Книгу с таким названием на полках российских книжных встретят неоднозначно. Читатели, ностальгирующие по социальной заботе мудрой компартии если не с бешенством, то с недоумением пройдут мимо; согласные с курсом последних лет воспримут книгу как пасквиль; и даже читающая молодёжь засомневается — не о борьбе ли с ветряными мельницами пойдёт речь? Книга предназначена для особой аудитории, у которой идеологическая горячка только началась или длится и не заканчивается уже долго, для нащупавших несправедливость победы пластмассового мира над вечными ценностями. Им для удовлетворения не хватает лишь одной концепции, и философ Николай Герасимов предлагает таким недостающий элемент — идеал свободы, воплотившийся в истории русских анархистов.

История русского анархизма предстаёт в книге деконструкцией властных отношений в обществе и попыткой излечиться от государства внутри себя. При этом у каждого из либертариев, столкнувших свободу и реальность, свой неповторимый стиль. Русские анархисты били по слабым местам Левиафана, удерживающего старый порядок: призывной армии, сонной бюрократии, патриархальной мифологии, искусственному неравенству и фарисейству Церкви. Многое из того, с чем они боролись, к сожалению, остаётся с нами до сих пор, но на уровне идей им уже нанесён серьёзный удар. Героями книги оказались как всем знакомые князь Пётр Кропоткин и граф Лев Толстой, так и философы Алексей Боровой и братья Гордины, малоизвестный неонигилист Андрей Андреев и анархо-феминистка Эмма Гольдман, и прочие фантазёры, эстеты, изобретатели, одним словом, анархисты и просто свободные по духу люди. В сумме же книга — убедительное свидетельство в пользу богатства русской политической либертарной философии, сочетающее в себе стройное повествование и, косвенно, личное переживание автора о свободе во всех её проявлениях.

Пути анархистов логично перетекают один в другой: вот Кропоткин обустроился в советской России и познакомился с Гольдман, вот уже его похоронами занимается Боровой, Максимов, та же Гольдман, тут же мистические анархисты и биокосмисты создают долгоиграющие концепции, постепенно двигаясь на запад; но и в СССР остаётся виток анархизма, который дотягивается до диссидентского движения — в лице Андрея Андреева. Так перед читателем разворачивается целая традиция: каждый из героев раскрывается друг в друге и при этом перечёркивает идеи своих коллег по «анархистскому цеху». Несогласие с Кропоткиным выражает Боровой, в полемику с которым вступает рыцарь «Ордена света» Алексей Солонович, продолжатель мистической традиции русского анархизма, которую перерос Николай Бердяев и которую не принимали толстовцы. У каждого в связи с этим возникает своё пёстрое определение свободы и анархии: свобода в любви, общество без угнетения и принуждения, свобода от смерти и тесноты Земли, свобода в Боге или свобода в его отрицании. Герасимов намеренно собрал анархистский калейдоскоп, который не позволяет читателю вынести однозначное суждение, например, анархисты — аморалы; — революционеры; — безбожники; — коммуняки; и другие штампы. Лишь один штамп допустим: единство свободы кроется в цветущей разности.

При этом, передавая друг другу эстафету, анархисты из книги запоминаются именно как персонажи. Герасимов умело выстраивает нарратив, где героя продолжают его идеи, и они же подталкивают к новым подвигам. Начинается книга с князя Кропоткина, который за жизнь успел побывать на службе у русского императора, попасть в Петропавловскую крепость, сбежать оттуда, познакомиться с Лениным и стать классиком анархизма. Заканчивается идеологом анархо-синдикализма Григорием Максимовым, выходцем из Смоленской деревни, воевавшим в красной армии, участвовавшим в Кронштадтском восстании, эмигрировавшим в США и ставшим продолжателем русской анархистской традиции за рубежом. Свобода предполагает динамику, поэтому и книга читается свободно, легко, как сказочное повествование без препятствий. По всей видимости, в этом кроется неприятная неожиданность для тех, кто ждёт критического и взвешенного обзора идеологии свободы на русской почве — нет, книга скорее нарративное повествование о свободолюбивых, страдающих и борющихся людях, где идеи лишь продолжают и сопровождают действия героев. Герасимов сам признаётся в интервью изданию «Горький», что отбирал персонажей в том числе по их мемности, чтобы читатель не уставал, успел познакомился со всей палитрой русского анархизма. Так что на страницах книги Бакунин появляется только мельком, Махно и Волин упоминаются лишь как косвенные фигуры, но внимание, к удивлению, уделяется, по сути, художникам, мистическим анархистам, похожим скорее на декадентский феномен серебряного века, чем на теоретиков. Точно так же можно сказать о группе имморталистов-биокосмистов-вулканистов, первостепенно значимых эстетически. Пожалуй, выбор в их пользу добавляет больше красок. Анархизм — это целая жизнь, говорит автор, он во всём, от Бога до революции, от поэтических собраний до лекций о женской эмансипации. Но читателю самому необходимо рассмотреть обратную сторону выдвигаемых героями тезисов, что в некоторых случаях непростая задача, требующая погружения в литературу.

Необходимо отметить и третью особенность — книга концентрируется на временном промежутке с 1880-х по 1930-е, с очевидным решением уделить больше внимания событиям чуть-чуть до и чуть-чуть после 1917 года. Временное погружение позволяет узнать разные стороны общественной и интеллектуальной жизни конца имперского периода, нагнетание обстановки в уже советской России, раскол между анархистами и большевиками. Общественные потрясения начала века в целом оказываются лакмусовой бумажкой идейного наполнения русского анархизма, в котором обнаруживается материал, достаточный и для современного осмысления. Вопросы либертарной педагогики и идентичности личности братьев Гординых, раскрепощение женщины и сексуальное просвещение в подаче Гольдман, переосмысление смысла жизни и смерти как постоянные темы А. Святогора, идея взаимопомощи и кооперации как двигатель социального развития и эволюции в принципе, развиваемые Кропоткиным — здесь и сейчас это заботит современных интеллектуалов, а родилось уже более столетия назад, в эпоху больших преобразований, общественных переломов именно в среде русских интеллектуалов. И раз актуальность поставленных тем не спадает, нетрудно сделать вывод, что вечный философский вопрос о свободе всегда будет требовать ответа, размышления, поиска. Опыты русского поля экспериментов представлены в книге Герасимова: истории многих, битых сапогом, замученных, но в конечном счёте идейно опрокинувших с себя майора государства. Несмотря на полную зачистку русской анархистской и в целом либертарной традиции, мы можем надеяться, что в нашем обществе вновь найдутся те, кто скажут новое слово в либертарной, то есть исконно русской политической мысли.

Отдельно хотел бы подчеркнуть, что для либертарианцев эта книга особенно важна. Она позволяет осмыслить, в чём же конкретно либертарианец не анархист и анархист не либертарианец, как мы понимаем свободу и как реализуем в своей жизни.

Если взаимопонимание между анархо-капиталистами, отстаивающие индивидуальную свободу как первостепенно значимую, и анархистами левого толка и достижимо, то минархисты, принимающие власть и властные отношения как необходимые и порой естественные, от них существенно дальше. Либертарианская и анархистская антропология порой также коренным образом отличается, особенно в вопросе субъектности человека и оснований для этого, из чего возникают и противоречия по организации общества.

Лёгкий туман неясности развеивается. Либертарианец, прочитав книгу, выдохнет и скажет: «Да, мы разные». Но за этим не следует отказ от русской либертарной традиции, но только критическое её осмысление, а также вдохновение от глубин познания свободы в себе и обществе, которые нам ещё предстоит открыть.

В мрачном 1943 году, в разгар Второй мировой войны и Холокоста, когда самое могущественное правительство в истории США объединилось с одной тоталитарной державой, чтобы победить другую, три выдающиеся женщины опубликовали книги, которые можно считать истоком современного либертарианского движения. Биограф Изабель Патерсон, Стивен Кокс, писал, что «женщины сыграли в создании либертарианского движения более значимую роль, чем в создании любого другого политического движения, не сосредоточенного исключительно на правах женщин».

Роза Уайлдер Лейн, дочь Лауры Инглз Уайлдер, автора «Маленького домика в прерии» и других произведений о независимости американских первопроходцев, опубликовала проникновенное историческое эссе «Открытие свободы». Изабель Патерсон, писательница и литературный критик, написала книгу «Бог машины», в которой утверждала, что индивидуализм является источником прогресса в мире. Самая известная из них, Айн Рэнд, выпустила роман «Атлант расправил плечи».

Эти женщины были очень разными. Лейн можно назвать олицетворением традиционной Америки — она была дочерью популярной летописцы жизни на фронтире. После Первой мировой войны Лейн путешествовала по Европе как журналистка и долгое время жила в Албании. Патерсон родилась в бедной фермерской семье в Канаде. Она переехала в Ванкувер, затем в Нью-Йорк, где стала известной газетной обозревательницей. Айн Рэнд родилась в царской России и, эмигрировав в США после прихода к власти коммунистов, решила писать романы и киносценарии на английском языке.

Эти три женщины стали подругами, хотя впоследствии пришли к разногласиям по религиозным и политическим вопросам. К тому времени американская традиция индивидуализма была возрождена, и либертарианское движение уже зарождалось.

Тем не менее, Патерсон, Лейн и Рэнд были далеко не первыми женщинами-либертарианками, выступавшими за индивидуальные права.

Идеи равенства и индивидуализма, которые привели к появлению капитализма и расцвету республик в XVIII веке, естественным образом побудили людей задуматься о правах женщин и рабов, особенно афроамериканцев в США. Не случайно феминизм и аболиционизм зародились на фоне Промышленной, Американской и Французской революций. Феминистка и аболиционистка Ангелина Гримке писала в 1837 году в письме к Кэтрин Бичер: «Я обнаружила, что борьба против рабства — это высшая школа морали в нашей стране, где права человека изучаются, понимаются и преподаются лучше, чем где-либо ещё».

Мэри Уоллстонкрафт (жена Уильяма Годвина и мать Мэри Шелли, автора «Франкенштейна») ответила на «Размышления о Французской революции» Эдмунда Бёрка, написав трактат «Защита прав человека», где утверждала, что «неотъемлемое право человека — это такая степень гражданской и религиозной свободы, которая совместима со свободой каждого другого человека, находящегося с ним в общественном договоре».

Спустя всего два года, в 1792 году, она опубликовала «Защиту прав женщины», задаваясь вопросом: «Не является ли противоречивым и несправедливым подчинение женщин, когда мужчины борются за свою свободу?»

Женщины, участвовавшие в американском движении за отмену рабства, также подхватили феминистические идеи, основывая свои аргументы на концепции самопринадлежности, то есть права человека владеть самим собой. Ангелина Гримке строила свою борьбу за отмену рабства и за права женщин на либертарианских принципах Джона Локка: «Человеческие существа обладают правами, потому что они обладают моральной природой; права всех людей проистекают из их моральной сущности, и, поскольку все люди обладают одной и той же моральной природой, они по сути имеют равные права... Если права основаны на нашей моральной природе, то само по себе различие полов не даёт мужчинам больше прав и обязанностей, чем женщинам».

Её сестра, Сара Гримке, также выступала за права чернокожих и женщин. Она критиковала англо-американский юридический принцип, согласно которому жена не несла ответственности за преступления, совершённые по приказу или в присутствии мужа. В письме в Бостонское женское общество за отмену рабства она писала: «Трудно придумать закон, который лучше способствовал бы разрушению ответственности женщины как морального существа и свободного агента». В этом заявлении она подчёркивала главный индивидуалистический принцип: каждый человек несёт ответственность за свои поступки, и только индивидуум может нести такую ответственность.

Декларация чувств, принятая на исторической Сенека-Фоллской конвенции в 1848 году, сознательно повторяла форму и либеральные идеи Декларации независимости США, расширяя её положения на утверждение, что «все мужчины и женщины сотворены равными» и обладают неотъемлемыми правами на жизнь, свободу и стремление к счастью. В документе отмечалось, что женщины лишены моральной ответственности из-за отсутствия у них юридического статуса, и заключалось, что женщины были «лишены своих самых священных прав» несправедливыми законами.

Эта классически либеральная, индивидуалистическая ветвь феминизма продолжалась в XX веке, когда феминистки боролись не только за право голоса, но и за сексуальную свободу, доступ к контрацепции, право владеть имуществом и заключать контракты.

К числу либертарианских феминисток конца XIX — начала XX века относились Вольтаирина де Клэйр, Лиллиан Харман и Сюзанна ЛаФоллетт. Венди МакЭлрой собрала их работы в сборнике «Свобода, феминизм и государство: Обзор индивидуалистического феминизма». Джоан Кеннеди Тейлор продолжила развитие этой идеи в своей книге 1992 года «Возвращение в мейнстрим: Переоткрытие индивидуалистического феминизма».

Либертарианец неизбежно должен быть феминистом, если понимать под этим защиту равенства перед законом для всех людей, независимо от пола, хотя, к сожалению, многие современные феминистки далеки от либертарианства. Либертарианство — это политическая философия, а не руководство по жизни. Либертарианец и либертарианка могут заключить традиционный брак, где муж работает, а жена нет, но это их добровольный выбор. Единственное, что утверждает либертарианство, — это их политическое равенство и полное право выбирать удобный им образ жизни.

Автор: Дэвид Боаз (1953—2024) — либертарианский пистаель, бывший старший научный сотрудник либертарианского аналитического центра «Институт Катона».

С момента прихода Трампа к власти в интернете словно открылся портал в прошлое, откуда разномастные эксперты принялись провозглашать: «Эпоха неправильных общих правил закончилась! Вообще, это было лицемерие! Теперь наступает время настоящего права сильного!».

На этом месте стоило бы задуматься. Почему? Потому что всё это звучит эффектно и вызывающе — но лишь если игнорировать историю и причины появления самих общих правил.

Безусловно, право сильного может работать. Однако история показывает, что общества, переходившие от него к общим правилам, неизменно оказывались более успешными. Вот ключевые причины, почему это происходило:

— Масштаб. С ростом населения и усложнением социальных структур прямое насилие неизбежно становилось менее эффективным.

— Необходимость кооперации. С развитием общества люди осознали, что сотрудничество (например, в земледелии, торговле, обороне) выгоднее постоянного конфликта. Право сильного, напротив, удерживало людей в состоянии войны по Гоббсу.

— Снижение транзакционных издержек. Общие правила уменьшают неопределённость, насилие и риски, что способствует экономическому росту.

— Появление частной собственности. Закрепление прав на имущество требовало отказа от постоянной конфронтации и перехода к правовым механизмам.

Современный взгляд: теория игр

Тут нам на помощь приходит теория игр. Она помогает объяснить этот переход через анализ того, как люди принимают решения в ситуациях, когда их выбор влияет на других. Рассмотрим классический пример — дилемму заключённого:

— Два человека могут либо сотрудничать, либо предать друг друга.

— Если оба сотрудничают, они получают умеренную выгоду (например, 3 балла каждому).

— Если один предаёт, а другой сотрудничает, предатель получает максимальную выгоду (5 баллов), а сотрудник — ничего (0 баллов).

— Если оба предают, они получают минимальную выгоду (1 балл каждому).

В однократной игре предательство (аналог права сильного) может быть рациональным выбором, поскольку оно обещает большую выгоду при определённых условиях. Однако в реальной жизни люди взаимодействуют многократно — это так называемые повторяющиеся игры. В таких условиях стратегия сотрудничества (следование общим правилам) становится более выгодной, потому что:

— Долгосрочная выгода: постоянное сотрудничество приносит стабильный доход (например, 3 + 3 + 3 в каждом раунде), тогда как предательство ведёт к взаимному наказанию и потерям (1 + 1 + 1).

— Равновесие Нэша: это состояние, при котором никто не хочет менять свою стратегию, если другие её придерживаются. Сотрудничество может стать равновесием, если люди доверяют друг другу и ожидают ответного сотрудничества.

В обществе общие правила играют роль механизма, который поощряет сотрудничество и наказывает предательство (например, через законы и санкции). Это делает соблюдение правил выгодным для всех в долгосрочной перспективе, что и объясняет эволюцию от права сильного к праву закона.

Исторический пример: Римская империя

Проблема восхищения правом сильного в том, что оно неизбежно ведёт к социальному регрессу, ввергая общество в хаос гоббсианской войны — борьбы всех против всех.

И вот интересный момент. Многие сторонники права сильного обожают размышлять о Римской империи. Однако именно Римская империя — яркий пример перехода от права сильного к общим правилам.

В 509 году до нашей эры, после свержения последнего царя Тарквиния Гордого, Рим стал республикой. Власть одного правителя уступила место системе законов и выборных должностных лиц — консулов и сенаторов. Конфликты между плебеями и патрициями решались через правовые реформы, такие как Lex Hortensia (287 год до н. э.), что способствовало созданию устойчивого общественного баланса.

Причём правильность такого перехода осознавали даже те, кто обладал реальной силой. Отказавшись от части своих привилегий, они взамен получали легитимность и долгосрочную стабильность.

Nidheg, член ЛПР

Но отцы-основатели были в смятении. Многие из них поддерживали открытую иммиграционную систему из-за своей приверженности идеалам Просвещения. Недавно обретшие независимость Соединенные Штаты были заселены иммигрантами из Европы и африканскими рабами. Политические, правовые и экономические институты колоний принадлежали англичанам, но в 1790 году только около 60 процентов белого населения было английского происхождения, в то время как остальные были в основном шотландцами, ирландцами, шотландско-ирландскими немцами и валлийцами. Когда была написана Конституция, иммиграция уже сделала Соединенные Штаты самым пёстрым в этническом, расовом и религиозном отношении обществом в западном мире, и отцы-основатели ожидали, что так будет продолжаться и дальше.

Опасения правых по поводу ассимиляции сохранялись и в конце XIX-го, и начале XX-го веков. Также были опасения и у левых, что иммиграция замедляет превращение Соединенных Штатов в объединенное профсоюзами государство всеобщего благосостояния, готовое в конечном итоге прийти к социализму. Карл Маркс, Фридрих Энгельс и их американские последователи предупреждали, что разнообразие, вызванное иммигрантами, снижает солидарность трудящихся, и что эта проблема будет сохраняться до тех пор, пока границы Соединенных Штатов продолжат быть практически открытыми. В то же время большая часть прогрессивного американского общества и другие сторонники ограничения иммиграции приняли идеологию евгеники и были обеспокоены тем, что иммигранты привносят неполноценные генетические черты, которые подорвут процветание Америки, уменьшив поддержку демократических институтов.

Сегодня поддержка иммиграции ассоциируется с политическими левыми. Однако в то время иммигранты были препятствием на пути реализации демографических планов левых реформаторов. В целом влияние иммиграции на американскую политику в большей степени подтвердило опасения Маркса и Энгельса, чем Джефферсона и Джея. Когда число иммигрантов было велико, американское правительство росло медленнее, а членство в профсоюзах было ниже. Только после того, как Конгресс положил конец открытой иммиграции из Европы, размер и сфера влияния американского правительства резко расширились.

Профсоюзы против иммиграции

С 1820 по 1921 год среднегодовое число иммигрантов в Соединенные Штаты составляло около 0,66 процента от общего числа населения. С 1922 по 1967 год, когда иммиграция была наиболее ограниченной в истории Америки, средний приток иммигрантов составлял 0,14 процента от численности постоянного населения в год, что на 79 процентов меньше. С 1968 года, когда иммиграционное законодательство было либерализировано, средний приток иммигрантов увеличился до 0,3 процента от общего числа постоянного населения в год, что более чем в два раза превышает приток в период ограничений, но все еще менее чем в два раза меньше периода открытой иммиграции в 19-м и начале 20-го веков.

Фридрих Энгельс писал, что иммигранты в Соединенных Штатах «делятся на разные национальности и не понимают ни друг друга, ни, по большей части, языка своей страны». Более того, американская «буржуазия знает… как натравливать одну национальность на другую: евреев, итальянцев, богему и т. д. на немцев и ирландцев, и всех друг на друга». Он утверждал, что открытая иммиграция надолго задержит социалистическую революцию, поскольку «американская буржуазия» поняла, что «этих проклятых голландцев, ирландцев, итальянцев, евреев и венгров будет гораздо больше, чем мы хотим; и, в довершение всего, возвышается на фоне Джон Чайнамен».

Действительно, американские мясокомбинаты и сталелитейщики в конце 19-го и начале 20-го веков намеренно нанимали работников с разным национальным, этническим и расовым происхождением, чтобы лишить их возможности создавать профсоюзы. Более разнообразное происхождение усложняло процесс организации и объединения в профсоюзы. Между тем члены профсоюзов в Соединенных Штатах, как правило, выступали против иммиграции и использовали почти любую возможность, чтобы выступить за закрытие границ.

В отличие от профсоюзных движений в других странах, в конце 19-го и начале 20-го веков в Соединенных Штатах членство в профсоюзах росло медленно и в основном среди квалифицированных работников. Сэмюэль Гомперс был основателем и главой антисоциалистической Американской федерации труда (AFL), части антиреволюционного реформистского движения, которое его более радикальные противники насмешливо называли «медленноциалистами». Он поддерживал все основные антимигрантские законы, обсуждавшиеся в Конгрессе, от Акта об исключении китайцев в 1882 году до Закона о национальном происхождении в 1924 году. Гомперс начал с того, что нацелился на исключение китайских и японских рабочих, но в конечном итоге расширил свои взгляды, включив в них даже белых европейских иммигрантов, таких, как он сам (Гомперс был из Британии). И он не был одинок в этой идее. Теренс Паудерли, глава организации «Рыцари труда», поддержал запрет на трудовую миграцию из Франции в Канаду в 1896 году. Чтобы не отстать от конкурентов, Американская федерация труда, возглавляемая Гомперсом, проголосовала в 1897 году за введение запрета на въезд неграмотных иммигрантов с перевесом 5 к 1. Группа даже выступила со своими антимигрантскими аргументами на Международном социалистическом конгрессе в Амстердаме в 1904 году.

Гомперс и главы других антимигрантских профсоюзов были правы, полагая, что иммигранты затрудняют их усилия по объединению в профсоюзы. Этнически однородные группы иммигрантов, которые доминировали в рабочей силе некоторых работодателей, могли объединяться. Например, в 1902 году 100 000 польских и восточноевропейских шахтеров (UMW) в Пенсильвании присоединились к великой антрацитовой забастовке. Но это было исключение. Начиная с 1900 года — самой ранней даты, за которую имеются данные о членстве в профсоюзах и занятости, — процентная доля занятых в профсоюзах отрицательно коррелировала с численностью населения, родившегося за границей. И тот же, вызванный иммигрантами, всплеск разнообразия ослабил солидарность и затормозил создание профсоюзов среди трудящихся. Также он затормозил формирование групп интересов для лоббирования законов, которые снизили бы стоимость создания профсоюзов и расширили государство всеобщего благосостояния.

Социализм отвергнут

Большой процент социалистических деятелей и интеллектуалов в Соединенных Штатах в конце 19-го и начале 20-го веков были иммигрантами. На протяжении десятилетий меньшинство иммигрантов в Соединенных Штатах были социалистами, но большинство социалистов в Соединенных Штатах были иммигрантами — ситуация, уникальная для западного мира. Немцы, поселившиеся в Милуоки, финны и скандинавы, поселившиеся в Мичигане и Миннесоте, восточноевропейские евреи поселившиеся в Нью-Йорке, и другие группы иммигрантов внесли непропорционально большой вклад в распространение социалистической политической мысли в Соединенных Штатах. Например, в 1916 году 13 из 15 ежедневных социалистических газет в Соединенных Штатах печатались не на английском, а на иностранном языке.

Хотя иммиграция увеличила число социалистов в Соединенных Штатах, она также усилила восприятие социализма как чуждой идеологии, которая явно не имеет отношения к американской мысли.

До вступления Америки в Первую мировую войну Социалистическая партия набрала наибольшее количество голосов в штатах с низким уровнем иностранного населения, таких как Невада, Оклахома, Монтана и Аризона. Это объяснялось тем, что такие места были географически изолированы от центров власти основных американских политических партий и были относительно этнически однородными. На выборах 1920 года, прошедших после Первой мировой войны, доля голосов социалистов снизилась повсеместно, за исключением Мэриленда, Массачусетса, Нью-Йорка и Висконсина — четырех штатов, известных большим количеством иммигрантов и американцев немецкого происхождения. Иммигранты породили большое количество социалистических деятелей и интеллектуалов, но они не смогли обеспечить Социалистической партии даже перспективу победы в выборах, за исключением 1920 года.

Особого внимания заслуживают немецкие иммигранты. Маркс и Энгельс оба были немцами, и именно в Германии социалисты имели наибольшее политическое влияние в 19 веке. Немецкие иммигранты в Соединенных Штатах, особенно из более промышленно развитых регионов, привезли с собой многолетний или десятилетний опыт работы с социалистической политикой и организацией труда. В 1876 году они основали в подавляющем большинстве состоящую из немцев Социалистическую рабочую партию, первоначально называвшуюся Рабочей партией. А немецкие иммигранты непропорционально часто голосовали за социалистов в 1920 году из-за своего неприятия участия Америки в Первой мировой войне, хоть в 1912 году они и были менее благосклонны к социалистам.

Немецкие иммигранты также активно участвовали в организации рабочей силы. Они подталкивали свои профсоюзы к поддержке более экстремистской политики и составляли значительный процент их наиболее радикальных членов. Также для поддержки своих профсоюзов они основали множество социалистических газет на немецком языке. Многие из этих, основанных не без помощи немецких редакторов, газет были вывезены в Германию, когда тамошнее правительство запретило издание социалистической прессы. Таким образом, немцы, живущие в Америке, стали главным рупором социализма в Германии.

Историк иммиграции Маркус Ли Хэнсон писал, что «в Соединенных Штатах социалисты потеряли больше, чем приобрели сторонников среди иммигрантов.» Во всяком случае, его наблюдение не учитывает, насколько неэффективными были социалисты, и степень их истощения, когда они оказались на американской земле. Например, в одном списке из 797 мигрировавших социалистов из Германии в США, о которых позаботилась Социалистическая рабочая партия, указано, что только 191 из них вступил в партию, что составляет 76 процентов. И не только многие мигранты-социалисты отказались по прибытии в США от своей идеологии, но и само их присутствие коррелирует с замедлением роста численности правительства в Соединенных Штатах.

История о тратах

Хоть с исторической перспективы и трудно оценить экономические институты, существуют веские доказательства того, что иммиграция либо способствовала их улучшению, либо, как минимум, не нанесла им вреда. Например, американские округа, в которых в конце 19-го и начале 20-го веков было больше иммигрантов, сегодня имеют более высокие доходы и меньшую бедность, что указывает на то, что сегодня у них, вероятно, также более совершенные институты.

В условиях отсутствия долгосрочных и всеобъемлющих исторических данных об экономических институтах, численность государственного аппарата может служить подходящим показателем, поскольку сегодня малочисленность правительства в значительной степени коррелирует с общей экономической свободой. Самый простой способ узнать, повлияла ли иммиграция на численность правительства, — это сопоставить федеральные расходы в процентах от валового внутреннего продукта (ВВП) с количеством иммигрантов в процентах от численности населения.

Два этих показателя отрицательно коррелируют с коэффициентом 0,63 в 1850–2018 годах. За 45-летний период 1922–1967 годов, когда иммиграция была наиболее ограниченной, расходы федерального правительства выросли с 4,5 процента ВВП до 18,3 процента, то есть на 302,5 процента. А это, в данном случае, завышенный показатель количества сотрудников федерального правительства в рассматриваемый период, поскольку в 1922 году США всё ещё находились в процессе демобилизации и восстановления экономики после Первой мировой войны.

В течение двух 45-летних периодов, завершающих период ограничений 1922–1967 годов, темпы роста государственных расходов были существенно ниже. С 1876 по 1921 год федеральные расходы в процентах от ВВП выросли с 3,2% до 6,9% ВВП, таким образом за весь этот период показатель вырос на 117,8%. Опять же, данные преувеличивают рост численности федерального правительства, поскольку в 1921 году оно еще не завершило демобилизацию после Первой мировой войны. Если взять 1916 год за конец рассматриваемого периода — как раз перед вступлением Соединенных Штатов в Первую мировую войну, то относительная численность правительства сократилась на 54 процента с 3,2 процента от ВВП в 1876 году до 1,5 процента ВВП в 1916 году.

С 1968 по 2013 год федеральные расходы в процентах от ВВП выросли с 18,9% ВВП до 20,6% ВВП, то есть увеличились на 8,7%. Когда размер федеральных расходов измеряется в реальном расчете на душу населения, а не в процентах от ВВП, мы получаем аналогичные результаты.

Больше разнообразия, меньше государства

Существует несколько возможных объяснений того, почему иммигранты не увеличили государственные расходы в Соединенных Штатах. Наиболее вероятная теория заключается в том, что высокий уровень этнического, расового, религиозного и языкового разнообразия американцев, вызванный иммиграцией, сдерживал подъем американского рабочего движения и снижал общий спрос избирателей на более многочисленное правительство. В этом заключается суть опасений, высказанных Марксом, который предупреждал, что этническое и расовое многообразие, вызванное иммигрантами, снижает солидарность рабочих, замедляя его усилия по разжиганию революции в Соединенных Штатах и других странах.

Относительно открытая иммиграционная политика привела к увеличению числа иммигрантов, которые усилили раздробленность Соединенных Штатов. В результате уровень членства в профсоюзах оставался низким, поскольку коллективные действия в разнородных сообществах обходятся дороже, чем в однородных. Следовательно, профсоюзы, ключевые организованные структуры, продвигающие и поддерживающие идею более масштабного и активного государства всеобщего благосостояния, были не столь многочисленны, как могли бы быть в условиях более однородного американского общества. Также следует отметить, что в условиях, когда потребители были более разнообразны, избиратели реже поддерживали идеи о перераспределении, социальном обеспечении и государственных услугах. В результате федеральные расходы, расходы штата и местные налоговые ставки отрицательно коррелировали с численностью иммигрантов.

В целом, иммиграция сделала больше для замедления роста правительства в 19-м и начале 20-го веков и для срыва целей левых реформаторов, чем для свержения фундаментальных экономических и политических институтов, заложенных при основании США. За редким исключением, иммигранты помогали сохранять, оберегать и расширять американский свободный рынок.

Статья опубликована в журнале Reason и переведена членом Либертарианской партии России Елизаветой Радченко.

Точка зрения автора не является официальной позицией ЛПР.

Анархизм братьев Гординых можно без преувеличения назвать самой экспериментальной разновидностью анархизма — если не мирового, то русского уж точно. Их взгляды менялись с течением времени и находили разные формы выражения: от художественных произведений до псевдонаучных трактатов. Неизменным оставался только необыкновенный радикализм братьев Гординых, стремившихся изменить все сферы человеческой жизни вплоть до языка и телесности.

Братья строили свою теорию анархизма, полагая, что уничтожить власть можно, лишь внедрив в каждую область человеческой жизни специфическое изобретение. Изобретения могут быть разными — лингвистическими, медицинскими и даже социальными. Язык, мораль, право и даже само тело человека функционируют аналогично техническим приспособлениям. Чтобы освободить человека от всех форм угнетения, необходимо заменить уже существующие изобретения новыми, отвечающими потребностям личности в полной и абсолютной свободе.

Если нас угнетает патриархальный язык общения — надо изобрести новый язык равноправия. Если проблема в зависимости человека от природы — нужно выработать новую диету, которая освободит человечество от тягот материальной жизни. Новый язык и новая пища — все это, по Гординым, технические устройства, которые можно модифицировать.

Многие вопросы, связанные с биографией братьев Гординых, до сих пор остаются спорными. История их жизни полна загадок и белых пятен. Например, до недавнего времени многие исследователи полагали, что Вольф Гордин после эмиграции из СССР или пропал без вести, или стал в США протестантским миссионером. Но недавно было установлено, что после переезда в США он продолжил писать статьи, провозглашавшие скорое наступление мира свободы и равенства, а также активно налаживал контакты с изобретателями и учеными.

Историк Пол Эврич считает пананархизм философской системой, «предписывавшей пять лекарств для пяти гибельных институций, которые мучили пять угнетенных элементов современного общества». Лекарства для государства и капитализма были достаточно просты — коммунизм и ликвидация государства. А вот для оставшихся трех угнетателей противоядия были куда более неожиданными: космизм (полное устранение преследования по национальным мотивам), гинеантропизм (гуманизация отношения к женщинам) и педизм (освобождение молодежи от пороков рабского обучения).

Лилиан Тюрк и Джесси Кон полагают, что пананархисты хотели оспорить притязания марксизма на научность и доказать, что бóльшая часть левого движения базируется на религиозных суевериях (вера во всемогущество рабочих масс, диалектику и так далее). Косвенно с ними соглашается и Эврич, связывая пананархизм с антиинтеллектуализмом — видя в пананархистах революционеров, стремящихся препятствовать тому, чтобы интеллектуалы говорили от лица пролетариата.

Братья Гордины родились в еврейском местечке Михалишки, недалеко от города Сморгонь, в семье известного раввина Лейбы Гордина. Отец будущих теоретиков пананархизма прославился своими сочинениями о хасидизме и толкованием Талмуда. Лейба Гордин даже переписывался со Львом Толстым, который в 1909 году попросил его подготовить подборку важнейших иудейских текстов, которые предполагалось издать отдельной книгой.

Сами братья увлекались творчеством Макса Штирнера. Их привлекал не только анархо-индивидуалистический пафос немецкого философа, но и его педагогические воззрения. В 1908 году Вольф и Абба открыли в Сморгони экспериментальную школу «Иврия». К тому моменту Абба уже неоднократно участвовал в революционных демонстрациях и даже сидел в тюрьме. Вольф вел себя куда более скромно, предпочитая публичной жизни книжную работу.

В своей школе Вольф и Абба хотели проверить ряд методик, направленных на духовную эмансипацию ребенка. В определенном смысле они придерживались принципов негативной педагогики, сохраняя за учениками право на творческую спонтанность, изобретательность и самостоятельный поиск способов объяснения сложного материала. В книге «Система материальной и относительной естественности» (1909) братья суммировали результаты своей педагогической работы и пришли к выводу, что ученику следует смотреть на мир глазами изобретателя.

С началом Первой мировой войны «Иврия» закрывается. Братья оказываются в водовороте революционных событий, которые приводят их в Петроград и Москву. В 1917 году Вольф Гордин вместе с Иосифом Блейхманом и Генрихом Богацким основывает анархистскую газету «Буревестник». С ноября по декабрь 1917-го Вольф работает главным редактором издания. В том же году он входит в состав Петроградской федерации анархистских групп. Абба в Москве становится влиятельным участником Московской федерации анархистских групп, а также присоединяется к редколлегии газеты «Анархия».

Они обмениваются мыслями и идеями, а в 1918 году публикуют «Манифест пананархистов». Абба и Вольф были недовольны однобокостью существующих направлений внутри анархизма и поэтому решили разработать свою теорию пананархизма. Они использовали такие понятия, как «всесвобода», «всесправедливость», «вселюбовь», чтобы подчеркнуть, что настоящее освободительное движение должно быть тотальным.

К Октябрьской революции братья Гордины отнеслись неоднозначно. С одной стороны, свержение Временного правительства означало победу над буржуазной демократией. С другой — у власти оказалась партия большевиков, с которой тоже мириться было нельзя.

Пананархизм мыслит революцию как массовое и стихийное восстание без участия вождей, профессиональных политиков и организационных структур. При этом форма восстания зависит от того, о какой форме угнетения идет речь. Каждому виду восстания, в свою очередь, соответствует свой принцип: классовое восстание — коммунизм, восстание детей и молодежи против власти моральных авторитетов старшего поколения — педизм, восстание угнетенных наций против империализма — национал-космополитизм, восстание женщин против патриархата — гинеантропизм.

В 1918 году братья публикуют сочинение «Педагогика молодежи, или Репродуктина», в котором возвращаются к педагогической проблематике. Они ставили под сомнение концепцию естественного воспитания, считая, что природа пронизана властными отношениями, а человек воспитывает себя сам, примеряя на себя роль изобретателя, инженера и художника.

В 1919 году выходит поэма-утопия «Анархия в мечте: Страна Анархия». В ней пять персонажей вместе отправляются на поиски счастья, находя его в утопическом обществе, где царит свобода.

Отношения братьев Гординых были сложными, но их идеи продолжали существовать, даже когда они не общались. Их вклад в анархизм остается уникальным примером радикального переосмысления общества.

В моей недавно опубликованной книге «Как мы жили в СССР» чуть ли не наибольшее внимание читателей привлекли «Кинозалы» — рассказы о важнейших фильмах эпохи, являющиеся своеобразными интерлюдиями, разделяющими главы, в которых идет речь об экономике, политике, образовании, социальных проблемах. В моей будущей книге – второй части исследования «Как мы жили в СССР» — пойдет речь о поколении семидесятников, то есть поколении 1950-х — 1960-х г. р., созревшем и сформировавшемся примерно в 1970-е гг. И там тоже будут ссылки на фильмы эпохи, помогавшие понять суть происходившего в позднем Советском Союзе. Вот небольшая выдержка из будущей книги.

Виктор Цой в одном из своих интервью заметил как-то про фильмы, где был запечатлен: «”Рок” (документальная работа Алексея Учителя – Д.Т.) — он какой-то немножко сентиментальный, слюнявый: Гребенщиков с детишками и прочее… “Асса” тоже сделана человеком не нашего поколения. “Игла” мне нравится больше… Наглый фильм».

Про «Ассу» сказано деликатно, но суть отмечена верно. Семидесятники не реализовали мечту, нарисованную режиссером Сергеем Соловьевым под музыку Цоя. Мечта так и осталась мечтой шестидесятников. Жизнь же пошла совсем иным путем, обрисованным, правда, совсем не в «наглой» «Игле» (1988 г.). У этого фильма есть два достоинства. Во-первых, он снят режиссером из поколения семидесятников (Рашид Нугманов, 1954 г.р.). Во-вторых, он затрагивает и впрямь актуальную для позднего СССР проблему наркотиков. Однако, в целом романтическая «Игла» представляла, пожалуй, шаг назад даже по сравнению с романтической «Ассой». Это по сути дела был американский фильм на советском материале, слепок со стандартной продукции Голливуда. Обаятельный, молчаливый герой-одиночка, одетый во впечатляющие черные цвета и хорошо владеющий приемами восточных единоборств (что особо подходит Цою с его колоритной восточной внешностью), спасает слабых и борется со злом. Подобным способом можно было поговорить о наркомании, которая, как и кино по-голливудски, тоже представляла собой явление, характерное в первую очередь, для Америки. Но о специфических проблемах Советского Союза и поколения семидесятников на языке «Иглы» трудно было что-то сказать.

Интереснее в этом смысле взглянуть на другой культовый фильм эпохи – «Маленькую Веру» (1988 г.) Василия Пичула (1961 – 2015 гг.), снятый по сценарию Марии Хмелик (1961 г.р.). Оба автора – из поколения семидесятников. Любопытно, что этот прорывной фильм, о котором в конце 1980-х говорили все, сегодня практически забыт в отличие от «Ассы» и даже «Иглы». Спрос на красивую мечту в обрамлении культовой музыки сохраняется, даже полностью оторвавшись от эпохи и перестав быть портретом поколения. Кому теперь важно, что в жизни практически не было таких героев «Ассы», как Бананан и Алика? Кому теперь важно, что герой Цоя из «Иглы» — фигура целиком киношная? Ведь зрителю хочется идентифицироваться с героем. Хочется жить сказкой, мечтой, иллюзией. А в «Маленькой Вере» нет образа, которой хочется примерить на себя. Сплошная «чернуха». Но «чернуха» обычно бывает интересна лишь в тот момент, когда общество прозревает, узнавая себя на неподцензурном экране эпохи перестройки.

Действие «Маленькой Веры» развивается в южном приморском городке, но не в курортной Ялте «Ассы», а в грязном промышленном центре. Съемки велись в Мариуполе, хотя это название в фильме ни разу не звучит, а сегодня по понятным причинам оно звучит совсем иначе, чем могло бы звучать тогда, и придает фильму о делах семидесятников особый смысл. Юные семидесятники в этом Мариуполе не крутят высокую любовь на манер Бананана и Алики, а трахаются, где придется, без особой романтики. В «Маленькой Вере» нет отелей, ресторанов, роскошных автомобилей, но есть квартирка в новостройке, общага и кабина грузовика, на котором ездит отец главной героини — простой шоферюга.

Как Пичул с Хмелик, так и Соловьев, вводят в свой фильм преступление. Крымов убивает Бананана из любви. Алика — Крымова из мести. Любовный треугольник пропитан благородными страстями высшего общества. А отец Веры бьет ее любовника ножом в живот просто потому, что он — пьяная скотина. И еще потому, что молодые семидесятники не считаются с ценностями отцов, трахаются без всякой высшей цели и, самое главное, вообще не желают видеть какие-то цели в своей серой, туповатой жизни, из которой нет никакого выхода.

Примерно так, как показано в «Маленькой Вере», жило до перестройки три четверти семидесятников. Особенно тех, которым не посчастливилось родиться в столицах. И зритель конца 1980-х гг. сей факт хорошо понимал, хотя признаваться себе самому в этом ужасе было крайне трудно. А той жизнью, что показана в «Ассе», жило три четверти процента. Из этой ничтожной доли советского населения вышли столь яркие люди, как Цой, но не они определили мировоззрение семидесятников и все то, что сделало это поколение в 1990-е гг.

Впрочем, если честно, то не герои «Маленькой Веры» определили итоги трудов поколения. Они были, скорее, фоном. Они открыли ларьки, занялись челночным бизнесом, стали ездить на отдых в Анталью… Они выжили в катаклизмах эпохи реформ, поскольку в силу своего прагматизма и отсутствия иллюзий оказались более приспособлены к радикальным экономическим переменам, нежели их спившиеся отцы и увязнувшие в домашнем хозяйстве матери. В этом смысле, кстати, игра слов названия фильма оказалась пророческой. Маленькая вера авторов фильма в жизнеспособность поколения их кинематографической маленькой Веры полностью подтвердилась на практике в 1990-е годы.

Но это, повторюсь, лишь фон. Крупные капиталы и политические посты стали уделом только весьма небольшой, наиболее активной части семидесятников. И в этой связи стоит обратить внимание на другой шедевр эпохи — «Дорогая Елена Сергеевна», снятый (1988 г.) Эльдаром Рязановым по пьесе (1980 г.) Людмилы Разумовской. Этот фильм ныне тоже забыт, поскольку «чернухи» в нем еще больше, чем в «Маленькой Вере». Несколько старшеклассников приходят в гости к учительнице, чтоб уговорить ее посодействовать в фальсификации уже написанной выпускной работы. Они хотят хорошо жить и не понимают, почему из-за какой-то математики должна рушиться их карьера. Юная героиня Ляля откровенно разъясняет «дорогой Елене Сергеевне» свою позицию (цитирую по тексту пьесы Разумовской): «Вы, конечно, видите лица наших женщин, лица, на которые словно повешен ржавый железный замок. Лица тяжелые, как мешки с провизией, которые они тащат в руках. Хуже всего они выглядят по утрам, когда везут с собой маленьких детей в ясли (по сути дела, Ляля нарисовала в этом монологе картинку из «Маленькой Веры» – Д.Т.) … Я видела и других женщин. Они выходили из разноцветных автомобилей и шествовали мимо потеющих от напряжения милиционеров к столичному кинотеатру, где показывали очередной фестивальный киношедевр, недоступный простым смертным. О, эти лица, сверкающие и чистые, как подарок в целлофане!».

Училка-шестидесятница не поддается давлению, трендит что-то о высших ценностях, которые юных семидесятников совершенно не волнуют. Они прекрасно понимают, что мечты шестидесятников не сбылись и никогда уже не сбудутся. «Хотите знать, Елена Сергеевна, в чем между нами разница? — говорит Ляля. — Вы всю жизнь боролись, чтобы элементарно выжить, а мы будем бороться за то, чтобы хорошо жить. Да, я расчетлива. Я вынуждена рассчитывать каждый свой шаг, чтобы не повторить судьбу собственной матери. Я даже девственность свою не теряю из расчета. В надежде выгодно ее продать».

В какой-то момент для достижения цели продвинутые «детишки» имитируют сцену изнасилования, пытаясь воздействовать на психику упертой Елены Сергеевны, для которой моральные принципы важнее карьеры выпускников. Причем жертвой имитации становится как раз Ляля, не подозревавшая, что мир «подарков в целлофане» имеет свою оборотную сторону. Конечно, события этого фильма не более типичны, чем события «Ассы». Редкий семидесятник нисходил от будничных грязных сцен «Маленькой Веры» и до откровенной мерзости, показанной в «Дорогой Елене Сергеевне». Но есть в пьесе Разумовской персонаж, который важен для понимания судьбы поколения. Будущий дипломат Володя, разработавший всю интригу с давлением на учительницу для того, чтобы попрактиковаться в манипулировании людьми. Он стремится стать настоящим профессионалом. «Мы хотим делать дело и иметь за это деньги <…> Россия всегда страдала от прекраснодушия и инфантильности интеллигенции и отсутствия трезвых деловых людей. Быть деловым человеком считается у нас чем-то недостойным, почти неприличным. Мы же уверены, что спасти Россию, например, от бесхозяйственности, о которой кричат все газеты, может только наше поколение новых деловых людей», – говорит будущий дипломат, формулируя жизненное кредо своего поколения. Думается, этот Володя сумел бы занять один из самых высоких постов в МИДе нынешней России.

Подобный прагматичный герой из поколения семидесятников (Олег Комаровский) был выведен еще в фильме «Розыгрыш» (1976 г.) Владимира Меньшова. Но «Розыгрыш», обремененный давлением советской цензуры, получился слишком уж слащавым. Плохой, прагматичный Олег там явно противопоставлен хорошим, правильным детям, которых, как велено было считать, в советской стране большинство. В итоге портрет поколения оказался смазан. И лишь у Разумовской, не испугавшейся «чернухи», все точки над i были, наконец, расставлены.

Такие семидесятники, как герой Разумовской, не только строили ларьки для выживания. Они фактически построили новый мир. Они сформировали целую эпоху – жестокую, эффективную, прагматичную. Они в большинстве случаев добивались цели, не переступая через сложившиеся в обществе моральные нормы. Но если вдруг требовали того дело и деньги, любые нормы могли быть отставлены в сторону. И потому в мире семидесятников осталось очень мало места для непрагматичной мечты, непрофессиональной гуманности, неэффективной демократии… Вообще в нем сильно сузилось пространство для всего того, что не срабатывает в краткосрочной перспективе, и что не приносит выгоды в течение рационально рассчитанного периода окупаемости.

В одном из «детских» фильмов («Дневник директора школы» режиссера Бориса Фрумина – 1975 г.) шестидесятники говорят о себе: «Мы – поколение затянувшейся молодости». В этом смысле семидесятники могли бы сказать: «мы – рано состарившееся поколение». Оно ведь создало мир значительно более разумный и благоустроенный, чем мир «позднего совка». Беда лишь в том, что от этого нового мира нас порой тошнит. Подобная противоречивость, не позволяющая рисовать портрет поколения одной лишь белой или черной краской, является важнейшей характерной чертой семидесятников.

Андрей Быстров, Центр Республиканских Исследований — специально для ЛПР

В этой статье мы попытаемся разобрать кого стоит поддержать сторонникам либертарианства в Америке.

Оливер Чейз

В США, безусловно, существует Либертарианская партия, чей кандидат — однозначный либертарианец. Оливер Чейз выступает за легализацию абортов на всей территории США, но при этом против их финансирования за счет государства. Он против «зеленых» регуляций бизнеса, тарифов и протекционизма в целом, поддерживает свободное ношение оружия, осуждает расширение полномочий спецслужб и смертную казнь. Кроме того, он радикальный изоляционист – выступает против поддержки и Украины и Израиля. Даже если вы не разделяете все его убеждения, сложно спорить с тем, что его взгляды наиболее близки к либертарианству по сравнению со всеми остальными кандидатами. Однако почти все американцы понимают, что «тактически» голосование за него не имеет никакого смысла — в этом году он по опросам набирает около 1%. Второй тур не предусмотрен, поэтому выбор между реальными кандидатами — Трампом и Харрис — сделают остальные жители за вас, если вы вдруг решите поддержать третьего кандидата. Либертарианцам придется вновь сделать выбор «меньшего зла».

Дональд Трамп

Платформа Дональда Трампа предполагает 10 основных пунктов: борьба с инфляцией, ограничение миграции, развитие экономики, «возвращение американской мечты», защита американских рабочих и фермеров от «нечестной торговли», защита старшего поколения, реформа образования, «внесение здравого смысла правительству», «правительство для людей» и «мир через силу». Как мы можем предположить, некоторые пункты вполне соответствуют либертарианским ценностям при их правильной реализации (например, развитие экономики через снижение налогов или реформа образования путем ее приватизации и дерегуляции), а некоторые — слишком общие и являются лишь красивыми популистскими фразами (например, «правительство для людей» или «возврат американской мечты»). Пункт про борьбу с «нечестной торговлей» однозначно антилибертарианский — ведь речь о введении торговых ограничительных барьеров с другими странами для защиты отечественного производителя. Отдельные пункты дискуссионны в среде либертарианцев – такие как миграция и внешняя политика. 

В первом пункте Дональд Трамп предлагает разумные вещи — отмена регуляций для Американской энергетики и противостояние «зеленой новой сделке». Скорее всего под последним подразумевается повторный выход из Парижского соглашения. Также он обещает снижение цен, благодаря более разумной внешней политике и сокращению нелегальгной миграции, но это очень сложно прогнозируемые события.

Второй пункт полностью посвящен борьбе с миграцией. Здесь предполагается и самая большая депортационная программа в истории США, и увеличение наказаний за нелегальный въезд страну и, конечно же, постройка знаменитой стены. Либертарианцы смотрят на этот вопрос по-разному. Изначально свободная миграция считалась безусловным благом и приводилась в положительный пример рядом с свободной торговлей. Однако с конца XX века из-за увеличения количества конфликтов на религиозной почве ряд философов (не только Хоппе, но и отчасти Хайек) выступали за ряд ограничений для того, чтобы мигранты не становились очередными реципиентами и так раздутого велфера. Вызывают опасения взгляды мигрантов из исламских стран — они чаще голосуют за левые партии, при этом нередко выступая за шариат и будучи более толерантными к применению насилия для решения конфликтов.

Третий пункт, названный «построением самой великой экономики в истории» содержит как либертарианские пункты о сокращении регуляций для развития инновации и отмене налогов на чаевые, так и антилибертарианские протекционистские идеи — ограничение внешних инвесторов, а также возврата самих американских производств из-за границы обратно, несмотря на то, что это будет не выгодно для потребителей в первом случае и самих компаний во втором.

В четвертом пункте об «американской мечте» Трамп предлагает приватизировать часть федеральных земель для постройки новых домов, а также сократить регуляции, которые увеличивают цены на жилье, к сожалению, не уточняя какие. Также он выступает за поддержку «доступного» высшего образования и медицины, не говоря о конкретных мерах, что может предполагать и дополнительные государственные расходы на них. Более того, Трамп утверждает, что планирует «защищать Медикэр» (не совсем понятно, от кого, учитывая, что демократы явно не планируют отменять вэлфер) — программу медицинского страхования, финансируемую исключительно за счёт налогов.

Пятый пункт отдельно описывает подробности протекционизма (как вы можете заметить Трамп довольно часто повторяется в своей программе). Оправдывает он его торговым дефицитом в 1 триллион долларов, вероятно желая вернуться к идеям меркантилизма, которые предполагали необходимость «уходить в плюс» любыми методами и средствами. Особенно Трамп противится торговли с КНР из-за возможного конфликта с ней. Кроме того, Трамп считает необходимым поддержку отечественных автопроизводителей и вернуть индустрии, расположенные в странах третьего мира в Америку в целом. Этот пункт очевидно один из самых антилибертарианских в программе Трампа и полностью опровергает хоть какую-то возможность назвать его близким к нашей идеологии.

В шестом пункте Трамп прямо пишет о том, что не планирует сокращать социальные программы государства: ни «Медикэр», ни «Службу социального обеспечения», созданные, кстати демократами — Линдоном Джонсоном и Франклином Рузвельтом соответственно. Более того, он обещает усилить профилактику хронических заболеваний и некоторые другие медицинские программы, особенно те, которые связаны с помощью пенсионерам. Таким образом, становится понятно, что Трамп не готов сокращать государственные расходы ценой непопулярных решений, что также является большой проблемой для либертарианцев.

Седьмой пункт похож на предыдущий, но описывает образовательные реформы. Трамп хочет увеличить финансирование школ, сфокусированных на «родительских правах» и «совершенствовании». Также предполагается финансирование школ с патриотическим образованием вместо образовательных учреждений, которые занимаются «левой пропагандой» и «гендерной индоктринацией». В целом, образовательная система не будет изменена, но школьные программы изменятся с тех, что нравятся демократам на те, что нравятся республиканцам. Также Дональд предлагает децентрализовать образование (что скорее является либертарианским решением), закрыв министерство образования в Вашингтоне и передав его полномочия в руки Штатов, но в любом случае им продолжит заниматься государство.

В пункте, посвященном «здравому смыслу», Трамп раскрывает свое понимание этого термина. Начинает он с необходимости защиты культуры — «святости брака», «счастья детства» и фундаментальной роли семьи. Однако как именно это будет реализовано (возможно, к счастью) мы не узнаем. Также он обещает усиление полиции для борьбы с марксистами и ограничение миграции из мусульманских стран для борьбы с антисемитизмом. Он обещает строительство «красивой» общественной архитиктуры, преодоление кризиса «либеральных искусств» и проведение большого праздника в честь 250-летия основания США. В целом, этот пункт не предполагает масштабных законопроектов и является декоративным.

В предпоследнем пункте «Государство для людей» Трамп обещает остановить наиболее радикальные планы левых — такие как изменение количества судей в Верховном суде, а также защита Конституции и индивидуальных свобод. Для защиты свобод предлагается отдельно расследовать анти-христианские предрассудки и бороться с нелегальной дискриминацией на этой почве. Подразумевается ли под «нелегальной дискриминацией» частная, а также почему бороться предлагается только с противниками христианства, а не других религий — неизвестно. В остальном пункт выглядит хорошо – вновь утверждается то, что Трамп хочет защитить Конституцию, однако насколько угроза со стороны демократов реальна мы узнаем только из программы Харрис.

В заключительной главе программы речь идёт об одном из самых интересных пунктов — внешней политике. Здесь важно понимать, что Трамп — не изоляционист: он выступает за активное противостояние Китаю и поддержку Израиля. Про Украину напрямую не говорится, но Трамп утверждает, что он восстановит мир в Европе (судя по речам Вэнса, путем компромисса с Путиным). Также он обещает большие инвестиции в военные технологии и увеличение зарплат военным. Либертарианцы имеют разные взгляды на этот вопрос — многие выступают против, исходя из желания сократить траты государства на армию и дипломатию, а также уменьшить его роль в мире в целом. Так, Ротбард даже осуждал вступление в Вторую мировую войну и обвинял США в провокации Японии. С другой стороны, Хайек выступал за борьбу с тоталитарными режимами (в первую очередь коммунистическими во время Холодной войны) и даже предлагал создание наднациональных органов власти и жалел о том, что уделял недостаточное время международным вопросам.

Камала Харрис

Камала Харрис, в отличие от Дональда Трампа, не имеет единой программы. «A New Way Forward», единственный похожий на это документ, касается только экономических предложений демократов. Социально-культурные позиции Харрис придется оценивать по другим свидетельствам.

Харрис, как и Трамп, предлагает сократить налоги, расширив налоговые льготы для родителей со средним и низким доходом. В то же время она, вероятно, повысит налоги для людей с годовым доходом свыше 400 000 долларов. Однако эти льготы, очевидно, не затронут малоимущих без детей.

Во втором пункте своего плана Харрис предлагает государственные инвестиции в производителей продуктов питания, а также запрет на повышение цен крупными корпорациями, которые «нечестно эксплуатируют» потребителей в кризисные периоды. Это, несомненно, антилибертарианская мера и серьёзное вмешательство в продовольственный рынок.

Харрис, как и Трамп, намерена усилить поддержку Medicaid и помощь ветеранам. В отличие от Трампа, она также делает акцент на достижениях «Закона о снижении инфляции», принятого при Байдене. Несмотря на название, этот закон предусматривает не только регулирование цен (в основном на лекарства, такие как инсулин), но и рекордные вложения в экологически чистую энергию, увеличение налогов для крупного бизнеса и введение налога на обратный выкуп акций. Харрис планирует продолжать и развивать эту политику, направляя средства на развитие солнечной, ветряной энергии и гидроэнергетики.

Харрис заявляет, что намерена бороться с мошенничеством, скрытыми платежами и другими практиками, которые бизнес использует для увеличения прибыли за счёт потребителей. Как можно заметить, Харрис, в отличие от Трампа, сосредотачивает внимание на интересах рабочего класса и потребителей и стремится ограничить доходы и права бизнеса, особенно крупного, что характерно для левых политиков.

Во второй части экономического плана Харрис предлагает ввести налоговые льготы на жильё для малоимущих. И Харрис, и Трамп не призывают к полному снижению налогов, но готовы предоставить льготы для отдельных категорий граждан. С либертарианской точки зрения это можно расценить как несправедливость, так как некоторые группы получают финансовые преференции, или как положительный шаг, поскольку больше средств остаётся в частных руках.

Как и многие умеренные левые, Харрис уделяет внимание поддержке малого бизнеса в противовес крупному. Она предлагает сократить лицензионные ограничения для стартапов и снизить налоги для начинающих предпринимателей. Это заслуживает внимания — в отличие от программы Трампа, её план содержит больше конкретики, что повышает вероятность выполнения обещаний и укрепляет доверие избирателей.

Так же, как и Трамп, Камала планирует инвестировать государственные средства в поддержку американского производства. Оба кандидата подчёркивают важность увеличения продукции «Made in America». Демократы во многом вынуждены повторять протекционистскую риторику Трампа — нигде в программе Харрис нет критики этой позиции Трампа, что может не понравиться либертарианцам.

В последней части своей экономической программы Камала выступает против за повышение налогов на крупный бизнес и самых богатых американцев, а говорит о борьбе с различными способами ухода от налогов. Если сокращение налогов только для бедных дискуссионно в либертарианской среде, то повышение налогов для богатых — однозначный минус.

Также на странице с программой Камалы есть две статьи, в которых объясняется почему эта программа особенно выгодна латиноамериканцам и афроамериканцам, и даже обещает им отдельные меры поддержки, в рамках которых они будут получать ту или иную помощь только если будут иметь нужную расу. Большинством либертарианцев расценит это как выдачу привилегий отдельным гражданам. Эта позиция Харрис подтверждается тем, что она защищала право государственных университетов и колледжей на «позитивную дискриминацию»

Харрис совершала осторожные шаги по декриминализации каннабиса, однако при правлении Байдена марихуану легализовывали только отдельные штаты (что они спокойно смогут делать и при Трампе), но сам Джо на федеральном уровне не сделал ничего. Харрис маловероятно исправит эту ситуацию.

По вопросу свободного ношения оружия Харрис не раз выступала за дополнительные ограничения для владельцев и даже обязательную конфискацию штурмового оружия. Впрочем, при правлении Байдена не было предпринято никаких серьёзных шагов в эту сторону, что может успокоить либертарианцев — похоже, это не более чем популизм.

Харрис и Байден высказывались в поддержку декриминализации проституции, однако, как и в случае с каннабисом, на практике не было предпринято никаких действий в эту сторону за последние 4 года.

Харрис не является сторонницей открытых границ, особенно с Мексикой, но, в отличие от Трампа, демократы выступают против бана для жителей отдельных стран, в том числе — исламских. С другой стороны, Харрис поддержала билль, который предполагал задержание нелегальных мигрантов до начала слушаний по их делам и выступала за увеличение количества агентов на границе страны.

Во внешней политике Харрис также поддерживает интервенционистскую политику, еще больше, чем Дональд Трамп. Так, она поддерживает экономическую помощь центральноамериканским странам (Гондурас, Сальвадор, Гватемала), чтобы сократить количество беженцев оттуда, а также занимает более «ястребиную» позицию по Украине. Вероятно, при ней Украина получит гораздо большее количество оружия и финансов, в отличие от Трампа, который может шантажировать Украину отказом от ее поддержки, чтобы та пошла на переговоры.

Выводы

Программы Трампа и Харрис отличаются гораздо меньше, чем можно было бы подумать, если слушать их критику в сторону друг друга. Трамп не раз обвинял Харрис в марксизме, а та — в ответ называла его фашистом (может показаться, что мы оказались в Германии 1933 года) и даже посвятила страницу на своем сайте критике «Проекта 2025», написанного консерваторами, но не самим Трампом. И Трамп, и Харрис готовы лишь на ограниченные налоговые льготы, но не масштабные реформы. И Харрис и Трамп являются протекционистами и любят государственные инвестиции в экономику. Оба кандидата выступают за активную внешнюю политику и даже по вопросу миграции они почти сошлись.

Главным преимуществом программы Трампа является более последовательная поддержка снижения регуляций (хоть и без конкретики), а главным минусом — ярый протекционизм. Харрис же имеет большее количество минусов, тут вам и увеличение налогов для богатых, «позитивная дискриминация», и большая вероятность увеличения ограничений на оружие. Преимущества Харрис (позиция по абортам и смертной казни) нивелируются отсутствуем полномочий преодолеть позицию Верховного Суда, который передал эти вопросы штатам (и то, здесь многие либертарианцы выступят за децентрализацию, а не изменение Конституции) или отсутствием шагов в нужную сторону (каннабис, проституция) за последние 4 года правления.

Скорее всего, Трамп — всё же чуть более достойный кандидатом, чем Харрис. Однако ожидать от него чудес точно не стоит. Даже на выступлении перед Либертарианской партией США (где он должен был сказать самую либертарианскую речь в своей жизни) он пообещал лишь помиловать Росса Ульбрихта, но не провести какие-то важные с точки зрения либертарианцев реформы. Кроме того, спрогнозировать действия кандидатов (особенно Трампа) достаточно сложно.

В этой статье были разобраны именно программы кандидатов, которые зачастую являются лишь пустыми обещаниями или по объективным причинам вообще не могут быть выполнены. Поэтому либертарианцам сейчас стоит выбирать «меньшее зло», но в целом не надеяться ни на одну из партий, а пытаться или изменить их изнутри (как делает Рэнд Пол), или усиливать ЛП США как третью силу, которая будет влиять на результаты выборов. В конце концов, Трамп стал первым в истории президентом, который обратил внимание на либертарианцев и посетил их собрание.

В Исландии я был на одном водопаде. Вместе с другими людьми я стоял на небольшой каменной платформе, откуда открывался вид на водопад. У многих были дети. От пропасти нас отделяла только натянутая веревка. И я подумал: в Америке они бы обнесли все сеткой и высоченным забором. У них на уме была бы одна мысль: если кто-нибудь упадет, то тут же появится его адвокат. Но там, в Исландии, люди думают так же, как раньше думали в Америке: если ты упал, ты идиот.

Современная культура виктимности предлагает такой нарратив: вместо того чтобы принимать на себя ответственность за свои действия, люди начинают идентифицировать себя как жертв обстоятельств. В результате многие начинают считать свои неудачи следствием этих факторов, а не собственных решений или действий. И на мой взгляд, этот подход может привести к безответственности и нежеланию менять собственное поведение. А с учётом подхода, в котором жертва всегда права и непорочна, эта проблема лишь усугубляется. Указывая внешние обстоятельства как причину своих неудач, люди теряют индивидуальную ответственность.

Вопрос индивидуальной ответственности волнует не только философов, но и антропологов, нейробиологов и других специалистов. С одной стороны, мы стремимся к пониманию своей свободы, осознанию своей способности принимать решения и нести за них ответственность. С другой стороны, существует очень много разных гипотез, которые ставят под сомнение эту самую свободу, утверждая, что все наши действия предопределены внешними или внутренними факторами.

Однако отрицание индивидуальной ответственности ведет к отрицанию свободы воли как таковой. Если мы считаем, что все наши поступки определяются исключительно генетикой, средой или внешними обстоятельствами, места для личного выбора попросту не остаётся. При таком подходе человек становится простой марионеткой в руках этих самых обстоятельств, а не непосредственным участником своей жизни. И само понятие «свобода» начинает терять свою значимость. Человек становится простым объектом, не способным влиять на свою судьбу.

Более того, проблемы подобного нарратива усугубляются тем, что в современном обществе человека зачастую примитивизируют до составной части механизма — члена группы, которая, в свою очередь, оказывается лишь строчкой в статистике. Человечность и уникальность каждого индивида начинают стираться. Мы становимся статистическими единицами, подверженными анализу и манипуляциям.

На самом деле, вопрос о том, кто виноват в нашей собственной глупости или неудачах, весьма сложный. Культура виктимности даёт лёгкую альтернативу, убеждающую нас в нашей непорочности. Только вот и индивидуальная ответственность, и способность учиться на собственных ошибках никуда не исчезают. Оба этих фактора остаются ключевыми для формирования человеческого опыта. Нам всем нужно быть готовыми принимать ответственность за свои действия, а не прятаться за ярлыком «жертвы»‎.

Отказ от индивидуальной ответственности и свободы воли ведет к утрате человеческой сущности. Мы рискуем стать безликими существами, утратившими способность к саморефлексии и критическому мышлению. Само осознание и понимание нашей свободы и ответственности позволяет нам не только принимать решения, но и формировать наше общество. Без этого осознания мы теряем возможность влиять на мир вокруг нас и становимся жертвами обстоятельств. Нам нужно сохранять нашу индивидуальность, нашу уникальность, нашу человечность в мире, который пытается нас стандартизировать. Человечность — это не просто набор биологических характеристик; это способность чувствовать, выбирать и действовать. И именно эта способность делает нас по-настоящему свободными.

Для интернет-селебрити это уже давно не новость:, создается куча мошеннических страниц, где под их видом у подписчиков выкачивают деньги. Другое дело, что я не являюсь блогером или знаменитостью, это делает ситуацию еще более фрустрирующей. Самый простой вывод: кто-то хочет совершить провокацию.

Настройки, настройки и еще раз настройки

Начнем с базы. Какая вообще цель у мошенника? Своровать как можно больше ваших данных, чтобы выдать себя за вас. Откуда он берет эти данные? В большинстве случаев из открытых источников. Например, из вашего же профиля в Telegram, которыйсодержит:
1. Аватар
2. Никнейм
3. Номер телефона
4. Описание аккаунта
5. Дату рождения

Следовательно, чем меньше этих данных мы указываем или даем не настоящие, тем лучше. Раздел “настройки” — это ключевой инструмент по противодействию краже личности, особенно важен его подраздел “конфиденциальность”. Я не буду перечислять все параметры и их подробные функции, я выделю то, что поможет именно нам.

Заранее оговорюсь, что у меня куплен Premium, что делает кастомизацию чуть более обширной. Но все нужное нам есть и в обычном аккаунте.

Номер телефона — Раздел, позволяющий скрыть отображение и поиск по вашему номеру. Обязательно скройте свой номер от всех и задайте поиск только для контактов.

Фотографии профиля — очень мощный раздел по борьбе с фейками. Тут можно настроить кому и какие фотографии будут показываться. Например, вы можете дать доступ к своим фотографиям для контактов, закрыть доступ для всех или что еще лучше, оставить доступ только для контактов и поставить “заглушку”, что будет видна случайным людям.

Пересылка сообщений — отключает возможность перейти на ваш профиль, если сообщение переслали в другой чат. Выбираем “никто”.

Дата рождения — отвечает за отображение даты рождения. В моем случае выставлено “только для контактов”.

О себе — скрывает описание профиля. С этим разделом всё очень индивидуально. Если у вас нет важной информации в описании или его нет вообще, то можно не скрывать, но помните, что даже такие мелочи копируют.

Приглашения — еще один важный раздел. От этого раздела зависит, кто может вас добавлять в группы и чаты. Есть много случаев, когда людей добавляли в опасные чаты с целью провокаций или компрометирования. Тут выбираем или добавление людьми из списка контактов, либо никем. Пусть присылают ссылки.

Время захода — тут выбор сугубо на свое усмотрение. Лично я отображаю время своего последнего захода т.к. моей фейк заходил давно. Это немного повышает доверие к основному профилю.

Огласка и борьба с фейками через инструменты Telegram

Если вам посчастливилось встретить своего интернет двойника, то обязательно предупредите своих друзей, знакомых, коллег и прочих важных для вас людей. Дайте ссылку на него и укажите в чем различие от вашего основного аккаунта. В моем случае это фотографии, отсутствие премиума и одна лишняя буква в никнейме. Пусть забанят его. Писать на фейк аккаунт с шутками “юзернейм, верни сотку” — опционально.

Лично я написал своему интернет-близнецу, чтобы это стало совсем абсурдно. Заодно это позволит мониторить его активность. Разумеется, эту статью я ему тоже скину.

Второе важное действие, это сообщить самому телеграму о том, что кто-то создал ваш фейк. Для этого есть специальный чат notoscam. Пишите туда и просите писать друзей, что у вас пытаются украсть личность с целью мошенничества и обязательно прилагайте ссылку/никнейм на вредоносный аккаунт.

Разделяй и властвуй

Еще один сильный инструмент, что позволяет выделить ваш профиль на фоне лжеца— это Telegram premium. Зачастую фейки не покупают премиум-аккаунты. Ставьте кастомные фоны, эмодзи рядом с аватарами, дайте волю своей индивидуальности.

Выводы

Telegram не дает достаточно инструментов, чтобы полноценно бороться с проблемой. Пока обходимся инструментами приватности. Надеюсь, что в скором времени мы увидим положительные изменения в сторону бана клонов. До тех пор, берегите себя, соблюдайте интернет-гигиену и не добавляйте в контакты всех подряд.