-Веритас Рацио. 28 лет.

-Гайд. На данный момент связан контрактом с Favonius.

-Веритас Рацио обладает внешностью, которую сложно назвать неприметной, но и классически красивой тоже. Высокие, резкие скулы, прямой нос, вечно сведённые к переносице тёмные брови. Под левым глазом небольшая родинка, единственная асимметричная деталь на его лице. Глаза цвета старого золота с карминовым ободком у самого зрачка. Его волосы густые, тёмно-фиолетовые, слегка вьющиеся у кончиков, Рацио обычно закалывает их заколкой с золотой лавровой ветвью. Гайд двигается так, будто каждое движение просчитано заранее: никакой лишней жестикуляции, дерганных движений. Кожа бледная, что говорит о долгих часах, проведённых в лабораториях и архивах корпоративных баз, а не под солнцем улиц.

В выборе одежды Рацио довольно придирчив, он предпочитает официальный стиль. Поверх простой водолазки или рубашки он носит жилет из плотного матового текстиля. Также почти всегда одевает короткие чёрные перчатки с укреплёнными костяшками и скрытым портом для диагностики. Носит облегающие чёрные брюки и высокие сапоги на плоской подошве, достаточно удобные, для длительного пребывания стоя.

-Если бы логика могла ходить, она ходила бы с выражением лица Веритаса Рацио, то есть с гримасой вечного, утомлённого разочарования. Он не видит смысла тратить время на заискивания, когда вокруг столько непростительной глупости. Веритас знает о своём интеллекте, но относится как к инструменту, который обязан работать на полную, потому что иначе зачем он вообще дан. Рацио почти никогда не повышает голос. Его главное оружие - это интонация. Одна и та же фраза "Вы уверены, что это ваше окончательное заключение?" может прозвучать как проявление вежливого интереса, а может как приговор, после которого хочется перепроверить всю свою жизнь, начиная с выбора специализации.

Свою эмпатию он не демонстрирует. Веритас её почти стыдится, но она есть, и она сильнее, чем ему хотелось бы. Несмотря на свою холодность, он не способен пройти мимо тонущего (в прямом и переносном смысле) эспера. Его эмпатия, усиленная природой гайда, заставляет его чувствовать чужую боль как свою собственную, появляющуюся в раздражении. За этим раздражением, если копнуть глубже, скрывается нежелание видеть, как гибнут талантливые люди, но копать Рацио никому не позволит.

-Рацио родился в семье исследователей, работавших на Sumerytech. Это был стабильный средний научный персонал. Отец - нейрофизиолог, мать - генетик. Они познакомились в одной лаборатории и остались жить вместе скорее по привычке двух людей, которые понимают друг друга с полуслова, чем по большой любви. Их квартира в корпоративном жилом блоке была забита распечатками статей, старыми чипами с данными и книгами - настоящими, бумажными, которые стоили целое состояние. Рацио до сих пор помнит запах этой бумаги: сухой, немного пыльный, с металлическим оттенком типографской краски.

Детство, насколько оно вообще у него было, прошло под гул серверов и тихие разговоры родителей за ужином о вещах, которые семилетнему ребёнку слышать не следовало. Пробуждение Веритаса случалось раньше среднестатистического срока, когда ему было 11. Слишком интенсивная эмпатия в неокрепшем мозгу сработала как короткое замыкание, что и сказалось в дальнейшем на Рацио. От потока чужих ощущений он защитился рассудком. Эмоции были хаосом, неконтролируемым и выматывающим, а факты - тем, что можно разложить по полкам, проверить, доказать. Он вцепился в логику, как тонущий вцепляется в доску.

Родители пытались скрыть его от корпорации, они слишком хорошо знали, что Sumerytech делает с детьми с высоким потенциалом эмпатии. Поэтому до четырнадцати лет Рацио официально не существовал как пробуждённый. Его способности скрывали, данные о нём не вносили в реестр. Мать и отец подделывали медицинские карты, пытаясь обезопасить сына. Они рисковали всем, но делали это молча, просто методично защищали сына от системы, частью которой сами являлись.

А потом они перестали выходить на связь, когда Рацио было пятнадцать. Он пришёл из учебного корпуса, Sumerytech всё же требовала, чтобы дети сотрудников проходили стандартное обучение, и нашёл квартиру пустой. Ни тел, ни следов борьбы, просто отключён доступ к их аккаунтам во внутренней сети, стёрты данные о допуске в лабораторный сектор, а в жилом реестре появилась пометка: "Переведены в филиал. Адрес не разглашается". Рацио не стал искать. Он любил их, но уже тогда понимал, если Sumerytech решила кого-то убрать, единственный способ выжить самому, не подавать признаков того, что ты заметил пропажу.

Он остался один в квартире, забитой бумажными книгами и чипами с данными, которые больше некому было читать. Корпорация платила стипендию сиротам сотрудников при условии, что они продолжат обучение и подпишут контракт. Рацио подписал, не читая, к тому моменту он уже знал, что его подпись ничего не стоит. Важно лишь то, что он может предложить взамен.

Рацио бросился в учёбу с голодом, который нельзя было объяснить одним лишь стремлением к знаниям. Это была попытка найти ответ, которого ему не дали родители: "Почему вообще всё устроено так? Почему эсперы выгорают, почему гайды ломаются под чужими эмоциями, почему корпорации тратят миллиарды на выращивание идеальных солдат, но не вкладывают ни гроша в то, чтобы сделать их жизнь дольше тридцати лет?" У него были вопросы, и он верил, тогда ещё верил, что академическая среда даст ответы.

Его образование было собраннием всего, до чего он мог дотянуться. Формально он числился на нейрофизиологии, но ходил на лекции к генетикам, к биоинженерам, к специалистам по искусственным нейросетям. Если знание существует, оно должно быть получено - так считал Веритас. В двадцать с небольшим он уже публиковал статьи под псевдонимом. Он получал предложения о сотрудничестве, отклонял их, отправлял контрпредложения с неприемлемыми условиями. Он хотел работать так, как считал правильным, поэтому не собирался соглашаться на меньшее. А это редко совпадало с корпоративной политикой.

Разочарование в академической среде пришло не резко. Однажды на конференции в закрытом корпоративном кампусе он увидел, как его бывший преподаватель, человек с тремя докторскими степенями, представляет доклад о "допустимом проценте потерь среди пробуждённых". В зале сидели люди в костюмах и кивали. Рацио встал, задал вопрос, на который ему не ответили, и больше не появлялся ни в одном академическом учреждении. Он понял, что исследования, которые ведутся под контролем корпораций, служат не поиску истины, а обогащению. Это был первый и последний раз, когда он почувствовал себя преданным.

Favonius заметила его не сразу. А когда заметила, не стал предлагать контракт. Вместо этого ему прислали досье на эспера, от которого отказались многие штатные гайды корпорации. Это был просто файл с пометкой: "Если сможете, мы пересмотрим наше сотрудничество". Рацио смог.

Рацио не стал штатным сотрудником, он никогда им не становится. Но Favonius оказалась единственной корпорацией, которая хотя бы иногда была готова слушать. Не всегда соглашаться, не всегда действовать так, как он считал нужным, но она умела слушать и менять протоколы, когда он предоставлял достаточно доказательств. Для человека, который привык, что его выводы игнорируют, это было неожиданно, почти подозрительно, но он остался на условиях внештатного консультанта, с правом отклонить любой заказ и исчезнуть в любой момент. Favonius не пыталась его удержать. Возможно, именно поэтому он до сих пор здесь.

- Рацио не любит полную темноту. В помещении, где он спит, всегда горит хотя бы один тусклый источник света: экран планшета в режиме ожидания, индикатор зарядки, что угодно.

В его временном жилье всегда есть хотя бы одна бумажная книга. Это дорого, непрактично, но Рацио продолжает покупать их - старые, потрёпанные, иногда с пометками на полях, сделанными предыдущими владельцами, потому что они напоминают ему о родителях.

Веритас пьёт некрепкий чёрный чай без сахара. Кофе он не предпочитает из-за того, что кофеин в больших дозах делает эмпатический сигнал смазанным, он понял это опытным путём ещё в студенческие годы. В его временном жилье всегда есть чайник и запас чая, а вот кофе он держит только для гостей.