Значит ли это, что мир потерял физика Аверина?

Б.А.: Нет. Я занимался геофизическими науками с огромным удовольствием до третьего курса. А потом я понял, что одна геофизическая наука никакого отношения к другой не имеет. То есть сейсмология, гидрология, аэрология, озонометрия - они никак не связаны. Единой картины мира нет. Здесь каждая наука в самой себе, каждую я знаю, одну хуже, другую лучше, но возможности соединить их вместе нет. Если вы спросите, как возник земной шар, то любой биолог, физик скажет, что он не может возникнуть по тем теориям, которые существуют – большого взрыва и так далее. Это все пустое, еще наивнее, чем Зевс. Чистая мифология, причем для нормального сознания человека, занимающегося физическими науками, невозможная – не может возникнуть жизнь, где все должно развиться – из чего? Из одной бактерии! – одной бактерии не существует, только в сообществе. А как это сообщество возникло? Да никак. Объяснения нет, общей картины мира нет. Как-то я вернулся с зимовки и купил билет книжной лотереи. Выиграл пять рублей – бешеные деньги! – но не деньгами, а книгами. Я приобрел Бунина и Платонова. А ни того, ни другого я до тех пор не читал. Я был потрясен. Платоновым я начал заниматься в октябре, а в марте опомнился, что не помню зимы, не помню Нового года, начала весны – такая это была увлеченность: библиотеки, архивы... Я хотел понять: что он имеет в виду? «Цветок на Земле» - я до сих пор ничего не понимаю, что он хочет сказать. Это потрясающе интересно. Или «Фро»: «Фашистка она, что ли? Как же я зачал ее от жены? Не помню!» И потом он говорит дочери: «Тебе до мещанки еще долго жить и учиться нужно: те хорошие женщины были». И после этого «он открыл дверку духового шкафа, спрятал туда голову и там заплакал над сковородкой с макаронами». Это поражало. А Бунин - это вообще ни в какие ворота. Мне никакое литературоведение было не интересно, я хотел для себя понять, что же все-таки это такое. Оказалось, если в физике общей картины мира нет, то литература - это философия, социология, психология, искусство – это все вместе. Так оно и продолжилось: курсовая работа у меня была о Платонове, а диплом о Бунине.

В.Л.: А с чего началось увлечение Набоковым?

Б.А.: В 1980 году мне принесли перепечатку романа «Приглашение на казнь», машинопись. У меня был друг физик, потрясающий книгочей, у него была болезнь сердца, и его перед операцией отпустили домой. Я, восхищенный, несу ему эту папку, он смотрит на название и говорит: да, очень своевременная книга. Через месяц, после операции на сердце, он умер. Набоков потряс нас всех. Это еще один писатель, который абсолютно непонятен. С Буниным – там хоть что-то ясно, и то в основном благодаря рукописям, а про Набокова я до сих пор не могу сказать, что все понимаю. Это, знаете, детское любопытство. Я в детстве любил бродить по лесам, по полям – и вот видишь еще одну тропинку, а куда она ведет, не знаешь. И всегда лучше идти по неизвестной дороге. Интересно, потому что непонятно.

В.Л.: Но вы интерпретируете тексты?

Б.А.: Да, конечно. Я сижу над текстом, думаю о нем, и вдруг мне открывается нечто, чего я никогда не видел. Вот я читаю «Приглашение на казнь», там герой оказывается перед дверью с надписью «канцелярия», а в другой раз идет, и первая буква отвалилась, получилось «анцелярия». Что это? А это просто алфавит от А до Я, а слово «казнь» исчезло». Потому что в основе бытия лежит алфавит. Но это не наука, а не более чем бесконечное любопытство человека, который хочет понять. Что хочет понять? А то, есть ли в жизни закономерность. Какой-нибудь глупый Маркс, которого мне бесконечно жалко, говорит, что есть законы истории. Но таких законов нет. В каждой точке есть набор возможностей. Вот точка, и есть 128 возможностей, а куда все пойдет, я не знаю. Это точка бифуркации. Закономерностей нет. Вы скажете, что вода закипает, и я скажу, что, да, закипает при температуре 100 градусов, но только если давление 760 мм, - а таких условий тысяча, все их учесть невозможно. Все эти системы – таблица умножения, таблица логарифмов, таблица Менделеева – весьма полезны, но на вопрос о смысле бытия точные науки не ответят никогда.

В.Л.: Бродский говорил, что мы хотя бы знаем, чем все это заканчивается…

Б.А.: Закономерности существует в разуме человека, мы задаем их миру, а какие они там у самого мира, никто не знает, даже не догадывается. И не нужно. То есть догадываться-то – хорошо и интересно, но все равно ничего не получится. Нет закономерностей, а есть набор возможностей, и зависит он от нравственности. Если бы Татьяна Ларина изменила мужу – мир бы рухнул. Вот абсолютный стержень: я другому отдана и буду век ему верна – все, это абсолютный выбор. Белинский этого не понимает: она, мол, идет за мнением света…

В.Л.: Это религиозная картина мира?

Б.А.: Не совсем. Религия, к сожалению, настолько срослась с церковью, а церковь настолько срослась с государством, что отделить одно от другого уже невозможно. И в этом смысле я толстовец. То, что было в христианстве, в церкви и государстве во многом утратилось. Священник вас благословляет на убийство, вы приносите присягу… А как же «не убий», «не клянись»? Это что, христианство? Даже близко не пахнет. Мы из религии делаем политику – и в этом трагедия.

В.Л.: А почему филология, а не история?

Б.А.: Я всю жизнь занимался историей. Смотрите: в Стрельне было сделано 3,5 миллиона кирпичей. Часть из них пошла на Монплезир, а часть – на здание Двенадцати коллегий. Вот такие вещи меня интересуют. Этим летом я вел экскурсию для детей по Петергофу и раздал им открытки с «Самсоном». На одной написано: «Самсон» – и больше ничего. На другой: «Самсон», скульптор Козловский – и больше ничего. Но «Самсона» создал Растрелли, и только потом в 1801 году скульптуру сняли, новую сделал Козловский, а ту, что стоит сейчас, создал Симонов. Что написать на открытке? Неизвестно. Есть три «Самсона» – и мне интересны все три. Козловский снял львиную шкуру с плеча – это мы знаем. А какой это Самсон – библейский или мифологический? Волосы короткие – значит, не библейский. Но лев-то есть, так что может быть и библейский… Один историк рассказывал мне, кстати, про Самсона и про львов. Мы-то думаем, что это что-то невероятное – разорвать пасть льву, а на самом деле тогда на территории Иудеи водились львы значительно меньшего размера, чем африканские.

В.Л.: А в истории есть смысл? В чем отличие в изучении истории и литературы?

Б.А.: История – это всегда деяние. А чтение литературного произведения – это игра в бисер: я разбираю нечто, что не имеет прямого отношения к жизни, но страшно интересно, - чистое недеяние. Как я трактую Обломова – это мои заботы. Для меня Обломов – это великий учитель, который становится учителем после смерти. При жизни мы его осуждаем: он ничего не делает. Но после смерти о нем все говорят: боже, какой был человек! Штольц, Осип, даже автор говорит. Он знал то, чего не знал никто, прожил, как ни странно, счастливую жизнь, хоть и страдал, учителем не был – но стал учителем после смерти. Ему было дано много способностей, а он ничего не осуществил, но – стал учителем. Это великое недеяние.

Когда становишься старше – ничего особенного не происходит. Но жить мне становится все интереснее. Что молодость – расцвет, а старость – угасание, – это абсолютная ошибка. Древние писали, что лучший возраст наступает после шестидесяти, а мой папа говорил, что даже после семидесяти. Есть только одно «но», говорил он, – нет ни одного человека, с которым я могу вспомнить молодость: война, пятнадцать лет лагерей – никого не осталось. А все остальное… Страстей, которые так любят молодые люди, в пожилом возрасте больше. И любовь к ближнему, и любовь к женщине – все это сильнее. Как у Ахматовой в стихотворении о любви зрелой женщины: крапива запахла, как роза, только сильней. Старость – это крапива, а молодость – роза, но крапива запахла, как роза. Только сильней. Я недавно был на дне рождения Григория Даниловича Ястребенецкого – ему исполнилось девяносто лет: красивый, преуспевающий, работающий – вот жизнь! А в восемнадцать лет все плохо – тоска, жизни нет. И невольно отдаешь предпочтение девяностолетнему. Просто до этого нужно дойти. Нет смысла говорить детям: будьте мудрыми, исповедуйте недеяние, – дети должны совершить все ошибки, а вот когда совершат, к семидесяти годам поумнеют. Им просто станет лучше жить. Отпадет суета, самолюбие, забота о карьере… Это гимн старости, но я с таким же удовольствием пропою и гимн молодости. Я редко вспоминаю свою молодость, но там тоже было много хорошего. Самое прекрасное – влюбленности. Но не то, что вы подумали, а такие влюбленности – совершенно никак не реализовавшиеся. Редчайшие моменты единения душ. Это не ваш секс, это Эрос. Абсолютное обаяние, абсолютная красота – такие состояния длятся всего несколько минут. Их не анализируешь, не фиксируешь, когда проживаешь, но потом они остаются в памяти как счастье, как золотой багаж, с которым можно прожить всю жизнь. Ничего не было, и не могло быть – но была божественная минута. А что касается любви, то любовь пожилого человека, конечно, гораздо сильнее. Она ни в чем не выражается, и ей не нужны отношения – это только состояние духа. «О как на склоне наших дней нежней мы любим и суеверней…» Потому что нет требований, нет присвоения – то самое незаинтересованное созерцание, о котором говорит Шопенгауэр. Молодости нужно все присвоить – мир, профессию, женщину... Эта девушка должна быть моей! Не твоя она. И не будет никогда твоей. Это бесполезное занятие. И только потом понимаешь, что это не нужно.

В.Л.: Чему вы учите своих студентов?

Б.А.: Да никого я ничему не учу. Я не знаю ничего такого, чему можно было бы научить. Ну что, я научу, что Толстой родился в 1828-ом году? Кому это нужно? Ну конечно, я это знаю, а они нет. Я даже знаю, в каком году родился Чехов – этого уж вообще никто не знает. Но чему учить – я не знаю. Вот я иду на лекцию, читаю текст и вдруг вижу в этом тексте что-то, чего я не видел никогда. Вот я читаю чеховскую «Дуэль» – с чего вдруг там Лаевский вспоминает Толстого? А вот почему: у него завтра дуэль, и его скорее всего убьют. Он думает, что было в его жизни, и оказывается, что ничего не было. Вот его завтра убьют – а ничего не было! И вдруг он вспоминает, что было детство, и была гроза, девочки испугались, все дети спрятались куда-то, прижались друг к другу – и девочки видели в нем опору. И он говорит: это было в моей жизни – в четырнадцать лет – а больше ничего, все остальное пустое. И вот после этого, когда он это вспомнил, ему страшно захотелось жить. Так причем Толстой? Когда Анна Каренина бросается под вагон – под первый она не успевает, и нужно дожидаться второго, – она кладет на себя крестное знамение, и вдруг вспоминает детство, юность, как это все было здорово. Зачем я это делаю? – спрашивает она, – но решение принято, уже середина вагона – и тут вдруг ярко вспыхивает свеча, которая освещает всю ее жизнь. И она бросается. Вот это Набоков называл рождением души. Что ужасного в ее жизни? В ней страсть и больше ничего. Страшная вещь, она охватывает многих людей и делает их несчастными. Здесь нужно увидеть, как прошел первый вагон, как идет второй, как вспыхивает жизнь, и она говорит себе «зачем я это делаю?» – вот и все, что я знаю. Они пропустили, а я прочитал. Об этом и рассказываю. А научить я ничему не могу.

В.Л.: Получается, вы учите частностям?

Б.А.: Да, точно, частностям. Я вот уже десять лет в аудитории зачитываю стихи Бунина:

Я к ней вошел в полночный час.

Она спала, – луна сияла

В ее окно, – и одеяла

Светился спущенный атлас.

Она лежала на спине,

Нагие раздвоивши груди, –

И тихо, как вода в сосуде,

Стояла жизнь ее во сне.

Я спрашиваю: что это значит? Можно было бы сказать, что это эротическое стихотворение, если бы не последние строчки. На них нужно обратить внимание, увидеть в них абсолютную правду и оставить без трактовки. Потому что когда я читаю трактовку и там написано, что Бунин тут демонстрирует пантеистическое восприятие жизни, мне хочется сказать – да бросьте вы дурака валять! Частности важнее. Общая интерпретация всегда умаляет сущность произведения. Конечно, я могу сказать, что «Анна Каренина» - это «Мне отмщение и Аз воздам», процитировать всех от Библии до Шопенгауэра, – ну, верно, ну и что? Ни черта не получается. Но когда Анна приезжает к Долли, дети бросаются ей на шею, и они играют, а после бала они к ней не подходят – почему? Дети понимают, что произошло что-то ужасное – а что дети в этом могут понимать? Или вот Стива говорит Левину: Долли сказала, что Кити будет твоей. О чем это он? Кити любит Вронского, он завтра сделает предложение – какая может быть у Левина надежда? Но Долли сказала, что она будет его женой, – и так и происходит. Потому что Долли кое-что в этом понимает.

В.Л.: Как же тогда поговорить с вами о существенном?

Б.А.: А чтобы поговорить со мной о существенном, это вам нужно пойти со мной в лес. И я вам буду говорить: вот это семицветник, а это манжетка, а это любка двулистная. Нужно все это пространство видеть как конкретику, так, как видит крестьянин. Он смотрит и видит, что ольха расцвела раньше черемухи – он знает, в чем дело. Существенна только конкретика, благодаря которой можно почувствовать благодать мира.

Если в названии романа Екатерины Манойло вам почудилось что-то знакомое, то вам не почудилось. Действительно, «Зулейха закрывает глаза», а «Отец смотрит на запад». Осталось дождаться чего-нибудь вроде «Мама варит бешбармак». Впрочем, как раз бешбармак уже и занят молодым автором, выпускницей Литинститута, лауреатом премии «Лицей» Екатериной Манойло.

На этот раз мы переносимся на границу с солнечным Казахстаном, в русско-казахский поселок и такую же смешанную семью. Русская учительница выходит замуж за казаха-дальнобойщика, и оба ожидаемо несчастливы в браке. Учительница — потому что не надо учительницам выходить замуж за дальнобойщиков; дальнобойщик — потому что мечтал о сыне, а русская рожает ему дочь. Действительно ли новорожденная девочка для казахской семьи такая уж трагедия, мы не знаем, но в романе Екатерины Манойло отец испытывает к своей кровиночке прямо-таки лютую ненависть. Мать ударяется в православие, отец пьет горькую, девочка растет дичком.

Через семь лет рождается и долгожданный мальчик, но счастья снова нет. Вместо того чтобы говорить, мальчик к трем годам только поет. Действительно ли бывают такие расстройства речевого развития, мы не знаем, но мальчика весь поселок числит юродивым, мать все больше погружается в православие, а отец — в алкоголизм. Настолько, что в один прекрасный день, разозлившись на дочь, случайно роняет на сына телевизор, и тот погибает.

С этого момента к Зулейхе присоединяется Калечина-Малечина. Умерший мальчик продолжает петь уже в качестве призрака — являясь всем жителям посёлка, сообщая правду и выводя на чистую воду. Тут бы появиться сюжету вроде одного из рассказов Честертона, где вдруг заговорил кот и стал рассказывать всю подноготную всем про каждого, но автор не использует эту возможность. Что случилось с посёлком, в котором вдруг все узнали правду друг о друге, остается загадкой, потому что сначала из семьи в монастырь сбегает мать, а потом за дочкой приезжает бабушка из Москвы и забирает ее с собой.

Вновь в посёлок мы возвращаемся лет через десять на новую свадьбу. На этот раз брата того самого дальнобойщика, ещё одного мерзостного алкоголика, который, поняв, что шанса на нормальную жену у него нет, выкрадывает себе невесту, уже успевшую родить от залетного гастарбайтера. Тут наконец полностью раскрывается фигура бабушки, матери обоих братьев — властной и запредельно омерзительной старухи, которая на все готова из-за денег. Дальнобойщик, перепив на свадьбе, умирает, оставив квартиру и заначку — пять миллионов в подкладке дивана. Действительно ли бывают алкаши-дальнобойщики, которые способны скопить пять миллионов пятитысячными, мы не знаем, но законная наследница приезжает за ними из Москвы, а бабушка исполнена решимости оставить внучку без наследства.

Дядя расквасит лицо молодой жене, едва не изнасилует племянницу, а потом запрет ее в могильном склепе наедине с трупом отца, который положен по мусульманскому обряду головой на запад. (Отсюда и название романа.) Но тут покойный братик пропоет избитой молодой жене про все, что случилось, и та, подхватив ребёнка на руки и выкрав пять мультов из дивана, спасёт заезжую москвичку и уйдёт с ней в закат.

Надо ли говорить, что этот ироничный (как, кстати, и исправляющий композиционные несовершенства текста) пересказ противопоставлен звериной серьезности, надрыву, с которыми все это рассказывает нам автор.

Злодеи здесь максимально злодейские. Они поминутно рыгают и чешутся, у всех у них дырки в зубах и между зубами, кривые ноги и жировые складки, они не говорят, а шипят, выдавливают из себя и отвечают с ухмылкой, они не смотрят, а глядят со злорадством, хмурят брови и смеривают презрительным взглядом. Всего этого, однако, оказывается недостаточно, когда речь заходит о бабушке-снохе. Глубина злодейства этого персонажа такова, что отрыжки, щербатого рта и маленьких крысиных глазок становится мало, и автору приходится в буквальном смысле запустить ей в рот муху и, кажется, заставить съесть ее, потому что о дальнейшей судьбе мухи мы ничего не знаем.

Как ничего мы, по сути, не знаем и о месте действия. В поселке есть трехэтажные бараки, речка, рынок, школа, кладбище, церковь, автовокзал и скотобойня (на которой, конечно же, где ж еще, работает злодей-дядя) — вот и все. Рассказчик, увы, абсолютно слеп к природе родного края героини, к устройству социальной и хозяйственной жизни. Впрочем, дороги, конечно же, пыльные, трехэтажки угрюмые, а в речке каждый год тонут люди. Ясно одно: край этот мерзкий и противный, и населяют его такие же мерзкие и противные людишки. Никаких внутренних противоречий и полутонов — это все для слабаков.

Нет, национальный колорит тут есть, его много. Перед читателем мелькают баурсаки, корпе, дастарханы, домбры, казы, беташары и прочий, так сказать, стафф — вот только это именно что стафф, замени его на любой другой, ничего не изменится, чуда, при котором на русском языке заговорила бы уникальная национальная культура, не происходит.

Впрочем, самое удивительное другое. Ну ладно, понятно, что никакого внутреннего мира нет у злодейских злодеев, которые злодействуют просто по природе вещей. Хотя и тут можно было бы, честно говоря, задаться множеством вопросов. Что за внутренняя драма толкает мать на то чтобы бросить мужа с маленькой дочерью и уйти в монастырь? Как стала таким чудовищем бабушка, всегда ли она такой была, и неужели в ней вот ни на столечко нету ничего светлого? Почему плоски как блины все герои-мужчины, которым лишь бы нажраться и избить и изнасиловать бабу?

Но бог с ними со всеми — сказано же, мрази и подонки, что вам еще надо. Но главная героиня, талантливый, как нас уверяют, звукорежиссер — почему мы ничего не знаем про нее, про ее внутренний мир? О чем она мечтает, чем мучается, какие драмы и бури бушуют у нее в душе? Что вообще она думает о жизни и по жизни? С какими внутренними демонами борется? Человек никогда не бывает прост как три рубля, он всегда устроен сложно и противоречиво, объемно и многомерно. Увы, мы не можем сказать про нее даже и того, например, что она хороший человек, никаких хороших поступков она не совершает и даже не жалеет никого и ни о чем. Единственное — у нее нет щербатого рта, она не рыгает и не чешется. (Хотя, впрочем, почему бы хорошему человеку и не почесаться.)

И тут становится понятно, зачем нужно было так подробно и с бесконечными повторами описывать всех этих романных гоблинов — чтобы на их фоне образцом добродетели и идеалом современника смотрелась героиня. Про которую, повторяю, мы не знаем ровным счетом ничего, кроме того что она талантливый звукорежиссер и очень хочет квартиру в Москве.

И получается, что роман, про который обложка сообщает, будто это роман поколения (уж сколько их упало в эту бездну), — вовсе и не роман, а аппликация, комикс. Вот тремя линиями нарисован экстерьер, весьма условные домики и улицы. Вот подробно прорисованы злые персонажи, у них изо рта выплывают бабблы злой ругани, у них глаза на выкате и нарисована обильно стекающая слюна. Вот немного как бы в дымке наштрихована главная героиня, она в основном молчит, ее роль — быть объектом издевательств и насилия. Разглядывающий эти плоские картинки должен ей сопереживать. Вот только, ей богу, даже в десадовской «Жюстине» герои сложнее, объемнее, живее — и вообще похожи на живых людей, а не на функции вымученного сюжета.

Единственный вопрос, над которым заставляет задуматься роман Екатерины Манойло, это вот какой: с какой целью пишутся все эти бесконечные зулейхи? Кто их читательницы? Почему они так популярны? Что заставляет одних женщин сладострастно писать, а других — с наслаждением читать дурно написанные и кривобоко склеенные романы, в которых бессловесных и бесхарактерных молодых героинь бесконечно бьют и насилуют мужчины, а главное — бесконечно притесняют и унижают властные пожилые женщины?

Впрочем, ответ на этот вопрос, кажется, уже выходит за рамки литературной критики и относится скорее к сфере психоанализа.

07.03.2022

Любые значительные исторические события, свидетелями которых мы становимся, всегда вызывают на исторические параллели, сравнения с подобными событиями прошлого. Ничего удивительного, что такие параллели ищут и сейчас.

Звучат сравнения с Ливонской войной, когда Иван Грозный под предлогом вернуть под царскую руку исконно русский Юрьев (Тарту) атаковал ослабленную Ливонию. Дело, казалось, не стоит выеденного яйца, однако против проснувшейся вдруг от векового сна России объединилась чуть не вся тогдашняя Европа, а за спиной у царя сложился опаснейший боярский заговор — война затянулась на безбожно долгий срок и закончилась унизительным поражением.

И хотя, действительно, России очень часто в своей истории доводилось начинать войны, чтобы отодвинуть западную границу — не столько ради приобретения земель и эксплуатации населения, сколько ради расширения буферной зоны между собой и хищно клацающей зубами Европой, — все же любые сравнения войн капиталистической эпохи с войнами эпохи феодальной будут неизбежно чересчур приблизительными. Войны начинаются и заканчиваются не по прихоти отдельных лиц, как бы высоко они ни стояли в социальной иерархии, а в результате сложения большого числа разнонаправленных векторов — интересов и противоречий, прежде всего экономических. Ну а сову феодальной экономики при всем желании не натянуть на глобус глобального капитализма.

Из разных пропагандистских лагерей звучат сравнения с Афганистаном и Чечней. Одни говорят о безнадежном и самоубийственном предприятии, которое привело к развалу страны, другие — о примере успешного замирения уже, казалось бы, отложившейся провинции. Однако Афганская война, вопреки сложившейся мифологии, была не такой уж провальной, да и развалила Советский Союз не она, а сложнейшие экономические и политические процессы внутри страны. А Украина не маленькое восточное княжество, где достаточно обеспечить лояльность одного элитного клана, чтобы не беспокоиться больше ни о чем.

Чаще всего звучат сравнения с Великой отечественной. Они, казалось бы, напрашиваются, сама география военных действий подталкивает к ним. И все же, хотя украинский нацизм, увы, абсолютно реален, для точности сравнения тут не хватает одной важнейшей детали — противостоящего агрессивному капиталистическому миру государства рабочих и крестьян. Да ведь и идеология у нас вовсе не коммунистическая, а право-консервативная официальная и право-либеральная оппозиционная.

И хотя у каждой из этих параллелей (и наверняка во многих других) есть какие-то резоны, все же для более точного сравнения нам нужно найти империалистическую войну, ведущуюся крупными, примерно сопоставимыми по силе противниками, но не непосредственно, а на территории третьей страны и в значительной степени наемными силами. Была ли такая война в истории?

Что ж, до появления ядерного оружия войны велись по старинке, непосредственно, после его появления некоторое время империалистические хищники не воевали друг с другом, потому что все вместе воевали против Советского союза, стало быть, искать надо на коротком отрезке последних тридцати лет. Размышление приводит нас к единственному ответу: это недавняя война в Сирии.

Разумеется, поиск подобных параллелей всегда преследует две цели — предугадать, как дело повернется дальше, и попытаться ответить на вопрос, что же делать прямо сейчас.

Что касается второго, то соблазнительно, конечно, начинать цитировать Ленина, однако, увы, сплоченного пролетариата, к которому можно было бы обратиться с призывом повернуть оружие против своих угнетателей по всему миру, не наблюдается, а самая пассионарная часть общества, молодежь, уверена, что Путин — Воландеморт, а Екатерина Шульман умный человек. Значит, остается наблюдать, анализировать и делать прогнозы.

Что же нам говорит сравнение — пусть приблизительное, как любое сравнение, но все же — с сирийской войной?

Увы, ничего утешительного. Империалистическая война на чужой территории и наполовину чужими руками (пусть даже на одну, западную половину) не заканчивается быстрой, а главное прочной, окончательной победой. Территория, ставшая ареной противостояния, на значительную историческую перспективу превращается в гуляй-поле, bellum omnium contra omnes, или, по Наоми Кляйн, в красную зону — зону кое-как управляемого хаоса, объект приложения экономических интересов десятков разных игроков, влияющих на события из зеленых зон. Надо ли говорить, что благополучие зеленых зон — со всеми айфонами, лгбт-повесткой и прелестями финансового капитализма, условного Сан-Франциско, — обеспечивается за счет отброшенных в средневековье зон красных, условного Мосула.

Не будем забывать, что у подобной войны, как показал американский опыт последних двадцати лет, есть влиятельнейшие бенефициары — начать хотя бы с военно-промышленного комплекса, получающего практически неограниченный доступ к бюджету.

Вместе с тем, однако, ясно, что по сравнению с войной в Сирии, да и вообще со всем разоренным Ближним Востоком, нынешние события это выход на качественно новый уровень. А значит, последствия для мировой экономики, мировой политики, а равно и экономики и политики внутренней, тоже будут качественно иными.

Война как рынок и представление

14.03.2022

Войны в Ираке, Ливии, Сирии, Йемене, Афганистане — для которых придумали эвфемизм «борьба с терроризмом» — характерны для позднего капитализма. У этих войн нет задач, традиционных для войн прошлого, таких как захват территории и установление политического контроля, в сущности, задача там одна — как можно дольше продолжать войну.

Логика капитала тут очень простая: раз уж новые рынки захватывать негде, а делить старые в прямом столкновении, как раньше, не получается, значит, новые рынки надо создавать. Война с терроризмом в далекой-далекой галактике становится простым, надежным и очень прибыльным способом создать рынок оружия, военной техники, услуг ЧВК, логистических услуг и десятков других, от питания и обмундирования военнослужащих до психологических консультаций для вернувшихся с войны. Напомню, что в структуре военной машины Соединенных Штатов все это — частный бизнес, имеющий целью, как любой бизнес, извлечение прибыли и только ее извлечение. А капитал не может не возрастать, в этом его имманентное свойство; он должен всегда возрастать, остановка роста означает смерть капитала.

Так что, разумеется, бизнес не может быть заинтересован в том, чтобы такую войну закончить. В этом смысле все что происходило последние двадцать лет на Ближнем Востоке можно и нужно считать одной большой войной, медленно, но неизбежно расширяющейся, как раковая опухоль или лесной пожар. И Украина в этой логике — лишь следующий участок поражения.

Увы, глобальная логика капитала на то и глобальная, чтобы принципиально не отличаться при повороте глобуса, и если кто-то думает, что подобная логика, пусть труба у нашего военного бюджета пониже и дым пожиже, совершенно чужда именно русскому капиталу, то это заблуждение. И если очевидно, что силы, заинтересованные в том, чтобы процесс денацификации и демилитаризации Украины не заканчивался как можно дольше, а новое и старое оружие (в кредит, разумеется, и за счет американского налогоплательщика) на Украину можно было поставлять бесконечно, есть на западе, то точно также очевидно, что такие силы, увы, есть и у нас.

Есть у войн позднего капитализма и еще один, побочный, но очень важный политический эффект: как и на войны прошлого, на них можно много чего списать — прежде всего, экономический кризис. Война, помимо выгодного бизнеса, становится еще и представлением, картинкой, отвлекающей лоха от ловких манипуляций с мячиком и стаканчиками. Пожар 2008 года был завален печатным станком ФРС, но с причинами его никто никогда не боролся, они никуда не делись, и в последние годы пламя все чаще прорывалось то с одного боку, то с другого. Пандемия, с одной стороны, огонь этот раздула, а с другой, все-таки не смогла стать той mame, на которую можно свалить the blame. Что ж, теперь ничто не мешает американским политикам назвать сколь катастрофическое, столь же и неизбежное повышение цены на бензин «путинским налогом».

Кризис был неизбежен, и нужна изрядная доля очарованности каким-нибудь Гуриевым, чтобы не замечать этого все последние годы и отрицать, что сейчас, на наших глазах, пожар снова разгорается в полную силу (причем новых долларов, как уже объявила ФРС, не будет, и более того, учетную ставку хочешь не хочешь, а придется поднимать). Разгорается отчасти как следствие украинских событий, но лишь отчасти; это как раз тот камешек, который вызывает лавину. В этом смысле, сколь бы ни была, на иной взгляд, оголтела наша пропаганда, она не врет, когда показывает американских дальнобойщиков, цены на газ, фьючерсы на пшеницу и далее везде.

Напоминаю, что любой кризис и любая война при капитализме ведет к перераспределению богатств от бедных к богатым, то есть к новому ограблению широких масс населения.

Говоря коротко и спрямляя рассуждение, мир на пороге катастрофического падения уровня жизни. Несколько, правда, забавно слышать торжествующие нотки по этому поводу в иных телевизионных устах. Ведь мир глобален, и падение будет глобальное. Не обойдет оно и нас. А как известно, пока толстый сохнет, худой сдохнет. Нужно ли объяснять, кто тут толстый, а кто худой?

Условной гречке в условной «Пятерочке» совершенно все равно, что именно привело к ее подорожанию.

Да, именно американский капитал двадцать лет высиживал яйцо украинского милитаризированного фашизма. Впрочем, американский только по прописке, само собой. Ведь и русские олигархи охотно спонсировали киевских нациков, когда им нужно было продавить в Раде то или иное решение. Да, украинское направление во внешней политике России было бездарным, а то и прямо преступным все последние двадцать лет; умелая и дальновидная политика должна была бы не допустить нацификации Украины, и работать над этим надо было все это время. Да, американцы готовы были уже поставить свой флот в Севастополе и «Томагавки» под Харьковом. Да, бог знает какими шахматистами надо быть, чтобы позволить загнать себя в такой цугцванг: то ли проглотить «Томагавки», то ли обстреливать Харьков. И да, цена на условную гречку теперь будет расти не по дням, а по часам по всему глобусу. Но от всего этого не легче тому, кто приходит эту гречку покупать в конкретную «Пятерочку».

И у этих экономических причин есть неизбежные политические следствия.

Налево или направо?

21.03.2022

Турбулентность в экономике неизбежно расшатывает политическую систему. Выбор тут совсем невелик: хрупкое политическое равновесие может качнуться либо влево, либо вправо. И перед этим выбором встанут сейчас все страны, столкнувшиеся с кризисом.

Грубо говоря, когда экономика растет и растут доходы — пусть у владельца завода темпами большими, чем у рабочего, но все же, — можно объяснять рабочему, что экономический либерализм, свобода движения капитала, невидимая рука рынка, вот это вот все — это очень хорошо. Да, владелец завода купил себе новую яхту, но ведь и ты, посмотри-ка, переехал в квартиру попросторнее, купил себе стиральную машинку, новый телевизор и оплатил обучение ребенку. Нужно просто ничего не менять, и совсем скоро ты будешь жить еще лучше, а твои дети и вовсе смогут добиться намного большего.

И вот наступает кризис, и рабочий обнаруживает, что уровень его жизни падает, денег хватает дай бог на еду, от нового холодильника придется отказаться, отправить ребенка учиться не на что, — и вместе со всем этим он видит, что у владельца завода доходы не только не падают, а скорее даже наоборот растут. Ну просто потому что любой кризис работает в том числе и на перераспределение доходов от бедных к богатым. Что же касается уровня неравенства сегодня, то он рос по всему миру все последние тридцать лет и на сегодняшний день достиг уровня «прекрасной эпохи», которая, как известно, закончилась Первой мировой войной.

Политическая система должна ответить на вопрос общества, и ответить она может поправением или полевением.

Примеров поправения в истории XX века достаточно. В этом варианте система ничего не меняет в структуре экономики и распределения, но объясняет рабочему, что в эти трудные времена перед лицом внешней угрозы нужно забыть о противоречиях внутри нашего общества, любые конфликты внутри общества будут лить воду на мельницу врага, и сейчас, когда вопрос стоит о выживании страны в целом, нужно объединиться всем — объединиться и солидаризоваться, забыв о разногласиях, прежде всего, конечно, рабочему и владельцу завода. Солидаризм впервые был опробован в 1922 году в Италии, потом взят на вооружение в Португалии, Испании и много где еще, а в Германии солидаризм очень быстро переродился в нацизм. Перерождение это совершенно естественное и при определенных обстоятельствах неизбежное.

Ведь если кризис не заканчивается, а уровень жизни не растет, несмотря на то, что все добрые немецкие люди забыли о разногласиях и все вместе трудятся на общее благо великой Германии, то объяснение этому может быть только одно, и в рамках национального солидаризма оно может быть, соответственно, только национальным: нам мешают враги, то есть люди другой национальности. Надо ли говорить, что окказионально это могут оказаться русские, цыгане и евреи, но случись другая оказия, и на их место подойдет кто угодно другой.

В этом смысле популярное противопоставление итальянского фашизма немецкому нацизму — это противопоставление куколки бабочке, и тот, кто сегодня ставит на солидаризм, где бы то ни было, хоть в Штатах, хоть у нас: на национально ориентированный капитал, идеологию осажденной крепости, союз труда и капитала и прочие радости, — должен понимать, что франкистская Испания или салазаровская Португалия лишь по исторической случайности из куколок не превратились в лязгающих окровавленными клыками бабочек.

Что же касается полевения, то и таких примеров в истории XX века хватает. Важнейший, само собой, это Великая Октябрьская Социалистическая Революция. Однако представить себе повторение этого опыта сегодня где бы то ни было в высшей степени трудно: нигде нет ни сплоченного, осознающего себя класса наемных работников, ни партии, которая, с одной стороны, выражала бы его интересы, а с другой — направляла бы его, нет даже того уровня теоретической подготовки, который позволял бы вести масштабную агитацию и пропаганду. Поэтому всерьез рассматривать эту модель как рабочую для дня сегодняшнего, увы, было бы слишком оптимистично. Что ж, а есть ли другие примеры?

Как ни странно, есть. И самый яркий — это крутое полевение американской экономики в тридцатые годы при Рузвельте, названное Новым курсом. Его теоретической основой было кейнсианство, практическим выражением — экономические меры, связанные прежде всего с максимальным ограничением свободы финансового капитала и реализацией масштабных инфраструктурных проектов, а триггером для запуска — Великая депрессия, с одной стороны, и существенные успехи советской экономики, а значит, наличие явной, весомой альтернативы капитализму, с другой.

С ней же, с грубой и зримой советской альтернативой, было связано и некоторое европейское послевоенное полевение, известное у нас под именем «скандинавского социализма»: капитал, в условиях, когда массовые симпатии рабочих склонялись к советскому опыту, предпочел поумерить аппетиты, нежели рисковать самим своим существованием.

Что ж, мы видим, как последние события — кризис, завязанный на войну, и война, завязанная на кризис, — ставят многие и многие общества, в том числе и наше, перед выбором: направо или налево? Куда качнутся качели внутренней политики? Союз труда и капитала перед лицом внешней угрозы? Или радикальное переустройство общества на иных экономических началах? Или не столь радикальное, но все же переустройство в сторону ограничения аппетитов капитала? Последняя идея известна у нас как «левый поворот» — предполагается, что власти должны понять, что это единственный способ пройти между Сциллой народного бунта и Харибдой фашизации с неизбежным последующим крахом государства и развалом страны. Способны ли на это власти? Пойдет ли на это капитал? Могут ли для этого быть какие-то иные исторические основания, кроме красной половины глобуса? Вот в ближайшее время и узнаем.

Одна надежда на войну

16.05.2022

Говорят, что пессимист — это хорошо информированный оптимист. Что ж, посмотрев вокруг, можно сказать, что пессимист — это еще и оптимист, который немного подождал.

Даже у самых развеселых оптимистов, кажется, не может оставаться иллюзий, будто это все ненадолго. Надолго.

Как и предполагали пессимисты с самого начала, в том числе и ваш покорный слуга, нас втянули в войну по сирийскому сценарию — войну на истощение, войну композитную, войну как бизнес. Сразу на боевом, информационном, экономическом и бог знает еще каких уровнях.

Впрочем, пока еще оптимистов — хотя и в другом смысле оптимистов — хватает. Многие возлагают на войну надежды. Война нужна, и до тех пор, пока она не перестанет быть нужна, она не закончится. При этом, как ни смешно, но правда: война нужна практически всем, но ничьих надежд война не оправдает.

Скажем, американский правящий класс лелеет надежды, что война поможет вытянуть экономику из затяжного кризиса, заново запустить производство, поможет финансовому сектору выйти из пике, но пока все происходит ровно наоборот: бешено скачет инфляция, в пике входят цены на все самое необходимое, от бензина до жилья, а вместо производства запускается опять печатный станок. Учитывая, что уровень бедности в США и так был на уровне 25%, трудно представить себе сценарий, при котором и политическая система страны остается стабильной.

Российский капитал, надо думать, рассчитывает на то, что он вернет в орбиту своего влияния украинский рынок и доли в украинских предприятиях, но на примере «Азовстали», кажется, уже понятно, в общем, что будет с украинскими предприятиями, а рынок… Похоже, еще очень долго на украинских рынках будут торговать разве что гуманитаркой. Впрочем, само собой, свои бенефициары есть и тут.

Есть и еще один аспект: логика экономической экспансии становится тут заложницей ей же и инспирированной политической логики. Грубо говоря, сохранение Украины в любом виде в нынешней ситуации уже будет выглядеть для России как поражение, а сценария, при котором Украина перестает существовать, пока не разглядеть днем с огнем.

Война нужна и украинской правящей элите, для которой она — единственное оправдание того, что они у власти и у кормушки, и они, разумеется, надеются достаточно заработать, чтобы потом, так сказать, выйти в кэш, чтобы хватило на спокойную старость на Лазурном берегу, но не сбудутся, конечно, и эти надежды: рано или поздно они перестанут быть полезны, и тогда западные хозяева выкинут их безо всякого сожаления на помойку, предварительно обобрав до нитки.

Но что же мы все о политической да бизнес-элите; можно подумать, больше никто не надеется что-нибудь хорошее получить с войны. А что же культурная общественность? Культурная общественность бывает разная, зеленая и красная, но на что-то свое надеются и там, и там.

Одни надеются, что в новых условиях потеряют наконец свое влияние прежние хозяева дискурса, и вместо Зулейхи с Теллурией с базара понесут что-то другое, но едва ли эти надежды оправдаются. О закрытии «Вечернего Урганта» сначала сообщили, а потом сообщение опровергли, и все макаревичи и оксимироны мира с нами навсегда; государственной пропаганде они нужны как антисоветчики, а аргумент всегда будет один: посмотрите, сколько у них просмотров. У вас столько есть? То-то же. Из «Большой книги» убрали шило, заменили мылом, и никаких других людей там никогда не будет, потому что эта машина обслуживает именно государственную идеологию, как бы печально при этом ни становилось хоть левым, хоть патриотам. Зулейха — это наша государственная идеология. И пока не поменяется государство, никуда не денется и она.

С другого лагеря рассказывают, что они против войны и вообще за мир — некоторые даже искренне в этом убеждены, — но в действительности, увы, они за вид с другого бока на те же яйца, то есть попросту за войну до победы Украины. Их надежды — на то, что поражение сбросит ненавистного Путина, а они встретят радостно у входа Навального и вместе с Кацем и Соболь шагнут в прекрасную Россию будущего. Тут, кажется, разочарование может оказаться наиболее серьезным. Если, не дай бог, такой сценарий начнет воплощаться в жизнь, запрос, про который так любят говорить политологи, в России может оказаться не на условного Навального — это как раз очень трудно себе представить, — а на условного Кадырова, и что вы тогда будете делать?

Безмолвствует, как принято, народ, у него тоже надежды — что верхи не смогут, что царь разгонит бояр-компрадоров и устроит наконец левый поворот. Увы, трудно представить себе исполнение и этих трогательных надежд.

Одним словом, пока война нужна всем, все возлагают на нее надежды. И тогда когда жестокая реальность вернет всех на землю — только тогда появится возможность всерьез говорить о том, как война может закончиться.

Билеты на войну

06.06.2022

Нынешнюю мировую войну (ну или нынешнюю стадию мировой войны) нетрудно сравнивать с ближневосточными войнами последних двух десятков лет. Мы уже делали это. Искусно раздуть пожар, впрочем, локальный, ненависти одних к другим, выделить на помощь хорошим парням миллиарды из бюджета, выплатить эти миллиарды своим же военным компаниям, повесить долги на хороших парней, попутно прибирая к рукам их ресурсы, устраивать провокации по одной и той же методичке — а зачем новая, если и старая работает? — от исторической пробирки Колина Пауэлла и белых касок в Сирии до Бучи, так удачно созвучной английскому butcher, чтобы удобно было потом называть Путина мясником, — чтобы у читателя таблоидов не возникало вопросов, зачем нужна война — нужна, потому что нужна! — все это знакомо до боли, скучно и заранее понятно, как сто пятисотая серия «Аббатства Даунтон».

Но интересно посмотреть, в чем отличие новой войны от старой. Что новенького?

Ну что ж, есть и новенькое.

Вот в Германии проходит концерт в поддержку Украины. Веселый концерт — улыбающиеся люди размахивают флагами, звучит танцевальная музыка, со сцены звучат шутки, публика хохочет и плачет от счастья.

Вот музыкальный конкурс. «Евровидение». Праздник травестии, древней, как сама Европа, традиции скабрезных шуток, представлений бородатых женщин и мужчин в платьях. Звучат веселые танцевальные мотивы, ведущие улыбаются во все тридцать четыре зуба, публика сияет от счастья, носится по людским толпам ликующее «славаукраине».

Вот митинг в поддержку все той же Украины. Театрально одетые и измазанные краской люди с восторгом поют. Другие покрасили задницы — половину в жевтый, половину в блакитный — что это как не дух карнавала, народная смеховая культура с ее оголением срамных частей тел, пьяными королями, обдолбанными президентами и пародийными похоронами?

Ничего этого не было ни во время войны в Ираке, ни во время Ливийской или Сирийской войны.

Войне уже недостаточно быть тяжелой, но трудной работой борьбы с инфернальным злом в далекой галактике. Войне нужно быть карнавалом, площадным праздником, юмориной.

«Медуза» на голубом глазу дает в материале об уехавших из России людях с хорошими лицами фрагмент речи Юринессы Доры — пародийного твиттер-аккаунта, этих людей высмеивающего. Можно сколько угодно издеваться над «профессионализмом» рижской редакции, располагающейся, кстати, по соседству с управлением НАТО по Балтике, но гораздо интереснее задаться вопросом: как так получилось, что очевидная и очень смешная пародия не считывается как таковая? Не потому ли что сам фон — умный человек, наверное, сказал бы: дискурсивный фон — информационного пространства именно что насквозь пародирован, травестирован и представляет собой бесконечное вселенское КВН?

Если весь мир занят тем, что играет членом на рояле, то как узнать, где пародия на хренового музыканта?

Можно сказать и короче: мир представляет. То есть просто представляет.

Ги Дебор писал о спектакле-политике, спектакле-юстиции и даже спектакле-медицине. На наших глазах спектаклем — веселым представлением с голыми жопами, трогательными песнями, смехом и слезами счастья в нужные моменты — о, опытный режиссер, конечно, знает, в какие моменты на какие эмоции надавить, — таким представлением становится война. Ужасы войны включаются в сценарий только в тех фрагментах, когда они нужны, чтобы оттенить другие эмоции, дать перебивку, раскачать зрителя на эмоциональных качелях.

И конечно, как у любого шоу, у этого шоу есть одна ключевая задача — не останавливаться, длиться как можно дольше, не отпускать внимание, жать слезу и давить смех, попеременно, сколько только возможно.

Another hero, another mindless crime — on and on!

Вот чего, кажется, мы еще ни разу не видели в истории — чтобы война была зрелищем, спектаклем. Развлечением. Фестивалем на площади. Веселым шоу. Досугом, на который не жалко купить билет. Пусть даже потом не хватит заплатить за коммуналку.

«Объяснять скорее следует причины мира, нежели войны. Именно война соответствует естественному порядку вещей, но не мир», — это Пьер Шоню, конечно, про историков, что они, мол, должны объяснять. Но есть и другой аспект: публика. Как объяснить публике про причины мира? Зачем публике вообще мир? Естественному состоянию публики соответствует зрелище. Мир нужен был бы народам, но публике — публике нужно только продолжение зрелища.

Поворот налево запрещен

20.06.2022

Ну вы слышали Путина. Никакого левого поворота не будет. Запрещен. На семь экономических бед у нас один ответ, причем уже сто лет в обед — свобода предпринимательства. Каждый раз когда растет инфляция и падают реальные доходы населения, врач выписывает свободу предпринимательства. Инфляция продолжает расти и реальные доходы населения падать, что же делать? Конечно, свободу предпринимательства. На колу мочало, начинай сначала.

Если кто-то думает, что речь идет о малом и среднем бизнесе, то спешу огорчить — эта священная корова эпохи классического капитализма давно сдохла. Из нее сделали чучело, и с этим чучелом носятся пропагандисты от Гуриева до Каца, но молока она не дает. На данный момент существенную часть экономики малый и средний бизнес составляет лишь в беднейших странах — там, где, кроме частного предпринимательства в виде велорикш и среднего в виде вебкам-студий, ничего толком и нет. Высокотехнологичное производство, наукоемкое производство, от чипов до турбин — по определению не может быть мелким или средним.

Значит, все пряники, которые были обещаны — регулировать поменьше, поменьше проверок и прочий laissez faire, — обещаны прежде всего бизнесу крупному. То есть прежде всего олигархам. Мне скажут, что олигарх — это про такой капитал, который одновременно и власть, а у нас не так, но в действительности крупный капитал — это всегда одновременно и власть, иначе просто не бывает.

Не зря же прозвучало и длинное, как список кораблей, перечисление великих капиталистов царского прошлого. Посыл был нравственный, патриотический — мол, крупный капитал должен знать, где у него отечество, и инвестировать в будущее страны, в благополучие родных народов, в человеческий капитал. Ну да, ну да. Звучит как поэтическая мечта любезного Дмитрия Ольшанского — родные русские капиталисты протрут глаза, посмотрят с теплым вниманием вокруг и начнут неистово вкладываться в родные деревни, в здоровье и образование русского народа. Мечта нежная и прекрасная, как сон гимназистки, грешно и смеяться, и все же не получается не смеяться.

Логика капитала так не работает. Нет, всегда может найтись один хороший человек, который в силу личных качеств будет поддерживать не английский футбол, а русский, ну или вместо бессмысленного Музея Фаберже вложит деньги в реально толковый культурный проект, но одна ласточка не делает весны, а стаями такие ласточки не летают, просто потому что тогда был бы нарушен главный принцип существования капитала — рост и извлечение прибыли любой ценой, причем не через сто лет, а как можно скорее.

Сладкое слово «суверенитет», было, кажется, лейтмотивом. Оно ласкает слух и заставляет спину выпрямиться. Но что конкретно оно значит? Едва ли кто-то скажет, что нет суверенитета у Соединенных Штатов, — а пропасть между ничтожным числом богатых и основной массой бедноты и там продолжает стремительно расти. Загнанное на десятки лет вперед в долги население продолжают доить растущими ценами на самое необходимое. Говорят, «Путинский налог». Не, ну мы, конечно, смеемся — вот же оболванивают американцев! Но что будут рассказывать нам?

Или чем отвлекать внимание? Новым законом против гей-пропаганды? Мол, ну да, живем мы все беднее и беднее, а тяжелее всех, конечно, бизнесу, так что нужно снова скинуться, чтобы ему помочь, — на зато посмотрите-ка, никаких геев у нас не пропагандируют, а значит, демография вот-вот как попрет вверх! Увы, и тут провал — люди отказываются от рождения детей не тогда, когда читают книжки про геев, а тогда, когда опасаются, что завтра будут жить беднее, чем сегодня.

Нет, я все понимаю про трансцендетное расширение, метафизику пространства и собирание земель. Действительно, человек не живет только булочкой и огородиком, человеку нужно чувствовать себя частью большого организма, гордого народа, суверенного государства или даже, привет Александру Гельевичу и Александру Куприяновичу, органической империи. Но мы ведь тут не про булочку и огородик, а про человеческий капитал, а это прежде всего образование и медицина. А они у нас медленно, но уверенно перестраиваются по принципу «качественное за большие деньги, а бесплатное — ну оно бесплатное и есть». И в набат по этому поводу бьет не вовсе не коммунист, а правоверный монархист Савватеев. Про доступное жилье смешно и говорить, кто и где когда его последний раз видел?

А ведь суверенитет без человеческого капитала — это суверенитет для олигархов, и только для них. И не надо мне говорить, что сейчас не время для этих разговоров. Если этого времени нет сейчас, то потом его тем более не будет.

Направо или направо

05.10.2022

«Чтобы победить, нашей стране нужно измениться», — наперебой твердят коллеги, и с ними невозможно не согласиться: правда. Однако на мой взгляд это не вся правда. А вся правда заключается в том, что Россия изменится неизбежно. Хотим мы того или нет — ну да. Но мало того: измениться она может как раз так, как мы, может быть, и не хотим.

Эта колонка, как и несколько предыдущих на эту же тему, не агитация и не пропаганда, а попытка с холодной головой подумать, что нас может ждать впереди. Это не значит: обязательно ждет. Но какие есть варианты? Как могут развиваться события? Как может измениться страна?

Итак, центристская политическая система всегда находится в состоянии неустойчивого равновесия. Это равновесие крайне правых и крайне левых систем всегда устойчиво, и турбулентность, военная ли, экономическая ли, делает их только устойчивее, а для их трансформации нужен или тотальный безоговорочный разгром извне, или долгое и медленное внутреннее усилие. Центристская система всегда мячиком лежит на горбу кривой: чуть потряси — и покатится. Покатится, само собой, либо влево, либо вправо — третьего не дано.

Впрочем, особенность нашей ситуации в том, что вправо можно покатиться двумя разными способами, но об этом чуть позже.

А турбулентность налицо. Спад ВВП в текущем году прогнозируется на уровне десяти процентов. Любой специалист скажет вам, что при таком сокращении ВВП уровень жизни населения упадёт не менее чем на треть. Оно, конечно, народ наш не избалован, девяностые пережиты и ещё памятны многим, однако и запаса жирка, на котором можно ещё довольно долго тянуть, давно уже нет. Напротив, население закредитовано, то есть живет не столько на накопленном заранее, сколько на одолженном у будущего.

Мобилизация, увы, не придаст экономике ускорения; наоборот: лишите производство рабочих рук, и падение только ускорится. А кредиты, между тем, нужно платить и мобилизованным. Правда, вроде бы обещают отсрочки по платежам, но полностью списывать долги даже героически погибшим за суверенитет и территориальную целостность никто не собирается. Более того, профильный комитет Думы, говорят, одобрил выселение людей из квартир, взятых в ипотеку, в случае значительной просрочки по платежам, даже если другого жилья у людей нет.

Учитывая всю безалаберность, с которой начали эту мобилизацию. Учитывая все ошибки информационной политики, сколько, скажем аккуратно, недостоверной информации транслировали и продолжают, увы, транслировать официальные источники. Учитывая, что семьям мобилизованных нужно ещё, как выясняется, выложить (взять в кредит?) несколько своих месячных зарплат на снаряжение бойца. Учитывая, что эта ограниченная мобилизация едва ли будет последней. Учитывая все это — можно только представить, какой моральный и боевой дух будет у бойцов, оставивших в тылу закредитованные и лишенные источников дохода семьи. Семьи, которые находятся под угрозой выселения из взятых в ипотеку квартир. И можно представить уровень лояльности власти оставшихся в тылу.

Эффект от экономического хаоса можно было бы смягчить грамотной информационной политикой в условиях, когда на фронте есть чем похвастаться, а достижение всех целей и задач спецоперации из далекой и туманной перспективы стало бы конкретным ближайшим будущим. Хорошо если так получится. Ну а если нет?

Мобилизация и присоединение Донбаса задрали ставки чрезвычайно высоко. В этой ситуации даже просто отсутствие прогресса на фронте, не говоря уже о гипотетическом, не дай бог, оставлении, например, Херсона (а такие предположения, увы, уже звучат, и будем надеяться, что это не более чем алармистская истерика) — будут восприниматься как поражение.

И тут уже, хочешь не хочешь, оставить все «как при бабушке» не получится. Власти придётся как-то реагировать на народное негодование, а элиты — о, в элитах всегда есть группы, которые готовы использовать это негодование в своих целях. История, — заметим в чисто теоретическом, разумеется, ключе, — знает бесчисленное количество примеров, когда результатом неудач на фронте и переполненных чаш народного терпения становится дворцовый переворот.

Какие же группы влияния, заинтересованные в подобном решении проблемы, могут найтись в наших элитах? Что ж, рассуждая, опять же сугубо теоретически, их так или иначе всего два типа. Это группа интересов национального капитала и группа интересов капитала транснационального.

Кто может победить в ситуации противостояния этих групп, коли до этого дойдёт, предсказать невозможно. Однако ни в том, ни в другом случае никакого левого поворота не просматривается даже теоретически. И для одной, и для другой группы путинская система власти, путинская экономическая модель и путинский вариант общественного договора — будут недостаточно правыми.

Для национального капитала — прежде всего военной промышленности и капитала, связанного с частными военными предприятиями, — предпочтительнее будет путь солидаризма. Солидаризация капитала и рабочего класса перед лицом общей угрозы, конструирование образа общего врага и тотальные репрессии по отношению к инакомыслящим.

Для капитала транснационального — прежде всего для ориентированного на экспорт сырьевого сектора — предпочтительнее будет путь покаяния за тоталитарное прошлое в идеологическом плане и либерализация в экономическом, причём под ней они будут понимать окончательную сдачу страны транснациональному капиталу в надежде, что их оставят хотя бы наемными менеджерами. А, ну и тотальные репрессии по отношению к инакомыслящим, это уж как пить дать.

Такие два сценария просматриваются в том случае, если уровень тревоги и неуверенности в завтрашнем дне у населения будет расти, а быстрых и значительных успехов на фронте добиться не удастся. Вариант подключения к делу ядерных аргументов мы не рассматриваем ввиду того, что в этом случае любые предположения становятся слишком уж шаткими, да и примеров таких в истории пока, слава богу, не имеется. Также мы пока не рассматриваем революционный вариант по образцу Октября, потому что к нему пока не имеется никаких предпосылок.

Вообще-то за «Бронепароходы» не стоило и браться. После провальных «Псоглавцев». После бессмысленного «Ненастья». После механического «Тобола». Каждый раз казалось, что уж хуже некуда. Ну что ж, есть куда. Всё вышеперечисленное хотя бы можно было читать. Неясно зачем, но теоретически можно. «Бронепароходы» читать невозможно вовсе.

И всё же книга попала мне в руки, и, как обычно, – плохая книга даёт не меньше пищи для размышлений, чем хорошая. Может, даже и больше. Вопросы, которые ставят перед нами «Бронепароходы», вот какие. Во-первых, как так получается, что автор, написавший когда-то несколько замечательных, увлекательных и неглупых романов, приходит к тому, что пишет один за другим романы плохие, скучные и до идиотизма глупые? И, во-вторых, что происходит с «белым» дискурсом в современной русской литературе?

Обычно принято начинать отзыв на книгу с краткого пересказа сюжета, но в данном случае я, ей-богу, теряюсь. Никакого внятного сюжета я в романе вычитать не смог. Тут есть герои, их много, они делятся на женских и мужских, на красных и белых. Чем ещё они друг от друга отличаются, сказать затрудняюсь. Тут есть две реки, Волга и Кама. Но в какой момент на какой из них происходит действие – бог весть, да, кажется, это и не важно. Тут есть много пароходов и бронепароходов, но все их названия слипаются в голове читателя в один бурый комок. Довольно скоро просто перестаёшь и пытаться их различить. Чего в «Бронепароходах» нет, так это событий. То есть герои постоянно мельтешат, что-то говорят, что-то делают, кого-то убивают, но кто они все, зачем они всё это делают, чего они вообще хотят – никак не удаётся понять, и скоро читатель бросает даже и пытаться. Никакого сочувствия к героям не испытываешь, чем они заняты – категорически не интересно, зачем нам всё это рассказывают – без пол-литра не поймёшь. Эффект от такого набора художественных достоинств один: читать «Бронепароходы» – подлинное мучение, которое не оправдано ничем, только если ты не критик и это не твоя работа, за которую тебе платят. Следить за сюжетом не просто неинтересно, а попросту невозможно: всё время хочется, чтобы кто-нибудь дал почитать синопсис. Одно можно сказать наверняка: действие романа происходит в 1918 году.

Я сказал, что совершенно невозможно понять, ни о чём написан роман, ни зачем, ни что хотел сказать автор. Всё это так, но одна-единственная интенция автора настолько навязчива, настолько бросается в глаза, настолько набивает оскомину уже на десятой странице, что поневоле подозреваешь тут не замысел, а прорывающуюся помимо сознательного замысла бессознательную манию.

Ну так вот, с первой страницы и до последней, на каждой странице и не по одному разу роман вдалбливает нам одно: белые – хорошие, красные – плохие. Белые – благородные, совестливые, добрые, умные, правдивые, настоящие патриоты и страдальцы за народ. Красные – тупые и жестокие, кровожадные и подлые. Более того, идейных красных и вовсе не бывает, а красными становятся только прыщавые неудачники, которым бабы не дают. За красных – только люмпены, уголовники и дезертиры. Народ, рабочие и крестьяне, их ненавидит, они отвечают народу тем же, только знай расстреливают, расстреливают с наслаждением, массово и поодиночке, причём не жалея ни женщин, ни детей, да ещё и воруют всё, что не приколочено, а что приколочено – отколачивают и тоже воруют. Красные вообще наслаждаются любыми разрушениями, тягу к созидательному труду испытывают только белые. Как только красные выиграли Гражданскую при таких вводных – остаётся лишь руками развести.

Впрочем, об исторической достоверности романа говорит тот факт, что знаменитый анекдот про памятник Иуде, якобы установленный Троцким в Свияжске, приводится тут как факт. Или, скажем, всем известно, что великий князь Михаил отказался принимать престол, только потому что Государственная дума не смогла гарантировать его собственную безопасность. Но во вселенной «Бронепароходов» он предпочитает остаться частным лицом, потому что такой уж он «непримиримо чистый», благородный человек, мудрец и философ, что любая власть ему претит. Да и, разумеется, никакого белого террора не было вовсе, его красные придумали. Вся остальная историческая канва, включая приключения золотого запаса (который тут нужен красным, потому что – звучит барабанная дробь – они пообещали отдать его немцам по условиям Брестского мира!) и вопрос нефтяных промыслов, – на том же уровне.

Одним словом, подлинная история Иванова не интересует. «Бронепароходы», по сути, не что иное, как фанфик в сеттинге Гражданской войны по материалам самых лютых, отбитых и отмороженных публикаций «Огонька» сорокалетней давности. Для полного сходства с белой, времён Гражданской войны, и наследующей ей германской нацистской пропагандой не хватает только образа хитрого и подлого жида-политрука, но почему-то – вы удивитесь, но – его тут нет.

Что ж, по крайней мере, на один из поставленных в начале вопросов мы можем ответить с осторожным оптимизмом: традиция, в которой ещё тридцать и двадцать лет назад создавались вполне качественные, полноценные романы о сложном времени, о том, что красные были вовсе не идеальны, а у белых была своя правда, – эта традиция выродилась. Создать в ней живой, увлекательный, заставляющий думать и сомневаться текст больше невозможно. Отныне это одна бесконечная Зулейха на ростре бронепарохода – массовая жвачка, штамп, не литература, а печать на 3d-принтере. Канон, чисто по Эйхенбауму, спустился из высокой литературы в низкий жанр. Что ж, туда ему и дорога.

Гораздо более сложный другой вопрос: что стало с Ивановым? Что случилось с автором увлекательных, сложных и объёмных «Сердца пармы», «Золота бунта», «Географа»? Сценарная работа? Привычка к переводам на европейские языки и путешествиям по европейским книжным ярмаркам? Комплекс мессианства, жажда учительствовать (вспомним тут смехотворное интервью Дудю)? Потогонная конвейерная работа? Или всё-таки бытие настолько определяет сознание, что разбогатевший, перешедший в другой класс школьный учитель вдруг искренне проникается буржуазными идеями и, как любой неофит, становится и тут святее папы? Что-то ещё? Или всё это вместе?

Впрочем, хорошая новость заключается в том, что для того, чтобы обо всём этом подумать, вовсе не обязательно читать «Бронепароходы».

— Что такое литературность, для вас это слово что-то значит?

— В свое время нашумела книга о знаках препинания в Рейхе... Поскольку теперь это не совсем далековатые понятия — гитлеровский тоталитаризм и сталинский тоталитаризм, — можно сравнивать и находить параллели, в живописи, и в целом в искусстве... В общем, оказалось, что со знаками препинания то же самое. Какой был самый распространенный знак препинания в Рейхе?

— Восклицательный знак?

— Вот это распространенная ошибка. На самом деле кавычки. В нашем варианте — «так называемый». Так называемая «свобода», так называемое «равенство», и поехали дальше до полного изменения смысла слов. «Литературность» тоже брали в кавычки, она тоже была так называемая, не самостоятельная. Но на самом деле — а что еще, кроме нее? Любой писатель начинает как читатель и во многом зависит от той первой настоящей книги, которую сумеет прочесть. Если посмотреть с этой точки зрения, литературно будет все. Ничего не вижу плохого в том, что человек происходит из чтения книг, — он все равно начинает сам, даже если, чтобы заложить собственное основание, ему приходится что-то выдумывать.

— А что делает составленные на бумаге буквы и слова литературой?

— Наверное, отношение к самому слову. Я для себя формулирую это так: кто кого пишет, автор — слова, или слова — автора? Автор подчинен жизни слова, и только тогда получается литература. Он бежит за словом, которое его ведет. Если наоборот, то это уже профессионал. Хотя это звучит вызывающе, но я ту русскую литературу, которая, кстати говоря, очень быстро сумела доказать, что она великая и мировая, считаю абсолютно непрофессиональной литературой. Писали дворяне, люди с достатком, для них писательство не было профессиональной деятельностью. Это экстремальный вид культуры, когда человек не знает, что именно он будет делать, — и с этим рождается и жанр, и произведение, которое потом становится образцом. Наоборот, как ни странно, было в цивилизованной Европе — там было уже отчасти производство. Диккенс, Бальзак и другие — гениальные писатели, но они продуцировали тексты. У нас было не так, и можно считать это нашей русской безалаберностью, но пока речь идет не о сапогах и пирогах, а о литературе, это счастливое обстоятельство. А наши исторические переломы несколько раз возвращали литературу к этой непрофессиональной стадии. Это сделал семнадцатый год, например. Лучшие вещи после него были сделаны как то, что никогда не могло бы быть продолжением классической традиции. Для меня ценнее всего те, кто, сохраняя свободу, заговорил новым языком. Платонов, Зощенко, Заболоцкий, поздний Мандельштам — прежде всего.

— Если слово, если язык — то где они находятся, откуда их берет писатель?

— Это то, что нас окружает, мы все говорим на языке. Тем более что проза — почти обыденный язык, мы все, как господин Журден, «говорим прозой». Это сказано довольно точно. А переход слова из одного качества в другое происходит, по всей видимости, только в процессе письма. У меня интонация устной речи и письменной очень близки. Хотя процесс письма делает куда более обязательным само слово и последовательность слов. Я считаю, что все вообще зависит от первого слова, которое ты напечатал — все остальное важно как связь слов, которую целиком предусмотреть все равно нельзя. Настоящая литература не пишется по правилам — так, во всяком случае, в русской традиции. Каждый раз получается так, что пришли молодые, достаточно нахальные люди, все переделали под себя и выдумали новые образцы, все изобретается заново. Потому что вообще-то, если посмотреть на то, чтО было до тебя, то ничего не останется, кроме как признать, что нет смысла и пытаться.

— Но все-таки есть какие-то самые общие принципы?

— Во всяком случае, для России это внутренняя свобода и абсолютная правдивость перед собой. Я думаю, что в нашем случае литература — способ познания, похожий на научный. До того как начать писать, ты не понимаешь ту реальность, которую собираешься описать, и только в процессе она становится понятна. Иногда кажется, что пишется совсем не то, что ты задумал, но потом становится понятно: нет, именно то и написано. Процесс выходит из-под твоего управления и воли, начинает управляться чем-то еще — и это замечательно. Это можно назвать сверхопытом, он вообще очень важен. Времена были и будут темные, и хотя потом литературоведы устраивают из всего преемственность, на самом деле многие начинают заново, с нуля, как это было с моим поколением. Мы знали столько же, сколько знали другие. Большая часть русской классики была так же недоступна, как современная западная литература. Вся страна — даже уже в процессе освобождения — читала только ту порцию, которую ей выдавали. Преемственность — вещь ненадежная. При мне она была рассечена двадцатым съездом, а еще раньше — войной. Нам пришлось все изобрести с нуля.

— Сверхопыт сделал то, что не сделала преемственность?

— Да, но кроме него много значит история. И территория много значит. Больше, чем анкета, какая бы она ни была убогая, у человека в багаже нет. Фамилия, имя, отчество, место рождения, год рождения — как в паспорте. От судьбы не уйдешь. Но в случае с человеком пишущим — как раз его взаимоотношения со словом выковывают отчасти его судьбу. Я не говорю о профессиональных писателях — раньше это были секретари писательских организаций, теперь авторы детективов и дамских романов. Та литература, о которой я говорю, связана с обретением внутренней свободы, или, по Пушкину, тайной свободы. Свобода, которая обретается в процессе письма, это прежде всего постижение себя, ведь постичь себя — значит освободиться от очень многого. Мы толком не знаем ни что такое человек, ни что такое ты сам, и само это постижение, выраженное в сюжетах, образах, замыслах, оно и оказывается методом познания. Не понимал что-то, потом понял, потом опять забыл — и снова. Все время стряхивание себя в настоящее время. Нельзя жить ни прошлым, ни будущим, а представить себе картину настоящего — это уровень подвига. Большинство живет в объясненном мире, то есть в прошлом, или в будущем, а значит, в обмане, а это уже вещи, которые годятся для того, чтобы смущать умы. Обретение же собственной свободы означает по меньшей мере непосягновение на чужую. Хорошее слово обладает и силой власти, но не дай Бог никого никуда не призвать, не считать, что ты кого-то чему-то учишь. Вот если сам чему-то научился, то только тогда и у тебя можно чему-то научиться. Я, кстати, очень уважаю своего читателя и считаю его не глупее себя, не говоря уж о том, что человек вообще часто оказывается умнее себя самого, если не старается выглядеть умным. Именно поэтому при всем уважении к читателю, когда я пишу, я вовсе о нем не думаю. Но я верю в того читателя, который поймет, что я сделал. И надеюсь на то, что, обозначив для себя путь от тьмы к просвещению, я оставил за собой какие-то досочки по болотам, и по ним внимательный человек может пройти и не провалиться. А для того, чтобы надеяться на это, надо уже быть не безумным. При том что есть, конечно, и другие пути, гораздо, может быть, более короткие. К ним относится и сверхзнание, есть такое — когда на что ни взглянешь, видишь целое. Достаточно взглянуть на часть системы, чтобы вся система стала ясной — именно потому что это система. Так работает восприятие по-настоящему крупного писателя, никто же не читает целиком Толстого или Достоевского...

— То есть сверхзнание рационально?

— Оно рационально, потому что соответствует природе мира, мироустройству. А мир устроен достаточно рационально — все было создано до нас, и неплохо создано.

— Вы где-то сказали, что для вас книга начинается с финала. Откуда берется текст как единица литературы?

— Для меня текст — это связь всех слов, а связать их можно только усилием, сами по себе они не связываются. Каждое слово должно помнить обо всех других. Так это было у Пушкина, кстати — он помнил все, что написал, и поэтому в его стихах каждое слово помнит обо всех других. А слова про финал имеют отношение к замыслу. Замысел приходит к тебе таким образом, что конец яснее, чем начало. Это система воскрешения, а не система рождения. Но вся книга будет зависеть от первого слова, которое ты поставил, это я давно знаю. Нельзя потом написать первое слово, никак. С замыслом, финалом — тебе ясна судьба героя. А потом ты начинаешь его воскрешать, иногда начиная с рождения, а иногда — с истории семьи. Замысел — это результат, про который еще пока не понятно, как он такой получился, а расшифровывая его, ты неизбежно идешь вспять. В каком-то смысле это похоже на оптику глаза. Изображение попадает на зрачок перевернутым, и наш мозг вынужден расшифровывать его. Бывает, что вместе с замыслом приходит название, но потом ему нужно доказывать свое право стоять на обложке.

— То есть все-таки надежных методов нет?

— Писатель — это прежде всего человек, который ничего не умеет. В этом его дар. Ничего не умеет, ничего не знает, ничего не помнит, помещается в ноль — но он одарен потребностью познания и почему-то необходимостью записать это, прежде всего чтобы самому понять. Вот тогда у него есть шанс случайно зацепиться за слово. Тем, кто что-то умеет, можно только позавидовать — музыканты или художники, у них в руках есть мастерство. А литература что? Так, плечами пожать. Мы пользуемся тем инструментом, который отличает нас от животного мира, и все, а он общий. Бывает, что писатели рисуют, реже музицируют, но это хобби. А вот художники иногда очень неплохо пишут — часто написанные в конце жизни мемуары обнаруживают очень неплохой язык. Но у художников связь с материалом другая. Слово — очень рассыпающийся материал, он окружает нас, как воздух. Писателю ничего не дано, кроме слуха и вкуса, а это вещи достаточно условные. И получается, что критерия нет. Если сказать, что Шолохов, Пастернак, Солженицын и Набоков — это великая литература, то не понятно, что такое великая литература, потому что это отдельные совершенно писатели, и их никак не сложить. Можно сравнивать их славы, судьбы и так далее, но одного отношения к слову вы там не найдете. Общее только одно — это следование за словом.

— В этой картине есть что-то от духовной практики.

— Литература достаточно молитвенный путь. Я не воцерковленный человек, но верить в Бога нужно, чтобы не сойти с ума, чтобы видеть в абсурде нечто целое и не терять его. Недаром литература — занятие, требующее перед выходом на серьезный объект внутреннего очищения, воздержания, схимы даже. Потом-то хоть трава не расти... А вот если ты начинаешь делать что-то, потому что ты умеешь это делать, — значит, ты уже не умеешь, разучился. Надо всегда не уметь. Русская проза как раз тем и хороша, что она больше всех остальных ничего не умеет. Неготовность понять предмет создает ситуацию необходимой цельности, которая в человеке рождается из ощущения, что он это делает впервые. Толстому среди всех его формул принадлежит и такая: энергия заблуждения. Надо здорово заблуждаться и насчет предмета своих занятий, и на свой собственный счет, чтобы что-то сделать. Но ни слава, ни власть, ни деньги не могут в эту систему войти. Ни тем более твоя роль в общем процессе. Если только это появляется, что-то начинает искажаться и в твоем тексте, и в твоей судьбе, и отчасти это взаимосвязано. Надо уметь отряхиваться все время. Меня особенно бесит идея пиара как двигателя — текст должен раздувать щеки раньше, чем это делает автор. А вот как раз область непризнания и неизвестности — очень хорошая позиция, потому что тебя меньше волнует все остальное, а это единственный способ высвобождения энергии. Если ты не преследуешь какой-то цели, значит, ты уже от нее свободен — остается только сам текст. А вот на этот счет ты, пожалуйста, заблуждайся, обольщайся, но ты должен максимум извлечь из себя по своим возможностям. Тогда ты более-менее спокоен — что большего ты и не мог сделать. Это может быть страшно — ужасно страшно подойти к бумаге, написать первое слово. Я иногда впадаю в ступор. Но стоит его написать, и страх пропадает, и текст, бывает, выстреливает весь сразу, до конца.

— А почему страшно?

— Тело не хочет писать, вот в чем дело. Это довольно энергоемкое дело. Сколько бы ты потом ни отдыхал, само тело, организм запоминает, чего это тебе стоило. Ты руководишь своим телом, но когда оно у тебя в услужении, оно потом мстит, как же иначе. Не хочет. Какого черта? Ему это не нужно. Писать-то ему вовсе не нужно. Это похоже на наркотик, и с этим, кстати, связаны трагические судьбы, чаще у поэтов, впрочем, — когда наркотик-вдохновение перестают подавать, начинаются допинги или провоцирование власти, общества. А нужно относиться к этому смиренно. Сколько отпущено — столько отпущено. Выполнить свое предназначение — и достаточно. А как узнать, когда достаточно, если само предназначение познается только в пути? Для этого нужно в каждый момент делать максимум того, на что ты способен, и при этом не отвлекаться ни на что другое. В том числе и на цели. Даже цели, связанные с собственным значением.

— Ценить искусство в себе, а не себя в искусстве, по Станиславскому.

— Кстати, вот вопрос: как играть творческий процесс? Будет артист думать вдохновенно, что он Эйнштейн или Менделеев, — получится безобразно, потому что у него этого нет. А Смоктуновский, у которого это получалось, мне как-то говорил: хочешь сыграть мысль — повторяй таблицу умножения. Дважды два — четыре, дважды три — шесть и так далее, и больше ничего. Если тебя посещает великая мысль, ты сосредоточен на ней, и значит, все остальное отключено. Значит, у тебя должно быть лицо идиота: слюни текут, мышцы лица не работают. Только так и можно правдиво изобразить вдохновение. Поэтому отвратительно, когда тебя застают за работой. Только одиночество — ты и бумага. И поэтому страшно бумаги. В дзенской притче учитель приходит к ученику и сразу, без предупреждения бьет его палкой. Ученик восклицает: «За что, учитель, я же еще ничего не сказал?», — а тот отвечает: «Ну, открыл бы ты рот, мало ли что могло бы случиться». Никакого мастера слова не существует — существует только человек, который более сокровенно, молитвенно к нему относится. Я не выпущу текст, пока не буду уверен, что в нем каждое слово на своем месте. И хотя пишу всегда быстро, набело и очень мало правлю — но ввести себя в такое состояние, при котором это удается, как раз очень трудно. В этом и заключается писательский перфекционизм. У Пушкина в конце жизни в пасхальном цикле дважды появляется слово «празднословие». И только вдумавшись в это слово, можно понять, насколько непразднословен был Пушкин.

— Можно ли это назвать мистикой языка?

— В языке есть тайна, но нет мистики. В слово можно заложить зло, но добро в нем заложено изначально. «Бесы» Пушкина — это добро или зло? А «Бесы» Достоевского? С одной стороны, великий роман, а с другой — он боролся с ними или обосновывал их существование? Ведь все прообразы оказались много ничтожнее своего воплощения... Я всегда считал, что может быть опасно слишком круто обходиться со своими героями — во всяком случае, старался их не «мочить», хотя они того и заслуживали. Но я был беспощаден к ним в смысле их человеческих достоинств — могу только гордиться словами Лидии Гинзбург о том, что я создал не дурного или хорошего, а скомпрометированного героя. А то что это — либо хорошие, либо плохие. К тому же одному его достоинства даются легче, а другому его недостатки дороже обходятся. Так что нужно только правдиво рассказать доступную тебе правду и найти для этого слова, которые могут быть понятны другому. В этом будет твое уважение к читателю. Цивилизация начинается с признания права другого, и в этом смысле право писателя называется «не любо не слушай, а врать не мешай», а право читателя — в том, чтобы сказать «да пошел ты на фиг». Где-то здесь можно найти точку взаимного уважения. Контракт «писатель—читатель» заключается один на один, читатель, как музыкант, становится исполнителем текста, и в случае чего, обретает неглупого собеседника.

— А место контракту с издателем в этой связке есть?

— Теперь контракт — зачастую провокация. Тебя должны спровоцировать, заказать тебе текст. Самое привлекательное для меня в доперестроечное время как раз то, что ничего этого не было, и получалось намного интереснее. Это был вызов, который по-английски совпадает с соревнованием: я соревнуюсь сам с собой. И вот это мне больше всего нравилось — что я сам себе делаю заказ, сам его исполняю, и никто мне ничего не навязывает. Не ходить на службу, самому себе давать задание, самому же его исполнять. Ты никому ничего не должен, вот есть текст — и ходи с ним, как последний дурак, по редакциям, делай вид, что ты владелец копирайта...

— А вообще, насколько важен для писателя литературный быт — окружение, например?

— По крайней мере в случае с моим поколением окружение оказалось очень важным. Нашему поколению судьба послала после Сталина и после войны находиться в нуле, и удивительно важным для образования было попадание в какую-то среду. Поскольку настоящих публикаций не было, среда, в которой читали друг другу, была, по сути, первой публикацией. Вообще, рядом должен быть коллега не бездарнее тебя. И тогда появляются дух соревнования и взаимообогащение. Мне очень много дали Сережа Вольф, Рид Грачев и Генрих Шеф. Просто от того, что мы терлись друг о друга и слышали иногда тексты друг друга. А еще были Горбовский, Кушнер, Городницкий. Хотя изначально больше всех дал Виктор Голявкин. Так образование распространялось воздушно-капельным путем. Не будь этого, я бы остался совершенно необразованным.

— Можно ли это назвать литературным процессом?

— Литературный процесс — это слово из арсенала критиков. Ничего плохого не скажу про критиков, но ведь они придумывают свои термины уже после того, как что-то случилось. Они описывают последовательность и преемственность, пытаются угадать развитие, а на самом деле, по-моему, ничего этого нет. Не происходит ни последовательности, ни преемственности, это все фантазии описания. А описаний может быть бесконечное множество. Как сечений шара — выбрать можно любое, но это всегда будет круг. Я не очень доверяю критике. Иногда интересно сравнить критику прижизненную и критику посмертную — измеряя дифференциал между ними, что-то начинаешь видеть. Потому что как бы ни была несправедлива критика прижизненная, в ней все равно содержится рациональное зерно. Даже если критиковали Пушкина — это возмущает современного поклонника, как же, наше все, — ан нет, они тоже были правы. А вот переход из прошлого в настоящее, на мой взгляд, абсолютно критике недоступен. А как раз он и является телом и энергией литературы. Поскольку литература — это движущийся в настоящем времени объект, который не подумал о преемственности, но обладает ею. И не подумал о будущем, которое у него, может быть, есть, а может быть, и нет. На одного из своих друзей я однажды рассердился, когда он сказал про прошлое, что с ним уже все ясно, кто там как расставлен. Меня это покоробило: почему ясно? Кто читал? Что может выплыть? И что такое второй ряд? Я не понимаю, что такое литературный процесс, это выдуманная вещь. Есть только писатели как единицы, и если бы они не были совершенно отдельны, каждый из них единственный и первый, то не было бы того, из чего потом назначают периоды и эпохи.

— А что тогда можно сказать о развитии языка?

— Смотрите, к русскому языку до сих пор можно обратить все слова восхищения по отношению к нему, сказанные Ломоносовым, Пушкиным и Тургеневым. Русский язык — это имперский язык, который с помощью своих гениев всегда перемалывал абсолютно все. И современную американщину перемелет. А бороться за его чистоту, возмущаться изменениями в нем — это нелепица. Пушкина не зря прозвали Французом, а Ломоносов первым иностранным языком выучил латынь — и все это существует в русском языке. Не нужно искать русскую замену каждому заимствованному слову, важно русифицировать не понятия, а способ мысли. Лучшее, что можно пожелать русскому языку, — это чтобы его носители лучше учили иностранные. Без знания двух-трех языков настоящей культуры быть не может, или — европейства не может быть. А для пишущего это тем более важно.