Ядро версальского CRINA составляли бывшие военнопленные 1940 г., которых немцы использовали на работах в регионе и которые были освобождены во время наступления союзников. К ним добавлялись солдаты североафриканских рабочих батальонов, созданных после роспуска Армии перемирия в ноябре 1942 г., бойцы ФФИ и ФТП североафриканского происхождения, дезертиры и просто отдельные люди, которых нужно было на кого-то записать. Для большинства это была длительная задержка в тылу: людей собрали, рассортировали и оставили ждать отправки. Репатриация задерживалась по политическим причинам (власти боялись «агитации», которую эти люди могли принести домой) и по материальным (не хватало транспорта), а до отправки их почти не снабжали. Жалованье задерживалось, обмундирование было старым, оружия не было, питание оставляло желать лучшего. На фоне американской армии, казавшейся островом изобилия в голодной Франции, это было особенно заметно.

Положение усугублялось процессами, которые происходили в Первой французской армии. Осенью 1944 г., после боев в Вогезах и под Бельфором, командование начало операцию, получившую в документах название «бланширование»: более пятнадцати тысяч сенегальских стрелков были постепенно, а иногда и хаотично выведены с фронта и отправлены в тыл, а их места заняли бойцы внутреннего Сопротивления, влившиеся в регулярную армию. Мотивы этого решения были смешанными: сказывались и «теория воинственных рас», согласно которой африканские части считались непригодными для зимней войны, и политическая необходимость интегрировать силы ФФИ, и общая логика «отбеливания» армии, в которой колониальным частям отводилась все меньшая роль. Результатом стало то, что в тыловых лагерях и центрах сортировки, включая версальский, скопились тысячи людей, выведенных из боевых частей или ждавших отправки, без ясного занятия и без ясного будущего. После битвы под Бельфором командование отмечало настоящий кризис морального духа среди части бойцов Первой армии.

Наконец, нельзя упускать правовой фон. Ордонанс от 7 марта 1944 г. отменил режим «индижена» в Алжире и открыл для части алжирских мусульман путь к французскому гражданству: из более чем шести миллионов мусульман Алжира такое право получили около шестидесяти тысяч человек. Разрыв между обещанием и повседневностью стал главным источником конфликта: на бумаге солдата уравнивали в правах, в казарме и в городе с ним обращались как с низшим.

До декабря конфликт разворачивался вокруг повседневных мест: кино, кафе, борделей. Именно здесь колониальный солдат сталкивался с запретами, которые не касались французских и американских военнослужащих. В ноябре 1944 г. генерал Басс, командовавший версальским гарнизоном, издал распоряжение, запрещавшее продавать колониальным солдатам алкоголь в городских заведениях. Запрет мотивировали заботой об общественном порядке, и уважением к религиозным обычаям колониальных солдат. Однако сами солдаты видели в нем унижение. Американские солдаты под запрет не подпадали, и этот контраст становился ежедневным напоминанием о неравенстве. Еще более чувствительной сферой были бордели. Чтобы сократить количество драк и удержать колониальных солдат в рамках, городские власти договорились с хозяйками домов о фиксированной цене «все включено» (сто франков), предназначенной для «колониальных туземцев и североафриканцев»; взамен вводился строгий санитарный контроль. Это была экономическая мера, но одновременно и расовая граница: «цветной» мужчина получал доступ к женщине только по особой цене и в особом порядке. 19 октября 1944 г. вооруженные тиральеры заняли все публичные дома и потребовали нового снижения цен; заведения временно закрылись, часы работы для этой клиентуры были ограничены, а генерал Басс в записке от 17 ноября распорядился «постепенно устранять зачинщиков».

В начале ноября произошел эпизод, показывающий, насколько быстро бытовая ссора превращалась в столкновение с властью. Около шестидесяти вооруженных малагасийцев заставили жандармов заключить под стражу офицера ФФИ, которого обвиняли в том, что он стрелял в них, чтобы прекратить драку. Драка началась после того, как один из людей этого офицера бросил в толпу: «женщины здесь не для негров».

Кино стало следующим камнем преткновения. В середине декабря в городе показывали «Les Trois Lanciers du Bengale» (1935), приключенческий фильм о британских офицерах в Индии, сражающихся с восставшими индийскими племенами. Около ста пятидесяти алжирских солдат сочли фильм оскорбительным; после протестов и новых стычек трое солдат, алжирцы и марокканец, были задержаны и отправлены в парижскую тюрьму Шерш-Миди. На следующий день город восстал. В тот день командование попыталось ввести санкции против североафриканских солдат, но отменило их, увидев, что людей много и они вооружены. По данным жандармерии, 13 декабря около ста пятидесяти человек контролировали входы в кинотеатр «Le Foyer»; к половине двенадцатого ночи спокойствие восстановилось. 14 декабря начались новые беспорядки: пекари, отказавшиеся продавать хлеб без талонов, были избиты, витрины разбиты, в кафе вспыхнула драка. Поздно вечером толпа у кинотеатра «Курсаль» останавливала и обыскивала прохожих; офицер военной полиции просил жандармерию о помощи, потому что его людей тоже обыскали.

В половине первого ночи 15 декабря патруль из четырнадцати жандармов задержал трех североафриканцев в кафе «Бретель». Один из задержанных ударил жандарма молотком; американские солдаты, также нетрезвые, встали на сторону магрибцев, и жандармам пришлось вызывать американскую военную полицию. Один из трех задержанных был в тот же вечер отпущен. Утром 15 декабря, около 9.45, жандармерия узнала, что люди из CRINA собираются освобождать задержанных. Около 11 часов троих перевели в Париж по приказу генерала, командовавшего гарнизоном. Около 13 часов группы солдат направились к жандармерии, осадили казарму на улице Анжу и взяли в заложники офицера и четырнадцать унтер-офицеров и жандармов, которых отвели в Денфер-Рошро. Других жандармов, застигнутых в городе, и нескольких полицейских также привели туда. Восставшие нападали на прохожих, парализовали движение и осаждали другие казармы и мэрию. К 15 часам восставшие сформулировали требования: освободить трех задержанных, включая марокканца, арестованного 12 декабря за кражу со взломом. Они также дали понять, что убьют заложников, если против них применят силу.

Около 15.30 взвод республиканских охранных рот, направленный к тюрьме, был окружен на авеню Тьер ста пятьюдесятью солдатами, разоружен и отведен в Денфер-Рошро. Около 16 часов значительный отряд североафриканцев атаковал лагерь Сатори, тяжело ранил офицера жандармерии и захватил его, а также двух командиров эскадронов и двух жандармов. Общее число заложников достигло пятидесяти четырех, среди них два старших офицера. При атаке на Сатори жандармы открыли огонь: у нападавших было четверо тяжелораненых и несколько легкораненых. Жандармерия описала тактику восставших с невольным уважением: семьсот или восемьсот человек из Денфер-Рошро делились на группы размером со взвод, которыми командовали унтер-офицеры, а вели их североафриканцы в штатском или, что еще заметнее, европейцы в буржуазной одежде. Перестроения шли по свистку. К североафриканцам присоединились малагасийцы из казармы Королевы и солдаты из Французской Западной Африки из казармы д’Артуа. Вооружены они были дубинками, камнями, пистолетами, револьверами, пистолетами-пулеметами и ручными пулеметами. Целью был не Париж, о котором говорили в первые часы, а Сатори. По словам жандармского отчета, поход на Сатори был вызван слухом о том, что там находятся переодетые в жандармов немцы. Слух показывал, насколько странным был для солдат сам порядок, при котором их держали в тылу, а рядом, в лагере, стояли люди в форме, которым они не доверяли. Взятые заложники были и местью, и средством торга: к вечеру командование согласилось освободить троих, и около 21 часа они вернулись в казарму. Сразу после этого были освобождены пятьдесят четыре заложника.

Почему командование уступило так быстро? Причин было несколько. Заложники находились в руках восставших, и угроза расправы была реальной. Город был переполнен войсками, но силы порядка оказались слабы: жандармы, по свидетельству командира, через пять месяцев после освобождения были почти безоружны, имея по одному пистолету и по семь патронов, а пистолеты-пулеметы MAS 38 не имели возвратных пружин и были непригодны к стрельбе. Наконец, Версаль был символическим местом, и префект Сены-и-Уазы Роже Леонар писал министру внутренних дел, что «совершенно недопустимо, чтобы военнослужащие в состоянии открытого неподчинения были хозяевами такого города, как Версаль, в течение целой второй половины дня, и могли разоружать и заключать под стражу представителей силы общественного порядка».

16 декабря в Версаль прибыли сто пятьдесят жандармов и отряд бронеавтомобилей; 17 декабря удалось вернуть часть оружия, отнятого у заложников. 19 декабря казарму Денфер-Рошро эвакуировали, а солдат отправили на вокзал Матело. Версальских солдат репатриировали в Северную Африку в приоритетном порядке.

На следующий день после мятежа префектура полиции направила в Версаль трех инспекторов Бригады по делам североафриканцев, структуры, которая формально не имела там юрисдикции, но считалась знатоком «туземных» сред. Их отчеты датированы 18 и 23 декабря. Инспекторы перебрали весь набор привычных объяснений: «пятая колонна», парижские алжирские круги, влияние американских солдат, немецкая пропаганда. Многие из задержанных были военнопленными 1940 г., недавно освобожденными из немецких рабочих лагерей, и это делало версию о пропаганде правдоподобной. Расследование шло в атмосфере ведомственного конфликта: французские унтер-офицеры, которых опрашивали, были возмущены тем, что дело ведут полицейские, которых они называли «туземцами», хотя лишь один из трех инспекторов был мусульманином.

Версия о «пятой колонне» опиралась на донесения о штатских, которые сопровождали группы и «возбуждали» их. Жандармский отчет формулировал это осторожно: были замечены люди, которых не удалось опознать, и следовало решить, идет ли речь об «изолированных» агитаторах или о «пятой колонне». Тот же отчет, однако, противоречил сам себе, объясняя поход на Сатори слухом о переодетых немцах. Если восставшие действовали по указке немцев, им незачем было искать переодетых немцев в лагере.

Полиция отмечала так же активность тунисских сторонников «Дестура», в лионской записке упоминались «Этуаль нор-африкен», «Улема» и тот же «Дестур». В казарме, по данным BNA, немногие североафриканцы выходили утром на подъем флага, зато некоторые оставались в помещении и отдавали честь зеленому флагу, который сами изготовили.

Однако самые точные объяснения дали не полицейские и не штабисты, а французские унтер-офицеры, командовавшие этими людьми. Они «в целом признавали правоту своих солдат», сожалея лишь о тяжести произошедшего. Солдаты, говорили они, «остро страдают от того, что в Версале к ним относятся как к бедным родственникам»: вход в кино запрещен, некоторые кафе отказываются их обслуживать. Большинство из них были бывшими военнопленными, уже озлобленными долгим пленом, и эта разница в обращении казалась им унизительной. Именно эти запреты и поведение части торговцев унтер-офицеры считали основой «прискорбных инцидентов». Префект Леонар в письме от 17 декабря повторял ту же мысль, добавляя от себя характерную оговорку: «если сенегальцы по природе менее буйны, чем арабы, то, наоборот, они более жестоки, когда доходят до мятежа».

Материальные обстоятельства тоже признавались. Служба общей информации отмечала «плачевные материальные условия» и «задержки с репатриацией», которые лишь усиливали «мятежные настроения»; генеральный секретарь по полиции писал, что североафриканцы «ненавидят французов и утверждают, что, сражаясь за Францию, имеют те же права, что и все французы». В Верноне жандармерия записала, что солдаты напоминают: «они пришли из Алжира, чтобы освободить Францию».

Мятеж добился конкретного результата: солдат отправили домой в приоритетном порядке. Политического ответа, однако, не последовало. Часть войск немедленно вывели из Версаля, а остальных предполагалось разместить в лагерях «на юге»; осуществить это полностью не удалось из-за нехватки транспорта и помещений. 22 декабря в городе провели облаву в кафе, питейных заведениях и гостиницах, которые посещали алжирцы; это была стандартная полицейская мера «успокоения» населения, которая в последующие годы стала обычной практикой в кварталах с большой алжирской иммиграцией. Зачинщиков постепенно выявляли и удаляли. Никаких политических решений, которые отвечали бы на требования солдат, принято не было.

Версальские события не были единичным случаем. 1 декабря 1944 г., за две недели до Версаля, в лагере Тиарое под Дакаром сенегальские стрелки, только что вернувшиеся из Европы, потребовали выплаты задолженности по жалованью и равного обращения; французские войска открыли огонь. По официальным данным погибли тридцать пять человек, современные оценки доходят до трехсот. Через пять месяцев после Версаля, 8 мая 1945 г., расстрел демонстрации в Сетифе открыл новую страницу алжирской истории; число погибших в ходе последовавших репрессий оценивается в тысячи и десятки тысяч. В глазах солдат, возвращавшихся домой, власти потеряли остатки престижа; штаб XIX корпуса в Алжире отмечал «дурное настроение и недисциплинированность» репатриированных мусульман, которые не желали больше подчиняться каидам и администраторам».

Мир на штыках

Ключевой была статья 122. Правительство, осуществляющее власть над бывшей колонией, вправе принимать любые меры, которые сочтёт нужными, относительно репатриации немецких подданных и условий, на которых немцы европейского происхождения смогут там проживать, владеть имуществом, торговать и заниматься профессией. Договор, иными словами, не содержал ни гарантий, ни запретов. Он давал мандатариям полную свободу действий, и потому различия в судьбах общин объясняются не единой политикой держав, а решениями отдельных администраций. Распределение территорий выглядело так: Франции достались Восточное Того и большая часть Камеруна, Великобритании меньшая часть Камеруна, Западное Того и большая часть Восточной Африки, Бельгии Руанда и Бурунди, Португалии треугольник Кионга, Южной Африке Юго-Западная Африка, Японии Киаучоу и острова к северу от экватора, Новой Зеландии Самоа, Австралии основная часть Новой Гвинеи. Для Того и Камеруна ключевым стало англо-французское соглашение от 10 июля 1919 года.

Статья 22 Статута Лиги Наций делила мандаты на категории, и для немцев разница оказалась существенной. Мандаты категории B (Того, Камерун, Восточная Африка) предполагали гарантии свободы совести, запрет работорговли, торговли оружием и спиртным и равные возможности торговли для членов Лиги. Мандаты категории C (Юго-Западная Африка, Самоа, Новая Гвинея, острова к северу от экватора) допускали управление территорией как неотъемлемой частью государства-мандатария. Текст мандата на Самоа прямо разрешал Новой Зеландии применять там законы доминиона. Ирония ситуации заключалась в том, что «открытая дверь» мандатов B для граждан государств Лиги была бесполезна для немцев, пока Германия не вступила в Лигу: равные права на въезд, проживание и приобретение собственности распространились на них только после 1926 года.

До появление в колониях новых гражданских администраций шла военная оккупация: на Самоа гражданское управление началось 1 мая 1920 года, в Новой Гвинее его установил закон от 30 сентября 1920 года, а мандат был утверждён Советом Лиги 17 декабря 1920 года, в Юго-Западной Африке гражданская администрация начала работу 1 января 1921 года. Мандаты B на Того и Камерун были оформлены 20 июля 1922 года. Всё это время оккупационные власти действовали на основе законов войны, и именно в эти годы принимались решения о депортациях и ликвидации собственности.

Наконец, нужно учитывать политико-идеологический фон. Передача колоний мотивировалась, в том числе, тезисом о «неудаче Германии на поприще колониальной цивилизации», подкреплённым британской «Синей книгой» 1918 года, где использовались свидетельства жителей колоний. В Германии этот тезис был отвергнут как «колониальная ложь о вине» (Kolonialschuldlüge), и в Национальном собрании сложился межпартийный консенсус в пользу возврата колоний, который не разделяли лишь КПГ и НСДПГ. Для самих колониальных немцев это означало двойное бремя: потерю имущества и пребывание под подозрением как люди, будто бы непригодные к работе в колониях.

В середине 1920-х годов ситуация изменилась. Густав Штреземан добивался не возврата колоний, а участия Германии в мандатной системе. Этапами этой стратегии стали вступление в Лигу Наций в 1926 году и место немецкого представителя в Постоянной мандатной комиссии в 1927 году, а переговоры о правах на торговлю и поселение позволили немецким предприятиям и поселенцам вернуться во все мандатные территории.

Того и Камерун

Того было самой малочисленной немецкой общиной: к 1913 году здесь находились 316 немцев. 7 августа 1914 года британские и французские войска вторглись с территорий Золотого Берега и Дагомеи, 26 августа германская сторона капитулировала. Затем колонию разделили. По англо-французскому соглашению от 10 июля 1919 года Франция получила железные дороги и всё побережье, британская часть с 1923 года управлялась с Золотого Берега. Граница прошла по землям народа эве, что вызвало протесты.

После оккупации немецкими подданными в стране оставались в основном миссионеры, в 1917–1918 годах 53 миссионера были высланы семью группами за три месяца, и к 1921 году католическая миссия Общества Божьего Слова была окончательно утрачена. В британской части Того протестантская Бременская миссия приспосабливалась к новым условиям. К 1920-м годам её школы были переданы департаменту образования Золотого Берега, а посредничество между британской администрацией и немецкими миссионерами брала на себя Объединённая свободная церковь Шотландии, чаще всего дистанционно. Эве создали собственный синод и политические объединения и вплоть до 1957 года пытались отстаивать право на объединение территории бывшего германского Того и поддерживать контакты с немцами.

В Камеруне история сложилась иначе. К 1913 году в колонии жили 1 359 немцев. В феврале 1916 года германские войска потерпели поражение, и около 20 тысяч африканских солдат, членов их семей и гражданских лиц, среди них многие представители народа эвондо во главе с вождём Карлом Атанганой, ушли вместе с остатками войск на испанский остров Фернандо-По. Они рассчитывали на реванш, на выплату задержанного жалованья и на видные посты в немецкой администрации. Территорию разделили на французскую и значительно меньшую британскую части. В самой колонии общественное мнение раскололось. Одни районы праздновали приход «освободителей», другие надеялись на возвращение немцев, а элита дуала в 1919 году обратилась к Парижской конференции с петицией, требуя нейтралитета и самоуправления по принципам Вильсона или хотя бы права выбрать мандатария.

Во французской зоне о возвращении немцев фактически речи не шло. Французы практически вытеснили всех немцев из Камеруна и Того, тогда как британцы оставили большую часть крупных плантаций в немецких руках, а число немцев на обеих территориях не превышало нескольких сотен.

Британская администрация поначалу пыталась ограничить немецкое землевладение, однако нехватка технических и управленческих специалистов, стоимость освоения и отсутствие интереса со стороны британского капитала заставили допустить немцев в экономику Южного Камеруна. Осенью 1924 года на лондонском аукционе немецкие предприниматели при финансовой поддержке имперского МИД выкупили почти все прежние плантации между Камерунской горой и побережьем.

Вскоре после аукциона немецкая община в британском мандате насчитывала около ста человек и численно превосходила британскую, которая на весь мандатный регион состояла из десятка чиновников и нескольких предпринимателей. Любопытный парадокс создавало трудовое право. Лига Наций ограничила принудительный труд, но запрет касался частных предприятий, а не администраций. Поэтому немецкие плантации платили сравнительно высокие зарплаты, а французская администрация продолжала использовать принудительный труд, и тысячи жителей французской зоны уходили в британскую, чтобы работать у немцев. Вместе с тем, управляющие по-прежнему прибегали к физическому и экономическому насилию, а работники пользовались британской системой жалоб, играя на противоречиях между администрацией и плантаторами.

Юго-Западная Африка

Германская Юго-Западная Африка была единственной колонией, где немцы селились в значительном числе: в 1913 году здесь проживало от 12 до 14000 немцев. Капитуляция германских войск 9 июля 1915 года (Корабское соглашение) положила начало военному управлению. Южно-Африканский Союз получил территорию как мандат категории C на основании закона № 49 1919 года.

Южная Африка приняла довольно необычное решение. В отличие от других бывших колоний, особенно переданных британским доминионам, 7 855 немцев, почти две трети населения военного времени, получили разрешение остаться и сохранить хотя бы часть имущества. Остальные были репатриированы. По свидетельству современника Дж. Л. Стира, это коснулось прежде всего гарнизона, чиновников и полиции с семьями, а также лиц, которых считали нежелательными. Современный обозреватель оценивал сокращение немецкого населения за военные и первые послевоенные годы более чем в сорок процентов, добавляя, что потерю белого населения с избытком восполнила иммиграция из Союза.

Люди остались, но встал вопрос о том, кому они принадлежат. Спорили Веймарская республика, Южно-Африканский Союз, Британская империя и Лига Наций, а немецкие колониальные организации требовали от поселенцев сохранить немецкое гражданство. Кульминацией стал натурализационный кризис 1922–1924 годов. Премьер-министр Я. Смэтс, прощупав настроения немцев, добился 23 апреля 1923 года согласия Совета Лиги Наций на автоматическую натурализацию. При содействии германского правительства было подписано Лондонское соглашение от 23 октября 1923 года, а в январе 1924 года немецкая делегация согласилась с этой схемой и убеждала соотечественников её принять. Натурализацию приняли 92,5 процента немцев. В преамбуле соглашения Германия признала, что будущее территории связано с Союзом, а Союз обещал допускать немецкий язык для ряда официальных целей и как язык обучения в государственных школах. Итогом стал закон о конституции Юго-Западной Африки 1925 года, при котором Союз сохранил верховную власть.

Особенно наглядно борьба за идентичность видна на примере школ. В 1920 году администрация попыталась взять под контроль все немецкие школы и интернаты. Этому воспротивился Ландесфербанд, объединение немцев территории, потребовав обучения на родном языке и учителей из Германии. После долгих переговоров лишь пять школ предпочли остаться частными, остальные вошли в государственную систему с преподаванием на родном языке до шестого класса и немецким как предметом в старших классах. По Лондонскому соглашению администрация обязалась субсидировать школы и интернаты в Виндхуке и Свакопмунде, в 1925 году это распространили на начальные школы, а выплаты продолжались до 1937 года. В 1940 году экзаменационный совет разрешил сдавать немецкий язык на высшем уровне.

Столь мирное устройство оказалось недолговечным. Современник перечисляет три источника недовольства немцев: статус немецкого языка, который не стал официальным наравне с английским и африкаанс, земельная политика, выгодная переселенцам из Союза, и закон о гражданстве 1926 года, увеличивший срок натурализации с двух до пяти лет и ослабивший позиции немцев в электорате. По тому же свидетельству, с 1933 года в территорию проникли нацистские организации, привезённые новыми иммигрантами из Германии. Власти приняли закон о поправке к уголовному кодексу, провели обыски, а назначенная Союзом Судебная комиссия единогласно признала существующую форму управления неудачной и не нашла юридических препятствий для управления территорией как пятой провинцией Союза.

С началом Второй мировой войны значительная часть немецких мужчин территории была интернирована в Южной Африке, и освобождение растянулось до 1946 года.

Германская Восточная Африка

К 1913 году в Германской Восточной Африке жили 3 579 немцев. Режим здесь оказался прямо противоположным юго-западноафриканскому. Ликвидация немецкой собственности и репатриация поселенцев стали нормой, а британские власти систематически депортировали «бывших вражеских комбатантов» из мандата, который получил название Танганьика. Опись дел британского Форин-офиса за 1919 год, посвящённых репатриации, содержит записи о принудительной репатриации немецких подданных из Восточной Африки, об их перевозке и о денежных переводах репатриированным. Многие колонисты были интернированы ещё во время войны и высланы в начале мандата, а их имущество конфисковано и продано.

Особенно показательна судьба миссий. Британцы выслали всех 1 145 немецких миссионеров, работавших в Танганьике, а начиная с 1921 года их место заняли швейцарские капуцины и бенедиктинцы. Восстановление миссий началось только спустя восемь лет. В 1927 году Бетельская миссия выпустила документальный фильм «На службе Иисуса из Бетеля в Восточную Африку», где врачи, миссионеры и дьяконы возвращаются в горы Усамбара к станциям с немецкими названиями, которые британская администрация успела переименовать.

Переломным стал 1925 год. Ордонанс 1922 года об ограничениях для бывших врагов, требовавший специального разрешения губернатора на въезд немцев, утратил силу в июне 1925 года на фоне переговоров об англо-германском торговом договоре и о Локарно. В ноябре 1925 года были сняты и ограничения на землевладение. Окончательно положение изменило вступление Германии в Лигу Наций в 1926 году: поскольку Танганьика была мандатом категории B, граждане всех государств Лиги получили там равные права на въезд, проживание и приобретение собственности. Большинство вернувшихся уже жили в Восточной Африке или служили в колониальных войсках.

Колониальный отдел германского МИД, созданный в 1924 году, возглавил бывший губернатор Того Эдмунд Брюкнер, а в Кении интересы поселенцев курировал консул Герман Шпайзер. Из бюджета в 1925–1926 годах на восстановление немецких компаний в Танганьике было выделено 7,75 млн рейхсмарок, а по расчётам исследователей, суммарные займы составили около 9,5 млн, из которых 3,4 млн получили физические лица, прежде всего вытесненные после войны фермеры и плантаторы, а 6,1 млн юридические. С открытием южного нагорья для европейского заселения в 1926–1927 годах МИД запросил 750 тысяч рейхсмарок на шестьдесят семей мелких фермеров, то есть по 12 500 на человека. Финансовое ведомство одобрило эту сумму в феврале 1927 года, а в мае добавило ещё миллион. К сентябрю 1927 года были отправлены 65 поселенцев, половина которых прежде жила в Германской Восточной Африке, а к 1929 году поддержку через «Танганьика-гезельшафт» получили 127 человек.

Государственное участие старались не афишировать. Деньги шли через несколько формально частных компаний, а агентам рекомендовали уничтожать переписку с МИД до высадки в Дар-эс-Саламе. Британский губернатор Дональд Камерон в 1927 году осторожно расспрашивал консула, не отбирает ли правительство Германии переселенцев. Чиновники колониального отдела стремились не к немедленному реваншу, а к тому, чтобы «держать ногу в двери», то есть сохранять немецкое присутствие на месте на случай будущих политических решений.

К 1938 году европейское население Танганьики составляло немногим более 9 тысяч человек против более чем 20 тысяч в Кении. К 1939 году немцы составляли около трети европейцев, британцы 46 процентов, прочие 20 процентов, и 42 процента немцев были заняты в сельском хозяйстве. Современный обозреватель называет 3 132 немца в августе 1938 года и отмечает, что в 1929 году им принадлежало только 44 квадратные мили, а к концу 1930-х годов из примерно 3 200 отчуждённых у африканцев квадратных миль около 700 были в немецких руках и 1 300 в британских. Немцам разрешалось иммигрировать в Танганьику и после выхода Германии из Лиги Наций в 1933 году, отчасти из-за недостатка британских инвестиций и коммерческих договоров.

Во время Второй мировой войны часть немцев Танганьики была интернирована в Южной Родезии. По заявлению британского правительства в палате общин в 1947 году, вернуться разрешили ста интернированным, не обнаружившим нацистских или враждебных симпатий.

Тихоокеанские владения: Новая Гвинея, Самоа и Микронезия

Тихоокеанские колонии были малолюдны, а их судьба решалась доминионами и Японией, которые видели в бывших германских островах стратегический и хозяйственный ресурс. Новая Гвинея лучше всего показывает, как мандат категории C превращался в инструмент экспроприации. Немцев здесь насчитывалось 665 человек, основу их хозяйства составляли кокосовые плантации и торговые предприятия. После оккупации Австралия учредила в Рабауле экспроприационную комиссию. Согласно германскому меморандуму, статья 14 ордонанса об экспроприации от 1 сентября 1920 года обязывала немцев под угрозой штрафов и тюремного заключения оставаться на своих владениях и управлять ими в интересах комиссии до окончательного изъятия, а сама экспроприация, по мнению авторов меморандума, проводилась без достаточного правового основания.

Масштаб экспроприации передают цифры справочной литературы: были проданы около 268 плантаций и 20 крупных магазинов, мастерских и предприятий, а немцы в основном высланы, и лишь немногим разрешили остаться. Корреспондент бюллетеня американской торговой палаты в 1927 году писал, что некоторым немцам позволили сохранить плантации, а также сыновьям умерших владельцев, остальное имущество комиссия продавала лицам британского подданства, причём первая из трёх партий плантаций была выставлена на продажу на оговорённых условиях в июне 1925 года, и таким способом часть плантаций вернулась к немцам. Немецкий путешественник Колин Росс в книге 1933 года жаловался на то, что экспроприация не пошла на пользу самим австралийцам: бывшие плантаторы перебивались мелкой торговлей, часть сохранила земельные владения через подставных лиц, а вице-губернатор Папуа Хьюберт Мёррей, по словам автора, предостерегал своё правительство от изгнания лучших земледельцев, немцев или нет, и от последующей спекуляции землёй. Миссионерам повезло больше: американские лютеране продолжили дело немецких, а их миссии содержались на доходы от плантаций, развитых немцами.

На Самоа немцев в 1913 году было 294, в 1914 году, при высадке новозеландцев, по другой оценке, около пятисот, причём вместе с полукровками европейцев насчитывалось около полутора тысяч. После перехода к гражданскому управлению 1 мая 1920 года администратор издал прокламацию о репатриации большого числа немецких жителей, которая подействовала на местную общину как разорвавшаяся бомба. Немцы разделялись на три категории. К категории A относились лица немецкой национальности и крови, за исключением состоявших в браке с самоанцами, и именно они подлежали выселению. К категории B относились немцы, состоявшие в браке с самоанцами или лицами самоанского происхождения, и им разрешали остаться на период «хорошего поведения». Категория C включала лиц немецкой национальности с примесью самоанской крови, и прокламация их не затрагивала, поскольку Самоа было их родиной. Стоимость имущества подлежащих выселению оценивалась до отъезда, а выплату по оценке должно было гарантировать германское правительство. Плантации крупной немецкой фирмы вошли в состав военных репараций Новой Зеландии под названием «Reparation Estates».

Япония, получившая острова к северу от экватора, действовала иначе. Японские эскадры заняли германскую Микронезию в октябре 1914 года без сопротивления, потому что обороняться было нечем. Германским чиновникам предлагали на время поступить на японскую службу, но большинство отказалось и позднее было отправлено в Германию. Миссионерам сначала разрешили продолжать работу при строгом надзоре, однако к концу 1919 года все они были высланы в силу условий Версальского договора. Немецких католиков-капуцинов заменили испанские иезуиты: 6 марта 1921 года двое иезуитов прибыли на остров Тонас в лагуне Трук, 14 марта на Яп, всего были высажены 22 человека. Протестантов заменили японские миссионеры из «Нан’ё дэндо-дан». Монополией в торговле и судоходстве обладала японская фирма «Нан’ё босэки кайся».

Цзяо-Чжоу и Циндао

Киаучоу (Цзяо-Чжоу) с городом Циндао (Тсингтау) выделяется среди германских владений: это была арендованная территория, а не колония в строгом смысле. Здесь не сложилось поселенческого общества наподобие юго-западноафриканского, зато была военно-морская база. В августе 1914 года Япония ультимативно потребовала очистить бухту, а 7 ноября 1914 года после осады гарнизон капитулировал. В японском плену оказались около 5 тысяч подданных Германии и Австро-Венгрии. Их разместили в 15 лагерях на территории Японии, причём число и местонахождение лагерей в ходе войны менялись, а отношение населения было в целом дружелюбным.

После подписания Версальского договора японцы освободили в первую очередь солдат, происходивших из областей, которые больше не входили в состав Рейха: эльзас-лотарингцев отпустили в середине 1919 года. Остальных отправили домой на японских судах в декабре 1919 и январе 1920 года, если они не предпочли остаться в Восточной Азии. Из освобождённых 149 человек вернулись в Циндао и другие города Китая, а 230 уехали в Нидерландскую Индию, где правительство предложило им работу. Статья 133 договора фиксировала отказ Германии от претензий к китайскому правительству и к союзным правительствам, связанных с интернированием немецких подданных в Китае и их репатриацией. Права в провинции Шаньдун статьи 156–158 передавали Японии, а не Китаю.

За годы оккупации город изменился демографически: число японских жителей выросло примерно с тысячи в 1914 году до 24 тысяч в 1918 году, и Япония ввела гражданскую администрацию. Китай, участвовавший в войне на стороне Антанты, протестовал, и после американо-британского посредничества в феврале 1922 года было достигнуто соглашение о Шаньдуне. Передача территории Китаю состоялась в декабре 1922 года. Для немцев это означало, что их судьбы в Циндао уже не были связаны с мандатной системой: вместо вопросов о праве оставаться стоял вопрос, возвращаться ли на Дальний Восток вовсе.

Заключение

Судьбы немцев в бывших германских колониях после 1919 года не укладываются в единую формулу. В целом ситуация развивалась по трем сценариям. Первый предполагал окончательный уход: так произошло в Того, во французской зоне Камеруна, на Самоа, в Микронезии и в Цзяо-Чжоу, где немецкая община либо исчезла, либо сохранилась лишь как узкая группа, связанная с церковными сетями. Второй сценарий состоял в изгнании и возвращении через пять-восемь лет: он реализовался в британском Камеруне, Танганьике и частично в Новой Гвинее, где новые администрации сначала ликвидировали немецкую собственность, а затем, столкнувшись с нехваткой знаний, капитала и интереса, допустили немцев обратно. Третий сценарий, характерный для Юго-Западной Африки, заключался в сохранении общины на месте ценой отказа от германского подданства, и именно он привёл к наиболее длительным политическим последствиям.

Мир на штыках

Немецкое вторжение началось на рассвете 9 апреля 1940 года, когда военные корабли вошли в норвежские территориальные воды. Организованное сопротивление норвежской армии было сломлено в течение нескольких месяцев, однако король Хокон VII, правительство и депутаты Стортинга успели эвакуироваться и продолжили борьбу из Лондона. Оккупация обошлась Германии недешево: по подсчетам современных норвежских историков, на протяжении войны на территории страны находилось от 300 до 400 тысяч немецких военнослужащих, притом что довоенное население Норвегии составляло чуть менее трех миллионов человек. Такая концентрация войск объяснялась не только стратегическим значением норвежского побережья для операций против Великобритании, но и необходимостью защищать маршрут поставки шведской железной руды через порт Нарвик.

Реальная власть в стране принадлежала не норвежцам, а имперскому комиссару Йозефу Тербовену. Видкун Квислинг, лидер малочисленной фашистской партии «Насьонал самлинг» (NS), провозгласил себя премьер-министром в тот же день, 9 апреля, но немцы быстро отстранили его как политически бесполезную фигуру. Лишь 1 февраля 1942 года, после почти двух лет прямого немецкого управления, Тербовен назначил Квислинга «министром-президентом» марионеточного «национального правительства», реальные полномочия которого оставались декоративными. Именно тогда Квислинг получил возможность воплотить давнюю мечту о превращении Норвегии в «корпоративное государство» по образцу фашистской Италии, где вся общественная жизнь была бы организована через подконтрольные партии профессиональные союзы. Ключевую роль в этом плане отводилась не полиции и не пропаганде, а школе: тот, кто контролировал воспитание молодежи, по расчетам идеологов NS, получал контроль над будущим страны.

Прежде чем нацисты обратились к учителям, они опробовали методы унификации на других профессиональных сообществах. В феврале 1941 года Тербовен разрешил NS создать единые профессиональные объединения для всех государственных служащих. Первыми на удар отреагировали спортивные организации, формально нейтральные и никогда не занимавшиеся политикой. Когда партия попыталась подчинить их себе, спортивные клубы попросту прекратили всякую деятельность. До самого конца войны в стране не проводилось ни одного официального спортивного состязания. Формально безобидная, эта акция на «спортивном фронте» сыграла важную психологическую роль: она наглядно показала тысячам молодых норвежцев, чего стоит новый режим, и создала прецедент коллективного отказа от сотрудничества.

Параллельно разворачивался конфликт вокруг Лютеранской церкви, к которой в то время принадлежало около 96 процентов населения страны. Поводом послужила попытка властей обязать священников передавать полиции сведения, полученные на исповеди, что било прямо по каналам связи с подпольем. Епископ Осло Эйвинд Бергграв выступил с пастырским посланием в защиту тайны исповеди, а когда Квислинг решил торжественно принять присягу в кафедральном соборе Нидарус в Тронхейме, духовенство демонстративно бойкотировало церемонию. За этим последовал разрыв всех административных отношений между церковью и государством: епископы и пасторы отказались от государственного жалования, продолжая служить своим приходам на пожертвования верующих. Власти арестовывали священников и в итоге поместили Бергграва под домашний арест, что вызвало петицию в его защиту, подписанную сотнями представителей интеллигенции и учителей. К концу войны государственная церковь Норвегии фактически перестала существовать как признающая власть режима структура.

Оба этих конфликта подготовили почву для главного противостояния. Они продемонстрировали, что массовый, скоординированный и принципиальный отказ от сотрудничества может парализовать усилия оккупационной администрации там, где прямое насилие оказывалось бессильным.

Эйнар Хёйгард и рождение «четырех пунктов»

Уже летом 1941 года, когда Тербовен потребовал от учителей подписать декларацию лояльности новому режиму, большинство педагогических организаций страны вышли из состава своих официальных союзов и создали нелегальные контактные сети. Центральной фигурой этого раннего сопротивления стал Эйнар Мусеус Хёйгард, лектор кафедральной школы Осло и один из ведущих норвежских специалистов по педагогической психологии. Хёйгард родился в 1907 году в Ставангере в семье учителя и бывшего миссионерского пастора, получил степень кандидата филологии в 1934 году, а в 1934–1935 годах преподавал норвежский язык и литературу в Гамбургском университете, читая до 25 часов занятий в неделю. Эти месяцы в нацистской Германии дали ему возможность наблюдать нацификацию немецкой системы образования изнутри, и увиденное определило его дальнейшую позицию.

Вернувшись в Осло, Хёйгард сделал стремительную академическую карьеру: с 1937 года он был связан с только что созданным Педагогическим научно-исследовательским институтом при Университете Осло и считался естественным преемником профессора Хельги Энг. Параллельно он оставался школьным учителем и библиотекарем кафедральной школы, написав к 1942 году капитальную историю этого старейшего учебного заведения Осло (посмертно за эту работу ему была присуждена докторская степень). Именно Хёйгард с 1942 года возглавил нелегальное руководство всех учительских организаций страны и сформулировал знаменитые «четыре пункта», ставшие этическим кодексом школьного фронта: отвергать любое требование о вступлении в подконтрольный NS союз или подписании деклараций лояльности, пресекать любые попытки внедрения нацистской пропаганды в учебный процесс, не подчиняться распоряжениям, исходящим от некомпетентных с профессиональной точки зрения инстанций, и отказываться от любого участия в молодежной службе NS. По свидетельству источников, Хёйгард выразил суть своей позиции фразой, которую позже цитировали его соратники: победа немцев в войне станет для норвежских учителей не концом, а лишь настоящим началом борьбы.

Пять февральских дней

5 февраля 1942 года, спустя всего несколько дней после инаугурации Квислинга, правительство NS обнародовало два закона, ставших попыткой превратить школу в идеологический полигон всей нацификации общества. Первый закон учреждал «Норвежский союз учителей» (Norges Lærersamband) с обязательным членством для всех примерно педагогов страны, которых насчитывалось около 14 тысяч. Второй вводил «Национальную молодежную службу» (Nasjonal Samlings Ungdomstjeneste, NSUF), фактический аналог гитлерюгенда, обязательный для всех норвежских подростков от 10 до 18 лет. Возглавить союз учителей было поручено Орвару Сетеру, а сам закон был опубликован на первой полосе журнала «Норск скулеблад» 14 февраля 1942 года за подписями Квислинга, будущего министра культуры Рольфа Фюглесанга и министра церкви и просвещения Рагнара Сканке.

В ответ Тайный координационный комитет, в работе которого ключевую роль играл историк Магнус Йенсен, тогда же, 14 февраля, разослал по всей стране единый текст протеста, который каждый учитель должен был лично подписать, указать свой домашний адрес и место работы, а затем самостоятельно отправить по почте в один и тот же день, 20 февраля. Формулировка была составлена юридически выверенно: «Я не считаю возможным участвовать в воспитании норвежской молодежи в соответствии с направлением, установленным для молодежной службы Национального единения, поскольку это противоречит моей совести. Дополнительная фраза уточняла, что членство в союзе учителей налагает обязательства, противоречащие условиям найма подписавшего, а потому он не может считать себя членом этой организации.

Точное число отправленных писем историки указывают по-разному. Норвежский энциклопедический словарь Store norske leksikon называет цифру в 11 тысяч индивидуальных писем и уточняет, что лишь 1200 из примерно 14 тысяч учителей страны согласились вступить в союз, несмотря на угрозы увольнения и задержки жалования. Исследователи из Норвежского технологического университета (NTNU) оценивают отклик в 90 процентов от общего числа педагогов. Американский теоретик ненасильственного сопротивления Джин Шарп в своей работе «Ведение ненасильственной борьбы» приводит диапазон от 8 до 10 тысяч писем и сохранил примечательную деталь: один учитель, работавший в изолированной горной местности, прежде чем отправить письмо, позвонил по межгороду директору Хольмбоэ, чтобы удостовериться, что акция действительно проходит по всей стране, хотя прекрасно понимал, что телефонная линия наверняка прослушивается. Сам Хольмбоэ впоследствии вспоминал, что если бы откликнулись хотя бы 4–5 тысяч учителей, акцию уже можно было бы считать успехом; реальность превзошла все ожидания организаторов.

Родительский фронт

Расчет режима на то, что можно изолировать бунтующих учителей от остального общества, разбился о неожиданно мощную поддержку родителей. Инициативу здесь взяли на себя сестры Хельга и Ауста Стене, которые обратились за юридической консультацией к Сигрид Хельесен Лунд, участнице подпольного комитета помощи (так называемого «Гро-комитета»). 3 марта в Осло собравшиеся выработали текст родительского протеста, призывавшего немедленно и одновременно разослать в Министерство церкви и просвещения письма с требованием освободить детей от участия в молодежной службе NS. Число откликнувшихся оценивается норвежскими источниками в 200 тысяч писем, хотя отдельные публикации со ссылкой на архивные материалы говорят о цифре вплоть до 300 тысяч. При населении Норвегии около трех миллионов человек это означало, что протестное письмо написала едва ли не каждая семья с детьми школьного возраста.

Формулировка родительского протеста была не менее решительной, чем учительская: «Я не желаю, чтобы мой ребенок участвовал в Молодежной лиге NS, поскольку установки этой организации противоречат моей совести. Успех обеих кампаний, учительской и родительской, во многом объяснялся сознательной апелляцией их организаторов к трем взаимосвязанным ценностям: норвежской демократической традиции, защите детей и молодежи и лютеранским христианским принципам воспитания. Именно превращение учителей в защитников христианского воспитания в русле норвежского права и традиции придало протесту характер массового движения, а не узкопрофессионального конфликта.

«Топливные каникулы» и начало репрессий

Столкнувшись с масштабом сопротивления, режим Квислинга оказался в замешательстве. Уже 25 февраля власти прекратили выплату жалования тем учителям, которые вышли из союза, но это не привело к прекращению протестов. 27 февраля Министерство церкви и просвещения объявило внеплановые «топливные каникулы», официально мотивированные экономией угля, а на деле призванные выиграть время и разрядить обстановку. Многие учителя, впрочем, продолжали неформально вести занятия даже во время этого вынужденного перерыва.

Убедившись, что экономическое давление не работает, оккупационные власти перешли к прямым репрессиям. Ночью с 19 на 20 марта 1942 года по всей стране прошли массовые аресты. По данным норвежских архивных источников было арестовано около 1100 учителей мужского пола; отдельные англоязычные публикации называют цифру свыше 1300, что, вероятно, объясняется включением в подсчет тех, кто был задержан на местах в последующие дни. При численности в 14 тысяч педагогов это означало, что под арест попало около 8 процентов всего учительского состава страны.

Сцены арестов, сохранившиеся в местных исторических хрониках, поражают своей обыденной жестокостью. Учителя школы Тейе на острове Нёттерёй Ханс Эриксен, председатель местного учительского объединения, был арестован прямо во время урока: по воспоминаниям одного из его учеников, машина марки «Плимут» подъехала к школе, а искаженное страхом лицо жены учителя запомнилось детям на всю жизнь. В городе Хамар аналогичным образом ранним утром был поднят с постели учитель кафедральной школы Хокон Хольмбоэ, впоследствии ставший одним из наиболее цитируемых свидетелей этих событий в западной историографии.

Йорстадмуэн и Грини

Арестованных свозили в лагерь Грини под Осло и в военный лагерь Йорстадмуэн под Лиллехаммером, использовавшийся немцами как перевалочный пункт. Через Йорстадмуэн прошло около 686–687 учителей. Здесь их подвергали так называемой «штрафной строевой подготовке»: часами заставляли маршировать, ползать по грязи и талому снегу. Местная историческая хроника острова Нёттерёй сохранила характерную деталь: учителя Ханса Эриксена на Йорстадмуэне заставляли бессмысленно перемещать снег палками, обломками досок или голыми руками с одного места на другое, в результате чего он заболел двусторонним воспалением легких и благодаря этому избежал последующей отправки в Киркенес. Летописец из общины Сельбю в центральной Норвегии, описывая обращение с задержанными в лагере Фалстад, упоминает еще более унизительные формы «строевой подготовки», включая принудительное ползание в грязи свинарника под окрики хирдовцев (членов военизированной милиции NS). Несмотря ни на что, в лагере Йорстадмуэн из 637 удерживаемых там учителей под давлением пыточной гимнастики и голодного пайка свое заявление об отказе отозвали лишь 32 человека

Норвежский епископ, настоятель собора и еще 26 священников направили Квислингу, Сканке и Тербовену телеграмму с просьбой о милосердии; ответ Квислинга был, по свидетельству норвежских источников, издевательски кратким отказом.

«Шкерстад» идет на север

15 апреля 1942 года около пятисот заключенных учителей погрузили на реквизированный вермахтом прибрежный пароход D/S «Шкерстад» (Skjerstad), построенный в 1904 году и сертифицированный для перевозки лишь 250 пассажиров. По воспоминаниям очевидцев, 110 человек разместили в салоне площадью 5 на 6 метров, 160 на открытой палубе без вентиляции и столько же в нижнем трюме, где вода из-за качки постоянно перехлестывала через кильсон. Путешествие в порт Киркенес на самом северо-востоке страны, за Полярным кругом, заняло, по разным подсчетам, от 13 до 17 суток. Учителя страдали от голода: Красный крест организовывал передачи с едой в портах по пути следования, однако доставить продукты на борт удавалось не всегда, а часть посылок с бутербродами перехватывали немецкие охранники.

Шведский епископ Стокгольма Густав Ауле, наблюдая за проходом этого скорбного каравана через шведские воды, откликнулся стихотворным посланием, вошедшим впоследствии во все норвежские хроники события: он назвал утлое суденышко, перегруженное сверх всякой меры, самым драгоценным грузом, какой когда-либо доверяли килю корабля, ведь этим грузом были сотни норвежских школьных учителей, многие из которых поседели на службе просвещению. Показательно, что тревога за судьбу заключенных распространилась далеко за пределы самой Норвегии, придав внутреннему конфликту международный резонанс.

Значительная часть свидетельств о повседневной жизни заключенных в Киркенесе дошла до нас благодаря дневникам и письмам учителя Эдварда Бракстада, ставшего одним из главных хронистов этой истории. В одном из писем Бракстад формулировал мысль, которая впоследствии не раз цитировалась исследователями: заключенные должны помнить, что выполняют важную задачу ради дела, которое считают правым, и что их жизни не менее ценны, чем жизни солдат на фронте.

Картонные палатки на краю света

Условия содержания в лагере Эльвенес под Киркенесом были крайне тяжелыми. Часть учителей разместили в бараках, часть в палатках из прессованного картона, рассчитанных на 22 человека каждая. Учитель Юхан Хелле из школы Хеснес в Гримстаде с горькой иронией описывал первые заморозки в сентябре 1942 года: в картонных палатках по ночам становилось, по его словам, «восхитительно прохладно». Заключенных использовали на разгрузке судов в порту и на строительстве дороги от Киркенеса до Якобснеса, причем последняя работа считалась среди узников сравнительно легкой, поскольку давала гражданскому населению возможность передавать заключенным хлеб и табак.

Труд был опасен для жизни. 6 мая 1942 года учитель Улав Холе из общины Тьёллинг погиб, сорвавшись в трюм судна во время разгрузочных работ; это была единственная гибель среди учителей за все время сопротивления, хотя многие получили обморожения и тяжело заболели. Рядом с норвежскими учителями в тех же портовых работах были заняты советские военнопленные: по норвежским оценкам, в области Финнмарк в то время содержалось свыше десяти тысяч пленных красноармейцев в крайне тяжелых условиях. Даже в этой обстановке заключенные учителя продолжали организовывать хоровое пение и читать друг другу лекции, чтобы сохранить рассудок и структуру дня; примечательно и то, что один из немецких солдат тайно показал заключенным, как сооружать подобие постелей из сена, чтобы облегчить условия ночлега.

Крах «нового порядка»

Провал нацификации школы стал очевиден уже к маю 1942 года. Не сумев сломить сопротивление ни угрозами, ни арестами, ни тяжелым трудом за полярным кругом (по немецким источникам, из числа заключенных лишь немногие согласились подписать отзыв своих протестных писем), Министерство церкви и просвещения было вынуждено официально объявить союз учителей «неполитической» организацией, фактически отказавшись от требования идеологической лояльности. Это решение открыло путь к постепенному освобождению узников. Согласно данным архивов, 147 учителей, все еще остававшихся в Киркенесе, согласились на членство в союзе именно на этих смягченных условиях и были отпущены; остальные продолжали отказываться от подписи, и освобождение растянулось до глубокой осени. Первая группа, преимущественно больных и пожилых, отправилась домой в конце августа, вторая партия примерно в сто человек, 16 сентября, а последние узники покинули Киркенес лишь 4 ноября 1942 года на войсковом транспорте «Молткефельс», причем у семидесяти из них к этому моменту развилась дизентерия, из-за чего судно вошло в порт Тронхейма под карантинным флагом.

22 мая 1942 года Квислинг лично прибыл в гимназию поселка Стабекк под Осло в сопровождении министра просвещения Сканке и вооруженной охраны, чтобы принудить местных учителей к покорности. Собрание, по свидетельству норвежских и немецких источников, закончилось тем, что разъяренный Квислинг выкрикнул фразу, которая обошла впоследствии всю страну и стала своего рода знаком отличия для участников сопротивления: «Вы, учителя, разрушили для меня все!» На следующий день несколько учителей, случайно отсутствовавших накануне, сами явились в полицейский участок с требованием арестовать и их тоже. Тремя днями ранее, если верить местной хронике, Квислинг произнес перед другой группой учителей на той же волне гнева слова еще более откровенные: именно по вине учителей, заявил он, Норвегия сегодня не является свободным и независимым государством, и наказание для них недостаточно строгое.

Судьба Эйнара Хёйгарда

Победа далась не бескровно. Идейный вдохновитель сопротивления Эйнар Хёйгард продолжал руководить нелегальным школьным фронтом вплоть до осени 1943 года, когда после массовых арестов университетских преподавателей в октябре того же года его начала разыскивать норвежская государственная полиция. Пытаясь перейти границу со Швецией, он был задержан пограничной полицией на поезде между Сарпсборгом и Халденом и заключен в тюрьму Бредтвет. Как глубоко верующий человек, Хёйгард вверил свою судьбу воле Божьей, о чем ясно говорят сохранившиеся письма и записи, сделанные им в заключении. Друг Хёйгарда, психолог Харальд Шельдеруп, впоследствии в мемориальной речи 1955 года привел его собственные слова, сказанные незадолго до ареста: он признавался, что боится физической боли.

Когда его перевели на Виктория Террассе, штаб-квартиру гестапо в Осло, для допроса, Хёйгард сделал выбор, опасаясь, что под пытками может выдать других участников подполья, о которых знал почти все. 25 ноября 1943 года он выбросился из окна третьего этажа на улицу Кронпринсенс-гате. Норвежские историки подчеркивают, что это не было спонтанным поступком отчаяния: в одном из носков покойного нашли заранее написанное письмо к четырем детям. Посмертно, за фундаментальный труд по истории кафедральной школы Осло, Хёйгарду была присуждена докторская степень, а именем норвежского учителя и педагога были впоследствии названы улицы в Ставангере и Осло, равно как и участок ледника в Антарктиде, Хёйгардбрекка.

Историческое значение и память

Провал плана нацификации школы имел прямые политические последствия для всего режима Квислинга. «Война учителей» - læreraksjonen, не только похоронила замысел Квислинга о созыве корпоративного «Риксинга», сословного псевдопарламента, который должен был заменить норвежский Стортинг, но и вызвала волну сочувствия к норвежскому движению сопротивления в союзных и нейтральных странах. Именно к событиям 1942 года относится знаменитая фраза президента США Франклина Рузвельта из радиообращения в сентябре того же года: тем, кто все еще сомневается в смысле этой войны, он рекомендовал просто «взглянуть на Норвегию».

Символическим финалом истории стало открытие в 1952 году нового здания библиотеки в Киркенесе, городе, который к концу войны был почти полностью разрушен в ходе отступления немецких войск. Деньги на строительство в течение нескольких лет собирали именно бывшие узники læreraksjonen: библиотека стала их личным подарком жителям Сёр-Варангера в благодарность за помощь, которую местное население оказывало заключенным учителям в самые тяжелые месяцы 1942 года.

Мир на штыках

Идеи анархизма проникли в среду бежицких и мальцовских рабочих из Екатеринослава — одного из главных центров российского анархизма 1905–1908 годов, с которым брянских рабочих связывали производственные контакты (акционерное общество Брянских заводов имело предприятие и в Екатеринославе). На фоне подавления Декабрьского восстания 1905 года в Москве и последовавшего разгрома местных социал-демократических и эсеровских организаций именно анархисты вышли «на сцену» региона под лозунгом «Экспроприируем экспроприаторов». Вооружённые группы совершали налёты на помещичьи усадьбы, казённые винные лавки и дома духовенства с требованием денег «на нужды революции»; заслуживает внимания зафиксированная современниками избирательность подобного террора: «оружие применяли только в случае сопротивления», «никогда не брали заложников» и «никогда не трогали икон, утварь» церквей - деталь, интересная в свете гораздо более беспорядочного насилия, которым будут отмечены аналогичные эпизоды уже в годы Гражданской войны.

Самой известной фигурой этого периода стал дворянин Александр Иванович Савицкий, исключённый в 1905 году из Новозыбковского реального училища за участие в революционном движении и возглавивший «разбойную шайку», по терминологии полицейских документов; Савицкий приобрёл репутацию, близкую к робингудовской, — «отнятое у богатых... раздавал бедным». Параллельно шла охота на представителей власти: в 1907–1908 годах были убиты помощник пристава Надольский, начальник жандармско-полицейского управления железной дороги ротмистр Аргамаков, пристав завода Цешковский и другие. Ответные репрессии были суровы: после похорон одного из погибших боевиков-анархистов Андрея Данилова в 1907 году, собравших, несмотря на запрет шествий, около 150 человек, полиция провела облаву прямо на кладбище, задержав 60 человек. Показательно, что среди задержанных тогда оказался Иван Арапов — впоследствии, десятилетие спустя, активный участник Октябрьской революции в Брянске.

К 1909 году волна первой анархистской активности на Брянщине была подавлена; начался период, когда из ссылок стало возвращаться повзрослевшее поколение революционеров, часть которого пришла в социал-демократию. Среди тех, кто вместо этого сохранил приверженность анархизму, был молодой рабочий завода «Арсенал» Николай Бодров, попавший под гласный надзор полиции в 1915 году за связь с эсером Фёдором Глазковым и высланный в Тулу — человеку, которому предстояло стать центральной фигурой всей последующей истории брянского анархизма.

«Второе пришествие»: анархисты в революционном Брянске 1917 года

Политическая амнистия Временного правительства в марте 1917 года вернула на Брянщину рассеянных прежними репрессиями анархистов. К моменту октябрьских событий на территории Мальцовского промышленного округа сложилось несколько организаций: Бежицкая федерация анархистов, группа «Хлеб и воля» в Бежице, Людиновская группа и, судя по всему, наиболее влиятельная — Брянская федерация анархических групп. По некоторым оценкам, только в Бежице в первой половине 1917 года насчитывалось около 200 сторонников анархизма.

Идеологически брянские анархисты-коммунисты последовательно проводили различие между собой и умеренными демократическими силами: как разъясняли рабочим их пропагандисты, в отличие от «демократов», которые «разрушают только самодержавие царя», анархисты «стремятся к уничтожению всякой власти» как таковой. Этот радикализм на первых порах не помешал, а, напротив, способствовал сближению с большевиками — самой близкой по духу силой в тогдашнем политическом спектре. Во время выступления генерала Корнилова Бежицкий Временный революционный комитет принял совместную большевистско-анархистскую резолюцию с требованием запрета буржуазных газет и освобождения из тюрьмы «непримиримых врагов буржуазии». Во время самого октябрьского переворота Бежицкий ВРК, уже находившийся под контролем коммунистов, тем не менее, направил на стратегические объекты и двух комиссаров-анархистов — И.А. Евдокимова и С.С. Оглоблина.

Показательно, что этот союз пережил и декабрьское поражение обеих левых радикальных сил на выборах в Бежицкий Совет рабочих депутатов, где большинство получили меньшевики и эсеры: 19 января 1918 года большевики, анархисты и левые эсеры совместно, от имени ВРК, произвели вооружённый захват клуба заводской администрации — эпизод, вызвавший бурную дискуссию на экстренном заседании Совета, в ходе которой анархист Дмитрий Алимов резко заявил, что меньшевики и эсеры «хуже генерала Каледина», поскольку обещают социализм «через двести лет».

Степень влияния анархистов на рабочую массу к этому моменту оценивалась современниками как весьма значительная: брянский делегат на областной конференции меньшевиков в Москве в январе 1918 года с явной тревогой докладывал, что «в сторону анархистов существует большой уклон, анархистов на собраниях слушают с большим интересом». Неформальным лидером движения к этому времени окончательно утвердился Николай Бодров, чьи выступления против эсеров и меньшевиков, по свидетельству одного из большевиков, «всегда пользовались исключительным успехом среди рабочих».

Весна 1918 года: между «чёрной гвардией» и уголовщиной

Апрель 1918 года стал переломным моментом для анархистского движения в общероссийском масштабе: в ночь с 11 на 12 апреля силами московской ВЧК была проведена масштабная операция по разоружению отрядов «Чёрной гвардии» в Москве, за которой последовал разгром анархистских организаций во многих городах центральной России. На Брянщине эта волна затронула Людиновскую группу анархистов, разоружённую красноармейцами в начале апреля, — однако Брянская федерация, в отличие от людиновских товарищей, сохранила легальный статус и продолжала действовать, разместив свой штаб в захваченном ещё в декабре 1917 года доме директора завода «Арсенал».

Строгое разграничение между «идейным» анархизмом и уголовной вольницей, прикрывавшейся анархистской риторикой, применительно к весне 1918 года провести крайне сложно, и источники того времени сами фиксируют эту неразличимость. Начальник Брянского отдела Западной завесы бывший генерал-майор Сытин 8 апреля 1918 года телеграфировал в Высший военный совет, что переброшенный ему в помощь отряд анархистов Петра Сансо — 300 человек при полном вооружении — провёл «две недели в тылу», собрав «на миллион с лишним контрибуций в Брянске, Унече и Клинцах», отобрав у населения золотые и серебряные вещи, после чего отказался идти на фронт «по мотивам этического порядка» (нежелание «убивать бессознательного немецкого солдата») и отбыл в Москву. Двумя днями ранее, 2 апреля 1918 года, инвалид из посёлка Дубровка Брянского уезда В.Т. Кордунов жаловался в Совнарком на банду из 25 пьяных вооружённых людей, «именующих себя анархистами», которая с 30 марта по 1 апреля разоружила местную милицию, проводила повальные обыски и обложила домовладельцев произвольной «контрибуцией» в 75 000 рублей. К концу апреля Брянск «заполонили бежавшие от наступающих немцев бойцы армии Ремнёва, среди которых было много анархистов»; часть из них была задержана за «банальные грабежи», а некоторых в тюрьму приводили сами же товарищи по отряду — сохранилась характерная записка от командира 1-го Московского революционного анархистского отряда Андреева с требованием принять «самые строгие меры» к пьяному и ворующему у своих же сослуживцу. 24 мая 1918 года брянским властям пришлось силой — с привлечением пулемётов и броневика — разоружать взбунтовавшийся «конно-летучий отряд» и часть 1-го Советского полка, которые, по словам газеты «Борьба», олицетворяли собой власть «тёмного элемента» в духе «ремневщины».

Эти эпизоды принципиально важны для понимания дальнейших событий: к лету 1918 года у брянских властей, а вероятно, и у немалой части населения, накопился вполне обоснованный опыт восприятия слова «анархист» как синонима вооружённой банды, а вовсе не только как обозначения идейного политического течения. Организованная Брянская федерация анархистов во главе с Бодровым, при всей её политической оппозиционности, формально дистанцировалась от подобных эксцессов, однако само смысловое поле, в котором ей приходилось действовать, было уже основательно скомпрометировано.

Первомайский инцидент 1918 года

1 мая 1918 года в Брянске на Ярмарочной площади прошли официальные торжества с участием войск и анархистской колонны под чёрным знаменем. После выступления председателя Брянского совета Игната Фокина политический комиссар войск Брянского района Васько Богдан объявил, что войска отправляются прямо с площади на фронт против белочехов. Когда воинские части двинулись к вокзалу, на трибуну поднялся Николай Бодров и «на повышенных тонах», по свидетельству очевидцев, начал излагать программу анархизма, критикуя советское правительство за разоружение анархистов в Москве и Петрограде и указывая на здание тюрьмы, где, по его словам, «невинно сидят идейные анархисты». Эстафету подхватил некий Минич, приезжий из Белоруссии, ранее предлагавший воинским частям некое чудесное устройство «для защиты от пуль», — призвавший немедленно освободить заключённых.

Толпа бросилась к тюрьме. Попытки Фокина остановить людей, пообещав срочно рассмотреть дела заключённых, успеха не имели; в ход пошли молот и лом, ворота были взломаны, охрана разбежалась. Корреспондент местной большевистской газеты «Борьба» впоследствии с явным неудовольствием констатировал, что в освобождении заключённых деятельное участие приняли и некоторые воинские команды. Показательна и амбивалентность самого события: наряду с «идейными» заключёнными были стихийно освобождены и содержавшиеся в той же тюрьме уголовники, а следственные дела оказались уничтожены; часть освобождённых уже к вечеру того же дня «успела наделать новых дел и вновь села за решётку», а кое-кто и вовсе вернулся в тюрьму добровольно, «прося скорее рассмотреть их дела».

Именно этот эпизод, вошедший тремя годами позже даже в общесоюзную анархистскую историографию (Я. Яковлев, 1921), наглядно демонстрирует и подлинную популярность Бодрова среди рабочих и солдат Брянска, и одновременно ту двусмысленность, которая сопровождала практическую реализацию анархистских лозунгов на местах: граница между политическим протестом и криминальным хаосом здесь оказывалась крайне проницаемой.

Северный областной съезд анархистов (6–11 августа 1918 г.)

К лету 1918 года Брянская федерация анархистов, судя по всему, входила в число наиболее влиятельных анархистских организаций страны — обстоятельство, косвенно подтверждаемое тем фактом, что именно в Брянске 6–11 августа 1918 года прошёл Северный областной съезд анархистов. Резолюции съезда были в том же году изданы отдельной брошюрой Малым секретариатом Северного областного союза анархистов в Москве и впоследствии перепечатаны в академическом сборнике документов «Анархисты. Документы и материалы» (Т.2, М.: РОССПЭН, 1999). Содержание принятых резолюций — призыв к бойкоту законодательных и исполнительных институтов власти, а «по мере возрастания сил» и к их насильственному разгону — свидетельствует о том, что к этому моменту брянские (и шире — «северные») анархисты окончательно перешли от тактики временного союза с большевиками к прямой конфронтации с советской государственностью как таковой, невзирая на её конкретную партийную окраску.

Само проведение общероссийского по масштабу форума в провинциальном Брянске — городе, который ни до, ни после не играл подобной роли в истории какого-либо политического движения общенационального значения, — заслуживает быть отмеченным как примечательный, хотя и краткий эпизод в истории российского анархизма.

Дело братьев Бодровых и «мятеж» 31 августа 1918 года

Развязка наступила спустя три недели после съезда. Отношения между большевиками и анархистами обострились после того, как патрулём были задержаны братья Бодровы; в ответ рабочие завода «Арсенал» приняли резолюцию в их защиту. Часть исследователей предполагает, что арест лидера федерации был произведён не случайно, а с целью облегчить последующую операцию по разоружению влиятельной организации. Само «восстание» 31 августа, согласно данной трактовке, представляло собой в значительной мере провокацию: по версии большевистской газеты «Орловские известия», сами анархисты-коммунисты распространили слух о готовящемся расстреле своего лидера и предъявили ВЧК ультиматум, угрожая «разнести Совет и Чрезвычком», если требование не будет выполнено в течение полутора часов — то есть инициатива эскалации конфликта в этом изложении принадлежит самим анархистам, однако историки усматривают в последовавшей суровой резолюции брянского исполкома («Мы не боремся с анархизмом. Мы боремся с анархо-бандитскими выступлениями... за каждую голову советского работника будут истреблены сотни голов буржуазии и её агентов») свидетельство того, что местные большевики воспользовались покушением на Ленина и убийством Урицкого в Петрограде (произошедшими в те же дни) как удобным поводом задавить хорошо вооружённого конкурента за влияние на рабочих.

Существует и более детализированная и криминальная версия событий. Согласно ей, ночным патрулём самоохраны были задержаны пьяными и вооружёнными Николай Бодров, некто Никитин и Кулешов; на выручку прибежал вооружённый Владимир Бодров. При обыске дома братьев Бодровых (их было четверо, и все состояли в федерации анархистов) были обнаружены карабин, штык, пять бомб, 30 пудов ржи и пуд овсяной муки — формально приписанные федерации. В ходе того же расследования всплыл факт вымогательства: братья Бодровы будто бы отправили купцу Климову, владельцу магазина на Московской улице, письмо с требованием 10 тысяч рублей за подписью «анархисты»; купец обратился в милицию, был организован полицейский «пакет-приманка» с фиктивными деньгами, переданный через мальчика-посредника и зафиксированный агентами угрозыска. После провала вымогательства в дом Климова была брошена бомба, выбившая угол здания. В городе о братьях ходила устойчивая молва, что, «прикрываясь принадлежностью к анархистам, они общаются с уголовниками, играют в карты, всегда имеют деньги». Существенно и другое наблюдение: собственно вооружённому столкновению предшествовало прибытие в Брянск группы московских анархистов, и «без них, скорее всего, мятеж бы и не состоялся, так как до сих пор местные анархисты были достаточно лояльны к власти» — то есть непосредственным катализатором эскалации в этой версии выступают внешние, а не местные силы.

Ход самого столкновения в изложении сторонников этой версии также содержит детали, отсутствующие у других исследователей: анархисты отказались сдать оружие советским властям, согласившись передать его только местному комитету «Арсенала»; в ночь на 1 сентября 1918 года советские отряды пошли на штурм здания федерации, был открыт ответный огонь, «было ранено с обеих сторон пять человек». Наиболее нетерпеливые участники событий, «не удержались, чтоб не пограбить квартиры и некоторые учреждения» ещё до штурма. Число арестованных — 54 человека, «много — 16–18-летних ребят». Большинство было отпущено уже через 2–3 дня, включая секретаря федерации Афанасия Евдокимова, немедленно начавшего бомбардировать Фокина письмами с требованием освободить всех задержанных; московских делегатов отправили обратно в Москву, а к местным анархистам, отнеслись «по-отечески, как к напроказничавшимся школьникам, но не как к серьёзным противникам».

Обе трактовки, на наш взгляд, не исключают, а взаимно дополняют друг друга: репрессивный аппарат советской власти вполне мог использовать в равной мере как политически мотивированное желание устранить конкурента, так и вполне реальные криминальные эксцессы вокруг братьев Бодровых в качестве удобного и юридически обоснованного повода для разгрома организации, влияние которой к августу 1918 года объективно вызывало у большевистского руководства серьёзную тревогу.

Анархисты после разгрома

Несмотря на разгром федерации, деятельность анархистов на Брянщине не прекратилась. Николай Бодров был отпущен на свободу и, по свидетельству источников, не утратил влияния на местных рабочих — показательно, что уже спустя полгода, в марте 1919 года, именно его пригласили в качестве переговорщика с восставшими красноармейскими полками Брянского гарнизона. Отдельные анархисты и сочувствующие им лица продолжали занимать должности в местных органах власти: сочувствующий А.П. Прудников входил в состав Льговского волостного совета, анархист-коммунист Г.Н. Кутаев — в Елисеевский волисполком, представитель анархистов заседал в Трубчевском уездном исполкоме, а один из 15 начальников милиции Орловской губернии также был анархистом. Анархисты присутствовали в качестве делегатов на 3-м Орловском губернском съезде Советов (июль 1918 г.) и на 5-м Карачевском уездном съезде (ноябрь 1918 г.).

После 1918 года анархизм на Брянщине как организованное движение постепенно сошёл с исторической сцены, хотя отдельные группы сохранялись в Брянске, Бежице, Почепе, Карачеве и Людинове, по-видимому, до середины 1920-х годов, не проявляя, впрочем, особой активности. Характеристика, данная брянским анархистам губернским ГПУ в 1924 году, по-своему подводит итог всей истории движения: «Существует секция, состоящая из идейных анархистов, отрицающих организации анархо-махновского толка. Особой активности не установлено. Секция находится в периоде самоизживания». Часть бывших анархистов, ощущая идейную близость к правящей партии, вступила в РКП(б).

Заключение

История брянского анархизма 1917–1918 годов представляет собой сжатую модель более общей закономерности взаимоотношений большевиков с их временными попутчиками по революционному лагерю: этап тактического союза (1917 — начало 1918 г.), обусловленного общим врагом (Временное правительство, затем умеренные социалисты, Корнилов), сменяется этапом нарастающей конкуренции за влияние на рабочую и солдатскую массу (весна–лето 1918 г.) и завершается силовым устранением идейного конкурента под удобным пропагандистским предлогом (август 1918 г.) — при том, что окончательное исчезновение движения растягивается ещё на несколько лет и носит скорее характер медленного угасания, чем одномоментного разгрома.

Специфически брянский случай интересен, однако, и тем, что позволяет проследить генетическую связь между дореволюционным (1905–1909 гг.) и революционным анархизмом на уровне конкретных биографий (Бодров, Арапов), а также демонстрирует — на материале весны 1918 года — принципиальную сложность разграничения идейного анархизма и вооружённого бандитизма, действовавшего под анархистскими лозунгами: обстоятельство, значимое не только для истории собственно анархистского движения, но и для понимания более широкого феномена «военного анти-поведения», унаследованного ранней советской властью от революционной стихии 1917–1918 годов и не раз впоследствии дававшего о себе знать в истории Гражданской войны на Брянщине.

Мой канал - Мир на штыках

К 21 января 1919 года Брянский красноармейский гарнизон включал 3-ю бригаду 4-й стрелковой дивизии (34-й и 35-й запасные стрелковые полки), 3-й запасный батальон, 4-й мортирный и 4-й тяжёлый («гаубичный») артиллерийские дивизионы, караульный батальон и конвойную команду. Общая численность оценивается в пять тысяч штыков (встречающаяся в поздней советской литературе цифра в 25 тысяч человек документально не подтверждается и, по всей видимости, является преувеличением). Стрелковая бригада и 3-й запасный батальон размещались в Льговском посёлке (ныне Фокинский район Брянска) при станции Брянск Московско-Киево-Воронежской железной дороги, в четырёх верстах от города, за рекой Десной, через которую были переброшены деревянный Чёрный мост и понтонный «живой» мост. Артиллеристы квартировали в казармах на Трубчевской улице (ныне Красноармейская) в самом Брянске.

Ключевой особенностью командной структуры Брянского гарнизона было фактическое главенство политических комиссаров над строевыми командирами; при этом сами комиссары административно подчинялись не военному ведомству, а Народному комиссариату внутренних дел. Военным комиссаром 3-й бригады («военкомбриг-3», как он сам себя именовал в документах) был 25-летний Александр Иванович Жилин (1894–1919).

Жилин, мещанин по происхождению, уроженец Гомеля, с 11 лет участвовавший в революционном движении, к 1917 году служил в 1-м запасном пулемётном полку в Ораниенбауме - крупнейшей учебной части численностью около 19,5 тысяч человек. Именно Жилин стал одним из инициаторов вооружённого мятежа этого полка в дни Февральской революции (27–28 февраля 1917 г.), позже вступил в большевистскую фракцию и возглавил партийную ячейку полка, снабжал оружием боевиков партии эсеров, участвовал в вооружённой попытке государственного переворота 3–4 июля 1917 года и был за это арестован; освобождён самовольно в дни выступления Корнилова. Собственное политическое кредо Жилин формулировал в апреле 1917 года предельно откровенно: «Наши постановления должны приниматься беспрекословно. Надо требовать, чтобы наш контроль был везде».

Иными словами, к моменту назначения военным комиссаром 3-й бригады в ноябре 1918 года Жилин представлял собой человека, чья политическая карьера была построена на систематическом разрушении воинской дисциплины и субординации в 1917 году, - и именно этому человеку было поручено восстанавливать дисциплину в частях, где повторялись те же процессы, только теперь направленные против него самого.

Кадровый костяк 3-й бригады был переброшен на Восточный фронт против армии А.В. Колчака в январе 1919 года (34-й полк выступил «добровольно», с торжественным вручением знамени 17 января), а освободившиеся места заполнило пополнение по мобилизации. Характер этого пополнения местная большевистская печать впоследствии описывала уклончиво: «...были заменены присланными мобилизованными по последним призывам солдатами, среди которых был большой процент дезертиров, а также и из бывшей "армии" Ремнёва, так хорошо знакомой жителям гор[ода] Брянска».

Речь идёт о разгромленной ещё в апреле 1918 года 2-й революционной («Особой») армии под командованием А.И. Ремнёва - воинском формировании, за короткую историю которого закрепилась устойчивая репутация неуправляемого и склонного к насилию над мирным населением. Показательным примером человеческого материала, унаследованного от подобных формирований, служит биография красноармейца 3-й роты 34-го полка Захара Васильевича Нахаёва, 28-летнего безземельного крестьянина из-под Стародуба. Согласно ответу Стародубской уездной ЧК на запрос следствия, «многие из членов семьи Нахаёвых занимались разными тёмными делами, ...брат был расстрелян за грабёж и сам он по профессии до службы и на службе вор и грабитель, о чём говорят буквально все свидетели». Нахаёв служил в 2-м Советском партизанском Таращанском полку - формировании, выросшем из украинских повстанческих отрядов и прославившемся многочисленными грабежами и погромами на протяжении 1918–1920 годов; уже после подавления Брянского восстания тот же полк отметился масштабным погромом в местечке Корсунь Каневского уезда (11–19 мая 1920 г.), жертвами которого стали около 500 еврейских семей. Мобилизованный в Красную армию повторно в феврале 1919 года, Нахаёв был направлен в 34-й полк буквально накануне восстания.

Рядом с такими людьми, как Нахаёв, служили и откровенные уголовники иного профиля - например, неграмотный красноармеец 35-го полка Василий Максимович Алексейцев, ранее судимый за кражу и от которого «отказался родной отец», - но одновременно и совсем молодые, политически индифферентные крестьянские парни, мобилизованные буквально накануне мятежа и даже не успевшие получить обмундирование. Именно это сочетание - небольшая, но активная прослойка людей с опытом организованного насилия и грабежа, наложенная на массу голодных, плохо одетых и не понимающих цели своей службы вчерашних крестьян, - определило характер событий 12–14 марта: не идеологически мотивированное восстание, а взрывное соединение экономического отчаяния большинства с готовностью меньшинства использовать хаос в личных целях.

Экономический фон

Введённая декретом от 14 мая 1918 года «продовольственная диктатура» на практике означала для Брянска изъятие продовольствия у крестьян по символическим ценам и запрет частной торговли, за нарушение которого местные комитеты бедноты могли по своему усмотрению квалифицировать крестьянина как «спекулянта». Последствия не заставили себя ждать: уже 13 июля 1918 года в Бежице состоялся «голодный митинг», в ходе которого в адрес большевистского оратора кричали «Убить его, убить!».

К зиме 1918–1919 годов положение красноармейцев брянского гарнизона стало предметом обсуждения на самом высоком уровне: 17 февраля 1919 года вопрос «о продовольственном кризисе в Брянском районе» специально рассматривался на заседании Совета обороны под председательством В.И. Ленина. Хлебный паёк был сокращён до полуфунта (около 200 г) в день, обострилась проблема снабжения обмундированием, среди красноармейцев распространялся сыпной тиф. Секретный доклад председателя Орловской окружной военной инспекции от 26 декабря 1918 года прямо указывал на насилие чекистов над красноармейцами гарнизона и на резкий контраст между условиями жизни рядовых бойцов и снабжаемых «в первую голову» тыловых работников.

21 января 1919 года брянский уездный отдел управления (возглавляемый М.М. Кульковым, впоследствии расстрелянным в 1939 г.) издал постановление, временно воспрещавшее выезд граждан из города и уезда без специального разрешения — тем самым был перекрыт канал получения продовольствия через прямой обмен с деревней.

Первым сигналом надвигающегося кризиса стало восстание заградительного отряда на станции Навля 14 февраля 1919 года - за месяц до основных событий. Начальник отряда Шатохин телеграфировал: «[В] Отряде восстание[.] Срочно вышлите для улаживания конфликта члена коллегии... Есть жертвы, раненные помощники мои, Иванов арестован». Для подавления был направлен карательный отряд под руководством председателя брянской ЧК Г.К. Крапивницкого. Характерно, что этот эпизод, при всей его серьёзности, не привёл к пересмотру продовольственной политики и не насторожил в достаточной степени местное руководство.

9 марта 1919 года губернский военный комиссар по прямому проводу сообщил в Брянск о недавних «крупных беспорядках» в Орле, предостерегая от проникновения в Брянский гарнизон «лево-эсеровской кулацкой пропаганды». В тот же день на совещании командного состава гарнизона комиссары констатировали «усиленное брожение» на почве отсутствия довольствия, но военный комиссар лишь ответил, что «центр знает об этом» — совещание не привело ни к каким практическим мерам. Более того, именно 9–11 марта 1919 года гарнизон принял крупное пополнение, включавшее, по данным газеты, около 800 дезертиров — то есть контингент, заведомо враждебный самой идее военной службы, был влит в войска буквально накануне взрыва.

Хроника восстания

Во вторник, 11 марта 1919 года, в гарнизоне отмечали вторую годовщину Февральской революции. Вечером этого дня комиссар Жилин выступил в 34-м и 35-м полках с лекцией «Годовщина русской революции» - по всей видимости, рассказав красноармейцам о собственном участии в мятеже 1-го пулемётного полка в 1917 году. Для аудитории, находившейся в состоянии крайнего раздражения из-за перебоев с довольствием, подобный рассказ прозвучал скорее инструкцией к действию, чем историческим экскурсом: во время лекции звучали выкрики «Дай хлеба, сапог!», а после её окончания Жилина «засыпали потоками вопросов», включая прямой вопрос о том, «почему большевики всё имеют, а у крестьян отбирают последний хлеб». Просьбу красноармейцев провести митинг комиссар отклонил, однако из зала уже звучали призывы собраться на следующий день к штабу 35-го полка.

Утром 12 марта командир маршевой роты 3-го запасного батальона Дятлов, направляясь на станцию, разоружил встреченного офицера бомбомётной команды - за что вскоре сам был разоружён красноармейцем Лаврентием Валерьевым. Около 14 часов на площади у колодца между бараками 34-го и 35-го полков начал стихийно собираться митинг, быстро выросший до нескольких сотен человек. Требования, зафиксированные в позднейших допросах и газетных отчётах, распадались на несколько категорий: экономические (хлеб, обмундирование, «улучшить положение семейств солдат»), институциональные (организация ротных комитетов - прямая аналогия с «Приказом №1» 1917 года), политические («перечистить советы», отменить хлебную монополию и заградительные отряды, распустить чрезвычайные комиссии, переизбрать командный и комиссарский состав) и откровенно антисемитские («убрать евреев... из советских учреждений»). Попытка помощника командира 34-го полка успокоить толпу успеха не имела, как и попытка Игната Фокина лично уговорить красноармейцев верхом на лошади.

Митинг завершился разгромом оружейного, продовольственного и вещевого складов 34-го полка. По вечеру начались грабежи мирного населения Льговского посёлка; часть вооружённых красноармейцев отправилась «бить жидов». Восставшие выставили сторожевое охранение, организовали гарнизонный комитет; начальствующий состав, за единичными исключениями, отказался как поддержать, так и подавить восстание, заняв позицию нейтралитета. К вечеру к восставшим примкнули и части, расположенные непосредственно в Брянске, так что «у начальника гарнизона не осталось в руках ни одной части для противодействия восставшим».

Около часа ночи к станции Брянск-Льговский (Брянск-II) на бронепоезде прибыли «военкомбриг-3» Жилин и сопровождавший его штатский делегат для переговоров. Встреча началась перестрелкой между бронепоездом и красноармейцами. Высланного для переговоров делегата арестовал красноармеец Захар Нахаёв; вышедший из бронепоезда с револьвером Жилин обратился непосредственно к своему будущему убийце со словами, зафиксированными следственной комиссией практически дословно: «Ты старый солдат и я старый солдат, за что нам враждовать». По показаниям самого Нахаёва, данным уже после событий, дальнейшее развивалось так: Жилин потребовал освободить делегата, пригрозив стрельбой; Нахаёв ответил: «Стреляй»; Жилин выстрелил в воздух и скомандовал бронепоезду открыть пулемётный огонь; в ответ Нахаёв бросил в него гранату, вырвавшую комиссару бок. Жилин скончался на станции через десять минут. Нахаёв снял с ещё тёплого тела сапоги, брюки, гимнастёрку, часы и оружие.

Гибель Жилина стала переломным моментом: по свидетельству очевидца, соратника Фокина Г.П. Киреева, «для всех нас стало ясно, что время слов отошло; в ход пущено оружие».

Утром 13 марта оперативный штаб, спешно созданный президиумом уездного исполкома, констатировал, что агитация распространилась и на части, расположенные в самом городе, «которые сначала отказались от активного противодействия восставшим, после же частично приняли их сторону». Попытка председателя уездного совнаркома Г.Г. Панкова привести в боевую готовность артиллерийские дивизионы на Трубчевской улице обернулась их собственным митингом: артиллеристы объявили восставших «нашими товарищами», арестовали комиссара дивизиона Ф.Е. Смирнова и избрали новым командиром помощника командира батареи Фомина.

Отчаяние брянского большевистского руководства, располагавшего лишь примерно 140 вооружёнными членами партии против пятитысячного гарнизона, ярко передано в воспоминаниях Г.П. Киреева: он и Фокин, ожидая утром 13 марта возможного захвата их штаба, шли на новое место с семифунтовой бомбой, которую Киреев вёз «для последней закуски» — то есть для взаимного самоуничтожения в случае пленения.

Не имея достаточных сил для силового противодействия, оперативный штаб избрал тактику затягивания переговоров: к восставшим направили представителя командного состава со специальным заданием «всячески противодействовать выступлению восставших на Брянск», а также делегацию рабочих Брянского Арсенала во главе с анархистом Николаем Бодровым, которая, по позднейшей оценке советских авторов, «много смягчила обострившийся кризис, приняв на себя роль посредника». На состоявшемся тогда же митинге железнодорожников резолюцию в поддержку восставших провёл бывший председатель Викжеля меньшевик Иван Калин, выступивший с развёрнутой политической программой («народная власть без коммунистов и комиссаров», свободная торговля).

Параллельно с переговорами часть восставших, «вошедшая, видимо, во вкус во время погромов и грабежей в Льговском посёлке», сформировала «экспедиционный отряд» под командованием красного офицера Кондрашева и отправилась по железной дороге сначала на станцию Навля, где располагался поредевший после февральского мятежа 1-й заградительный отряд, а затем на станцию Комаричи, где квартировал 9-й реквизиционно-продовольственный отряд и проживало некоторое число еврейских семей.

На Навле помощника начальника заградотряда А.П. Курашова и делопроизводителя Н. Пирогова обнаружили спрятавшимися в подполе, жестоко избили прикладами и кушаками, дважды угрожали расстрелом, полностью раздели («оставили в одном ночном белье и босых») и в таком виде провели по посёлку до складов, которые к тому моменту были уже разграблены. В Комаричах, по многочисленным свидетельским показаниям, собранным дознавателями в конце марта 1919 года, восставшие действовали под лозунгами «бей жидов — режь коммунистов», «долой реквизиционные отряды, борьба с засильем комиссаров». Показания потерпевших фиксируют детальные описи изъятого имущества у местных еврейских жителей — Пивоваровой, Соколовой, Агроскина, Липкина, Малахова и други, что позволяет утверждать: погромная составляющая рейда носила не эпизодический, а систематический характер. Агент орловского центрозакупа Е.А. Перлин, ставший свидетелем событий, охарактеризовал происходящее без обиняков: «Это была, по моему мнению, просто банда, которая свои грабительские намерения прикрывала лозунгами».

К утру 14 марта в цейхгаузе 9-го продотряда, по данным ревизии, из прежних запасов оставалось «только 1 пуд 35 фунтов ржи, 7 пудов проса и жмыха». Никого из участников рейда при этом не убили — отряд покинул Комаричи, дав на прощание пулемётную очередь в воздух.

Ещё 13 марта в Брянск начали прибывать верные советской власти подкрепления: рота орловских курсантов, а затем сводная рота коммунистов Брянска, Бежицы и Мальцовского района, бежицкая караульная рота, орловская батарея, смоленский, курский и калужский отряды, батальон Унечского железнодорожного полка. Утром 14 марта, в 4 часа, около 700 верных большевикам красноармейцев с пулемётом окружили казармы артиллеристов на Трубчевской улице; после перестрелки, продолжавшейся с 9 до 16 часов, мятежные артиллеристы сложили оружие лишь к 18 часам. Десять из них арестовали, шестерых передали суду трибунала.

Части в Льговском посёлке к тому моменту фактически распались: значительная часть восставших разбежалась ещё раньше, вечером 13 марта отправившись, по одному из донесений, «в город... для празднования свержения коммунизма». Официальная советская версия впоследствии приписывала прекращение мятежа исключительно «пламенным речам» делегации Брянского Арсенала и личному подвигу Фокина - версия, породившая переименование Льговского посёлка в Фокинский. Нахаёв со своим небольшим отрядом принял последний бой на станции, после чего скрылся в направлении Унечи, признаваясь спутникам в намерении вернуться в Таращанский полк и «там поднять восстание против советов, коммунистов и евреев».

Отдельным, до конца не проясненным эпилогом стало убийство прибывшего уже после подавления мятежа с воинским эшелоном из Москвы командира батальона Брандта, застреленного в спину неизвестными в Брянске в ночь после совещания в губкоме - преступление, так и оставшееся нераскрытым.

Социальный состав восставших и характер их требований

Анализ следственных материалов позволяет выделить в составе восставших минимум две пересекающиеся группы. Первая - относительно немногочисленная, но крайне активная прослойка людей с опытом организованного насилия: Нахаёв и Алексейцев с их уголовным прошлым, ветераны Таращанского и родственных ему украинских «повстанческих» формирований, чья мотивация была ближе к грабежу и сведению счётов, чем к политическому протесту. Вторая, значительно более многочисленная группа - вчерашние крестьяне, мобилизованные буквально накануне восстания, чья единственная претензия сводилась к вопросам хлеба и обмундирования; характерно, что на допросах эти люди, как правило, не могли назвать никаких «политических» причин своего участия, кроме бытовых.

Показательна при этом внутренняя противоречивость самого списка требований. Пункт об организации ротных комитетов прямо восходит к традиции «Приказа №1» Петроградского совета 1917 года и демонстрирует, что модели солдатского самоуправления, выработанные в ходе революции, были усвоены достаточно глубоко, чтобы автоматически воспроизводиться в кризисной ситуации спустя два года. Требование «перечистки советов» принципиально отличается от лозунга ликвидации советской власти как таковой: восставшие апеллировали к легитимности советской формы правления, оспаривая лишь конкретный персональный и партийный состав органов власти. Одновременно с этим антисемитские и «черносотенные» по происхождению лозунги («бей жидов») свободно сочетались с требованиями отмены хлебной монополии — сочетание, которое современники (в частности, автор нейтральной по позиции заметки в «Известиях») пытались объяснить через тезис о манипуляции «тёмными массами» со стороны неких «идейных руководителей», однако установить личность этих руководителей следствию не удалось.

Собственная характеристика происходящего, данная делегацией рабочих Брянского Арсенала 15 марта 1919 года при участии Николая Бодрова, представляется наиболее взвешенной современной оценкой: восстание было названо «случайным», вызванным «невозможным экономическим положением», при этом делегация потребовала не применять к арестованным красноармейцам расстрелов и насилия — позиция, примечательно расходящаяся как с официальной версией о «белогвардейской агитации», так и с последующей ленинской интерпретацией о меньшевистском заговоре.

Следствие и репрессии

Расследование было возложено на особую комиссию из представителей уездного исполкома, укома партии, военного отдела, губернского отдела юстиции и ВЧК - примечательно, что в её состав не вошли ни делегаты брянских рабочих, ни представитель самой Брянской ЧК. Между следственными органами обозначился конфликт: агент ВЧК Жуков, ссылаясь на «большое участие... меньшевиков и эсеров и черносотенных организаций», предложил распустить комиссию и заменить её тройкой с правом немедленной расправы; 18 марта местные коммунисты настаивали, что комиссия должна лишь провести расследование, а решение — приниматься центром, однако уже 31 марта уком постановил «приговоры приводить в исполнение» собственной властью.

Особую проблему представляет разброс данных о масштабе репрессий, зависящий от того, кто и когда их приводил. Историк В. Бровкин, ссылаясь на эмигрантскую газету «Воля России», указывает 152 арестованных рабочих Брянского завода, отправленных в московскую Бутырскую тюрьму. Председатель Брянской ЧК Н.П. Крумин в «Брянском рабочем» называл 580 арестованных, из которых 52 «зачинщика» были переданы трибуналу, а остальные отпущены. Корреспондент бежицких «Известий», писавший по горячим следам уже 20 марта, оценивал число жертв «не более 8–10 человек вместе с обывателями». Губернский военный комиссар Рыжов в своём докладе называет 7 жертв, до 300 арестованных (большинство отпущены) и 40 переданных суду трибунала, из которых большинство были оправданы, часть отправлена на фронт, а шестеро главных зачинщиков, включая офицеров, - в Орловскую губчека.

9 мая 1919 года следственная комиссия при Брянском ревтрибунале, руководствуясь амнистией ВЦИК от 25 апреля 1919 года, прекратила дела в отношении 29 участников восстания, амнистировав, в частности, мятежных артиллеристов. Из общего производства были выделены лишь три дела: Захара Нахаёва (убийство Жилина), Василия Алексейцева (грабежи) и группы Королёва, Костюченко, Дятлова и Еремичева (руководство восстанием). Дело последней группы было приостановлено ввиду того, что все четверо скрылись и так и не были обнаружены. Алексейцев, несмотря на прямые и подробные свидетельские показания о систематическом мародёрстве, был арестован лишь 6 мая, а 28 июня освобождён по той же амнистии. Единственным, кто фактически понёс наказание, оказался Нахаёв: 10 июля 1919 года Брянский революционный трибунал приговорил его к расстрелу, кассационные жалобы были отклонены как первой инстанцией, так и кассационным отделом ВЦИК (19 ноября 1919 г.), однако привести приговор в исполнение большевикам не довелось - 26 декабря 1919 года Нахаёв скончался в тюремной больнице от осложнений после тифа.

Восстание оказалось не изолированным эпизодом, а спровоцировало цепь производных выступлений: разгром «железнодорожным десантом» заградительного отряда на Навле дал толчок крестьянскому восстанию 13–15 марта в Литовенской волости Севского уезда, а 23 марта 1919 года начальник Курской губернской ЧК сообщал о восстании на почве продовольственной реквизиции в Михайловской волости Дмитриевского уезда, где действовали дезертиры. Кроме того, часть бежавших из Брянска мятежников безуспешно пыталась поднять восстание в Карачевском гарнизоне.

Политическая интерпретация: проблема «меньшевистского следа»

Отдельного рассмотрения заслуживает вопрос о политической ответственности за восстание, поднятый на самом высоком уровне советского руководства. 19 марта 1919 года, выступая на VIII съезде РКП(б), В.И. Ленин заявил: «У нас имеются данные о том, что в восстаниях, которые происходили в некоторых местах, ясно виден общий план, и этот план ясно связан с военным планом белогвардейцев... Эти восстания показывают нам яснее ясного, что левые эсеры и часть меньшевиков — в Брянске над восстанием работали меньшевики — играют роль прямых агентов белогвардейцев».

Документальная база этого утверждения представляется крайне слабой. Более того, имеющиеся источники прямо ему противоречат. Уже 20 марта 1919 года — то есть за день до выступления Ленина — исполком Брянского Совета принял резолюцию в защиту обысканных ЧК местных меньшевиков, констатировав «расхождение местных членов РСДРП с центральным комитетом меньшевиков» и их «добросовестное отношение к делу»; названные поимённо меньшевики Самсонов, Анастасин, Губин и Борисов были приглашены вернуться на свои должности. Видный меньшевик В.Г. Громан впоследствии ссылался именно на этот документ в письме самому Ленину: «В Брянске комитет коммунистической партии удостоверил, что меньшевики не только не принимали участие в восстании, но целый ряд из них активно боролись с ним». 2 апреля 1919 года председатель Брянской ЧК на заседании укома сообщил о телеграмме из центра с требованием взять заложников из меньшевиков, эсеров и «буржуазии» — и местные коммунисты отказались выполнять эту директиву, мотивируя отказ тем, что обыски ничего не дали, а меньшевики пользуются полным доверием на своих должностях в советских учреждениях.

Единственным подкреплением тезиса о «меньшевистском следе», обнаруживаемым в источниках, служат два косвенных эпизода: во-первых, участие меньшевика Ивана Калина в мятежном митинге железнодорожников 13 марта (где он, впрочем, выступал не как организатор восстания, а как оратор, поддержавший уже сформулированные требования красноармейцев); во-вторых, обвинение, брошенное 12 марта комиссаром 4-го тяжёлого дивизиона Ф.Е. Смирновым в адрес лидера мятежных артиллеристов Фомина — «это дело левоэсеровских банд», на что Фомин, по показаниям самого Смирнова, будто бы «восхвалял... меньшевиков и левых эсеров». Оба эпизода документируют присутствие отдельных лиц с меньшевистскими или левоэсеровскими симпатиями среди восставших, но никак не подтверждают тезис об организованном партийном руководстве восстанием «сверху» — тем более что сам Иван Калин, судя по контексту, оказался в положении оратора уже сложившегося стихийного протеста, а не его инициатора.

Особенно красноречив в этом отношении зафиксированный мемуаристкой эпизод: на самом съезде, где прозвучало обвинение, среди делегатов находился лидер брянских большевиков Игнат Фокин с супругой - человек, лучше кого бы то ни было осведомлённый о реальном ходе событий в собственном городе. На вопрос жены, почему он не возражает вождю партии, Фокин ответил: «Зачем?... Разве больше Ленина скажешь?».

Современные исследователи сходятся в том, что тезис о «меньшевистском заговоре» представлял собой не результат добросовестного расследования, а функциональный элемент более широкой пропагандистской кампании весны 1919 года, целью которой было связать локальные восстания «единым планом» контрреволюции и оправдать усиление репрессий против легальной социалистической оппозиции в масштабах всей страны.

Заключение

Восстание Брянского гарнизона 12–14 марта 1919 года представляет собой показательный случай так называемой «крестьянской войны» первых лет советской власти в её специфически военной, гарнизонной разновидности. Комплекс факторов, приведших к взрыву, - продовольственная диктатура и вызванный ею голод, институциональная слабость и личная несостоятельность значительной части комиссарского корпуса (иллюстрируемая случаем Жилина), приток в гарнизон дезертиров и ветеранов формирований с устойчивой репутацией насилия над мирным населением (Ремнёвская армия, Таращанский полк), а также организационная инерция революционных практик 1917 года (ротные комитеты) - сложился в ситуацию, где для перехода от стихийного недовольства к вооружённому выступлению оказалось достаточно одного случайного триггера - неудачной попытки переговоров, обернувшейся гибелью комиссара Жилина.

Требования восставших, при всей их внутренней противоречивости (сочетание социально-экономических претензий с антисемитскими лозунгами и с формально-легитимистской апелляцией к «советам» как таковым, но без коммунистов), не позволяют охарактеризовать событие как организованный контрреволюционный заговор - вопреки как современной ему официальной пропаганде («белогвардейская агитация», а затем «меньшевистский след»), так и, отчасти, более поздней советской историографии. Значительно точнее описывает произошедшее оценка самих современников из числа брянских рабочих: «случайное» восстание, вызванное «невозможным экономическим положением».

Мой телеграм-канал "Мир на штыках"

Спустя почти месяц, 21 июля 1945 года, в самом Берлине состоялся отдельный парад британских войск: около 10 тысяч военнослужащих британской армии, включая бронетехнику, артиллерию и автотранспорт, прошли по Шарлоттенбургскому шоссе, а принимали его премьер-министр Уинстон Черчилль, сменивший его на этом посту Клемент Эттли и фельдмаршал Бернард Монтгомери.

Идея провести именно совместный, четырёхсторонний парад возникла у Г.К.Жукова, командовавшего к тому моменту Группой советских оккупационных войск в Германии, после капитуляции Японии 2 сентября 1945 года, формально завершившей Вторую мировую войну. По советской версии событий, изложенной самим Жуковым в мемуарах «Воспоминания и размышления», маршал обратился с этим предложением к Сталину и получил его одобрение; согласие дали и представители трёх западных держав. Датой было выбрано 7 сентября: организаторам потребовалось всего пять дней на подготовку после капитуляции Японии.

Местом для парада в Берлине выбрали участок между Колонной Победы (Зигессойле) и Бранденбургскими воротами, в непосредственной близости от Рейхстага, штурм которого в первых числах мая 1945 года стоил жизни тысячам советских солдат. Выбор локации оказался несколько ироничным: именно здесь Адольф Гитлер принимал свой триумфальный парад после капитуляции Франции в июле 1940 года. Интересно так же, что хотя инициатива парада исходила от советской стороны, место его проведения находилось не в советском, а в британском секторе оккупированного Берлина, поэтому и церемониальное командование прохождением войск было возложено на британского военного коменданта города.

Первоначально предполагалось, что на трибуне будут стоять главнокомандующие всех четырёх армий: от СССР Жуков, уже принимавший московский парад, от США генерал Дуайт Эйзенхауэр, от Великобритании фельдмаршал Бернард Монтгомери и от Франции начальник главного штаба национальной обороны генерал Жан де Латр де Тассиньи. Однако за несколько дней до намеченной даты все трое западных военачальников один за другим отказались от личного участия, сославшись на занятость, и объявили, что вместо себя пришлют доверенных представителей. По свидетельству ряда историков, среди высказываемых впоследствии версий фигурирует и такая: Эйзенхауэр в те дни предпочёл отдых на юге Франции, а Монтгомери попросту не счёл нужным приехать.

Обескураженный этим демаршем Жуков, как он сам описывает в мемуарах, позвонил в Москву с вопросом, стоит ли вообще в таких условиях проводить церемонию. Сталин, по свидетельству маршала, ответил что западные союзники пытаются таким образом принизить значение победного парада в Берлине, и порекомендовал не обращать внимания на их демарш, самому принять парад, поскольку у советской стороны на это больше оснований, чем у кого-либо другого. Парад состоялся в намеченный срок.

В итоге на трибуне у Бранденбургских ворот собрались: от Соединённого Королевства генерал-майор Брайан Робертсон, заместитель командующего британскими оккупационными войсками в Германии (человека, которого Монтгомери считал лучшим начальником тыла в британской армии); от США генерал Джордж Паттон, на тот момент военный губернатор Баварии и командующий 3-й американской армией; от Франции генерал Мари-Пьер Кёниг, главнокомандующий французской зоной оккупации в Германии и на Рейне, ветеран «Свободной Франции», участвовавший в кампаниях в Норвегии и Северной Африке и позднее возглавлявший объединённые силы французского Сопротивления. Непосредственно командование прохождением войск осуществлял британский генерал-майор Эрик Пейтерус Нарес, кавалер Военного креста ещё за Первую мировую войну, назначенный вторым комендантом британского сектора Берлина буквально за неделю до парада, 30 августа 1945 года. Почётный залп в завершение церемонии дали орудия 3-го полка британской Королевской конной артиллерии.

Ранним утром 7 сентября в разорённом бомбёжками Тиргартене царило необычное оживление: офицеры придирчиво осматривали строй, поправляя складки на обмундировании и съехавшие каски, а по краям шоссе уже собирались любопытствующие берлинцы, разглядывавшие готовую к маршу технику. Ровно в 11 часов маршал Жуков в открытом автомобиле американского производства Packard Twelve объехал построенные для парада войска, приветствуя их взмахом руки у козырька фуражки. Через четверть часа машина остановилась у небольшой трибуны, сооружённой накануне между Колонной Победы и Бранденбургскими воротами, где уже заняли места делегация американского конгресса и другие почётные гости, а также представители западных держав.

Жуков, облачённый в парадный мундир примерно с тремя десятками орденов и медалей, произнёс речь, обращённую к «боевым друзьям, соратникам по оружию, солдатам, офицерам и генералам оккупационных войск США, Советского Союза, Соединённого Королевства и Французской Республики». Он отметил, что спустя четыре месяца после безоговорочной капитуляции Германии свои обязательства перед миром выполнила и Япония, и что тем самым завершилась Вторая мировая война: отныне, по его словам, человечество избавилось от угрозы немецкого нашествия на западе и японского разбоя на востоке. Речь маршала синхронно переводилась на английский и французский языки. Вслед за Жуковым с краткими обращениями выступили представители западных союзников.

Около 11:30 генерал Нарес подал команду к началу движения войск. Парадные расчёты насчитывали, по общему для большинства источников подсчёту, порядка пяти тысяч человек: две тысячи от Советского Союза и по тысяче от каждой из трёх западных держав. Это заметно меньше показателей июльского британского парада, что объясняется ограничениями, которые установила советская сторона как принимающая и организующая парад: предельная численность контингентов и предельное количество единиц техники, допущенной к участию. За церемонией с тротуаров наблюдало порядка 20 тысяч жителей Берлина.

Открывать шествие выпала честь советским войскам. Сводную колонну в две тысячи человек выставила 248-я стрелковая дивизия, входившая в состав 9-го стрелкового корпуса 5-й ударной армии 1-го Белорусского фронта, того самого соединения, которое весной 1945 года участвовало в штурме Рейхсканцелярии и других правительственных кварталов германской столицы. Возглавлял колонну командир 902-го стрелкового полка этой дивизии, Герой Советского Союза подполковник Георгий Ленёв, который двумя с половиной месяцами ранее в составе сводного полка 1-го Белорусского фронта уже маршировал по Красной площади на московском Параде Победы.

Вслед за советской колонной прошли французские, британские и американские подразделения. Французскую пехоту представляла 2-я пехотная дивизия, на тот момент гарнизонное соединение в Берлине, сформированное как смешанная часть из колониальных и горнострелковых подразделений: в её рядах на параде прошли зуавы, набиравшиеся из берберского населения Северной Африки, и альпийские стрелки, участвовавшие в освобождении Франции. Британию представляла 131-я пехотная бригада, прошедшая долгий боевой путь от Дюнкерка в 1940 году через Северную Африку в составе 8-й армии Монтгомери и итальянскую кампанию до высадки в Нормандии и наступления через Северо-Западную Европу; в её состав входили, в частности, 1/5-й полк Королевских Суррейских стрелков, 2-й Девонширский полк и 9-й батальон Дарем-Лайт-Инфантри. Соединённые Штаты представляла прославленная 82-я воздушно-десантная дивизия, «Всеамериканцы», прошедшая от высадки на Сицилии в 1943 году через Нормандию, воздушный десант в Нидерландах в рамках операции «Маркет Гарден» и бои в Арденнах зимой 1944–1945 годов; после победы дивизия несла оккупационную службу в американском секторе Берлина.

Порядок построения техники отличался от пехотного: колонну открывали западные союзники, а замыкали её советские машины. Британскую бронетехнику выставила 7-я танковая дивизия, прославленные «Крысы пустыни», воевавшие против корпуса Роммеля в Северной Африке, а затем в Италии и Северо-Западной Европе; на парад она вывела около двух десятков средних крейсерских танков A-34 «Комета» и порядка тридцати лёгких бронеавтомобилей «Даймлер» Mk II. Французскую бронетехнику представляла 1-я бронетанковая дивизия, сформированная в 1943 году в Северной Африке и прошедшая с боями через Прованс, Вогезы и Эльзас до форсирования Рейна. От США в парадной колонне двигалась 16-я механизированная кавалерийская группа, вступившая в войну лишь в марте 1945 года и успевшая пройти с боями через Мозель и Рейн; на парад она вывела 16 лёгких бронеавтомобилей M8 «Грейхаунд», а также лёгкие танки M24 «Чаффи».

Наибольший интерес, как современников, так и позднейших историков военной техники, вызвало появление в хвосте колонны 52 советских тяжёлых танков ИС-3 2-й гвардейской танковой армии, выставленных сводным подразделением на базе 71-го гвардейского тяжёлого танкового полка. Эти машины были специально переброшены в Берлин ради участия в параде и стали их первой публичной демонстрацией вообще: ИС-3 был принят на вооружение лишь 29 марта 1945 года, до конца войны успели выпустить менее тридцати машин, и повоевать он фактически не успел. Тем не менее, для показа на публике танки выбрали не случайно: несмотря на известные на тот момент конструктивные и производственные проблемы новой машины, ни одна из пятидесяти двух показанных в Берлине не вышла из строя.

Головную машину советской танковой колонны вёл бывший тракторист из Чувашии гвардии старшина Константин Маслов, участвовавший в форсировании Десны и Одера и уличных боях в Берлине. Второй танк вёл бывший крестьянин из Башкирии лейтенант Илья Григорьев, воевавший под Сталинградом, на Курской дуге и на подступах к Берлину. Третьим танком командовал бывший сельский учитель из Тамбовской области гвардии старший лейтенант Иван Черенков, освобождавший Белоруссию и Польшу и участвовавший в окружении Берлина.

Внешний облик ИС-3, с характерным клиновидным «щучьим носом» верхнего лобового листа и полусферической, напоминающей перевёрнутую чашу литой башней, произвёл на западных наблюдателей сильное впечатление: машина выглядела как явившаяся из будущего и стала настоящим потрясением для союзников, ранее не видевших ничего подобного в советском арсенале. Именно этот берлинский показ принято считать точкой отсчёта своеобразной послевоенной гонки тяжёлых танков: сам облик ИС-3 впоследствии повлиял на конструкцию ряда западных машин, включая шведский «Кранвагн» и французскую линейку AMX-50, использовавших схожую форму лобовой брони, а стремление найти ответ на новую советскую машину подтолкнуло США и Великобританию к собственным программам тяжёлых танков, воплотившимся в M103 и «Конкероре», а также к разработке 105-миллиметровой танковой пушки L7. ИС-3 оставался для западных военных своего рода эталоном современного танка на протяжении примерно семи лет после войны.

Уже современникам было ясно, что совместный смотр в Берлине оказался куда менее заметным событием, чем московский или даже британский парады. На Западе он освещался считанными изданиями, и в последующие десятилетия почти не упоминался в популярной историографии холодной войны, за исключением беглых ссылок в отдельных монографиях. Историки связывают такое умалчивание с тем, что уже в сентябре 1945 года в отношениях между вчерашними союзниками отчётливо проступали первые признаки будущего идеологического противостояния: отказ Эйзенхауэра, Монтгомери и де Латра де Тассиньи от личного участия в церемонии интерпретировался советской стороной именно как демонстративный жест охлаждения, а не просто как следствие занятости названных военачальников.

Не менее показательна судьба этого сюжета в советском кинодокументалистике. Хотя советская съёмочная группа отсняла в Берлине порядка получаса киноматериала, в прокат этот сюжет вышел лишь один раз, в виде трёхминутного сюжета кинохроники без какого-либо дикторского комментария, под патетическую маршевую музыку. После этого о параде на протяжении десятилетий фактически не вспоминали: для Сталина само событие едва ли являлось поводом для гордости, поскольку отсутствие на трибуне верховных главнокомандующих трёх западных держав слишком явно свидетельствовало о трещине в союзнических отношениях. Заметный интерес к этому эпизоду в российском медиапространстве появился лишь в 2004 году, когда телеканал НТВ выпустил документальный фильм под названием «Забытый парад» продолжительностью около 40 минут; вслед за этим о параде вновь заговорили некоторые печатные издания, однако для большинства россиян само событие по сей день остаётся малоизвестным.

Мой телеграм-канал - "Мир на штыках"

Ещё 8 августа 1939 года в берлинской штаб-квартире СД прошло совещание, в котором приняли участие оберштурмбаннфюрер СС Отто Хельвиг, оберфюрер СС доктор Отто Раш, оберфюрер СС доктор Герберт Мельхорн и штандартенфюрер СС доктор Ганс Труммлер, комендант пограничной полицейской школы в Претче. Именно эта четвёрка распределила между собой ответственность за три параллельные акции: собственно Гляйвиц достался Науйоксу, нападение на лесничество в Пичене (нынешней Бычине под Кличборком) поручили Отто Рашу, а операцию против немецкой таможни в Хохлиндене (нынешние Стодолы, район Рыбника) курировал лично Мельхорн, тогда как непосредственно на месте отрядом, получившим внутреннее кодовое имя «Эббингхауз», командовал Труммлер.

История Хохлиндена примечательна тем, что немцам пришлось разыгрывать её дважды. Изначально вторжение в Польшу было назначено на раннее утро 26 августа, и в ночь на эту дату отряд Труммлера, переодетый в польскую военную форму, действительно атаковал немецкий таможенный пост. Беда была в том, что вечером 25 августа Гитлер внезапно отменил приказ, узнав о подписании англо-польского договора о взаимопомощи и получив от Муссолини сигнал, что Италия не готова к немедленной войне, а связной, которому предстояло сообщить об отмене операции, добрался до отряда лишь тогда, когда тот уже углубился примерно на двести метров на польскую территорию. Отменить нападение не удалось, и по документам ответственность за этот конфуз впоследствии возложили на Мельхорна. Самое поразительное заключается в том, что происходит дальше: когда Гитлер назначил новую дату на 31 августа, Гиммлер, уже прекрасно осведомлённый о недельной давности провале, отдал приказ повторить ту же самую инсценировку заново. На этот раз число участников сократили примерно втрое, до шестидесяти человек, поскольку в прошлый раз из-за столпотворения участники банально мешали друг другу. Десятью чёрными лимузинами марки «мерседес» снова привезли на место так называемые «консервы», одурманенных инъекцией узников лагеря Заксенхаузен, которых предстояло убить прямо на месте для убедительности версии о польском нападении. Шестерых из них действительно застрелили, а лица прикладами винтовок обезобразили до неузнаваемости, чтобы исключить последующую идентификацию. Часть тел одели в польскую форму, часть оставили в гражданской одежде. По данным местных краеведов, первые шесть жертв из концлагеря Заксенхаузен были тайно захоронены в лесу за Стодолами и до сих пор не идентифицированы.

Помимо переодетых в польскую форму эсэсовцев, разыгрывавших роль «нападающих», в районе Хохлиндена действовала и вторая группа: добровольцы из немецких «фрайкоров» (по всей видимости, из местных фольксдойче) в ночь с 24 на 25 августа реально перешли границу и атаковали польский таможенный пункт в Хвалэнцицах, а неподалёку, в Богунице, немецкие войска на несколько часов беспрепятственно вступили на территорию польского государства, воспользовавшись так называемой «зелёной границей». Здесь речь идёт уже не об инсценировке нападения поляков на Германию, а о самом настоящем, пусть и локальном, вторжении германских формирований на польскую землю за неделю до официального начала войны, вызванном исключительно накладкой в системе связи. Похожая картина повторилась и в самую последнюю ночь: с 31 августа на 1 сентября боевики немецких «фрайкоров» в Верхней и Тешинской Силезии предприняли попытку захватить и удержать до подхода частей вермахта ряд промышленных объектов, которыми Германия рассчитывала завладеть неповреждёнными.

История с лесничеством в Пичене, напротив, обошлась без единой жертвы, что не помешало немецкой пропаганде рассказать о ней прямо противоположное. Группу в штатской одежде возглавлял Отто Раш; его люди обстреляли одиноко стоявшую посреди леса лесную сторожку, при этом громко распевая песни, переговариваясь и стреляя, скорее для собственного удовольствия и в стены соседних немецких домов, чем по каким-либо реальным целям. В реальности в ходе акции никто не пострадал, и участники в тот же вечер отпраздновали успешное завершение операции выпивкой в местной корчме. Тем не менее, уже вечером в эфир ушло сообщение о куда более кровавой версии событий: якобы в результате «польского нападения на лесничество и его обитателей» погибли двое поляков, включая одного военнослужащего, и немецкий полицейский, а среди пятнадцати задержанных нападавших оказалось шестеро в военной форме. Для достоверности реквизита организаторы не поленились снабдить статистов даже фальшивыми польскими солдатскими книжками и билетами в польский кинотеатр, а всех участников обязали хранить абсолютное молчание под страхом смертной казни. От довоенной лесной сторожки в Кличборкском лесу сегодня не осталось и следа: здание сгорело после удара молнии уже в послевоенные десятилетия.

Перевал Яблунков

Если операции СД представляли собой чистую театральную постановку, то параллельно в предгорьях Карпат разворачивалась настоящая, хотя и столь же несвоевременная военная операция. Немецкая военная разведка, абвер, ещё с весны 1939 года сформировала секретное подразделение под нарочито скучным названием «800-я учебно-строительная рота особого назначения», ставшее прообразом знаменитого впоследствии полка специального назначения «Бранденбург». В ночь на 26 августа группа этого подразделения численностью, по разным подсчётам, от двадцати шести до семидесяти человек под командованием лейтенанта доктора Ганса Альбрехта Херцнера получила задачу захватить и удержать до подхода немецкой 7-й пехотной дивизии железнодорожную станцию Мосты и одноимённый туннель на Яблунковском перевале, важнейшую транспортную артерию, связывавшую Варшаву с Веной.

Херцнер не получил сообщения об отмене вторжения. Его отряд разделился на две группы, около двух часов ночи одна из них столкнулась с польской охраной туннеля, и в перестрелке погиб как минимум один польский пограничник. В 03:35 группа Херцнера захватила станцию и её персонал, однако сам туннель взять не удалось: подошедшая польская охрана перешла в контратаку. Не позднее 03:55 в штаб 8-й армии вермахта ушла первая официальная сводка Второй мировой войны, сообщавшая о взятии станции и неудаче с туннелем. Часть отряда Херцнера захватила паровоз и вместе с двумя пленными польскими кочегарами отправилась на ближайшую пограничную станцию в Чадце в поисках обещанного подкрепления, но там немцам сообщили, что никакой войны не объявлено. Связавшись с Херцнером по телефону, командование приказало ему освободить пленных и отступать. К полудню 26 августа отряд с двумя ранеными вернулся на немецкую территорию.

Самым занятным эпизодом этой истории стала последовавшая реакция немецкой стороны. Командир 7-й дивизии, генерал-майор Ойген Отт, лично принёс извинения командиру польской 21-й горнострелковой дивизии генералу Юзефу Кустроню, заявив, что нападение было делом рук некоего действовавшего в одиночку «сумасшедшего».

Учитывая, что польский Генеральный штаб ещё в июне 1939 года предусмотрительно подготовил туннель к подрыву силами 21-го сапёрного батальона из Бельско, судьба объекта была решена заранее: 1 сентября 1939 года в 6 часов утра, спустя 75 минут после официального начала боевых действий и за считанные минуты до подхода немецких войск, туннель был взорван польским полковником Витольдом Пиршелем, минёром по гражданской специальности.

Бомба на тарновском вокзале

Куда менее известная, но не менее показательная страница той же кампании развернулась в глубине польской территории, в городе Тарнове, расположенном в добрых двухстах километрах от ближайшего участка немецкой границы. Поздним вечером 28 августа 1939 года, в 23:17 или 23:18 по разным источникам, в камере хранения тарновского вокзала прогремел взрыв, унёсший жизни двадцати человек и ранивший ещё тридцать пять. Жертв могло быть значительно больше: заминированный чемодан должен был, по всей видимости, сработать в момент прибытия опаздывавшего на несколько минут поезда из Кракова, а незадолго до взрыва со станции успел отойти воинский эшелон с солдатами, которых как раз перебрасывали к местам дислокации в рамках объявленной 30 августа всеобщей мобилизации.

Организатором взрыва оказался Антон Гузы, безработный житель Бельска из числа местного немецкого меньшинства, состоявший в профсоюзе Gewerkschaft Deutscher Arbeiter и, по всей видимости, завербованный немецкой разведкой. Сигналом к началу акции послужило переданное вроцлавской радиостанцией за четыре дня до взрыва кодовое сообщение о том, что некоему «доктору Функу пора приступать к работе». Утром 28 августа Гузы встретился в Бельске со своим куратором по имени Нойман, уроженцем Скочова, вместе они доехали поездом до Кракова, где в камере хранения главного вокзала получили два чемодана с взрывчаткой, которые Гузы должен был доставить в Тарнов и оставить в багажном отделении. Любопытно, что сразу после взрыва Гузы был задержан железнодорожниками и полицией прямо на месте происшествия, но после проверки документов его отпустили, приняв, судя по всему, за одного из пострадавших пассажиров. Задержать его повторно, уже по пути в гостиницу, удалось лишь чуть позже. На допросе 29 августа Гузы полностью признал вину, подробно рассказал о своём кураторе и заявил, что не получал денег за сотрудничество, поскольку, по его собственным словам, «совершил этот поступок, потому что чувствует себя немцем». Первого сентября его арестовали официально, а в первые дни сентября, ещё до занятия Тарнова вермахтом, Гузы, по всей видимости, расстреляли вместе с несколькими другими задержанными немецкими диверсантами в районе Барануфа-Сандомерского. Куратор Нойман тоже был задержан польскими властями и, по некоторым данным, разделил его судьбу. Показательно, что тарновский взрыв не был единичным случаем: в польской прессе тех же дней сообщалось об обнаружении и обезвреживании ещё одной бомбы с часовым механизмом на железнодорожных путях между Краковом и Кляем.

Дипломатический спектакль

Не менее изощрённой, хотя и совершенно бескровной, была параллельная дипломатическая игра, разыгранная германским министерством иностранных дел в последние часы перед войной. В ночь с 29 на 30 августа Иоахим фон Риббентроп передал британскому послу в Берлине сэру Невиллу Хендерсону список германских требований к Польше, включавший присоединение Данцига к Рейху, экстерриториальные автостраду и железную дорогу через польское Поморье и присоединение Польши к Антикоминтерновскому пакту. Тридцатого августа в Польше была объявлена всеобщая мобилизация. Ближе к полуночи с 30 на 31 августа Риббентроп наконец принял Хендерсона и, вопреки всем нормам дипломатического протокола, быстро зачитал ему по-немецки текст из шестнадцати пунктов, отказавшись при этом передать сам документ на руки. Едва закончив чтение, министр тут же заявил, что поскольку польский представитель с соответствующими полномочиями не явился к назначенному Германией сроку, предложение и вовсе утратило силу. Таким образом Риббентроп получил формальное основание утверждать, что Польша отвергла германские предложения, которые на тот момент не видели своими глазами ни британцы, ни тем более сами поляки.

Утром 31 августа шведский бизнесмен Биргер Далерус, неофициальный посредник, действовавший от имени Геринга, передал британской стороне копию германских условий и попытался в одиннадцать часов утра встретиться с польским послом Юзефом Липским, но тот отказался принимать какие-либо предложения от лица без дипломатической аккредитации. В полдень Липский лично явился в германский МИД с просьбой об аудиенции у Риббентропа, но добиться приёма смог, по разным данным, только вечером, между половиной седьмого и половиной девятого. Сама встреча продлилась не больше двух минут: Риббентроп сразу спросил, располагает ли Липский полномочиями немедленно вести переговоры по германским предложениям, и, получив отрицательный ответ, оборвал разговор, заявив, что дальнейшая беседа лишена смысла, и пообещав доложить о случившемся фюреру. По свидетельству современников, Липский на прощание заметил, что даже без поддержки западных держав его страна готова сражаться и погибнуть в одиночку. Ровно в это же время, между восемью и девятью часами вечера, за несколько сотен километров от Берлина, в Гляйвице разворачивалась операция Науйокса, так что дипломатический и военно-полицейский акты одного и того же спектакля игрались практически синхронно. В девять часов вечера немецкая государственная радиостанция Deutschlandsender зачитала текст шестнадцати пунктов в эфир для внутренней аудитории, одновременно сообщив о том, что Польша отвергла германское добросердечие, хотя формально ультиматум так и не был вручён польской стороне в оригинале. В полдень того же дня Гитлер отдал приказ начать нападение на Польшу на следующее утро в 4:45.

Подготовка общественного мнения

Параллельно с военными и дипломатическими приготовлениями на протяжении всего лета 1939 года шла куда менее заметная, но не менее целенаправленная информационная кампания. Немецкая пресса под непосредственным контролем министерства пропаганды Йозефа Геббельса методично публиковала материалы о якобы систематических преследованиях этнических немцев, проживавших в Польше. Так, «Фёлькишер беобахтер», главный печатный орган нацистской партии, в одном из августовских материалов 1939 года утверждал, что жизнь немцев в Польше превратилась в сплошную цепь страданий и унижений. Подобные публикации преследовали двойную цель: убедить собственное население в необходимости защиты соотечественников и одновременно выстроить перед международной аудиторией образ Польши как государства-агрессора, притесняющего меньшинства. Польская сторона реагировала на это достаточно оперативно: уже 30 августа 1939 года польское телеграфное агентство распространило официальное заявление правительства, протестовавшее против того, что было названо позорными методами немецкой пропаганды, подчёркивая, что в последние дни выдуманные факты и заведомо неправдивые сведения появлялись в выступлениях практически всех представителей германского руководства.

Своеобразным итоговым документом всей этой многомесячной работы стал позднее опубликованный германским министерством иностранных дел официальный перечень десятков «пограничных инцидентов со смертельным исходом», якобы имевших место на германо-польской границе начиная с 25 августа 1939 года. Часть пунктов этого списка касалась настоящих происшествий, что было практически неизбежно в условиях, когда с обеих сторон границы, до предела насыщенной войсками, регулярно происходили стычки патрулей, случайные и не очень случайные обстрелы. Однако другая часть представляла собой полностью или частично сфабрикованные эпизоды, призванные задним числом обосновать уже принятое политическое решение. Из одиннадцати пунктов этого перечня, датированных временем до утра 1 сентября, два прямо касались Гляйвица: сообщение таможенного управления о нападении на пограничную стражу и сообщение полицай-президента о занятии радиостанции «отрядом польских повстанцев», якобы отбитых немецкой пограничной полицией.

Мир на штыках

Танки как новый вид оружия вошли в общественное сознание 15 сентября 1916 года, когда британская армия впервые применила их в бою у Флер-Курселетт на Сомме. Однако фотографии этих машин появились в открытой печати далеко не сразу, лишь 23 октября того же года. В образовавшемся почти полуторамесячном промежутке пресса и иллюстраторы по обе стороны Атлантики принялись домысливать, как должно выглядеть новое «сухопутное чудовище». Одним из таких домыслов стала иллюстрация, помещённая в ноябрьском номере журнала «Popular Mechanics» за 1916 год: художник изобразил гусеничную машину с двумя башнями, снабдив рисунок пояснением, что он основан на «достоверных данных» и фотографиях американских тракторов Holt, которые к тому времени уже закупались и использовались британской армией для буксировки тяжёлой артиллерии. Ноябрьский номер журнала фактически поступил в продажу ещё до 23 октября, то есть до публикации подлинных снимков британских танков, и потому рисунок с самого начала не имел ничего общего с реальной машиной Mark I. Зато он оказался поразительно похож на машину, которая появится на экранах меньше чем через год, что заставляет историков полагать: именно эта иллюстрация, а не реальный британский танк, послужила визуальным образцом для будущего реквизита.

«Патриа» Уильяма Херста

Появление игрушечного «танка» напрямую связано с личностью Уильяма Рэндольфа Херста, влиятельного медиамагната, владевшего множеством газет и собственной анимационной студией International Film Service. В 1916 году, ещё до вступления США в Первую мировую войну, Херст профинансировал многосерийный игровой фильм «Патриа» (Patria), призванный продвигать идею военной готовности страны. Съёмки первых эпизодов начались на студии братьев Уортон (Wharton Studios) в Итаке, штат Нью-Йорк, на территории поместья Грейстоун, которое сегодня входит в состав кампуса Корнеллского университета. Постановщиками первых десяти серий выступили Теодор и Леопольд Уортон, тогда как заключительные пять эпизодов, снимавшиеся уже в Калифорнии ради более подходящего пограничного ландшафта, поставил режиссёр Жак Жаккар.

Сюжет сериала, типичный образец жанра «военной готовности», повествовал о заговоре японских шпионов, вступивших в сговор с мексиканскими бандами, против богатой американской наследницы Патриа Ченнинг и агента секретной службы капитана Дональда Парра. Заглавную роль исполнила танцовщица Айрин Касл, для которой эта работа стала кинематографическим дебютом, партнёрами по фильму выступили Милтон Силлс и Уорнер Оланд, впоследствии прославившийся ролями Фу Манчи и Чарли Чана. Сюжетная линия, построенная на антияпонских стереотипах, вызвала настолько острую реакцию, что президент Вудро Вильсон лично обращался к Херсту с просьбой смягчить антияпонский тон картины. Съёмки обошлись, по разным оценкам, в 85–90 тысяч долларов, что эквивалентно сумме, превышающей два миллиона долларов. Официальный релиз фильма состоялся 1 января 1917 года, премьерный показ прошёл 6 января, а в широкий прокат по стране картина вышла 14 января 1917 года, то есть за неполные три месяца до вступления Соединённых Штатов в войну на стороне Антанты, включая, по иронии судьбы, Японию. Судьба фильма оказалась печальной: до наших дней сохранились только первые десять из пятнадцати эпизодов, восстановленные энтузиастами в 2012 году, тогда как последние пять серий, в том числе финальная битва с участием «танка», считаются утраченными и известны лишь по немногочисленным фотографиям и газетным пересказам.

Что представляла собой машина

Основой для съёмочного реквизита послужил серийный гусеничный трактор Holt 75, стандартная сельскохозяйственная и армейская тягловая машина, к 1917 году производившаяся уже несколько лет на заводах в Стоктоне, Калифорния, и Пеории, Иллинойс. На неё была установлена надстройка из дерева и жести, имитирующая бронекорпус: сужающиеся кверху борта с прорезями для наблюдения, крупные прямоугольные люки в передней и задней части и две бутафорские башни, одна над двигателем в передней части машины, другая над кормой. Заклёпки на «броне» имитировались обычными деревянными шпильками, а из амбразур башен торчали деревянные же трубы, изображавшие стволы орудий. Спереди к корпусу крепился изогнутый нож, похожий на приспособление для резки колючей проволоки. Реального оружия машина не несла, хотя нельзя исключить применение холостых зарядов или пиротехники для имитации стрельбы в кадре.Т

Расчёты историков, основанные на данных о массе машины, подтверждают бутафорский характер «брони». Стандартный трактор Holt 75 весил 10 432 кг, тогда как в сообщениях о произошедшей позже аварии машина фигурирует как «тринадцатитонная», то есть около 11 793 кг. Таким образом, вся надстройка вместе с башнями добавила трактору не более 1360 кг, тогда как настоящая броневая защита толщиной хотя бы 8 мм потребовала бы дополнительных 10–20 тонн веса, что для 75-сильного трактора было попросту невозможно. Экипаж бутафорского «танка» состоял как минимум из двух человек, поскольку обзор из машины, и без того ограниченный расположенным впереди слева двигателем, при установке фальшивой брони практически исчезал, вынуждая держать рядом с водителем хотя бы одного помощника, ориентирующегося на местности.

По сюжету пятнадцатого, финального эпизода фильма под названием «За флаг» американские войска, теснимые ночной атакой японцев с применением огнемётов, в решающий момент бросают в бой гигантский гусеничный «танк», проламывающий вражеские порядки. Современники, судя по газетным описаниям того времени, не скупились на эпитеты, называя машину не иначе как «чудовищным броненосцем». При этом сохранившиеся источники расходятся в деталях: одни репортажи говорят о нескольких «танках» одновременно, тогда как более детализированное описание постановки, оставленное современником и исследователем раннего кинопроизводства Августином Лескарбура в 1919 году, указывает на участие в сцене свыше 2700 статистов, включая 1200 военнослужащих Национальной гвардии Калифорнии, 325 лошадей, артиллерийские орудия, 25 самолётов и лишь одну-единственную «бронированную тракторную машину». Поскольку ни одна известная фотография не запечатлела больше одной такой машины одновременно, современные исследователи склоняются к тому, что съёмочная группа располагала только одним экземпляром реквизита, а упоминания множественного числа объясняются вольностью журналистского языка.

Судьба этого единственного экземпляра оказалась незавидной. Уже в марте 1917 года, задолго до появления в печати большинства растиражированных фотографий, машина опрокинулась на склоне под Лос-Анджелесом, полностью разрушившись: с борта, где крупными буквами было выведено слово CATERPILLAR, сорвало обшивку. Между тем снимки, опубликованные International Film Service в апреле, июне и сентябре того же года и подававшиеся как кадры инспекции машины американскими офицерами, судя по всему, были сделаны ещё до аварии и просто пущены в оборот позднее ради рекламы фильма.

Историю G-9 необходимо чётко отделять от истории подлинных экспериментальных боевых машин, которые Соединённые Штаты действительно разрабатывали в те же годы. Наиболее известной из них стал так называемый газоэлектрический танк Holt (Holt Gas-Electric Tank), построенный в 1917–1918 годах совместно компаниями Holt Manufacturing и General Electric. Это была настоящая боевая машина массой около 25 тонн, с реальной катаной бронёй толщиной от 6 до 15 мм, вооружённая 75-миллиметровой горной гаубицей Vickers и двумя пулемётами Browning M1917, оснащённая подлинной бензоэлектрической трансмиссией по образцу той, что применялась на французском танке «Сен-Шамон». Машину испытывали американские военные, однако признали её манёвренность и проходимость недостаточными для боевых условий, после чего проект закрыли, построив лишь единственный опытный образец. Помимо неё, в тот же период появились и другие американские опытные машины: например, танк CLB 75, построенный на шасси трактора конкурирующей фирмы C. L. Best и показанный публике на параде в Сан-Франциско 4 июля 1917 года, а также так называемый «Танк на паровом ходу» (Steam Wheel Tank), испытывавшийся на полигоне Абердин весной 1918 года. Ни одна из этих машин не имеет прямого отношения к киношному реквизиту из «Патриа», хотя по сей день в популярной литературе и на любительских форумах их истории иногда путают между собой, отчасти из-за того, что все они, так или иначе связаны с именем Holt и общим ажиотажем вокруг новой техники.

Даже происхождение самого обозначения «G-9» остаётся не вполне выясненным: современные фильму источники его не используют, а специализированная литература приводит его без ссылки на точное происхождение в архивных документах. Это обстоятельство наглядно показывает, насколько условным и вторичным является само название, под которым машина известна сегодня коллекционерам, ведь ни один из известных документов и периодических изданий 1916–1917 годов не называет её этим индексом.

История Holt Caterpillar G-9 при ближайшем рассмотрении оказывается историей одной из первых крупных пропагандистских постановок в истории кино, случайно наложившейся на реальную и вполне заслуженную репутацию компании Holt как пионера гусеничной техники. Деревянно-жестяной макет, построенный для одного эпизода забытого ныне сериала, благодаря случайно сохранившимся фотографиям на протяжении целого столетия прожил вторую жизнь в качестве «первого американского танка», хотя ни бронёй, ни вооружением, ни хоть сколько-нибудь серьёзными боевыми качествами он никогда не обладал. Сама же компания Holt, не пострадав от этой истории, в 1925 году объединилась со своим давним конкурентом C. L. Best, образовав корпорацию Caterpillar Inc., которая и сегодня остаётся одним из крупнейших в мире производителей тяжёлой техники.

Подписывайтесь на канал «Мир на штыках»

Говард Филлипс Лавкрафт родился 20 августа 1890 года в Провиденсе, штат Род-Айленд, в доме своего деда по материнской линии Уиппла Ван Бюрена Филлипса, преуспевающего промышленника и, как его нередко называют биографы, типичного представителя старой буржуазии Новой Англии. Мать Лавкрафта, Сара Сьюзен Филлипс, вела свою родословную от колонистов, обосновавшихся в Массачусетской бухте ещё в 1630-х годах, и с ранних лет прививала сыну ощущение принадлежности к старинному, культурному и по праву привилегированному роду. Отец будущего писателя, Уинфилд Скотт Лавкрафт, коммивояжёр фирмы серебряных изделий, был госпитализирован в психиатрическую лечебницу Батлера в 1893 году, когда Говарду было около трёх лет, и скончался там же в 1898 году: современные исследователи сходятся на том, что причиной его помешательства был поздний нейросифилис.

Таким образом, мальчика фактически воспитывал дед, снабжавший его обширной библиотекой английской и античной классики XVIII–XIX веков и рассказывавший ему на ночь готические истории собственного сочинения. Смерть Уиппла Филлипса в 1904 году после ряда неудачных деловых предприятий обернулась для семьи финансовой катастрофой: особняк пришлось продать, и Лавкрафт с матерью переехали в куда более скромное жильё в нескольких кварталах от прежнего дома. Сам Лавкрафт впоследствии называл этот период одним из самых тяжёлых в своей жизни и признавался в мыслях о самоубийстве. Именно из этого несоответствия между унаследованным самоощущением аристократа Новой Англии и реальным положением бедного, хронически безработного литератора вырастает едва ли не главный психологический стержень всей его последующей политической философии: острое, почти болезненное ощущение упадка, утраты порядка и величия, которое он затем экстраполировал с судьбы собственной семьи на судьбу всей западной цивилизации.

Лавкрафт с юности идентифицировал себя как убеждённого англофила и, по его собственным словам, сожалел об исходе Войны за независимость США, полагая, что Америке было бы лучше остаться частью Британской империи. Он подражал орфографии XVIII века, называл себя «джентльменом Провиденса», примерял на себя роль римского гражданина, нордического воина и антиквара одновременно, о чём свидетельствует и его известная шуточная автопародия «A Reminiscence of Dr. Samuel Johnson», написанная от имени вымышленного персонажа XVIII столетия. Лавкрафт с юности выстроил для себя целый набор взаимосвязанных ролей: англофила-джентльмена, оплакивающего «трагическое восстание 1775–1783 годов», нордического воина, гражданина Римской империи и, в конечном счёте, будущего «квазисоциалистического» сторонника Нового курса Рузвельта. Эта многослойность самоидентификации важна для понимания того, что его политические взгляды формировались не столько как последовательная система, сколько как ряд культурных поз, за которыми, впрочем, стояла вполне серьёзная и глубоко укоренённая система ценностей.

Молодой консерватор: тори, солдат и борец с большевизмом

В юности и в 1910-е годы Лавкрафт откровенно называл себя убеждённым тори, монархистом и сторонником сословного порядка. Впоследствии, уже в середине 1930-х годов, он вспоминал об этом периоде с известной самоиронией: в письме 1936 года Лавкрафт писал, что раньше был «закоснелым тори просто в силу традиции и антикварных пристрастий», поскольку никогда всерьёз не задумывался о гражданских и промышленных вопросах, и что именно Великая депрессия заставила его пересмотреть свои взгляды в свете более трезвого научного анализа истории. Эта самооценка красноречиво описывает его довоенную и послевоенную политическую позицию: наследственный, эстетический, во многом ностальгический консерватизм, лишённый серьёзной экономической программы и опирающийся скорее на культурные символы (королевская власть, старая Англия, колониальная архитектура), чем на конкретную политическую доктрину.

При этом гражданская пассивность отнюдь не означала полного равнодушия к политике. С началом Первой мировой войны Лавкрафт, убеждённый сторонник победы Антанты и англо-американского союза, предпринял попытку вступить добровольцем в национальную гвардию Род-Айленда в мае 1917 года, незадолго до подписания президентом Вильсоном закона о призыве. Он успешно прошёл медицинский осмотр, однако его мать, обеспокоенная состоянием здоровья сына, добилась через семейного врача признания его негодным к службе. В декабре того же года он, как того требовал закон, зарегистрировался для призыва и был официально признан «полностью и постоянно негодным». Так или иначе, военный энтузиазм Лавкрафта в эти годы был вполне искренним и вписывался в его общее представление о превосходстве англосаксонской цивилизационной модели.

Значительную часть своей гражданской и, если угодно, квазиполитической активности в 1910-е и начале 1920-х годов Лавкрафт реализовывал через движение любительской журналистики, в частности через Объединённую ассоциацию любительской прессы (United Amateur Press Association), где он занимал пост вице-президента, а затем и президента, редактировал собственный журнал «The Conservative» (1915–1923) и вёл постоянную колонку критики в издании «The United Amateur». Именно на страницах этих малотиражных изданий он публиковал свои наиболее откровенно политизированные ранние тексты, включая нашумевшее эссе «Americanism» (июль 1919 года), в котором доказывал превосходство англосаксонской культурной традиции, а также заметку «Bolshevism», написанную в том же 1919 году под явным впечатлением от Бостонской полицейской забастовки и общей атмосферы послевоенной «красной паники», захлестнувшей тогда Соединённые Штаты. Лавкрафт описывал вид национальных гвардейцев, патрулирующих улицы Бостона, как символ грядущей борьбы цивилизации против «чудовища смуты и большевизма», и выражал скептицизм по поводу эффективности только что созданной Лиги Наций в отдельном эссе «The League». Эти тексты хорошо показывают, что уже в конце 1910-х годов молодой Лавкрафт мыслил политику прежде всего в категориях защиты хрупкого цивилизационного порядка от внешних и внутренних угроз, будь то большевизм, иммиграция или культурная деградация.

Расовые воззрения: евгеника и нордицизм

Ни один разговор о политических взглядах Лавкрафта не может обойти стороной вопрос расы, поскольку именно расовые представления оставались, по единодушному признанию исследователей, наиболее устойчивым и наименее подверженным пересмотру элементом его мировоззрения. Формировались они в интеллектуальном климате рубежа XIX–XX веков, когда евгеника и так называемая «научная» расовая теория пользовались широким признанием не только среди маргинальных публицистов, но и в академической среде, в конгрессе США и в мейнстримной прессе. Лавкрафт, читавший в основном научно-популярную литературу по астрономии, химии и биологии, оказался восприимчив именно к псевдонаучному расизму позднего XIX века: он находился под влиянием идей немецкого зоолога Эрнста Геккеля, а также нашумевших книг американского юриста и натуралиста Мэдисона Гранта «The Passing of the Great Race» (1916) и публициста Лотропа Стоддарда «The Rising Tide of Color Against White World-Supremacy» (1920), популяризировавших теорию превосходства «нордической» расы над остальными европейскими народами, не говоря уже о неевропейцах.

В своей ранней публицистике и переписке 1910-х – начала 1920-х годов Лавкрафт выстраивал достаточно жёсткую расовую иерархию, во главе которой стояли англосаксы, за ними следовали прочие северо- и западноевропейские народы, далее размещалась расплывчатая категория, которую он в одном из писем обозначил уничижительным собирательным термином для итальянцев, евреев и представителей монголоидной расы, а в самом низу иерархии, по его убеждению, находились чернокожие. Уже в 1912 году, в возрасте двадцати одного года, он написал крайне расистское стихотворение, впоследствии оно неоднократно упоминалось критиками как один из самых показательных документов его ранних взглядов. Двадцатью годами позже, в 1931 году, отвечая на критику своих корреспондентов, Лавкрафт, отдавая должное собственной интеллектуальной честности, признавал в письме антропологу-любителю Джеймсу Ф. Мортону, что ни один сколько-нибудь авторитетный современный антрополог более не настаивает на равномерном эволюционном превосходстве нордической расы над остальными европеоидными и монголоидными народами, и даже соглашался, что средиземноморская раса, по имеющимся данным, даёт более высокий процент эстетически одарённых людей, а семитские народы отличаются остротой и точностью интеллекта. Характерно, однако, что, признав научную несостоятельность строго биологического расизма, Лавкрафт тут же переформулировал свою позицию в культурных, а не биологических терминах, продолжая настаивать на превосходстве англосаксонской культурной традиции и на необходимости её защиты от размывания.

Особую роль в ужесточении его взглядов сыграл иммиграционный вопрос. 1920-е годы в США стали временем острой общественной дискуссии об ограничении иммиграции из южной и восточной Европы, завершившейся принятием Иммиграционного закона 1924 года, резко сократившего квоты для итальянцев, славян и восточноевропейских евреев и практически полностью закрывшего въезд для выходцев из Азии; сторонники закона прямо ссылались в конгрессе на «экспертные» показания евгеников. Лавкрафт полностью разделял логику этого законодательства. Наиболее драматичным опытом, закрепившим его нативистские убеждения, стали два года, проведённые в Нью-Йорке в 1924–1926 годах, куда он переехал после женитьбы на Соне Хафт Грин. Поселившись в этнически пёстром районе Ред-Хук в Бруклине, страдая от невозможности найти постоянную работу и пережив ограбление собственной квартиры, Лавкрафт воспринимал городскую иммигрантскую среду как источник личной травмы и социальной угрозы одновременно. Именно в этот период, в августе 1925 года, он написал рассказ «Ужас Ред-Хука», которым позднее сама литературная критика будет пользоваться как хрестоматийным примером того, как его ксенофобия напрямую конвертировалась в художественный образ: история демонической секты неассимилированных иммигрантов в самом сердце Нью-Йорка. Бывшая жена писателя, Соня Грин, вспоминала впоследствии, что всякий раз, оказываясь в этнически смешанной толпе, характерной для Нью-Йорка, Лавкрафт приходил в неистовую ярость и, по её словам, «казалось, почти терял рассудок».

Парадокс антисемитизма: Соня Грин и Сэмюэл Ловмен

Особую и наиболее внутренне противоречивую главу в истории политических и расовых взглядов Лавкрафта составляет его отношение к евреям. С одной стороны, в переписке 1920-х – начала 1930-х годов он неоднократно позволял себе резкие антисемитские высказывания, в том числе рассуждения о непропорциональном влиянии еврейских издателей на американскую литературу и культуру. С другой стороны, в 1924 году он женился на Соне Хафт Грин, американке украинско-еврейского происхождения, эмигрировавшей из Российской империи, и прожил с ней в законном браке до 1929 года (формальный развод так и не был окончательно оформлен по вине самого Лавкрафта, затянувшего с подписанием документов). Соня Грин впоследствии вспоминала, что ей регулярно приходилось напоминать мужу о собственном происхождении, когда тот в её присутствии разражался антисемитскими тирадами; по одному из свидетельств, столкнувшись однажды с таким напоминанием, Лавкрафт ответил, что она «более не принадлежит к этим mongrels» (то есть, по его логике, ассимилированная и интеллектуально близкая ему женщина как бы выводилась из общей расовой категории, которую он презирал).

Схожим образом складывались и его личные привязанности. Одним из ближайших друзей Лавкрафта на протяжении многих лет оставался поэт Сэмюэл Ловмен, еврей по происхождению, с которым его познакомила та же Соня Грин и переписку с которым он поддерживал долгие годы, тщательно избегая любых пассажей, способных оскорбить друга на этнической почве. Позднее, узнав из писем Лавкрафта к другим адресатам о подлинном масштабе его антисемитизма, Ловмен, по свидетельству современников, сжёг большую часть полученной от Лавкрафта корреспонденции. Наконец, в середине 1920-х годов Лавкрафт по заказу журнала «Weird Tales» выполнял литературную обработку («призрачное авторство») для эстрадного мага и трюкача Гарри Гудини, урождённого Эриха Вайса, также еврея по происхождению. Современные исследователи отмечают, что подобное «разделение на отсеки» между декларируемой идеологией и повседневной практикой представляет собой задокументированный и не поддающийся простому объяснению факт: сам Лавкрафт проводил принципиальное различие между евреями «ассимилированными», к культуре и уму которых он публично выражал уважение, и евреями, сохранявшими, на его взгляд, обособленную этническую идентичность, которых он третировал как угрозу культурной однородности.

Элитизм и недоверие к демократии

Если расовые представления Лавкрафта коренились в псевдонаучных заблуждениях эпохи, то в основе его собственно политической философии лежала куда более абстрактная и по-своему цельная категория - понятие цивилизации как хрупкого, исторически уникального и постоянно находящегося под угрозой распада порядка. Интеллектуальная эволюция Лавкрафта на протяжении жизни шла от представления об аристократии происхождения (то есть буквально о праве старых родов на власть и культурное лидерство) к представлению об аристократии интеллекта — правлении узкого круга образованных и компетентных людей независимо от их родословной. Обе версии, впрочем, объединяло глубокое недоверие к идее народовластия в его чистом виде: Лавкрафт неоднократно называл демократию в её массовой форме фасадом, за которым в действительности скрывается власть плутократии, и с презрением отзывался в письмах о «толпе» (the herd) как о неспособной к рациональному самоуправлению массе.

Эта же логика элитизма и защиты «цивилизации» от «варварства» с особой остротой проявилась в знаменитой многолетней эпистолярной дискуссии Лавкрафта с техасским автором Робертом Ирвином Говардом, создателем Конана-варвара. Их переписка, начавшаяся в июне 1930 года и продолжавшаяся вплоть до самоубийства Говарда в июне 1936 года, составляет, по современным оценкам, свыше четырёхсот тысяч слов. Центральным сюжетом этой переписки на протяжении нескольких лет стал спор о сравнительных достоинствах цивилизованной и варварской жизни: Говард, выросший на техасском фронтире, отстаивал витальность, свободу и внутреннюю цельность жизни вне рамок городской цивилизации, тогда как Лавкрафт, идентифицировавший себя, по его собственным словам, прежде всего с Древним Римом и считавший себя «цивилизованным интеллектуалом», методично доказывал безусловное превосходство цивилизации, допуская существование варварства лишь для «примитивных, отсталых или атавистических типов», которым оно, по его выражению, действительно подходит лучше, чем цивилизованная жизнь.

Перелом эпохи Депрессии: рождение «фашистского» социализма

Наиболее драматичный и наиболее изучаемый современными исследователями поворот в политической биографии Лавкрафта пришёлся на первую половину 1930-х годов и был напрямую связан с Великой депрессией. Как показывает переписка этого периода, крах американской экономики и массовая безработица заставили Лавкрафта, по его собственным словам, «пробудиться от спячки» и заново, уже на основе трезвого научного анализа, а не унаследованной традиции, пересмотреть свои взгляды на государство и хозяйство. Свои новые убеждения он изложил в серии эссе, написанных в 1933–1934 годах: «Some Repetitions on the Times», датированное 22 февраля 1933 года, всего за две недели до инаугурации Рузвельта, «A Layman Looks at the Government» того же года и оставшееся неопубликованным «The Journal and the New Deal» (1934). Все три текста отстаивают позицию, которую сам Лавкрафт был склонен называть «умеренным социализмом», необходимым для смягчения массовой безработицы.

Содержательно программа, изложенная в «Some Repetitions on the Times», предусматривала введение пенсий по старости, страхования по безработице и искусственного сокращения продолжительности рабочей недели, чтобы имеющаяся работа могла быть распределена на всё трудоспособное население в условиях, когда механизация производства, как утверждал Лавкрафт, объективно оставила недостаточно работы для полной занятости общества. Одновременно с этим Лавкрафт настаивал на существенном ограничении избирательного права: голосовать, по его мысли, должны были иметь право лишь те граждане, которые способны сдать своего рода квалификационный экзамен на знание основ гражданского устройства, с тем, чтобы у власти оказывались компетентные руководители, способные справляться со сложностью современной технократической экономики. Именно это сочетание - искренняя поддержка перераспределительной социальной политики и одновременное недоверие к всеобщему избирательному праву как таковому - заставляет многих исследователей описывать позднюю политическую позицию Лавкрафта не как классический социал-демократизм, а как явление более сложное и внутренне неоднородное.

Сам Лавкрафт в переписке нередко обозначал собственные воззрения формулой «фашистский социализм» (fascistic socialism) — в письмах он, в частности, применял это выражение к политическому устройству технократической утопии, которую изобразил в повести о путешествии во времени, где власть принадлежала узкой касте компетентных специалистов. В 1933 году писатель прямо утверждал: он принадлежит к числу тех, для кого «призрак “социализации”» не таит в себе никакого ужаса, и последовательно защищал политику Нового курса Рузвельта от нападок «плутократов и их апологетов». К 1936 году Лавкрафт с воодушевлением воспринял переизбрание Рузвельта на второй срок, а в одном из последних писем 1937 года, написанном за несколько месяцев до смерти, выражал надежду на то, что скандинавские страны, где, по его наблюдению, плутократия постепенно отступала под совместным давлением усиливающегося государственного регулирования и кооперативного потребительского движения, послужат моделью для будущего развития США, несмотря на присущую американской культуре унаследованную от пионерского прошлого одержимость идеей личного обогащения. При этом важно подчеркнуть, что социализм, к которому склонялся поздний Лавкрафт, принципиально не был марксистским: он последовательно и жёстко критиковал советский коммунизм, опасаясь, что революция марксистского образца привела бы к разрушению американской цивилизации, и настаивал на необходимости сохранения интеллектуальной аристократии как класса управленцев даже в рамках более эгалитарной социально-экономической системы.

Таким образом, поздняя политическая позиция Лавкрафта сочетала благосклонность к отдельным элементам социалистической экономической программы с приверженностью консервативным культурным идеалам, расовому порядку и социальному элитизму, скептицизмом в отношении демократии как таковой и характеристикой советского коммунизма как своего рода заразной идеи, распространяемой «нежелательными» иммигрантскими массами. По существу, совокупность этих черт составляет узнаваемый набор признаков фашистской идеологии, по крайней мере в её итальянской, муссолиниевской версии. Будучи по своим политическим, экономическим взглядам и своему «научному расизму» вполне человеком модерна, Лавкрафт при этом глубоко презирал футуризм, модернизм и вообще всю эстетику XX века. Наука о Лавкрафте до сих пор не выработала единого языка описания его поздних взглядов: одни исследователи склонны видеть в этом сдвиге искреннюю, пусть и запоздалую, эволюцию к более гуманной социальной программе, тогда как другие настаивают на том, что за новой экономической риторикой сохранялась прежняя авторитарная и элитистская структура мышления.

Взгляд на европейский фашизм

Отношение Лавкрафта к итальянскому и германскому фашизму 1920–1930-х годов представляет собой ещё одну область, требующую особой осторожности и хронологической точности, поскольку его позиция здесь заметно менялась на протяжении нескольких лет. В начале 1930-х годов Лавкрафт, как и значительная часть американского и британского общественного мнения того времени, воспринимал приход Гитлера к власти достаточно благожелательно, усматривая в национал-социализме способ преодоления версальских унижений и восстановления немецкой государственности и культурной идентичности. Наиболее часто цитируемое исследователями письмо на эту тему Лавкрафт написал своему молодому корреспонденту Роберту Блоху в сентябре 1933 года: в нём он утверждал, что за каждым из основных пунктов «гитлеризма» стоит серьёзная и обоснованная потребность — расово-культурная преемственность, консервативные культурные идеалы и стремление избавиться от абсурдных условий Версальского договора, — и признавался, называя Гитлера «клоуном», что, тем не менее, испытывает к нему определённую симпатию. В письме другому корреспонденту, Дж. Вернону Ши, отправленном в ноябре того же 1933 года, он в схожем ключе высказывался и по палестинскому вопросу, полагая арабскую сторону конфликта более правой по сравнению с британской и еврейской позициями. Схожим образом, по свидетельству самого Лавкрафта в переписке, он относился к Гитлеру как к меньшему из двух зол по сравнению с угрозой большевизма и признавал за ним определённые организационные способности при полном отсутствии уверенности в разумности его дальнейшего политического курса.

Начиная приблизительно с середины 1930-х годов тон его высказываний о нацистской Германии заметно меняется. Исследователи связывают эту перемену с рядом факторов: усиливавшимися сообщениями о реальном масштабе преследований в Германии, книжными кострами и общим ужесточением нацистской политики, а также, что особенно показательно, с личным свидетельством его соседа снизу по дому в Провиденсе, Гарри К. Бробста, побывавшего в Германии и своими глазами наблюдавшего избиения евреев. К ноябрю 1936 года, в письме своему другу Дональду Уондрею, Лавкрафт уже прямо называет Гитлера «клоуном» без каких-либо оговорок о симпатии, а составители современного научного издания его переписки с указанием на «приглушённые и противоречивые» похвалы в адрес Гитлера прямо признают, что эти высказывания не пошли на пользу репутации писателя. Конечно, называть Лавкрафта «нацистом» в строгом смысле некорректно: писатель скончался в марте 1937 года, задолго до того, как истинный масштаб нацистских преступлений стал очевиден миру, и о репрессиях против евреев он узнавал лишь из отдельных, фрагментарных источников, включая упомянутое свидетельство соседа. В то же время изменение отношения к Гитлеру произошло у Лавкрафта действительно поздно, лишь в конце 1936 года.

Что касается итальянского фашизма Муссолини, ряд исследователей указывают, что определённая доля используемой Лавкрафтом в письмах формулы «фашистский социализм» восходит именно к муссолиниевской, а не гитлеровской модели, поскольку сам итальянский фашизм в 1920-е годы формировался как идеологический гибрид, вобравший в себя элементы синдикалистского и корпоративистского социализма при сохранении культурного консерватизма и жёсткой государственной иерархии; в этом смысле Гитлер в некоторых письмах Лавкрафта 1930-х годов характеризуется как менее удачное, по его мнению, подражание Муссолини. Так или иначе, к последним годам жизни, судя по его переписке, Лавкрафт во многом утратил интерес и к фашистской, и к элитистской составляющей собственных прежних взглядов: он приходит к выводу, что ценные, с его точки зрения, личностные качества, которые он прежде связывал исключительно с аристократическим происхождением, вполне могут воспитываться и в условиях социалистического общества, обеспечивающего хорошее образование и избавление от экономического стресса, и начинает описывать возможные компромиссы фашистских и нацистских режимов с крупным капиталом как прямую угрозу тому идеалу всеобщей социальной и экономической справедливости, который он отстаивал в последние годы жизни.

Дискуссия в науке о расовых воззрениях Лавкрафта

Одним из наиболее спорных вопросов современного лавкрафтоведения остаётся степень и характер эволюции собственно расовых, а не экономико-политических, взглядов писателя. Распространено мнение — во многом опирающееся на смягчение тона его поздних писем и на явную симпатию Лавкрафта к Рузвельту, — что вместе с поворотом к социализму он в целом преодолел и худшие проявления своего расизма. Действительно, ряд авторов отмечает, что частота использования откровенно оскорбительной лексики и наиболее агрессивных расистских высказываний в переписке последних лет жизни писателя заметно снижается по сравнению с текстами 1910–1920-х годов.

Этому оптимистическому прочтению противостоит более скептическая историографическая позиция. Часть исследователей утверждает, что распространённое в критической литературе убеждение, будто Лавкрафт с возрастом «преодолел» свой расизм, является заблуждением: по их мнению, менявшиеся исторические формы, в которые Лавкрафт облекал свои расовые представления — то евгеническая риторика, то нативистский антииммиграционный дискурс, то более обтекаемые рассуждения о культурной, а не биологической иерархии, — не отменяют устойчивости самой иерархической логики на протяжении практически всей его жизни.

Экономический историк Софус Рейнерт в своей статье об евгенике, экономике и Великой депрессии в творчестве Лавкрафта предлагает третий, более синтетический взгляд: он показывает, что даже поздние политико-экономические построения писателя, включая его обращение к идее «умеренного социализма», по-прежнему опирались на категорию атавизма — представление о регрессе к более примитивным, «отсталым» формам развития, — заимствованную из того же евгенического дискурса конца XIX века, который сформировал его расовые взгляды в молодости. Таким образом, согласно этой интерпретации, экономический и расовый пласты мышления Лавкрафта невозможно полностью разделить: даже там, где писатель формально отходил от прежней политической программы, он продолжал пользоваться понятийным аппаратом, унаследованным из псевдонаучного расизма своей юности.

Заключение

Политическая биография Говарда Лавкрафта не поддаётся сведению к простой формуле. Он начинал жизнь убеждённым тори и монархистом, наследником обедневшего, но по-прежнему гордящегося собой рода новоанглийских янки, глубоко проникнутым идеалами английской колониальной культуры XVIII века и решительно враждебным по отношению к любой форме массовой демократии. На протяжении 1910–1920-х годов эти культурные и эстетические установки срослись с достаточно жёсткой, опирающейся на псевдонаучную евгенику расовой иерархией, усиленной личным опытом бедности, безработицы и двухлетнего пребывания в этнически многообразном Нью-Йорке. Экономический крах начала 1930-х годов заставил его пересмотреть — во всяком случае, в сфере хозяйственной и социальной политики — прежние убеждения в пользу того, что сам он называл «умеренным» или «фашистским» социализмом, сочетавшим искреннюю поддержку перераспределительных реформ Нового курса с сохраняющимся глубоким недоверием к всеобщему избирательному праву и явной симпатией к идее технократического правления узкой компетентной элиты. Его отношение к европейскому фашизму 1930-х годов также не оставалось неизменным: от снисходительно-сочувственных высказываний в адрес раннего гитлеровского режима в 1933 году он пришёл к однозначному, пусть и запоздалому, осуждению нацизма к концу 1936 года, узнав из личных источников о реальном масштабе преследований.

Его биография демонстрирует, как экономические потрясения способны трансформировать хозяйственно-политические взгляды человека значительно быстрее и радикальнее, чем усвоенные в детстве культурные и расовые предубеждения, и как научные заблуждения одной эпохи, вроде евгеники и «нордической теории», могли сосуществовать в сознании образованного и рефлексирующего человека с параллельной способностью пересматривать собственные экономические воззрения под влиянием новых фактов.

Германия на пути к единовластию

После назначения Гитлера рейхсканцлером 30 января 1933 года национал-социалисты приступили к последовательному демонтажу республиканских институтов. Чрезвычайный декрет, изданный вследствие поджога Рейхстага в конце февраля 1933 года, фактически отменил основные гражданские свободы, а принятый 24 марта того же года закон о чрезвычайных полномочиях («Ermächtigungsgesetz») позволил правительству издавать законы в обход парламента, включая законы, отступающие от конституции. Уже к лету 1933 года все партии, кроме НСДАП, оказались запрещены либо самораспустились, а профсоюзы и прочие независимые организации были разгромлены или подчинены новой власти. В начале 1934 года был окончательно ликвидирован федеративный принцип устройства страны: закон о новом устройстве империи от 30 января упразднил самостоятельность земель, а две недели спустя, 14 февраля, был распущен и рейхсрат, представлявший земли на общегосударственном уровне.

Единственным сколько-нибудь значимым институтом, формально остававшимся вне партийного контроля, оставался пост рейхспрезидента. Его занимал фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, избранный на этот пост всенародным голосованием ещё в 1932 году, задолго до прихода нацистов к власти. Именно рейхспрезидент теоретически сохранял право отправить рейхсканцлера в отставку, и это было единственным легальным рычагом, способным остановить Гитлера. Летом 1934 года престарелый и тяжело больной Гинденбург действительно был возмущён произволом штурмовых отрядов СА и намекал на возможность введения военного положения, если Гитлер не наведёт порядок в собственных рядах. Ответом стала расправа, вошедшая в историю как «ночь длинных ножей»: в конце июня и начале июля 1934 года силами СС были убиты руководитель штаба СА Эрнст Рём, десятки других функционеров штурмовых отрядов, а заодно и ряд неугодных консервативных и католических деятелей, не имевших к СА никакого отношения, включая бывшего рейхсканцлера Курта фон Шляйхера, чиновника Эриха Клаузенера и функционера католической организации молодёжи Адальберта Пробста. Кровавая чистка укрепила положение Гитлера в глазах армейского командования, которое давно опасалось конкуренции со стороны штурмовиков, и одновременно продемонстрировала, что режим готов физически устранять любого, кто покажется ему опасным.

К началу августа 1934 года смерть восьмидесятишестилетнего Гинденбурга была лишь вопросом времени, и в окружении Гитлера план объединения президентского и канцлерского постов после кончины фельдмаршала обсуждался, по меньшей мере, с лета 1933 года.

Смерть Гинденбурга и правовое оформление власти фюрера

1 августа 1934 года, когда скорая смерть рейхспрезидента уже не вызывала сомнений, кабинет министров принял закон «О главе германского государства». Первый параграф этого документа предусматривал объединение поста рейхспрезидента с постом рейхсканцлера, второй же ставил вступление закона в силу в зависимость от отлагательного условия: он должен был начать действовать лишь со смертью действующего рейхспрезидента фон Гинденбурга. Условие было выполнено на следующий же день. Утром 2 августа 1934 года, около девяти часов, Гинденбург скончался в своём поместье Нойдек в Восточной Пруссии. Похоронить его собирались там же, однако Гитлер настоял на погребении в мемориале Танненбергской битвы, памятнике времён Первой мировой войны, что придавало церемонии дополнительный милитаристско-патриотический оттенок.

События дальше развивались с молниеносной скоростью. В тот же вечер, на совещании министров, Гитлер распорядился о том, чтобы вступление закона в силу было впоследствии подтверждено всенародным голосованием. Ещё через несколько часов, в день смерти Гинденбурга, министр рейхсвера Вернер фон Бломберг привёл военнослужащих рейхсвера к присяге на верность лично Гитлеру. Текст новой присяги гласил: «Клянусь Богом этой священной клятвой, что фюреру германской империи и народа Адольфу Гитлеру, верховному главнокомандующему вооружёнными силами, буду оказывать безусловное повиновение и как храбрый солдат буду готов в любое время отдать свою жизнь за эту клятву». Примечательно, что окончательная законодательная формулировка этой присяги была утверждена лишь позднее, законом от 20 августа, то есть на следующий день после референдума: сначала присягнули, а необходимую правовую базу подвели задним числом. Третьего августа Гитлер обратился с указом к министру внутренних дел Вильгельму Фрику, предписывая назначить голосование, и днём народного волеизъявления было определено 19 августа.

Таким образом, к моменту, когда немцам предстояло идти на избирательные участки, Гитлер уже более двух недель фактически исполнял обязанности главы государства, армия уже присягнула ему лично, а сам закон об объединении постов давно вступил в силу и действовал. Голосование по своей юридической природе оказывалось не тем, чем должно было быть согласно закону о всенародных опросах 1933 года, а именно предварительным одобрением «намечаемой меры», а post factum ратификацией уже свершившегося и необратимого акта. На это обстоятельство впоследствии обращали внимание и современные критики режима, и позднейшие исследователи: и в 1933, и в 1934 году правительство нарушало собственный закон о всенародном опросе, ставя на голосование вопросы, решение по которым уже было принято и приведено в исполнение. Любопытно и то, что, как и в случае с ноябрьским плебисцитом 1933 года, официальные итоговые данные референдума 1934 года так и не были в установленном порядке нотариально заверены и торжественно обнародованы, как того требовала обычная процедура.

Загадка политического завещания Гинденбурга

Отдельного упоминания заслуживает история с так называемым политическим завещанием Гинденбурга. Ещё 11 мая 1934 года, задолго до смерти, престарелый фельдмаршал составил документ, адресованный немецкому народу и его канцлеру, в котором содержались рекомендации, весьма неудобные для нацистского руководства, вплоть до намёков на восстановление конституционной монархии. После кончины отца сын Гинденбурга, Оскар, передал документ Гитлеру для обнародования. Гитлер, однако, придержал завещание при себе. Лишь 15 августа, за четыре дня до голосования, Германское информационное бюро опубликовало текст политического завещания, причём публикация была специально приурочена к предвыборной кампании и подана таким образом, чтобы служить интересам Гитлера. На следующий день, 16 августа, было обнародовано и заявление бывшего вице-канцлера Франца фон Папена, находившегося рядом с умирающим Гинденбургом и, судя по всему, причастного к тому, как именно и когда документ был явлен публике. Зарубежная пресса, от швейцарской до французской и британской, обратила внимание на подозрительное совпадение по времени между смертью национального символа, публикацией его якобы последней воли и приближающимся голосованием. Историки характеризуют этот эпизод как одну из последних попыток консервативного крыла германской элиты, олицетворяемого Папеном, извлечь политический капитал из фигуры покойного фельдмаршала, притом что реальное содержание завещания было использовано пропагандой весьма избирательно.

Наука и культура на службе «единодушия»

От смерти Гинденбурга до дня голосования прошло всего семнадцать дней, причём неделя из них была официально объявлена днями государственного траура, что, по мнению самих нацистских функционеров, осложняло проведение полноценной агитационной кампании. Тем не менее пропагандистский аппарат, которым руководил министр народного просвещения и пропаганды Йозеф Геббельс, развернул интенсивную работу. С 13 августа немецкое радио четыре раза в день транслировало короткие трёхминутные обращения деятелей самых разных профессий: помимо министров к слушателям обращались известные спортсмены, писатели, деятели театра и промышленники, среди которых упоминались автогонщик Ганс Штук, писатель Ганс Фридрих Блунк, актёр Генрих Георге и промышленник Густав Крупп фон Болен унд Гальбах. Расчёт был на то, чтобы через голоса самых разных общественных фигур создать у радиослушателей впечатление всеобщего, стихийного и надпартийного единодушия.

Пресса тоже была мобилизована. 18 августа центральный печатный орган партии, «Фёлькишер беобахтер», опубликовал воззвание деятелей культуры, а на следующий день, в самый день голосования, там же появилось обращение под названием «Немецкие учёные за Адольфом Гитлером», подписанное примерно семьюдесятью представителями германской науки. В тексте воззвания подписавшие заявляли, что следуют призыву имперского правительства принять участие в голосовании 19 августа и выражают доверие Гитлеру как главе государства. Показательно, что подобная демонстрация лояльности учёного сообщества делалась уже после того, как нацистский режим массово изгнал из университетов и научных институтов преподавателей еврейского происхождения либо демократических убеждений в силу закона о восстановлении профессионального чиновничества 1933 года: часть подписавших воззвание фактически одобряла режим, только что лишивший работы их собственных коллег.

Особенно показателен эпизод, ставший известным лишь недавно благодаря архивным находкам немецких историков науки Дитера Хоффманна и Андреаса Кляйнерта. По инициативе министерства пропаганды физик Йоханнес Штарк, президент Имперского физико-технического института и Германского исследовательского сообщества, разослал телеграммы одиннадцати «арийским» немецким нобелевским лауреатам по физике и химии с предложением подписать совместное обращение в поддержку Гитлера как «спасителя и вождя немецкого народа». Результат оказался для инициатора обескураживающим: большинство лауреатов уклонились от подписи либо ответили прямым отказом. Особенно лаконичен был берлинский физик Макс фон Лауэ, ответивший буквально: «Я против политических деклараций учёных». Столь же недвусмысленно отказался и гёттингенский химик Адольф Виндаус. Другой лауреат, физикохимик Вальтер Нернст, судя по сохранившейся переписке, обосновал свою позицию собственными убеждениями и демонстративно завершил письмо словами «с немецким приветом» вместо ожидавшегося партийного «хайль Гитлер», тонко дав понять о своей дистанции по отношению к происходящему. Инициатива Штарка в итоге провалилась, а сам он оказался в этой истории куда более изолированным в научном сообществе, чем рассчитывал.

Кульминацией агитационной кампании стало выступление самого Гитлера в Гамбурге 17 августа, то есть за два дня до голосования. Выбор города был не случаен: именно в Гамбурге на предыдущем плебисците в ноябре 1933 года поддержка режима оказалась заметно ниже среднего по стране, и нацистское руководство рассчитывало личным присутствием фюрера переломить настроения ганзейского города. День выступления был фактически объявлен неофициальным общегосударственным праздником, а речь транслировалась по радио на миллионы приёмников по всей стране, к тому моменту в Германии было зарегистрировано порядка 4,3 миллиона радиоточек.

Процедура голосования

Сама процедура голосования по сравнению с ноябрем 1933 года была заметно упрощена: постановление о её проведении от 3 августа 1934 года содержало всего пять параграфов и образец бюллетеня. На листе избиратель сначала видел полный текст указа рейхсканцлера от 2 августа и первого параграфа правительственного решения о главе государства, а затем собственно вопрос, сформулированный так: «Должность рейхспрезидента объединяется с должностью рейхсканцлера. Вследствие этого прежние полномочия рейхспрезидента переходят к фюреру и рейхсканцлеру Адольфу Гитлеру. Он определяет своего заместителя. […] Согласен ли ты, немецкий мужчина, и ты, немецкая женщина, с порядком, установленным этим законом?» Внизу бюллетеня располагались два одинаковых по размеру кружка для отметки, слева под заголовком «да», справа под заголовком «нет».

При этом формально сохранялась система голосования, унаследованная от Веймарской республики: избирательные участки, кабины для тайного голосования, урны, избирательные комиссии. Однако на практике тайна голосования систематически нарушалась. У входа на избирательные участки нередко дежурили штурмовики, а в отдельных случаях местные организации и трудовые коллективы принудительно приводили своих членов к урнам. Кое-где кабины для тайного голосования попросту убирали, а над входом вывешивали плакаты с угрожающими надписями вроде «сюда заходят только предатели», чтобы отбить у избирателей желание голосовать тайно, то есть, по умолчанию, против правительства. Часть бюллетеней оказывалась заранее промаркированной как «да», а испорченные бюллетени нередко засчитывались в пользу правительства, равно как и часть голосов «нет» задним числом переписывалась в «да». В некоторых избирательных округах итоговое число зафиксированных голосов, по данным современных исследований, даже превышало реальное число имевших право голоса. Известен и случай в посёлке Бад-Дирсдорф в Силезии, где на следующий день после голосования были обнародованы имена проголосовавших «против», что должно было послужить публичным предупреждением всем несогласным.

Итоги голосования

Согласно официальным данным Имперского статистического управления, впоследствии опубликованным в «Статистическом ежегоднике германской империи» за 1934 год, из 45 552 059 человек, имевших право голоса, в голосовании приняли участие 43 568 886, что дало явку в 95,65 процента. Из этого числа 873 668 бюллетеней, или 2,01 процента, были признаны недействительными. Из оставшихся 42 695 218 действительных голосов за объединение постов высказались 38 394 848 человек, то есть 89,93 процента, против же проголосовали 4 300 370 человек, или 10,07 процента. Если же считать голоса «за» не от числа действительных бюллетеней, а от общего числа имевших право голоса, то доля поддержавших закон составляла 84,29 процента, а совокупность голосов «против» и признанных недействительными бюллетеней достигала примерно пяти миллионов человек, цифра, которую современники, в частности берлинский литературовед Виктор Клемперер, тайно ведший дневник в условиях преследования как лицо еврейского происхождения, называли красноречивым «моральным поражением» режима на фоне его формальной победы.

Для сравнения, на предыдущем плебисците в ноябре 1933 года, посвящённом уже свершившемуся выходу Германии из Лиги Наций, поддержка составила 95,08 процента действительных голосов, а доля голосовавших против была в два с лишним раза ниже, чем в 1934 году. Именно это сопоставление и делало результат августовского референдума неприятным сюрпризом для самого нацистского руководства. Йозеф Геббельс записал в дневнике, что первые поступавшие сводки выглядели удручающе, положение выправлялось лишь постепенно, и в итоге удалось получить немногим более 38 миллионов голосов «за», хотя он рассчитывал на большее; виновными в недоборе голосов он назвал недостаточную работу с католическим населением, возложив ответственность на идеолога партии Альфреда Розенберга. Впрочем, даже с поправкой на все манипуляции и нарушения результат голосования отражал реальный факт: подавляющее большинство немцев на тот момент действительно поддерживали Гитлера, причём во многих случаях с искренним воодушевлением, а не только под давлением обстоятельств.

География голосования оказалась крайне неравномерной. Наивысшую поддержку продемонстрировала консервативная и аграрная Восточная Пруссия, родина Гинденбурга, где, по официальным данным, за проголосовало около 96 процентов участников. Напротив, в крупных промышленных городах и там, где были сильны традиции рабочего движения или конфессиональная, прежде всего католическая, идентичность, показатели поддержки оказывались заметно ниже среднего. Худший результат по стране показал Гамбург, где «да» сказали лишь около 79,6 процента голосовавших, а против высказались 20,4 процента, то есть примерно каждый пятый. В Берлине доля голосов «против» составила 18,5 процента, причём во всех без исключения городских округах она превышала 10 процентов, а в бывшем коммунистическом квартале Веддинг против проголосовал почти каждый пятый избиратель. Похожая картина наблюдалась и в промышленном Вуппертале, где местный гауляйтер национал-социалистов вынужден был признать разочаровывающие итоги: партия получила на 40 392 голоса «за» меньше, чем на предыдущем плебисците 1933 года, а на одном из избирательных участков против высказались целых 42 процента голосовавших. Гауляйтер Гамбурга Карл Кауфман в письме заместителю Гитлера Рудольфу Гессу от 27 августа назвал местный результат «глубочайшим разочарованием» за всю свою партийную карьеру.

Восприятие результатов в Германии и за рубежом

Реакция внутри Германии колебалась между официальным ликованием и скрытым разочарованием. Партийное новостное агентство постаралось представить неожиданно высокую долю голосов «против» как «полезное напоминание» о работе, которую партии ещё предстоит проделать, а «Фёлькишер беобахтер» указывал, что в Лейпциге и Гамбурге, по его словам, сохранились «отдельные очаги коммунизма», которым государство намерено уделить особое внимание.

За рубежом на итоги голосования также обратили пристальное внимание. Французская пресса писала о всеобщем удивлении неожиданно большим числом голосов «против» и воздержавшихся, поскольку никто не рассчитывал на подобный масштаб несогласия. Австрийские газеты, публиковавшиеся в условиях уже собственного авторитарного режима, но вне прямого нацистского контроля, отмечали, что, несмотря на террор, запугивание и мастерски организованную пропаганду, а также своевременно, буквально накануне голосования, обнародованное завещание Гинденбурга, в стране всё же нашлось сравнительно много людей, решившихся сказать «нет». Венская газета «Der Wiener Tag» в номере от 21 августа писала о подлинном мужестве, которое требовалось для того, чтобы проголосовать против, испортить бюллетень или вовсе не явиться на участок, ведь подобный шаг означал риск для собственной жизни и благополучия близких, и подчёркивала, что примерно каждый шестой житель страны, а в городах едва ли не каждый третий, всё же проявил подобную решимость.

Правовые и политические последствия

Формально референдум не изменил уже существовавшего положения дел, поскольку Гитлер фактически исполнял полномочия главы государства с самого момента смерти Гинденбурга. Тем не менее, с юридической точки зрения голосование довершило и легитимировало процесс, который историки называют становлением «государства фюрера». Отныне, выступая под официальным титулом «фюрер и рейхсканцлер», Гитлер получил право самостоятельно назначать и увольнять министров, распускать рейхстаг и, что особенно существенно, стал верховным главнокомандующим всеми вооружёнными силами страны, той самой должностью, присягу на верность которой военные принесли ему ещё до официального проведения голосования. После того как в течение предыдущих полутора лет были устранены рейхстаг как реальный законодательный орган, самостоятельные земли и рейхсрат, объединение президентского и канцлерского постов убрало с политической сцены последний формально независимый республиканский институт.

Показательно, что сама процедура прямого всенародного голосования, некогда с энтузиазмом воспринятая нацистским руководством после успеха ноябрьского плебисцита 1933 года, после августа 1934 года оказалась фактически заброшена. Разочаровывающий по нацистским меркам результат, зафиксированный в самом факте почти пятимиллионного протестного голосования, убедил партийную верхушку в рискованности подобных инструментов: следующий общегерманский плебисцит состоялся лишь в апреле 1938 года, будучи приурочен к аншлюсу Австрии, и был устроен уже значительно более жёстко контролируемым образом. Выборы в рейхстаг 1936 года нацистская пропаганда предпочитала именовать «всенародным голосованием», хотя формально никакого референдума в тот раз не проводилось: избирателям предлагался лишь безальтернативный список НСДАП. Историки видят в этом отходе от инструмента прямого плебисцита прямое следствие итогов августовского голосования 1934 года: режим предпочёл впредь полагаться на управляемый однопартийный рейхстаг как на более предсказуемый и надёжный способ демонстрации формального единства народа и вождя.

Референдум 19 августа 1934 года занимает особое место среди инструментов, с помощью которых национал-социалистический режим стремился облечь свою власть в одежды народного волеизъявления. С формально-юридической точки зрения он завершил многоступенчатый процесс сосредоточения всей полноты государственной власти в руках Адольфа Гитлера, начатый ещё назначением его рейхсканцлером в январе 1933 года и ускоренный чрезвычайными законами того же года. При этом неоднородность результата, заметно более скромного по сравнению с предыдущим голосованием 1933 года и резко колебавшегося от региона к региону, свидетельствует о том, что даже в условиях жёсткой диктатуры и практически полного контроля над информационным пространством в немецком обществе сохранялись очаги сдержанности и несогласия.

Подписывайтесь на мой тг-канал "Мир на штыках"