фото с сайта Мариинского театра)

Первый раз в жизни сходил на оперу. Тангейзер в Мариинском театре. Выбор не самый очевидный для знакомства. Каких-то запоминающихся арий и увертюр в этой опере Вагнера нет. Но благодаря удивительно красивой сценографии: игра с пространством, светом, костюмами, - получил невероятное удовольствие для глаз. Прекрасная акустика нового корпуса Мариинского театра дает возможность расслышать мельчайшие нюансы музыкального сопровождения оркестра под управлением Гергиева. Я опасался, что четыре часа будут утомительными, но не заметил как прошло время. Хочу ещё. Наверное раз в месяц буду выбираться, чтобы понять лучше открытый для себя жанр, благо выбор в Мариинском огромный. Сейчас уникальная ситуация: из-за вируса все лучшие солисты в сборе. Надо воспользоваться случаем. Концертов нет довольно долго, билет на Примаверу лежит в режиме ожидания уже третий год - обстоятельства толкнули меня к новым впечатлениям. Послевкусие хорошее.

Зашёл в музей Ахматовой в Фонтанном доме. Дистанцию в три кота просят соблюдать там. Скромный, даже аскетичный быт поражает. Запомнилась оптимистичная записка из заключения на клочке бумаги карандашом Гумилева: все в порядке, всем привет! Его последний привет. Много интересных деталей и вещей. Сразу подумалось, как сейчас, все лишено индивидуальности и вневременной красоты. Не меньшее впечатление от сада Фонтанного дома - там своеобразный народный монумент Бродскому и Ахматовой: инсталляции, граффити, скульптуры. Удивительно, каким выгодным оказалась их знакомство и как они притягивают ценителей друг друга. Есть что-то провидчески магическое в связи двух поэтов разных поколений. В саду часто проходят музыкальные литературные вечера, туда просто можно заглянуть отдохнуть, свернув с Литейного на котором нет ни одного деревца и, кажется, ни одной травинки.

И, раз проснувшись, видим, что забыли
Мы даже путь в тот дом уединённый,
И задыхаясь от стыда и гнева,
Бежим туда, но (как во сне бывает)
Там всё другое: люди, вещи, стены,
И нас никто не знает — мы чужие.
Мы не туда попали... Боже мой!
И вот когда горчайшее приходит:
Мы сознаём, что не могли б вместить
То прошлое в границы нашей жизни,
И нам оно почти что так же чуждо,
Как нашему соседу по квартире,
Что тех, кто умер, мы бы не узнали,
А те, с кем нам разлуку Бог послал,
Прекрасно обошлись без нас — и даже
Всё к лучшему...
5 февраля 1945, Фонтанный дом

(сейчас я о музыке, это касается многих сфер)

приведу простой пример - пластинка The dark side of the moon

В девяностых я воспринимал эту пластинку со сдержанным снобизмом и иронией, тем не менее, понимая воздействие прекрасных мелодий, изобретательную звуковую палитру. Вообще-то, последнюю треть двадцатого века, любимым занятием масс была ирония, особенно над теми, кто пытался сохранить серьезность и завершенность форм, вопреки беспомощной беcструктурной многозначности набирающей популярность ( к слову о четвертой глине). (теперь “много” стало таким массовым конструктом новых слов, что живем в эпоху где много всего: полов, вер, возможностей, а по сути этим “много” решительно оправдывается нерешительность, то есть слабость и безволие, отсутствие идей и сочувствие идиотизму).
Называли наши предки это явление тотальной иронии немного странно “пост-модерн”, даже оригинального названия ему не нашлось: деклассировали модерн. И сегодня некоторые начинают догадываться, что десятилетия усмешек и размывания всех структур ни к чему хорошему не привели: победила повседневная вульгарность, значимым стало то, что не требует никаких усилий.

Так вот, тридцать лет назад, когда я был маленьким эта музыка казалась очень далекой, почти из девятнадцатого века. Казалось, что сегодня рождается что-то новое: грандж, брит-поп, трип-хоп, экспериментальная электронная музыка. Мое юношеское гормональное мышление искренне полагало, еще большее, грандиозное ждет нас впереди. Вот прошло тридцать лет и картина прояснилась. Сейчас понятно, что это был закат, а не рассвет, это было падение волны, а не подъем Те, кто разгонял эту волну в 60-70 оказались гигантами, на плечах которых случилась музыка моих ровесников. Сегодня я не могу вспомнить ни одного по-настоящему значимого альбома за последние 20 лет (повторю значимого, изменившего что-то, а не любимого). Кажется, либо я постарел, либо в этом колодце идей что-то давно закончилось и больше нет смысла ждать. Увы, я склоняюсь ко второму. На такие размышления меня навела пластинка Pink Floyd в этот раз. Я слушаю ее примерно раз в пять лет. В этот раз не могу оторваться уже две недели. Как будто бы я наконец-то понял, что эти парни хотели нам всем рассказать. Это рассказ о безумии. О том, что делает нас лишенными ума.

Беги, кролик беги, неужели вся твоя жизнь в этом беге и устройстве своей уютной норки? - поет Гилмор в песне "Дыши" и я начинаю задыхаться в своей норе.

Тот самый балкончик с видом на Спасо-Преображенский собор в доме Мурузи, памятный несколькими десятками фотографий Бродского, жившего здесь с родителями до эмиграции. Так отсюда смотрелось вчера, а вот так в 1956 году:

Добрался до полутора комнат. Нет, это место не похоже на музей. Это пространство. Лучше слова не найдешь. Сюда мне почему-то хотелось попасть, хоть я и не любитель мемориальных квартир. В пространстве этом нет ничего почти кроме слов, книг и стен. Но если уж вы сюда попадете, то провести здесь, в бывшей коммунальной квартире, придется не меньше двух часов, примерно столько длится то, что здесь называют экскурсией, но я бы назвал это лекцией о значении мест. И странно мне стало от того, что я не понимаю, почему одни места, отражаясь буквами, обретают символическую силу, а другие остаются без значений, мертвыми предметами - кто знает?

Девушки, которых мы обнимали,
с которыми мы спали,
приятели, с которыми мы пили,
родственники, которые нас кормили и все покупали,
братья и сестры, которых мы так любили,
знакомые, случайные соседи этажом выше,
наши однокашники, наши учителя, — да, все вместе, —
почему я их больше не вижу,
куда они все исчезли.

Приближается осень, какая по счету, приближается осень,
новая осень незнакомо шумит в листьях,
вот опять предо мною проезжают, проходят ночью,
в белом свете дня красные, неизвестные мне лица.
Неужели все они мертвы, неужели это правда,
каждый, который любил меня, обнимал, так смеялся,
неужели я не услышу издали крик брата,
неужели они ушли,
а я остался.

А ведь в этом же доме, на перекрестке Литейного и Пестеля, за несколько десятков лет до Бродских жили Мережковский и Гиппиус, часто бывал здесь Блок, Николай Гумилев устроил здесь кружок поэтов, а Корней Чуковский организовал студию переводчиков. Родители Иосифа, переезжая сюда, вероятно, не могли об этом знать. Приманило.

Часто, когда я смотрю фильм, не могу удержаться от параллельного подглядывания в Википедию, чтобы узнать, как, в каком возрасте, при каких обстоятельствах умер исполнитель роли или режиссер, а если не умер, то в каком состоянии теперь находится. (Очевидно, что современное кино я мало смотрю, почти никогда).

Попались на глаза свидетельства о последних минутах жизни Толстого и я не мог остановиться, пока не прочитал несколько десятков записей, фиксирующих угасающую жизнь. Поразили меня последние слова Льва Николаевича: <i>Надо удирать, надо удирать куда-нибудь..</i>

Позапрошлый год я прожил с Набоковым, прошлый с Толстым. Ничего не мог понять об этом человеке в школе и в институте. Да и вряд ли кто в детстве и юности может увидеть масштаб и дотошное знание вещей, кинематографическую живопись слов. В детстве следишь за фабулами и то вынужденно, вдолбленно, чтобы сдать экзамен. И такая казенная штампованная долбежка отталкивает надолго. Много лет понадобилось мне прожить, чтобы по доброй воле прийти к Толстому.

Познакомившись с О жизни, с Истиной, фрагментами дневников, перечитав рассказы и Анну Каренину я подофигел от диапазона личности. И это объяснимо ведь сейчас мы живем в царстве лилипутов расправившихся с Гулливерами. И вообще редко смотрим дальше своих носов.

Аня Горенко здесь так похожа на кэролловскую Алису

Рабство первого впечатления: Ахматова всегда была в моем сознании пожилой полной настрадавшейся женщиной, и это странно, ведь многие знакомые строки написаны двадцатилетней. Еще более странно, то что я понял, читая ее сейчас: в этой женской лирике абсолютно нет кокетства! Поразительная ясность мысли и при осязаемом богатстве запаса слов - немногословность - нерасплесканность, для юности - невообразимо:

Так беспомощно грудь холодела,
Но шаги мои были легки.
Я на правую руку надела
Перчатку с левой руки.
Показалось, что много ступеней,
А я знала — их только три!
Между кленов шепот осенний
Попросил: «Со мною умри!
Я обманут моей унылой
Переменчивой, злой судьбой».
Я ответила: «Милый, милый —
И я тоже. Умру с тобой!»
Это песня последней встречи.
Я взглянула на темный дом.
Только в спальне горели свечи
Равнодушно-желтым огнем.

Это написано в 20 лет. И Анны Сергеевны еще нет. Но есть уже в полный голос Ахматова.

Вот так живешь и в какой-то момент открываешь то, что всегда было под носом. У каждой близорукости свой срок.

Недавно выяснил, что мимо их с Гумилевым “<a href="https://izi.travel/ru/a236-peterburgskiy-adres-ahmatovoy-tuchkov-per-17/ru"><b>Тучки</b></a>” часто проходил, останавливаясь на Васильевском острове. Причина банальна: в двух домах выше сейчас круглосуточная пиццерия, но если исключить ее огни и брошенные на обочине авто, Тучков переулок во мраке кажется потерявшимся в трех веках. И кто там только не померещится ночью. А ведь в двух шагах Стрелка с ее классическими водными открытками и толпами в любое время суток. Но здесь - тишина и твоя фантазия. Вот эта парочка, вот эти силуэты, легко могли быть ими сто лет назад, и если бы вы случайно столкнулись взглядами, ты бы сказал неловкое: здрасьте, Аня, здрасьте, Коля.

Недавно я ездил в один из старых русских городов, а вернувшись выяснил, что эта поездка оправдала себя случайно увиденным танцем трёх журавлей.

Волшебный танец оказался в кадре окна пролетавшей мимо электрички.

Даже такое слепое попадание не гарантировало успех представления, если бы не отразилось в хрусталике, зачем-то цеплявшем цвета калейдоскопа лучей, скользивших к зеркалу воды по шершавым стволам сосен.

В дремучей изломанной лесной болотной заводи три ярких белых пятна низко кружили над ребристым прудом. Птичий хоровод словно выманивал из воды свои подобия, волнообразно возвышаясь и тут же опускаясь к блестящей поверхности.

Взаимное воровство - птицы украли волны, а вода - отражения?

Секунда и они исчезли, но удивительным образом я продолжаю их видеть спустя почти месяц. Что подсказали мне эти трое, умноженные на два?

По белым, по камешкам, разбросанным по лесу, искал я дорогу домой,
А дома не ждал никто, как будто бы зная то, я след потерял за собой.
Где в памяти спрятаны отметки для верности? я думал - не подведут,
Теперь в сером воздухе мокрыми ветками другие куда-то ведут.

Когда показалось - невыносимо и силы уже не вернуть,
Я реже, но все же выкидывал камешки, надеясь что можно свернуть.
Так свыкся с туманом и пегими листьями, в болоте застряли шаги,
Зачем я отправился этими топями, кому мне сказать: помоги.

Застыли часы еловыми смолами - на годы уже натекло,
Колючими зимами, сухими соломами sōl кружит веретено,
И в этом ремесленном шаге времени я двигаюсь по камням,
Туда, где укрыты отметки верности, доступные только нам.

4.07.21

Всю жизнь они ждут откровений, пускают в себя ноты и краски, читают книги, смотрят фильмы, ставят над собой, близкими и далекими экзистенциальные опыты, чтобы получать информационные ощущения (удовольствие, признание, боль и т.д.) и приблизиться.. Но приближаться не к чему. Все что я могу (так же как и ты) - это формулировать вопросы, ответов на которые не предусмотрено. Ты можешь отказаться от вопросов или стать виртуозом сложения изощренных сплетений смыслов, тянущихся к крючку в конце предложения. Дальше этой закорючки, которую ты каждый раз отодвигаешь, производя год за годом нагромождения новых слов, зрение мутнеет. Мутнеет все до тошноты. А есть ли тот секрет, к которому ты пытаешься зарифмовать свой вопрос? Больше всего люди боятся того, что не имеет названий. Как бы далеко мы все не зашли, мы всегда упираемся в предел того, что не имеет названий, а значит и несекретно вовсе, ведь секрет скрывает лишь названное однажды. Впрочем, поводов копить отчаяния это обстоятельство не прибавляет, ведь столько причудливых узоров, которые требуют разглядывания, ожидают тебя в ...