12 июня 1990 года первый Съезд народных депутатов РСФСР принял Декларацию о государственном суверенитете РСФСР.

Этот документ закреплял принцип разделения властей, равноправие политических и общественных организаций, провозглашал конституцию основным законом страны.

На горизонте маячил закат империи лжи, сквозь серые брежневские панельки вместе с солнечными лучами просвечивала надежда на то, что что-то должно измениться в лучшую сторону.

В 1992 году 12 июня был официально признан праздничным днем.

В 1998 году Ельцин в своём телевизионном обращении предложил переименовать праздник в «День России».

Спустя 32 года все надежды окончательно растаяли, день независимости в 2022 году — это фарс. Злая насмешка сатрапа, который требует праздника свободы от своих вассалов.

По сути, день независимости — это праздник обмана.

День, когда старой советской элите удалось сохранить и легитимизировать свою власть в новой политической реальности, вооружившись демократическими флагами и лозунгами.

Империя лжи не развалилась, она просто мимикрировала под запросы нового времени.

12 июня — день страны, которую у нас украли...

12 июня — день независимости от совести старых партийных функционеров и сотрудников госбезопасности.

Символично, что именно сегодня на улицах Москвы происходит массовое задержание активистов.

Они не нужны на этом празднике.

Это праздник членов совбеза, депутатов, министров и силовиков.

Но не стоит совсем опускать руки, история имеет свойство возвращать нас на перепутье, и однажды у нас будет ещё один шанс сделать всё по-другому.

День, когда это произойдет, станет настоящим днём России...

С момента начала военного конфликта на территории Украины прошло уже больше месяца.

К сожалению, пока мы «молчали 8 лет», путинская пропаганда успешно промывала людям мозги. И сейчас множество наших сограждан поддерживает это безумие. Отдельного внимания заслуживают, выступающие за спецоперацию, «либертарианцы» и националисты. Казалось бы, они должны в первых рядах выступать против. Но, к сожалению, в реальности всё намного печальнее.

Эта статья вряд ли сможет переубедить этих людей, они уже сделали свой выбор. Однако, возможно, она поможет вам понять, почему последовательный либертарианец и националист не может выступать в поддержку военной спецоперации.

1. Либертарианство
Не так сложно объяснить, почему либертарианец не может поддержать развязанный Путиным конфликт. Сложнее понять, какие вообще «либертарианские» аргументы могут быть выдвинуты в защиту так называемой спецоперации. В большинстве случаев выступающие в поддержку военных действий либертарианцы руководствуются утверждением о том, что Украина как государство не считается субъектом права и, как следствие, не защищается принципом о не-агрессии. Это действительно так.

Строго говоря, любое насилие в сторону государства не может считаться агрессивным, поскольку государство является агрессором по определению. Неважно, говорим мы о западных демократиях или о КНДР: любой актор, принудительно собирающий налоги и устанавливающий законы не на основании контракта, уже вышел из области права. Но такое описание военного конфликта не является исчерпывающим по нескольким причинам.

Во-первых, даже предполагая, что субъектами военных действий являются только государства как корпорации, мы сразу замечаем, что речь идёт о противостоянии между двумя агрессорами. Вопрос о том, кому из двух бандитов должен принадлежать Крым или «народные республики», для либертарианца несколько странен. Объяснять, что независимость Донбасса не является реальной целью Путина, пожалуй, бессмысленно. Да и радоваться тому, что отобранные у нас деньги «наш» бандит потратит на «спецоперацию» против бандита чужого, вместо того, чтобы вернуть их нам хотя бы в виде образования и медицины, тоже не стоит.

Во-вторых, вполне очевидно, что государство не тождественно его гражданам. С первым ранением или убийством не участвовавшего в боевых действиях человека, с первой разрушенной частной собственностью, с первым солдатом, насильно отправленным на фронт, происходящее на Украине превращается в преступление. А не заметить всех этих преступлений, совершенных за последние две недели, невозможно.

Аргумент «украинцы не подписывали договор о не-агрессии, поэтому любое насилие по отношению к ним не противоречит либертарианским принципам» абсурден.

Руководствуясь такой же логикой, государство может пытать и убивать людей, при этом не вступая в противоречие с либертарианскими принципами. Ведь омоновец, избивающий дубинкой мирно протестующих граждан, не подписывал с ними никаких соглашений.

Люди, которые придерживаются в существующих реалиях позиции «не подписал НАП, значит, с тобой можно делать всё что угодно», не имеют никакого отношения к либертарианству, это обыкновенные людоеды, который оправдывают свою внутреннюю жестокость с помощью примитивных риторических приёмов.

2. Национализм.
Ответить на вопрос о том, почему Путинскую спецоперацию не может поддержать националист, несколько сложнее. Национализм как идеология достаточно широк и разнообразен. Более того, некоторые националисты радуются конфликту вполне последовательно, но от этого не менее отвратительно.

В первую очередь, поговорим о национал-демократах, самом рукопожатном крыле в русском националистическом движении.

Например, организация Общество.Будущее сообщила о своей официальной позиции по конфликту.

Если коротко: спецоперация — ошибка, но раз уж она совершена, надо идти до конца и надеяться на скорую победу российской армии. Конечно, не совсем верно утверждать, что люди, разделяющие такую позицию, поддерживают военный конфликт. Но, фактически, они поддерживают его продолжение. Как бы вы к этому не относились, но операция на Украине уже провалена (и провалена с ее первого дня). Речь даже не о слабой подготовке армии и ее нежелании воевать, не о логистических ошибках генералов. В этой противостоянии нет четкой цели (не считать же таковой «денацификацию и демилитаризацию»), а условия прекращения боевых действий, предлагаемые Путиным выглядят нереалистично. Да и в любые его обещания уже как-то не верится. И каким бы ни был «победный» результат, он не спасёт Россию от экономического краха, бедности, цензуры и репрессий. Даже если Путин победит, русские в результате проиграют.

Утверждение ОБ о необходимости скорой победы (хоть они и сами не понимают, как эта победа должна выглядеть) для минимизации потерь среди российской армии тоже очень спорно. Кажется очевидным, что наиболее эффективно предотвратить гибель русских солдат можно одним способом: вывести их с территорий Украины. И чем раньше, тем лучше. Даже если «победа» случится завтра, сегодня успеют погибнуть люди, в том числе и русские. Так почему бы не спасти их сегодня?

Так, прагматические аргументы националистов в пользу продолжения военных действий, которое они называют «скорейшим окончанием» слабо справляются с критикой.

Но есть среди них и те, кто поддерживает действия Путина идейно.
Некоторые считают, что «спецоперация» может спасти русских, живущих на территории Украины, в частности ЛДНР. Поэтому, видимо, за благополучие одних русских должны умереть другие.

А ещё те самые спасаемые русские должны сидеть в бомбоубежищах и попадать под обстрелы.

Стоит ли объяснять, в чем они неправы? Казалось бы, опыт 2014 года должен был показать: «русский мир» добра русским приносит мало. Но по сравнению с русской весной восьмилетней давности, эта весна становится ещё страшнее.
Спасение русских граждан Украины могло бы выглядеть по-разному: можно было создать упрощенный способ получения российского гражданства, программу добровольного переселения, даже предложить материальную помощь переселенцам (где вы были все эти 8 лет?!). Некоторые из подобных практик вряд ли одобрили бы либертарианцы, но даже это на фоне происходящих событий выглядит приемлемо. Но некоторые националисты вместо этого выбирают присоединение территорий к и без того огромной стране или даже военную оккупацию. И остаётся открытым вопрос: им нужны русские люди или новые земли?

Отдельно стоит отметить гражданских националистов, чья цель, согласно их идеологи, заключается в защите интересов граждан страны. Из одного определения следует: защита кого бы то ни было за пределами государства не стоит бедности и смертей тех, кто уже является гражданами. Последовательный гражданский националист не может поддерживать путинскую спецоперацию.

Империалисты — одно из немногих националистических движений, чья поддержка конфликта на Украине выглядит логично. Для этих националистов русский человек всегда был средством, а не целью. А их цели далеки от интересов как россиян, так и русских. Их нельзя упрекнуть, в том, что они не следуют своей идеологии. Но их точно стоит считать врагами русских людей.

Путин не спасает русских. Он приносит им только смерть и нищету.

Если вы патриот России, вам должно быть очевидно, что главный враг русского мира - государство, во главе которого стоит Путин. Путин не националист, не либерал и не консерватор. Для него русский человек - лишь инструмент для достижения своих фанатичных целей.

Но люди каждый раз покупаются на красивые речи о русском мире, которые не имеют ничего общего с реальностью. Апогеем путинского режима стал ненужный, немотивированный и преступный военный конфликт. Конфликт, в котором погибает прежде всего наша страна.

Родерик Т. Лонг
Из сборника «Диалектика свободы», глава 13
Перевод — Александр Гомер

Как на равнине в сгущающейся тьме

[Название первой части текста — строчка из поэмы Dover Beach Мэтью Арнольда «Равнина в сгущающейся тьме». В поэме отсылает к исторической битве, во время которой атакующая армия оказалась дезориентирована и её солдаты начали убивать друг друга. Могу предположить, что Лонг провёл параллель между разладом внутри армии Афин, вызванной общим недостатком информации о позициях друзей и врагов, и взаимной ненавистью между либертарианцами и сторонниками социальной справедливости. Примечание переводчика.]

Либертарианцы зачастую враждебны концепту «социальной справедливости», и столь же часто оказываются в рядах тех, кто использует «воин социальной справедливости» (или SJW) в качестве пренебрежительного ярлыка для тех, кто призывает к большей инклюзивности в вопросах расы, класса, гендера, сексуальной ориентации и идентичности, и так далее. Те, кто относятся к социальной справедливости положительно, в той же степени склонны быть враждебными к либертарианским идеям. Но оправдана ли эта взаимная враждебность?

Термин «социальная справедливость», по-видимому, возник в католической социальной мысли (Бенестад 2011, стр. 151) и впоследствии был заимствован широким спектром левых мыслителей и активистов. Многие из этих мыслителей скептически относились к рынкам и предпочитали большую роль для государства, чем либертарианцы. Но идеи могут быть тесно связанными даже тогда, когда их носители воспринимают их как категорически противоположные. Я постараюсь доказать, что так оно и в этом случае.
Что такое социальная справедливость?

Социальная справедливость в общепринятом понимании означает определённую обязанность сохранения справедливости, которую, как утверждается, общество имеет в отношении либо всех своих членов, либо же в особенности его наименее преуспевающих членов — нищих, маргинализированных и угнетённых. Среди сторонников социальной справедливости существует некоторое разногласие касательно того, являются ли «все» или «наименее преуспевающие» необходимым фокусом. Католическая традиция, происходящая из учений Фомы Аквинского, определяет общее благо объектом социальной справедливости (152-154). Многие же люди, использующие этот концепт вне католической традиции, напротив, воспринимают социальную справедливость как подразумевающую «особую заботу о бедных и наименее преуспевающих». Именно отсутствие этой особой заботы приводит Джейсона Бреннана (2013), например, к отрицанию утилитаризма как позиции сторонников социальной справедливости.

Мэтт Зволински и Джон Томаси (2012b) склонны отвергать это различие как, пусть и значимое в теории, но всё ещё незначительное на практике, поскольку «особый вид заботы о бедных необходим» вне зависимости от того, следует ли нам заботиться о бедных, «поскольку их интересы ввиду бедности обладают особой непроизводной моральной значимостью», или же потому что правовые институты «обладают обязанностью служить интересам всех» и «бедные страдают с наибольшей вероятностью», когда институты не справляются с этой обязанностью.

Но возможно противостоять строгости определения даже в теории. Джон Ролз (1971), например, мог бы утверждать, что его фокус на благополучии наименее преуспевающих и есть забота об общем благе, поскольку он воспринимает общее благо в терминах взаимной выгоды, а не совокупной выгоды, где второе утверждает что «страдания некоторых оправдываются большей совокупной выгодой», в то время как первое отрицает такие утилитарные компромиссы как несправедливые (14-15).

Здесь позиция Ролза совпадает с католической традицией. Пий XI в энциклике 1937 года пишет, что «сама природа социальной справедливости состоит в требовании для каждого индивида всего, что необходимо для общего блага», поскольку «невозможно заботиться о социальном организме и благе общества как блока, кроме как если каждая его часть и каждый индивидуальный член… обладает всем, что необходимо для исполнения его социальных функций» (цитируется в Бенестаде 2011, стр. 153. курсив добавлен). И это восприятие общего блага в контексте взаимной, а не совокупной выгоды, возможно, восходит ещё к Аристотелю (Миллер 1995, глава 6).

Именно приверженность Ролза (1971) к взаимной, а не совокупной выгоде объясняет, почему в его различных определениях принципа различия он может говорить с безразличием об отклонениях от равенства, требующих предпочтения либо «всеобщей выгоде» либо выгоде «наименее преуспевающих» (14-15, 44, 60). Один из критиков описал готовность Ролза скользить между этими двумя формулировками как «нерешённую тайну» (Флю 2017, 136). Но никакой тайны здесь нет. Если начать с равенства как с исходной точки, как это делает Ролз, тогда любые отклонения от равенства, которые выгодны всем, также должны быть выгодны наименее преуспевающим в ситуации отклонения от исходного уровня, поскольку они являются частью всех. И, наоборот, любое отклонение от равенства, которое приносит пользу наименее преуспевающим, должно также приносить пользу всем (или, во всяком случае, не должно делать никому хуже), поскольку если выгода наименее преуспевающих приводит к тому, что другим становится хуже, чем было бы при равенстве, тогда эти «другие» окажутся наименее преуспевающими — и Ролз заботится о наименее преуспевающих de dicto, а не de re (о наименее преуспевающих в общем, а не о конкретных наименее преуспевающих — прим. переводчика).

Конечно, существуют версии подхода взаимной выгоды, которые не воспринимают равенство как исходную точку. Одна из таких версий — это критерий Парето, который требует чтобы любые предлагаемые изменения в распределении ресурсов принесли выгоду всем (или хотя бы не сделали никому хуже) относительно современного распределения, взятого за исходную точку. Если современное распределение ресурсов означает эксплуатацию и угнетение широкого большинства небольшим количеством членов элиты, то это ситуация, которую нельзя смягчить, не поместив элиту в худшее положение; тогда критерий Парето запрещает любые изменения в существующей системе — что делает его непривлекательным принципом справедливости как для сторонников социальной справедливости, так и для либертарианцев. Но в то время как равенство Ролза может быть более привлекательной исходной точкой, чем настоящее Парето, его критиковали, в том числе и либертарианцы, за игнорирование неравенства ресурсов, на которое их обладатели могут иметь справедливое право, включая природные таланты и продукты труда, не подразумевающего агрессии. (Нозик 1974, глава 7).

Мы вернёмся к вопросу исходных точек ниже, однако для настоящих целей мы можем взять следующее примерное определение: социальная справедливость — это ветвь справедливости, которая оценивает системные свойства общества по их влиянию на социальное благополучие в общем и на социальное благополучие наименее преуспевающих в частности.

Социальная справедливость и спонтанный порядок

Одно из возражений, которое использовали либертарианцы в отношении концепта социальной справедливости, состоит в том что она использует положения дел (такие как распределение ресурсов), а не индивидов и их действия в качестве объектов, оцениваемых как справедливые или несправедливые, и также что она воспринимает общество, а не индивидов как морального агента, который «имеет обязанности» перед своими членами, или, во всяком случае, как нечто, что должно контролироваться каким-то агентом, выполняющим такие обязанности, а не как спонтанный, неуправляемый порядок. Фридрих Хайек (2013), например, характеризует социальную справедливость как форму антропоморфизма: «Возможно, неудивительно, что люди применили к совместным последствиям действий многих людей, даже там, где они никогда не были предусмотрены и не предполагались, концепцию справедливости, которую они развили в отношении поведения людей по отношению друг к другу. “Социальная” справедливость… стала рассматриваться как атрибут, которым должны обладать “действия” общества или “обращение” общества с индивидами и группами. Как обычно происходит с примитивным мышлением, когда оно впервые замечает какие-то регулярные процессы, результаты спонтанного упорядочения рынка интерпретировались так, как если бы какое-то мышление сознательно направляло их, или как если бы определённые преимущества или вред, полученные разными людьми от них, были определены преднамеренными действиями воли, и потому могли управляться моральными правилами». (стр. 226-227, сравните Нозик 1974, глава 7; Рэнд 1984, стр. 110-111)

Но на эту критику защитник социальной справедливости имеет готовый ответ: всегда возможно разложить обязанности общества на разнообразные обязанности индивидуальных членов и перевести разговор о положении дел, являющемся справедливым или несправедливым, в разговор о справедливости или несправедливости индивидуальных действий с целью сохранить или изменить это положение дел.

Конечно, не всегда очевидно, как перевести любой конкретный пример такого утверждения. Если мы утверждаем, что несправедливо, что все левши в обществе находятся на дне ямы, мы можем подразумевать, что каждый индивид в обществе имеет справедливую обязанность помочь левшам выбраться из ямы; или же что те, кто может наиболее легко оказать помощь, обладают этой обязанностью; или же что определённые агенты правительства (предполагая, что этот институт является справедливым) обладают этой обязанностью; или же что тот, кто столкнул их в эту яму (если так они в неё попали), обладают этой обязанностью; или что люди должны прекратить сталкивать их в яму в будущем; или, может быть, только лишь что каждый обладает справедливой обязанностью не мешать попыткам левшей выбраться из ямы своими усилиями. Учитывая эту неоднозначность, можно понять, почему либертарианцы могут считать, что подъём к уровню описания в масштабах всего общества скрывает важные проблемы.

Но снижение до масштаба индивидуума может аналогично скрывать важные проблемы, как демонстрирует знаменитая аналогия с птичьей клеткой Мэрилин Фрай (1983):

«Представьте птичью клетку. Если смотреть слишком близко на лишь одну проволоку в клетке, вы не увидите остальных проволок. Если ваше восприятие того, что перед вами, определяется этой близорукостью, вы бы могли смотреть на эту проволоку вдоль всей её длины и не понимать, почему птица не облетит проволоку в любой момент, если захочет куда-то полететь… Не существует никакого физического свойства конкретной проволоки, ничего, что бы мог обнаружить близкий обзор, что бы объяснило, как птица ей может быть ограничена или повреждена, кроме как по абсолютной случайности. Лишь отступив на шаг, прекратив смотреть на проволоки по одной, микроскопически, и обратив внимание на макроскопическую картину всей клетки, вы можете понять, почему птица никуда не может улететь. И тогда вы увидите… что птица окружена сетью систематически связанных барьеров, ни один из которых не был бы сам по себе преградой для полёта, но которая, посредством их связи друг с другом, столь же ограничивающая, как сплошные стены подземелья.
Теперь вы можете понять одну из причин, по которой угнетение может быть сложно увидеть и обнаружить: вы можете исследовать элементы угнетающей структуры с большой осторожностью и с благими намерениями, но не осознавая структуры в целом, и потому не видя или не имея возможности понять, что вы смотрите на клетку, и что в ней находятся заключённые люди, чьи движения и мобильность ограничены, чьи жизни деформированы и сокращены». (стр. 4-5)

Довод Фрай об отступлении с чисто индивидуального уровня представляет подход, который Крис Мэттью Скьябарра (2000) защищает как «диалектическую осведомленность о взаимоотношениях между разными элементами в обществе». (стр. 360)

Либертарианец всё ещё может возразить, что индивидуумы, пытаясь изменить общественные структуры, рискуют вмешаться в спонтанные порядки, для планирования и управления которыми у них нет ни знаний, ни права. На такое замечание Зволински (2011) отвечает:

«Да, распределение имущества в свободном обществе определяется отчасти бесчисленными обыкновенными решениями огромного числа индивидов. Но оно также является продуктом социальных и правовых правил, которые управляют этими решениями и структурируют их: правил, которые определяют контуры прав собственности и контрактов… Эти правила могут быть справедливыми или несправедливыми. Если они несправедливы, мы могли бы… вмешаться с целью их изменения, даже если мы не создали их умышленно». (Сравните Ролз 1971, стр. 102)

Действительно, в этом смысле сам Хайек мог бы считаться сторонником социальной справедливости, поскольку пусть он, как известно, предпочитал правила и институты, которые возникли спонтанно из рынков правилам и институтам, которые были умышленно созданы, однако когда существующие правила и институты (как возникшие спонтанно, так и созданные умышленно) препятствовали процессу спонтанной социальной эволюции, он рекомендовал их осознанный и умышленный пересмотр, и даже предложил обширную программу конституционного проекта (Хайек 2013, стр. 441-461). Более того, Хайек учитывает эффекты распределения в оценке институциональных рамок общества, в том числе выражая озабоченность его эффектами на «всех людей, страдающих от враждебных условий, которые могут повлиять на любого и к которым большая часть индивидов не может успешно подготовиться» (стр. 395, сравните стр. 249). Кевин Валье (2012) утверждает, что «критика социальной справедливости Хайеком не относится к оценке правил, которые управляют базовой структурой общества» (сравните Зволински и Томаси 2012а). В чтении Хайека по Валье, забота о благополучии наименее преуспевающих — это допустимый критерий справедливости на уровне оценки базовой структуры общества в целом (на что индивиды могут и должны пытаться повлиять, по крайней мере в определённых ситуациях. Предположительно, собственная работа Хайека является такой попыткой), она запрещена только при использовании в качестве критерия справедливости для оценки распределения ресурсов, возникающего внутри этой структуры, — и лишь в последнем случае, при такой интерпретации, осуждение социальной справедливости Хайека должно применяться. Впечатление Хайека (корректное или же ошибочное), что Ролз придерживался того же двухуровневого взгляда, предположительно, объясняет его столь часто озадачивающее исследователей утверждение, что у него «нет принципиальных расхождений» с теорией Ролза (Хайек 2013, 261).

Но отменяет ли опасность вмешательства в спонтанное упорядочивание общества любые формы активизма социальной справедливости помимо действий с целью пересмотра институциональной структуры общества? Необязательно, всё зависит от того, как понимать «спонтанный порядок». Как отмечает Чарльз Джонсон (2013), этот концепт по-разному используется для противопоставления консенсуальных порядков принудительным порядкам, полицентричных или совместных порядков директивным порядкам, и спонтанно возникающих порядков сознательно сконструированным порядкам. Пусть эти три определения спонтанного порядка зачастую идут вместе, вполне возможно их расхождение. Например, «пусть разработка "Википедии" и является прямым примером консенсуального и совместного порядка — никого не принуждают делать свой вклад; процесс редакции открыт для любого, кто хочет заняться этим, не дожидаясь указаний», тем не менее это «недостаточно сильный пример спонтанно возникающего порядка», поскольку большая часть участников «редактируют "Википедию"… с целью улучшения широты и точности информации в "Википедии”», что делает «макроуровневый успех Википедии… осознанным результатом микроуровневых намерений» (19).

Но существует иной, более вредный способ, которым эти три смысла могут разойтись. Ведь ничто не отменяет возможность того, что «широко распространённая, микроуровневая практика насилия» может свестись (как прутья в клетке Фрай) к «спонтанно возникающему, но не-консенсуальному порядку» (20). Для Джонсона культура изнасилований — это пример такого пагубного спонтанного порядка. Я утверждал в другой работе (Лонг 2010b, сравните Лонг 2008), что государство — это ещё один такой порядок.
В той мере, в какой опасения либертарианцев по поводу активизма социальной справедливости касаются вмешательства в спонтанный порядок в консенсуальном смысле путём вертикальной государственной власти, Джонсон замечает, что его тройственное различие может «помочь осветить, как подлинная потребность систематического и всеобъемлющего решения проблемы не означает правительственного решения проблемы». Вместо этого «сопротивление может быть систематическим и всеобъемлющим, оставаясь децентрализованным и низовым». Джонсон (2013) указывает на горизонтальный феминистский активизм против культуры изнасилования как пример «добровольно координированного, полицентричного, но сознательно организованного политического сопротивления полицентрическому, спонтанно возникающему, принудительному порядку насильственного угнетения» (25).

Можно добавить, что по тому же принципу либертарианский политический активизм не должен подразумевать получение контроля над государством (как через электоральную политику, так и через революцию), но может быть вместо этого быть растворением государства через осознанное создание низовых, консенсуальных порядков, которые стараются разорвать связь людей и государства (Конкин 1983, Джонсон 2008b, Лонг 2011b, 2018). Пусть эта стратегия создания альтернативных институтов для отмены существующих зачастую считается левой, анархической стратегией, это также стратегия, которую Айн Рэнд (1957) драматизировала с одобрением в своём романе «Атлант расправил плечи».

Я утверждал в другом месте, что те, кто считают правительственные структуры необходимым ограничением того, что иначе было бы хаотическим человеческим взаимодействием, являются жертвами «метафизической иллюзии», «привычки думать о конституциональных ограничениях… как если бы эти структуры существовали сами по себе, как внешнее ограничение системы в целом», в то время как на самом деле такие структуры «существуют лишь до тех пор, пока они содержатся в существовании человеческими агентами, действующими определёнными систематическими способами» (Лонг 2008, 140, сравните Лонг 2006b, 43-45). Учитывая, каким образом политическая власть встраивается в паутину экономических и культурных отношений, конечно же, ошибочно либертарианцам считать, что они могут трансформировать существующую систему, избирая своей целью только государство, как если бы это была та самая точка на Звезде Смерти, в которую нужно ударить чтобы всё взорвалось. Одна из моралей диалектического социального анализа состоит в том, что такой точки не существует.

Социальная справедливость и национальные границы

Несколько другое либертарианское возражение концепту социальной справедливости было высказано Джейкобом Леви (2012): «Я думаю что все те, кого волнует свобода, должны быть глубоко разгневаны несправедливостью, совершаемой системой контроля границ с целью оставить людей в бедности… И язык социальной справедливости делает их невидимыми, поскольку эти бедные люди не являются “членами” того “общества”, чьи институты оцениваются».

Я думаю, это утверждение справедливо для теорий социальной справедливости, в которых границы общества определяются границами национального государства. Однако многие теории социальной справедливости более космополитичны (сравните Погге и Мёллендорф 2008). И сообщество сторонников социальной справедливости на самом деле было на передовой активизма за иммиграцию. И если, как я склонен считать, самой подходящей для защиты версией либертарианства является анархическая, тогда версия социальной справедливости, о которой здесь идёт речь, полностью избавляется от государства и ipso facto его границ, так что она не подвержена тенденции, которая волнует Леви.

Безусловно, у тех, кто отвергает государство, может возникнуть соблазн подставить какое-то другое ограниченное объединение в качестве фокуса социальной справедливости, как действительно делают некоторые якобы анархистские группы вроде так называемых «национальных анархистов». Схожие тенденции можно обнаружить, к сожалению, и внутри либертарианского движения, в особенности тех секторов, которые обнаружили общие цели с альт-райтами, — как демонстрирует трайбалистская, анти-космополитическая, анти-иммиграционная версия либертарианства, предлагаемая Гансом-Германом Хоппе (2014, 2017. Для критики см. Лонг 2019 [ещё не опубликовано]). Но это поднимает проблемы культуры, которые будут адресованы ниже.

Является ли социальная справедливость формой справедливости?

Но либертарианец уже готов выступить с иной критикой концепта социальной справедливости: если (а) требования от имени социальной справедливости должны быть легитимно исполнимыми, тогда они находятся в конфликте с либертарианскими правами, поскольку в этом случае требования нуждающихся и обездоленных будут, хотя бы в принципе, сталкиваться с сильными правами собственности, предпочитаемыми либертарианцами. Согласно либертарианским правам, злодеяния, которые подразумевают использование насилия (против людей или собственности), могут вызвать ответное пропорциональное насилие, но злодеяниям не подразумевающим использование насилия, следует противостоять иными методами. Если же, иначе, (b) требования от имени социальной справедливости не обязаны быть законно исполнимыми, тогда они не являются правами, и потому их невозможно корректно описать как вопросы справедливости — в таком случае (с) это просто вопросы частной морали, и потому находятся за пределами либертарианства.

В моём представлении некоторые требования социальной справедливости должны быть законно исполнимыми, а другие — нет, так что я обязан коснуться обоих концов дилеммы. Но позвольте мне начать с терминологической проблемы, поднимаемой в (b).

Пусть требования социальной справедливости зачастую и касаются исполнимых прав, они типично выходят за их пределы. Многие требования, рутинно выдвигаемые во имя социальной справедливости, не являются законно исполнимыми, не только согласно либертарианским правам, но также согласно правам тех, кто выдвигает эти требования. Когда защитники социальной справедливости призывают к общественному давлению против индивидов и организаций, которые они считают недостаточно инклюзивными, они не обязательно предпочитают использование насилия, правительственного или нет, как части этого давления. (Предположительно, некоторые из них действительно предпочитают, в определённых ситуациях, но определённо не является правдой утверждение, что все они предпочитают насилие во всех ситуациях). Кампании социальной справедливости такого типа обычно представляют из себя консенсуальные, совместные, низовые протестные движения, описанные Джонсоном выше. Аналогично, появление в мейнстриме «воина социальной справедливости» (SJW) как оскорбительного термина возникло в связи со скандалом «Геймергейт», когда он был использован в отношении женщин, озабоченных женской репрезентацией в видеоиграх (Ольхайзер 2015). Женщины, которых так называли, не призывали ни к какому использованию насилия (хотя те, кто их оскорблял, зачастую призывали). Так является ли разговор о «социальной справедливости» незаконным расширением сферы справедливости за пределы границ исполнимых прав?

Концепт социальной справедливости, как ранее замечено, возник в Католической социальной мысли, и конкретно является развитием представлении Фомы Аквинского о «законной справедливости» (Бенестад 2011, 152-154), что в свою очередь основано на «общей справедливости» Аристотеля, которую он старается отделить от «специальной справедливости»(Нихомахейская Этика V.1-5, 1129b20-1133b30 в Аристотель 1999, стр. 68-76). Как я объяснял в другом месте: «Общая справедливость касается межличностных моральных требований в целом: это целое межличностное измерение морали, “целое добродетели в отношении к другому”. Специальная справедливость касается особого типа моральных требований, так называемых “прав”. Аристотель описывает, что заслуживает человек по праву бытия гражданином согласно конституции, что заслуживает человек в результате контрактного соглашения и что заслуживает человек от злоумышленника в качестве возмещения незаконного ранения как примеры специальной справедливости». (Лонг, 2006с)

Теперь либертарианцы отходят от Аристотеля, воспринимая лишь специальную справедливость как законно исполняемую, в то время как Аристотель воспринимал общую справедливость как домен закона в той же степени. Он даже зовёт её «законной справедливостью», откуда Фома Аквинский и взял этот термин. Тем не менее, Аристотель не воспринимает всю межличностную мораль как законно исполняемую (Лонг 1996, стр. 777-780, как и Фома Аквинский (Summa Theologiae IaIIae.96.2–3 в Фома Аквинский 2000, 53-56). Таким образом, пусть всегда существовала тесная связь между концептом справедливости и концептом закона, идея того, что сфера справедливости включает большее чем то, что исполнимо законом, очень стара и на самом деле стоит у основ (или одной из основ) социально справедливой мысли.

Более того, всё ещё распространено использование концептов справедливости и права в отношении требований, не имеющих ничего общего с законной исполнимостью. Это абсолютно стандартное их использование. Статья 1967 года в «Британском журнале офтальмологии» названа «Несправедливая критика лазера» (Келли 1967). Автор подразумевает, что критика лазерной коррекции глаз необоснована, а не что такая критика — это преступное нарушение прав, которое следует подавить с помощью закона. Аналогично, в песне Фила Коллинза 1985 года «Separate Lives», когда певец говорит своей бывшей любовнице: «У тебя нет права спрашивать меня, как я себя чувствую. У тебя нет права говорить со мной столь по-доброму», — никто не представляет, что он занимает позицию против законных гарантий свободы слова (Коллинз и Мартин 1985). Таким образом, нет оснований для отказа от использования языка социальной справедливости в отношении требований, которые не предлагается защищать с помощью насилия.

Социальная справедливость и культура

Что приводит нас к (с), более существенному замечанию о том, что если требования социальной справедливости не исполнимы законно, то они не имеют никакого отношения к либертарианству, которое является лишь теорией использования насилия. Здесь диалектическая перспектива должна заставить нас подвергнуть сомнению столь узкий фокус. Как Скьябарра задокументировал в своём исследовании, Айн Рэнд, всё ещё выдвигающая не-инициацию насилия корневым политическим принципом, настаивает на анализе отношений власти в понятиях личного, культурного и структурного уровней, понимаемых как «взаимосвязанные составляющие общего целого», прослеживая «психо-эпистемологические и этические принципы в работе эксплуататорских межличностных отношений», «искажения в социальных взаимодействиях как побочные продукты и отражения культурных практик» и «существенную роль хищнического государства в создании условий экономического расстройства, классовой (или межгрупповой) борьбы, социальной раздробленности и жестокости» — где каждый из этих факторов и оказывает поддержку другим, и получает поддержку со стороны других (Скьябарра [1995] 2013, 277-278). Некоторые из зол, которые она описывает, подразумевают использование насилия, в то время как другие нет. Но если они действительно формируют часть взаимосвязанной системы, тогда невозможно успешно бороться со злодеяниями, подразумевающими использование насилия, и в то же время игнорировать злодеяния, не подразумевающие использование насилия. (Отметьте, что это не означает, что позволительно использовать силу против не подразумевающих использование насилия злодеяний)

Для Скьябарры диалектические идеи Рэнд предполагают «осведомлёность о роли культуры в поддержании свободы» и приводят к выводу, что «настоящая война не является просто политической или структурной», но также «личной, культурной и исторической» (Скьябарра 2000, 362). Скьябарра также заимствует у Мюррея Ротбарда (1990) фразу «свобода плюс», отмечая идею, что «определённая культурная матрица необходима для свободы» (3).

Отчасти опираясь на анализ Скьябарры и отчасти на анализ индивидуалистических анархистов девятнадцатого века (Лонг и Джонсон 2005), предшественников современного движения левых рыночных анархистов (LWMA), Джонсон изобрёл идею «широкого либертарианства», согласно которой определённые приверженности, не напрямую связанные с либертарианскими принципами (конкретно принципом неагрессии, или NAP), могут тем не менее быть связанными с ними таким образом, что разумность приверженности либертарианству делает аналогично разумным принятие этих приверженностей как части общей программы с либертарианством (Джонсон 2008с, сравните 2008а). Например, может быть так, что наилучшие причины быть либертарианцем также поддерживают другие приверженности; или что отсутствие таких приверженностей затрудняет применение либертарианских принципов либо распознание их нарушения; или что либертарианское общество не может быть успешно достигнуто или стабильно установлено без широкого следования этим приверженностям. (Критики широкого либертарианства зачастую понимают сторонников неправильно: якобы они утверждают, что эти дополнительные приверженности являются или должны быть «частью» либертарианства, или что любой, кто отрицает эти приверженности, не является либертарианцем. Тем не менее, тезис о ширине не утверждает ничего из этого.)

Конечно, одно дело сказать, что либертарианство требует дополнительных приверженностей, и другое дело — рассказать, какими они должны быть. Собственные широкие социальные и культурные приверженности Рэнд включали микс прогрессивных и реакционных отношений (Скьябарра 2003, Лонг 2006а, 2010а), а «свобода плюс» Ротбарда подразумевала резкий поворот к социальному консерватизму (Ротбард 1990, 3). Хоппеанский трайбализм, как отмечено выше, предполагает ещё более реакционную форму ширины. Внутри движения LWMA, где широкое либертарианства является популярной (пусть и не всеобщей) позицией, напротив, дополнительные приверженности включают традиционно левую, социально справедливую оппозицию «субординации, изоляции и нужде» (Шартье 2008. Сравните 2012). Более конкретно, как объясняет Кевин Карсон, движение LWMA старается «продемонстрировать значимость принципов свободного рынка, свободной ассоциации и добровольной кооперации в отношении проблем современных левых», включая не только «экономическую несправедливость, концентрацию и поляризацию богатства, эксплуатацию труда, загрязнение, расточительство и корпоративную власть», но также «структурные формы угнетения, такие как расизм, сексизм, гомофобия и трансфобия» (Карсон 2014). Карсон также является примером заботы LMWA об интерсекциональности и теории привилегий, отмечая, что «битвы за классовую, расовую и гендерную справедливость» «не находятся в отношениях игры с нулевой суммой между собой», но напротив, «взаимно дополняют и усиливают друг друга». Пусть интерсекциональность «порой игнорируют… как некую “олимпиаду угнетения” в которой люди соревнуются с целью выяснить, кто является наиболее угнетённым с целью извлечь максимум вины из всех остальных», при правильном понимании это — «источник не разделения, но единства», служащий тому, чтобы «усиливать каждое движение изнутри и создавать солидарность путём учёта особых нужд каждого члена и передачи ему любой помощи, которая ему требуется, чтобы эффективно функционировать, как товарищу в борьбе» (Карсон 2013).

Критики социальной справедливости любят указывать, что эти приверженности социальной справедливости зачастую развивались в нетолерантной и неразумной манере (Боденнер 2017). И да, это невозможно отрицать. Но не существует такой цели, сколь угодно благородной, которую придурки не использовали придурошным образом. Социальная справедливость — это не исключение. И, конечно, исключением не является либертарианство.
Сам Скьябарра, пусть не вполне в согласии с позицией LWMA или её полным спектром приверженостей, отмечает, что «непримиримый культурный консерватизм не может быть здоровым фундаментом свободного общества», поскольку пусть рынки и могут «зависеть от разнообразных культурных и легальных прецедентов для успешного функционирования», это также «спонтанное упорядочение, которое бросает вызов традициям и может их сбросить». Скьябарра приводит в пример то, как даже полу-свободные рынки уже «разорвали связь между экономическим производством и семейной ячейкой», что «сделало возможным для многих индивидов управлять своей судьбой и преследовать альтернативные стили жизни» (Скьябарра 2000, 361).

Социальная справедливость и либертарианские права

Выше я представил дилемму для либертарианства социальной справедливости: Если (а) требования во имя социальной справедливости должны быть законно исполнимыми, тогда они находятся в конфликте с либертарианскими правами. В то же время если (b) они не исполнимы законно, тогда это не права, не вопросы справедливости. И если так, то (с) они не имеют отношения к либертарианству. Теперь, когда я подверг сомнению (c) и (b), пора вернуться к первому утверждению дилеммы, (а). Если некоторые требования социальной справедливости являются законно исполнимыми, разве они не пойдут против либертарианских прав?

Мой ответ заключается в том, что требования социальной справедливости могут сами по себе быть частью оснований либертарианских прав. В конце концов, если либертарианские (и в особенности лево-либертарианские, в смысле LWMA) экономические теории верны, по-настоящему свободные рынки на самом деле будут склонны работать на благо наименее преуспевающих через непланируемые спонтанные порядки, и в то же время позволяя максимальное пространство возможностей для планируемых (но консенсуальных) усилий в борьбе с сохраняющимися проблемами. Левые рыночные анархисты в особенности утверждают, что правительственное вмешательство в рынок систематически передаёт власть привилегированным элитам в ущерб менее успешным и что освобождение конкуренции бы произвело выравнивающий эффект, растворяя концентрацию богатства и иерархические рабочие места, предотвращая эксплуатацию и резко расширяя возможности для наименее преуспевающих (Карсон 2007, 2008, 2010, Шартье 2011, 2014, Шартье и Джонсон 2011, Лонг 2012с, Кристмас 2016, Джонсон 2016, Массимино и Таттл (2016), сравните Лонг 1998, Харт и другие 2018).

Для многих традиционных сторонников социальной справедливости, идея того, что уменьшение (и тем более отмена) правительственного вмешательства может помочь наименее преуспевающим, покажется странной. Такие сторонники склонны видеть дерегуляцию как катастрофическую для наименее преуспевающих, отрезая публичные службы для тех, кто не может позволить частных альтернатив, в то же время сужая уже минимальные законодательные ограничения для самых привилегированных и могущественных.
С перспективы LWMA, сторонники социальной справедливости справедливо обеспокоены дерегуляцией, как она обычно понимается. Но LWMA выделяют ключевое различие между первичной и вторичной регуляцией. В статье, подходяще названной «Диалектическое либертарианство», Карсон поворачивает подход диалектического либертарианства, описанный Скьябаррой в «Абсолютной свободе» (Скьябарра 2000), к целям левых рыночных анархистов: «Под диалектическим анализом Скьябарра подразумевает “воспринимать природу части, обозревая её систематически — то есть как расширение системы, в которую она встроена”. Индивидуальные части получают их свойства от целого, которому они принадлежат, и от их функции внутри этого целого. Это означает, конкретно, что ошибочно воспринимать любую форму государственного вмешательства в изоляции без восприятия роли, которую оно играет в системе в общем… Некоторые формы государственного вмешательства первичны. Они подразумевают привилегии, субсидии и другие структурные основы экономической эксплуатации. Это первичная цель государства: организованные политические средства обогащения, используемые правящим классом на благо правящего класса. Другие, впрочем, являются вторичными. Их цель — стабилизация. Они включают меры государства всеобщего благосостояния (вэлфэр), Кейнсовские регуляции спроса и так далее. Их цель — ограничить самые дестабилизирующие эффекты привилегий, и тем самым обеспечить долгосрочное выживание системы. “Реформы свободного рынка”, о которых можно услышать от спонсируемых корпорациями “либертарианских” “мозговых центров” и политиков, подразумевают уничтожение сглаживающих или регуляторных форм вмешательства, в то же время сохраняя первичную структуру привилегий и эксплуатации». (Карсон 2012, сравните Лонг 2010b, 14)

Отмена вторичных регуляций без отмены первичных — это притворная форма дерегуляции, которая может вполне успешно послужить увеличению уровня правительственного вмешательства в целом, поскольку сущности, которые мы дерегулируем, являются бенефициарами продолжения правительственных привилегий. Если один из моих слуг любит ударять вас пятьдесят раз за день, в то время как другой обычно сдерживает его чтобы вас ударили лишь двадцать пять раз за день, тогда если я отведу второго слугу, передавая первому свободу управления, это не считается общим уменьшением угнетения, от плодов которого вы страдаете под моим режимом. Это урок, который следует запомнить многим либертарианцам. (С другой стороны, любая программа социального изменения, которая берёт в качестве своего девиза клич «Верните второго слугу! Слава второму слуге навсегда!» вообще-то не достигает корня проблемы. И это урок, который следует запомнить многим сторонникам социальной справедливости.)

Если, как я считаю, экономический и социальный анализ, предлагаемый движением LWMA верен, то исполнимость требований социальной справедливости будет поддерживать исполнимость либертарианских прав, может даже окажется её основанием, а не столкнётся с ней. Либертарианцы, являющиеся сторонниками концепции естественного права, тем не менее, могут обнаружить, что этот подход является чрезмерно консеквенциалистским. Пусть благоприятные социальные последствия свободы могут приветствоваться, настоящее основание либертарианских прав лежит в фактах о самопринадлежности и индивидуальной свободе, которое было бы истинным вне зависимости от этих последствий (Нозик 1974, Ротбард 2003, 2006). Таким образом, пусть исполнимые требования социальной справедливости и исполнимые либертарианские права могут быть совместимы в реальных обстоятельствах, они всё же могут разойтись в гипотетических обстоятельствах. И в такой ситуации необходимо (как они скажут) приоритезировать либертарианские права.

Но доступна более тонкая и, думаю, более оправданная позиция чем чисто консеквенциалистский или чисто деонтологический подход — оба из которых воспринимают сочетание консеквенциалистских и деонтологических критериев как просто удачное совпадение. Многие древнегреческие философы защищали позицию, известную как «единство добродетели», согласно которой невозможно иметь одну добродетель, не имея их всех. Этот взгляд кажется на первый взгляд неправдоподобным: разве мы не знаем множество людей, которые являются смелыми, но не очень честными, или честными, но не очень щедрыми, или щедрыми, но не очень смелыми? Я думаю что этот взгляд действительно неправдоподобен в той форме, в которой его придерживались Сократ и Стоики, а именно, что существует лишь одна добродетель, которая называется разными именами в разных ситуациях. Но версия Аристотеля больше подходит здравому смыслу, поскольку она утверждает, что невозможно иметь добродетель во всей полноте не имея их всех. Это оставляет возможность, что кто-то является, скажем, на 70% честным и только на 40% смелым.

Комментатор Аристотеля из второго века Александр Афродисийский делает следующий аргумент в пользу единства добродетели: «То, что добродетели подразумевают друг друга может… быть продемонстрировано следующим образом, в том смысле что… невозможно иметь одну из них во всей полноте, не обладая всеми остальными. Поскольку невозможно иметь справедливость в изоляции, ведь в то время как справедливый человек будет действовать справедливо во всех областях, которые требуют добродетели, безнравственный человек не будет действовать справедливо, когда что-то из класса приятных вещей собьёт его с пути, как и трус, когда что-то пугающее угрожает ему, если он поступит справедливо, как и любитель денег, когда есть надежда на прибыль. И в целом любой порок посредством деятельности, ассоциированной с ним, вредит какому-либо [аспекту] справедливости». (DA II.18, 153.29-154.5 в Александр Афродисийский 2014, 160-161).

Другими словами, каждая добродетель определяет, какие действия являются морально подходящими внутри конкретной области (опасность, чужая нужда, соблазн телесных наслаждений). Но поскольку всегда существует потенциал пересечения областей, никто не может считаться, скажем, справедливым в любой ситуации, если только они также не могут считаться смелыми в любой ситуации.

Что я нахожу более интересным, впрочем, чем простой тезис о том, что добродетели находятся во взаимном отношении друг с другом относительно обладания ими, это то, что я нахожу правдоподобным следствием: а именно, что добродетели находятся во взаимном отношении друг с другом относительно их содержания. Предположим, я должен принять решение, спасти ли кого-то из горящего здания: «Можно предположить, что смелость направляет меня рискнуть, а благоразумие направляет меня не рисковать. Но с перспективы Аристотеля это будет неправильным описанием ситуации. Добродетель смелости не требует от нас никаких рисков, кроме тех, которые того стоят. Столкнуться с опасностью, заслуживающей убегания прочь, не более достойно, чем убежать от опасности, заслуживающей прямой встречи. Глупые риски не достойны похвалы, и потому несовместимы с тем, чего требует добродетель. Аналогично, добродетель благоразумия не требует от нас спасать свои шкуры любой ценой. У нас есть благоразумный интерес не просто в продолжительности нашей жизни, но также в качестве, в то время как качество жизни зависит, в свою очередь, не только от материального комфорта, но и от того, жили ли мы жизнь, заслуживающую уважения и похвалы. Таким образом, спасение [человека] не является смелым, если оно неблагоразумно, а оставление [человека] на смерть не является проявлением благоразумия, если это трусливо. То, что требует от меня смелость в данной ситуации, не может быть определено независимо от определения того, что требует от меня благоразумие, и наоборот. Суть двух добродетелей определяется путём взаимной коррекции». (Лонг 2002)

Эти соображения поддерживают картину, в которой мы начинаем с жёсткого, предположительного представления о разных добродетелях, а затем позволяем требованию взаимного определения сделать их более чёткими. Диалектика учит нас, в конце концов, быть подозрительными в отношении одномерных объяснений комплексных аксиологических феноменов. Поскольку некоторые добродетели, как благоразумие и доброжелательность, имеют предположительную суть преимущественно консеквенциалистскую, в то время как другие, как справедливость, имеют предположительную суть преимущественно деонтологическую, результат состоит в том, что соображения выгоды, как для себя, так и для других, будут играть роль в определении сути справедливости — но суть справедливости также будет играть роль в определении того, что считается выгодой. Таким образом, конкретная суть либертарианских прав будет находиться под влиянием соображений социального благополучия, но в то же время соображения социального благополучия будут очерчены сутью прав. Добродетель в целом (абсолютная добродетель?), таким образом, возникнет из связи между предположительной сутью её частей.

Поскольку и деонтологические соображения (как те, в пользу которых убедительно настаивал, например, Нозик 1974) и консеквенциалистские соображения (как те, что лежат в основе социальной теории LWMA) поддерживают нечто вроде либертарианского принципа неагрессии (NAP) даже до взаимной коррекции, NAP кажется хорошо обоснованным. Но процесс взаимной коррекции может уточнить детали — что означает, что NAP это не принцип, который можно применять как само-содержащий алгоритм, в изоляции от паутины этических и социальных фактов, которые помогают дать ему значение: «NAP... довольно абстрактен, и существуют разные способы превращения его в нечто более конкретное. Разнообразие моральных соображений, некоторые из которых являются консеквенциалистскими, ограничивают разумные способы уточнения его общности. Контуры того, что считается агрессией, не бесконечно гибкие. Но без дополнительных ценностей… они и не бесконечно конкретны… В некоторых случаях принцип потребует не использования чьей-то собственности без его согласия. В других случаях (например в чрезвычайных ситуациях, когда угроза велика, а использование временно и минимально) он может потребовать лишь компенсации владельцу после факта использования без соглашения. То, что применение принципа является чувствительным к последствиям, не означает, что последствия отменяют принцип. Это также не означает, что такие чрезвычайные ситуации могут выдать лицензию на перманентную и систематическую свободу принуждения, такую как государство». (Лонг 2013а. Сравните Лонг 2002, Лонг 2011а, Лонг 2012а, 2012b, 2013b, 2013с)

Предполагая предпочитаемость подхода взаимной выгоды подходу совокупной выгоды в социальном благосостоянии, диалектический подход также позволяет нам ответить на поднятую выше проблему оснований. Это загадка, как справедливость может предполагать основание, если выбор основания тоже кажется вопросом справедливости. Но положим, что предположительная суть доброжелательности предпочитает основание равенства (которое, по причинам описанным выше, объяснило бы особую заботу о наименее преуспевающих), в то время как предположительная суть справедливости вместо того предпочитает либертарианскую приверженность самопринадлежности и гомстедингу, и таким образом более «историческое» основание в смысле Нозика (Нозик 1974, сравните Лонг 2012с). Либертарианская приверженность может тогда объяснить некоторые уточнения основанию равенства. Но сила основания равенства может также играть роль в определении конкретной формы гомстединга и самопринадлежности — и самого «себя» в принципе, поскольку если мы возьмём границы личности, определяемые её проектами, а не её физическим телом (Лонг 2014), тогда описание контуров «себя» будет отчасти практической задачей, а не только теоретической (Лонг 2013а).

Таким образом, нет конфликта между либертарианством и социальной справедливостью. Напротив, в паутине концептуального пространства каждый из них желает другого в качестве своего правильного исполнения.

Ссылки

Alexander of Aphrodisias. 2014. Supplement to On the Soul. Translated by R. W. Sharples. London: Bloomsbury Academic

Aquinas, Thomas. 2000. Treatise on Law. Translated by Richard J. Regan. Indianapolis: Hackett

Aristotle. 1999. Nicomachean Ethics. 2nd ed. Translated by Terence Irwin. Indianapolis: Hackett

Benestad, J. Brian. 2011. Church, State, and Society: An Introduction to Catholic Social Doctrine. Washington, DC: Catholic University of America Press

Bodenner, Chris. 2017. The surprising revolt at the most liberal college in the country. The Atlantic (2 November). Online at: https://www.theatlantic.com/education/archive/2017/11/the-surprising-revolt-at-reed/544682/

Brennan, Jason. 2013. Defining social justice, etc. Bleeding Heart Libertarians (21 May). Online at: http://bleedingheartlibertarians.com/2013/05/defining-social-justice-etc/

Carson, Kevin A. 2007. Studies in Mutualist Political Economy. Charleston, SC: BookSurge. Online at: https://kevinacarson.org/pdf/mpe.pdf

———. 2008. Organization Theory: A Libertarian Perspective. Charleston, SC: BookSurge. Online at: https://kevinacarson.org/pdf/ot.pdf

———. 2010. Labor struggle: A free market model. Center for a Stateless Society. Online at: https://c4ss.org/wp-content/uploads/2010/09/C4SS-Labor.pdf

———. 2012. Dialectical libertarianism. Center for a Stateless Society (21 December). Online at: https://c4ss.org/content/15318

———. 2013. Class vs. “identity politics,” intersectionality, etc.: Some general observations. Center for a Stateless Society (26 March). Online at: https://c4ss.org/content/17886

———. 2014. What is left-libertarianism? Center for a Stateless Society (15 June). Online at: http://c4ss.org/content/28216

Chartier, Gary. 2008. The “left” in left libertarian. LiberaLaw (12 December). Online at: http://liberalaw.blogspot.com/2008/12/left-in-left-libertarian.html

———. 2011. The Conscience of an Anarchist: Why It’s Time to Say Good-Bye to the State and Build a Free Society. Apple Valley, CA: Cobden Press. Online at: http://praxeology.net/Chartier-Conscience.pdf

———. 2012. The distinctiveness of left-libertarianism. Bleeding Heart Libertarians (5 November). Online at: http://bleedingheartlibertarians.com/2012/11/the-distinctiveness-of-left-libertarianism/

———. 2014. Anarchy and Legal Order: Law and Politics for a Stateless Society. Cambridge: Cambridge University Press

Chartier, Gary and Charles W. Johnson, eds. 2011. Markets Not Capitalism: Individualist Anarchism Against Bosses, Inequality, Corporate Power, and Structural Poverty. London: Minor Compositions. Online at: http://radgeek.com/gt/2011/10/Markets-Not-Capitalism-2011-Chartier-and-Johnson.pdf

Christmas, Billy. 2016. Libertarianism and privilege. Molinari Review 1, no. 1 (Spring): 25–46

Collins, Phil and Marilyn Martin. 1985. Separate lives. From White Nights: Original Motion Picture Soundtrack. By Stephen Bishop. Produced by Arif Mardin, Hugh Padgham, and Phil Collins. Atlantic Records. Vinyl

Flew, Antony. 2017. Equality in Liberty and Justice. New York: Routledge

Frye, Marilyn. 1983. Oppression. In The Politics of Reality: Essays in Feminist Theory. By Marilyn Frye. Trumansburg, NY: Crossing Press, 1–16

Hart, David, Gary Chartier, Ross M. Kenyon, and Roderick T. Long, eds. 2018. Social Class and State Power: Exploring an Alternative Radical Tradition. London: Palgrave Macmillan

Hayek, F. A. 2013. Law, Legislation and Liberty: A New Statement of the Liberal Principles of Justice and Political Economy. London: Routledge

Hoppe, Hans-Hermann. 2014. A realistic libertarianism. LewRockwell.com (30 September). Online at: https://www.lewrockwell.com/2014/09/hans-hermann-hoppe/smack-down/

———. 2017. Libertarianism and the alt-right. In search of a libertarian strategy for social change. Online at: https://misesuk.org/2017/10/20/libertarianism-and-the-alt-right-hoppe-speech-2017/

Johnson, Charles W. 2008a. Liberty, equality, solidarity: Toward a dialectical anarchism. In Anarchism/Minarchism: Is a Government Part of a Free Country? Edited by Roderick T. Long and Tibor R. Machan. Abingdon, Oxon, UK: Ashgate, 155–88. Online at: https://radgeek.com/gt/2010/03/02/liberty-equality-solidarity-toward-a-dialectical-anarchism/

———. 2008b. In which I fail to be reassured. Rad Geek People’s Daily (26 January). Online at: https://radgeek.com/gt/2008/01/26/in_which/

———. 2008c. Libertarianism through thick and thin. Expanded edition. Rad Geek People’s Daily (3 October). Online at: https://radgeek.com/gt/2008/10/03/libertarianism_through/

———. 2013. Women and the invisible fist: How violence against women enforces the unwritten law of patriarchy. Online at: http://charleswjohnson.name/essays/women-and-the-invisible-fist/women-and-the-invisible-fist-2013-0503-max.pdf

———. 2016. State capitalism and the many monopolies. Rev. version. Industrial Radical 2, no. 1 (Autumn): 42–48. Online at: http://praxeology.net/cjohnson-state-monopolies.pdf

Kelly, T. Stuart-Black. 1967. Unjust criticism of the laser. British Journal of Ophthalmology 51, no. 9 (September): 641

Konkin, Samuel E., III. 1983. New Libertarian Manifesto. Huntington Beach, CA: Koman Publishing. Online at: http://agorism.info/docs/NewLibertarianManifesto.pdf

Levy, Jacob T. 2012. Against social justice. Bleeding Heart Libertarians (30 April). Online at: http://bleedingheartlibertarians.com/2012/04/against-social-justice/

Long, Roderick T. 1996. Aristotle’s conception of freedom. Review of Metaphysics 49 (June): 775–802

———. 1998. Toward a libertarian theory of class. Social Philosophy and Policy 15, no. 2 (Summer): 303–49

———. 2002. Why does justice have good consequences? Alabama Philosophical Society Presidential Address (26 October). Online at: http://praxeology.net/whyjust.htm

———. 2006a. Ayn Rand’s left-libertarian legacy. Austro-Athenian Empire (2 February). Online at: http://praxeology.net/unblog02-06.htm#01

———. 2006b. Rule-following, praxeology, and anarchy. New Perspectives on Political Economy 2, no. 1: 36–46. Online at: http://citeseerx.ist.psu.edu/viewdoc/download?doi=10.1.1.188.8705&rep=rep1&type=pdf

———. 2006c. Proletarian blues. Austro-Athenian Empire (25 November). Online at: https://aaeblog.com/2006/11/25/proletarian-blues/

———. 2008. Market anarchism as constitutionalism. In Anarchism/Minarchism: Is a Government Part of a Free Country? Edited by Roderick T. Long and Tibor R. Machan. Abingdon, Oxon, UK: Ashgate, 133–54

———. 2010a. The winnowing of Ayn Rand. Cato Unbound (20 January). Online at: https://www.cato-unbound.org/2010/01/20/roderick-t-long/winnowing-ayn-rand

———. 2010b. Invisible hands and incantations: The mystification of state power. Working paper. Online at: http://praxeology.net/invisible-hands-and-incantations.pdf

———. 2011a. Whence I advene. Bleeding Heart Libertarians (9 March). Online at: http://bleedingheartlibertarians.com/2011/03/whence-i-advene/

———. 2011b. The economic dissolution of the state. Working paper. Online at: http://praxeology.net/RTL-pcpe2011.pdf

———. 2012a. Eudaimonist libertarianism. Bleeding Heart Libertarians (4 February). Online at: http://bleedingheartlibertarians.com/2012/02/eudaimonist-libertarianism/

———. 2012b. Twelve theses on libertarian eudaimonism. Bleeding Heart Libertarians (10 February). Online at: https://bleedingheartlibertarians.com/2012/02/twelve-theses-on-libertarian-eudaimonism/

———. 2012c. Left-libertarianism, market anarchism, class conflict, and historical theories of distributive justice. Griffith Law Review 21, no. 2: 413–31

———. 2013a. Eudaimonism and non-aggression. Bleeding Heart Libertarians (30 April). Online at: https://bleedingheartlibertarians.com/2013/04/eudaimonism-and-non-aggression/

———. 2013b. Eudaimonist reason versus public reason. Bleeding Heart Libertarians (4 May). Online at: https://bleedingheartlibertarians.com/2013/05/eudaimonist-reason-versus-public-reason/

———. 2013c. Hungering and thirsting after righteousness: Eudaimonism and modified Rothbardianism versus public reason. Bleeding Heart Libertarians (12 May). Online at: https://bleedingheartlibertarians.com/2013/05/hungering-and-thirsting-after-righteousness-eudaimonism-and-modified-rothbardianism-versus-public-reason/

———. 2014. Why libertarians believe there is only one right. Center for a Stateless Society (7 April). Online at: https://c4ss.org/content/25648

———. 2018. Looking for daylight: Minarchist strategy’s missteps. Center for a Stateless Society (13 September). Online at: https://c4ss.org/content/51299

———. 2019 (forthcoming). Hoppean libertarianism as right-wing tribalism: A critique. Center for a Stateless Society

Long, Roderick T. and Charles Johnson. 2005. Libertarian feminism: Can this marriage be saved? Online at: http://charleswjohnson.name/essays/libertarian-feminism/

Massimino, Cory and James Tuttle, eds. 2016. Free Markets & Capitalism? Do Free Markets Always Produce a Corporate Economy? Auburn, AL: Center for a Stateless Society

Miller, Fred D., Jr. 1995. Nature, Justice, and Rights in Aristotle’s Politics. Oxford: Oxford University Press

Nozick, Robert. 1974. Anarchy, State and Utopia. New York: Basic Books

Ohlheiser, Abby. 2015. Why “social justice warrior,” a Gamergate insult, is now a dictionary entry. Washington Post (October 7). Online at: https://www.washingtonpost.com/news/the-intersect/wp/2015/10/07/why-social-justice-warrior-a-gamergate-insult-is-now-a-dictionary-entry/

Pogge, Thomas and Darrel Moellendorf, eds. 2008. Global Justice: Seminal Essays. St. Paul, MN: Paragon House

Rand, Ayn. 1957. Atlas Shrugged. New York: Random House

———. 1984. An untitled letter. In Philosophy Who Needs It. By Ayn Rand. New York: Signet: 102–19

Rawls, John. 1971. A Theory of Justice. Cambridge, MA: Harvard University Press

Rothbard, Murray N. 1990. Why paleo? Rothbard-Rockwell Report 1, no. 2: 1–4. Online at: https://www.unz.com/print/RothbardRockwellReport-1990may-00001/

———. 2003. The Ethics of Liberty. New York: New York University Press. Online at: https://mises-media.s3.amazonaws.com/The%20Ethics%20of%20Liberty_0.pdf?file=1&type=document

———. 2006. For a New Liberty: The Libertarian Manifesto. 2nd ed. Auburn,
AL: Mises Institute. Online at: https://mises-media.s3.amazonaws.com/For%20a%20New%20Liberty%20The%20Libertarian%20Manifesto_3.pdf

Sciabarra, Chris Matthew. [1995] 2013. Ayn Rand: The Russian Radical. 2nd ed. University Park: Pennsylvania State University Press

———. 2000. Total Freedom: Toward a Dialectical Libertarianism. University Park: Pennsylvania State University Press

———. 2003. Ayn Rand, Homosexuality, and Human Liberation. Cape Town, SA: Leap Publishing

Vallier, Kevin. 2012. F. A. Hayek: Enemy of social justice and friend of a universal basic income? Bleeding Heart Libertarians (9 May). Online at: https://bleedingheartlibertarians.com/2012/05/hayek-enemy-of-social-justice-and-friend-of-a-universal-basic-income/

Zwolinski, Matt. 2011. The libertarian critique of distributive justice. Bleeding Heart Libertarians (13 September). Online at: http://bleedingheartlibertarians.com/2011/09/the-libertarian-critique-of-distributive-justice/

Zwolinski, Matt and John Tomasi. 2012a. Property absolutism and social justice. Cato Unbound (16 April). Online at: https://www.cato-unbound.org/2012/04/16/matt-zwolinski-john-tomasi/property-absolutism-social-justice

———. 2012b. On “concern for the poor.” Cato Unbound (18 April). Online at: https://www.cato-unbound.org/2012/04/18/matt-zwolinski-john-tomasi/concern-poor

На днях компания Apple заявила, что будет сканировать фотографии в облачных хранилищах пользователей на предмет детской порнографии. Алгоритм будет проверять снимки по базе, а в случае совпадения их будут перепроверять вручную и отправлять в правоохранительные органы.

Думаю, никто не сомневается в том, что с изготовлением детской порнографии необходимо бороться. Вне зависимости от конкретного законодательства, принуждение детей к съёмкам в порно — это физическое насилие, несовместимое как с либертарианскими принципами, так и с общепринятыми правовыми нормами. Его необходимо пресекать.

Проблема в том, что доступ к устройствам можно использовать не только для поиска детской порнографии, но и для получения любых других сведений. Хотя компания Apple заявляет, что работает не с самими снимками, а только с созданными на устройстве хэшами, ручная проверка фотографий говорит о наличии механизма доступа. При этом Apple, очевидно, имеет возможность принудительной установки и других бэкдоров, с помощью которых можно будет получать любые другие сведения. Впоследствии власти смогут использовать их для дискредитации, шантажа или политического давления. А под каким предлогом они были получены — вопрос вторичный.

Пример такого использования — недавний скандал со шпионской программой Pegasus, при помощи которой многие государства преследовали диссидентов. Так, к примеру, власти Азербайджана опубликовали в сети полученные при помощи взлома интимные фото журналистки Фатимы Мовламли, а личная переписка местных активистов оказалась в руках пропагандистов. В Саудовской Аравии такой же атаке подверглась защитница прав женщин Лужан аль-Хатуль: силовые ведомства из соседних ОАЭ пытались через неё выявить личности других диссидентов. На сегодняшний день известно об атаках на более чем 180 журналистов, правозащитников и активистов в Морокко, Руанде, Мексике, Индии, Венгрии, Бахрейне, Азербайджане, Казахстане и Объединенных Арабских Эмиратах.

В России такая тактика тоже распространена. Недавно слитая в сеть переписка Ильи Яшина широко использовалась пропагандой для дискредитации оппозиционеров. Переписка, по всей видимости, была частично модифицирована, чтобы спровоцировать конфликт между Яшиным и его соратниками.

Слив базы данных «Умного голосования» — это ещё один пример отечественной кибер-атаки; менее технологичной, но гораздо более разрушительной. Думаю, мало у кого есть сомнения в том, в чьих интересах были совершены обе операции.

Создание официальных бэкдоров в продуктах Apple означает, что для подобного преследования силовым ведомствам больше не нужно будет прибегать к услугам хакерских компаний и искать уязвимости у оппонентов. Нужно только направить запрос в Apple, пригрозив санкциями, — и все заверения об отказе от слежки обратятся в пыль. В случае с американскими активистами не понадобятся даже угрозы. Достаточно готовности спецслужб заниматься политическим преследованием. Но есть ли эта готовность?

Политизация силовых структур и связанного с ними госаппарата — неизбежный процесс. Силовики и аппаратчики являются правой рукой исполнительной власти, а тайный характер значительной части их работы делает разоблачение крайне сложным. Так происходит не только в диктатурах, но и в демократических режимах.

В 2013 году во время второго срока демократического президента Барака Обамы Налоговая служба США признала, что выбирала регистрирующиеся НКО для проверок на основе названий и политических лозунгов. В список «подозрительных» слов попали, в том числе, «Tea Party», «Patriots» и «Open source software», а особые вопросы вызывали НКО, подвергавшие сомнению прозрачность электоральной системы, противники Obamacare и организации, популяризирующие Конституцию США и Билль о правах. В 2017 году в результате иска со стороны консервативных НКО служба была вынуждена принести извинения и выплатить значительную компенсацию некоторым из пострадавших.

Похожими методами планировала воспользоваться администрация республиканского президента Ричарда Никсона, «список врагов» которого стал общественным достоянием в 1973 году. Советник президента Джон Дин описывал его так:

«Данный меморандум посвящен тому, как мы можем максимально эффективно использовать нахождение в должности, чтобы разобраться с теми, кто известен как активный противник нашего кабинета; говоря проще — как использовать федеральный госаппарат, чтобы поиметь наших политических врагов».

Никсон, подобно его последователям, собирался использовать налоговую службу для преследования оппонентов, но этот план так и не был воплощён. «Список Никсона» затмила другая авантюра: установка шпионского оборудования в комплексе Уотергейт, где находилась штаб-квартира Демократической партии. Уотергейт после этого стал словом нарицательным.

Наследие сенатора Маккарти не забыто и сегодня. Агенты ФБР следили за сотрудниками предвыборного штаба Дональда Трампа во время его кампании, получив разрешение на слежку с помощью поддельных документов. Уже в этом году американский инфлюенсер Ник Фуентес заявил, что по запросу ФБР на его счетах были арестованы 500 тысяч долларов. Хотя Фуентес известен своими радикальными взглядами, он едва ли нарушил закон и совершенно точно не был признан виновным в суде. Если его счета действительно были заморожены, то это было сделано в результате следственной проверки, то есть деньги придётся вернуть. Но это случится лишь по окончанию следствия и судебного процесса, которые могут занять несколько лет.

Таким же приемом, кстати, пользуются российские силовые структуры, вынося дорогую технику во время обысков. По закону аппаратуру необходимо вернуть по окончанию следственных действий. В реальности этот процесс затягивается на многие годы, превращаясь в форму финансового давления на диссидентов. Аресты счетов диссидентов в России тоже не новость, хотя у нас, в отличие от США, их не размораживают обратно.

Политизация силовых структур, к сожалению, не является дистопичным гипотетическим сценарием. Достаточно взглянуть на историю XX века, чтобы убедиться, что силовики в большинстве экономически развитых стран занимались политическим преследованием своих сограждан. Кто-то по указу от правительства, а кто-то — ради собственной выгоды.

Параллельно с этим происходит и политизация IT-компаний, предоставляющих услуги обмена информацией. Пресс-секретарь Белого дома Джейн Псаки не так давно признала, что правительство США определяет цензурную политику Facebook, предоставляя критерии «дезинформации». Подозрения в сотрудничестве IT-компаний с демократами возникли еще в прошлом году, когда соцсети замалчивали скандал с сыном будущего президента Хантером Байденом. Псаки также заявила, что «ковид-диссидентов» следует полностью блокировать во всех социальных сетях, — правда, это предложение пока никто не реализовал в полной мере.

В условиях, когда «ковид-диссидентство» и «дезинформацию» определяет Белый дом, такое сотрудничество фактически означает государственную цензуру. IT-корпорации очевидным образом помогают американскому истеблишменту, подтверждая все худшие опасения насчёт слежки и безопасности личных данных. Единственным препятствием на пути тотального контроля над информацией является отсутствие политической воли у американских элит, которые пока не готовы к последствиям. Но это может оказаться вопросом времени.

Аналогичные тренды можно проследить и в большинстве развитых стран. Государства, с большим опозданием осознав потенциал интернета, ежегодно вводят новые законы, позволяющие более эффективно следить за гражданами и использовать их данные против них самих. Как это было в случае с «Законом патриотов», породившим американскую систему массовой слежки, лишь крошечная часть этих данных используется для поимки настоящих преступников. Гражданам остаётся полагаться на порядочность силовиков в надежде, что их деловая переписка не окажется в руках у конкурентов, их адреса не появятся в каком-то анонимном канале, а их интимные фото не станут основой для государственной кампании клеветы.

Как уже было сказано в самом начале, предлог не имеет значения. Бэкдор для выдачи данных — это инструмент, который хорош лишь настолько, насколько хороши владеющие им люди. Там, где одни с его помощью расследуют преступления против человечности, другие пользуются им в преступных целях. Учитывая печальную историю государства как института, такой инструмент никогда не должен был попасть в руки государственных ведомств.

Что гораздо хуже, создание таких инструментов «ради общего блага» постепенно нормализует государственную слежку. А значит, в дальнейшем сопротивление ей будет слабеть, открывая всё новые возможности для наступления диктатуры.

«Проект»: часть 5 статьи 128.1 УК РФ

За день до выхода расследования о недвижимости семьи главы МВД Владимира Колокольцева силовики провели обыски в квартирах журналистов «Проекта». У главного редактора издания Романа Баданина, его заместителя Михаила Рубина и корреспондентки Марии Жолобовой изъяли ноутбуки, флеш-карты и мобильные телефоны. Обыски проходили в рамках уголовного дела о клевете на петербургского бизнесмена Илью Трабера, которое завели ещё в 2017 году. Все трое — свидетели. Уголовное дело возбудили из-за заявления неизвестного гражданина на фильм, показанный на телеканале «Дождь». Пресс-служба МВД считает, что его авторами были именно Баданин и Жолобова.

DOXA: статья 151.2 УК РФ

14 апреля силовики вломились в квартиры журналистов издания и их родителей. У них изъяли технику, а адвоката Агоры спецназ СОБР фактически вытолкал из помещения, где проходил обыск. Армену Арамяну, Алле Гутниковой, Владимиру Метелкину и Наталии Тышкевич предъявили обвинения по статье 151.2 о вовлечении несовершеннолетних в опасные для них действия. Поводом послужило видео DOXA, которое журналисты записали во время январских митингов. В нём авторы обращались к студентам и призывали не бояться отчислений и давления со стороны администраций ВУЗов за участие в акциях. По требованию Роскомнадзора ролик удалили со всех площадок.

Против Владимира Метёлкина возбудили ещё одно уголовное дело о клевете (часть 2 статьи 298.1 УК РФ) из-за его слов в адрес следовательницы, которую тот обвинил в психологическом давлении. Участникам проекта запретили общаться в соцсетях и покидать жилище в определённое время.

«Важные истории»: часть 2 статьи 137 УК РФ

9 апреля сотрудники ФСБ обыскали квартиру главного редактора издания «Важные истории» Романа Анина. Следственные действия проводились в рамках дела о нарушении неприкосновенности частной жизни. Поводом стал текст «Секрет “Принцессы Ольги”. Как руководитель Роснефти Игорь Сечин связан с одной из самых роскошных яхт в мире?», который Анин написал в 2016 году для «Новой газеты». Роман проходит по нему в качестве свидетеля. Анин известен широкой публике расследованиями о давлении ФСБ на ФБК и Панамском Досье, за которое он был удостоен Пулитцеровской Премии.

SotaVision: часть 2 статьи 213 УК РФ

Журналистку Sota Вероника Самусик на несколько суток задержали  по делу о хулиганстве, когда она с редакционным заданием и пресс-картой освещала акцию Павла Крисевича на Красной площади. У неё отобрали SD-карту с фото и почти 11 часов удерживали её в отделении без объяснения причин. Полицейские посчитали, что Самусик находилась слишком близко к акционисту и поэтому принимала участие в перформансе. После допроса её перевели в статус подозреваемой по уголовному делу. Главный редактор «Соты» считает, что Веронику задержали, чтобы прервать распространение видео перформанса в СМИ.

«Крым. Реалии»: часть 2 статьи 223.1 УК РФ

Журналиста, который сотрудничал с изданием «Крым.Реалии», Владислава Есипенко обвинили в шпионаже в пользу Украины. В его машине силовики нашли предмет, имеющий «внешние признаки самодельного взрывного устройства». На Владислава возбудили уголовное дело за незаконное изготовление огнестрельного оружия или боеприпасов. К Владиславу, который на сейчас находится в СИЗО, не допускают независимых адвокатов. Силовики говорят, что от защиты он отказался, — но скорее всего, на него оказывают давление. Есипенко —  настоящий гражданский журналист, который освещал важные для региона темы. Очевидно, это не понравилось местным властям.

«Нижний сейчас»: часть 1 статьи УК РФ

Журналистку Наталью Резонтову обвинили в нарушении санитарно-эпидемиологических норм по «санитарному делу». Нижегородский суд выбрал ей меру пресечения в виде запрета определённых действий. Наталье запрещено посещать несанкционированные публичные мероприятия, пользоваться интернетом и общаться с Романом Трегубовым, координатором местного штаба Навального. Он проходит обвиняемым по той же статье. Обвинение строится на постах Натальи в социальных сетях, где она призывала выходить на акции протеста 23 и 31 января. Следователи решили, что так она создала угрозу заболевания коронавирусом.

«Томикс»: часть 2 статьи 280 УК РФ

Журналиста владимирского издания «Томикс» Александра Степанова приговорили к 1,5 годам лишения свободы условно из-за твита, в котором он якобы призывал к насильственным действиям в отношении членов партии «Единая Россия». Степанов опубликовал твит во время протестов 23 января на закрытом аккаунте с 200 подписчиками и почти сразу удалил его. Журналист признал, что твит был написан в состоянии «эмоционального взрыва» и признал вину.

«Новости Киселёвска»: вынужденная эмиграция

Главный редактор портала «Новости Киселёвска» Наталья Зубкова была вынуждена покинуть город из-за преследования. На неё пытались завести уголовное дело о клевете, на её жизнь покушались, а силовики постоянно давили на журналистку. Портал публиковал статьи о проблемах региона и обличал некомпетентность местных властей. Мэр Киспелёвска Максим Шкарабейников сам предупреждал журналистку о негативных последствиях её работы.

«Радио Свобода», «Голос Америки»: иноагенты

5 декабря 2017 года Министерство Юстиции РФ признало «Радио Свобода» иностранным агентом. Такой же статус получили все все подразделения и проекты организации, среди них: «Голос Америки», «Радио Свободная Европа/Радио Свобода», телеканал «Настоящее время», татаро-башкирская служба «Радио Свобода», «Сибирь. Реалии», «Idel. Реалии», «Фактограф», «Кавказ. Реалии», «Крым. Реалии». В 2019 году список дополнил «Север. Реалии». Корпорация создала российское юридическое лицо ООО «Свободная Европа», но его также включили в реестр в 2020 году.

В апреле этого года издание оштрафовали на 71,5 миллионов рублей за неисполнение требований закона о маркировки информации иностранного СМИ. Сейчас банковские счета медиа в Москве арестованы. СМИ считает, что ареста счетов — очередной шаг в сторону политической цензуры и вмешательства в редакционную политику СМИ.

Meduza, VTimes, «Первое антикоррупционное СМИ»: иноганеты

Новостной портал Meduza признали иностранным агентом в апреле этого года. Общественность восприняла это решение как сильнейший удар по интернет-журналистике. История «Медузы» стала началом масштабного уничтожения свободных от государства площадок. Издание пыталось опротестовать решение о включении в реестр, но ему отказали, потому что оно зарегистрировано в Латвии. Вместе с «Медузой» такой статус присвоили и «Первому антикоррупционному СМИ». В Мае ярлык иноагента получил администратор домена издания VTimes. Через месяц издание закрылось.

«Медиазона»: проверка на СМИ иноагента

«Фонд защиты национальных ценностей», который связан с бизнесменом Евгением Пригожиным, потребовал признать проект «Медиазона» иностранным агентом. По словам основателя фонда, «Медиазона» врёт своим читателям и размещает на своих страницах материалы иноагентов: «Агоры», ФБК и «Медузы». Он также считает, что журналисты издания получали премии и гранты. Главный редактор «Медиазоны» Сергей Смирнов склоняется к пессимистичному варианту развития событий, при котором иноагентом могут признать как портал, так и отдельных людей.

Уничтожение независимых интернет-площадок, давление на главных редакторов и журналистов — так государство усиливает контроль за информацией. Скоро любое СМИ или человек, которые занимаются журналистской деятельностью без санкции государственных чиновников, будут автоматически записывать во враги страны. Государство создаёт информационный вакуум, который заполняет собственным нарративом, и не оставляет места для альтернативных точек зрения. С приходом единственно верной интерпретации событий придёт и забвение свободной мысли.

Первые дни в новых условиях работы показали очередное падение выручки. Опрос ресторатора Дмитрия Левицкого показал, что у многих заведений она упала на 80%. Совладелица сети кафе «АндерСон» Анастасия Татулова в посте на Facebook сообщила о заполняемости ресторанов на 10-20%. Во многих ресторанах система QR-кодов заработала не сразу: не справился с новшествами даже «Макдоналдс».

В новых условиях рестораны выживают как могут. Немного проще тем, у кого есть летние веранды. Туда до 12 июля пускают без кодов и ПЦР-тестов. Обзавестись верандой тем, у кого её нет, тоже не так просто, потому что это нужно согласовывать с городом. Остальные заведения придумывают новые способы работы: одни запускают щедрые акции, другие срочно переходят на доставку и работу навынос, а третьи не проверяют QR-коды у посетителей и рискуют быть закрытыми. Несколько заведений не выдержали ограничений и закрылись, временно или навсегда. Так, паб Irish Harbour объявил о закрытии как минимум на две недели, а предварительно устроил акцию «плати за пиво сколько хочешь, но не менее 200 рублей». А рыбный ресторан «Глубина 11022» объявил о закрытии со 2 июля, и в честь этого к бокалу вина давал устриц в подарок.

В других регионах ситуация не менее плачевная. 18 кинотеатров Нижегородской области из-за дополнительных ограничений отправили губернатору Глебу Никитину письмо с просьбой приостановить их работу. С 16 июня в Нижегородской области ходить в театр или кино разрешили только при наличии «ковидного паспорта» — сертификата о полной вакцинации или отрицательного ПЦР-теста не старше 72 часов.

В Бурятии власти пошли на ещё более жёсткие меры: там ввели локдаун до 11 июля, аналогичный тому, что был весной 2020 года. В регионе запретили работу всех отраслей, кроме жизнеобеспечивающих.

Туризм в некоторых регионах тоже идет на спад. В Подмосковье теперь нельзя жить в гостинице без прививки дольше трёх суток; в Псковской области без прививки или ПЦР вообще нельзя заселиться в гостиницу; на Камчатку и в ЯНАО нельзя ехать без прививки или отрицательного ПЦР-теста; в Башкирии без сертификата о прививке или отрицательном ПЦР нельзя ходить практически никуда: под запретом музеи, библиотеки, бары, рестораны, театры и кино.

А что в других странах? Европа сейчас выходит из локдауна. Во многих странах сохраняется комендантский час (Франция, Грузия), но рестораны могут работать при заполняемости до 50% (Франция) или только на открытом воздухе (Германия, Британия). Кроме того, на открытом воздухе разрешены и массовые мероприятия (заполняемостью от 25 до 60% в зависимости от страны). В Британии и Италии также разрешили свободное перемещение внутри страны. В Португалии, Бельгии, Нидерландах и некоторых регионах Италии сняты почти все ограничения — необходимы лишь маски и социальная дистанция в 1-1,5 метра. В Израиле масочный режим попытались отменить, но спустя две недели вновь его ввели из-за роста заболеваемости. В Исландии же 87% жителей получили хотя бы одну дозу вакцины и власти сняли вообще все ограничения: там работают предприятия всех отраслей, а маски носить не надо.

В России же очередной рост заболеваемости только набирает обороты, а суровые ограничения властей могут привести к закрытию огромного количества заведений.

Автор материала: Лина Ковалёва, член МОРО ЛПР

Либертарианство — проект перераспределения. Это ещё один способ, которым радикальный рыночный анархизм можно рассматривать как часть социалистической традиции.

Как левые, так и правые этатисты предпочитают перераспределение богатства. Либертарианцы, напротив, часто считаются противниками любых форм перераспределения. Но важно заметить, что так это или нет зависит от того, как мы ответим на следующие вопросы:

• Агент: кто отвечает за перераспределение?
• Мотивация: что оправдывает перераспределение?
• Методы: как достигается перераспределение?

Этатистское перераспределение

Для этатистов агентом перераспределения является государство. Мотивации для перераспределения преимущественно консеквенциалистские ー оно используется с целью прийти к какому-либо благоприятному конечному исходу ー хотя оно также может использоваться с целью наказать недостойных и вознаградить условно добродетельных. Методы? Создание монополий, установление регуляций, конфискация собственности и трансфер заработанных ресурсов через налогообложение.

Оба вида этатистов перераспределяют богатство от тех, кто его производит, к политическим элитам. Конечно, они также могут перераспределять ресурсы экономически уязвимым, но основными бенефициарами этих программ являются разнообразные группы политически влиятельных людей.

Этатистское перераспределение несправедливо, поскольку оно использует агрессивные методы и используется государством ー агрессивным монополистом. Его невозможно защищать в той степени, в которой его существование зависит от консеквенциализма. И оно нежелательно, поскольку служит интересам правящих элит за счёт ухудшения благосостояния обычных людей.

Солидаристское перераспределение

Многие либертарианцы признают важность добровольного, солидаристского перераспределения, которое не прописано указами государства и которым занимаются люди, использующие собственные ресурсы с целью помощи жертвам несчастных случаев или происшествий, а также тем, кто испытывает экономическую уязвимость. Действительно, оно легко сочетается с принципами либертарианства, так что можно утверждать, что пусть и использовать силу с целью повлиять на солидаристское перераспределение несправедливо, его тем не менее можно считать «несовершенным» долгом: каждый имеет такую обязанность, но никто не обязан какому-то конкретному человеку, и эту обязанность можно исполнить многими разными способами ー так что никто не может потребовать солидаристского перераспределения как своего права. Агентом этого перераспределения служит индивид, используя собственные ресурсы и оперируя независимо через добровольные ассоциации. Мотивацией является важность (в любом понимании) помощи тем, кто в ней нуждается. Методы ー абсолютно добровольные ー могут включать помощь достойным проектам, поддержку тех, кто не способен получить работу, различные типы инвестиций и прямые подарки экономически уязвимым людям.

Транзакционное и ректификационное перераспределение

Но это далеко не единственный вид перераспределения, который могут и должны поддерживать либертарианцы. У либертарианцев также есть причины осознавать значимость двух других типов перераспределения: перераспределение, понимаемое как предсказуемый и желаемый исход свободных рыночных отношений, и перераспределение как исправительное правосудие. Мы можем назвать эти типы перераспределения транзакционным и ректификационным.

Транзакционное перераспределение

Транзакционное перераспределение — всего лишь описание того, что происходит на по-настоящему освобождённом рынке. Рынки разрушают привилегии. Без защиты, представленной монополистическими привилегиями (включая патенты и копирайт), субсидиями, тарифами, ограничениями на организацию профсоюзов, защиты долгосрочного владения необрабатываемой собственности и так далее, члены правящей элиты будут вынуждены вместе со всеми участвовать в добровольной кооперации на освобождённом рынке, что заставит их потерять доходы, полученные недобровольным путём. Они сохранят богатство, только если действительно будут служить нуждам других участников рынка. И они будут неспособны использовать правовую систему, чтобы защитить своё имущество от сквоттеров (лишившись возможности сохранять в своём владении невозделываемые земли в течение неопределённого срока) или ограничить решительный торг рабочих по трудовым сделкам (как потому, что рабочие будут свободнее организовываться без этатистских ограничений, так и потому, что отсутствие таких ограничений позволит рабочим рассматривать иные опции помимо работы по найму, что улучшит их переговорные позиции).

Пусть свободная конкуренция, очевидно, и не приведёт к математическому равенству, она значительно усложнит задачу сохранения существования обширного имущественного неравенства по сравнению с настоящим. Государство поддерживает правящие элиты, используя угрозы агрессией чтобы перевести богатство к пользующимся политическими привилегиями. Уничтожение привилегий правящих элит через рыночные операции приведёт к широкому рассеиванию богатства членов правящей элиты, которое они способны сохранять в настоящем за счёт защиты, которую получают от политического порядка.

Метод транзакционного перераспределения ー это рынок. Прямые агенты ー рядовые участники рынка, в то время как ответственные за уничтожение этатистских привилегий, которые искажают рынки и поддерживают богатство правящей элиты, являются косвенными агентами. Мотивация для транзакционного перераспределения включает в себя ценность свободы и несправедливость привилегий, которые устраняет транзакционное перераспределение.

Ректификационное перераспределение.

Устранение привилегий и создание освобождённого рынка поспособствует широкому распространению богатства. Но самого по себе его не достаточно для исправления последствий систематической агрессии членов правящей элиты и их союзников. Вот почему ректификационное перераспределение также важно.

Огромная несправедливость находится в корне большей части современного распределения богатства. Кража земли — наиболее очевидный пример. Но другие типы агрессии ー внутренняя система паспортов, введённая, например, в Англии XVIII века, или накопление бесхозной земли государством ー аналогично отнимали у простых людей ресурсы и возможности. Бенефициары такого типа агрессии  в определённой степени различались, но всегда принадлежали к политически привилегированным группам ー они были либо членами правящей элиты, либо их соратниками.

Люди заслуживают компенсации за убытки, которые они понесли от рук тех, кто предпочитал политические методы накопления богатства экономическим. Естественно, невозможно исправить все исторические несправедливости. Однако если эти несправедливости систематически приносили пользу идентифицируемым группам за счёт других, радикальное исправление возможно и совершенно оправданно. Вот почему Мюррей Ротбард утверждал, что рабы должны владеть землёй плантаций, на которых они работали: их мнимые «владельцы» не использовали свой труд или труд свободных людей, которые решили сотрудничать с ними, с целью обработать свою землю; напротив, те, кто культивировали её для членов плантократии, делали это под прицелом оружия. Таким образом, землю разумно считать бесхозной до обработки рабами, чей труд следует считать фактически её гомстедом, ー и рабы определённо заслуживают компенсации за кражу их труда «владельцами».

Аналогично независимые фермеры, превращённые в серфов с помощью насилия, по мнению Ротбарда, заслуживают получение титула собственности на обрабатываемую ими землю, в то время как аристократические собственники культивируемого участка не заслуживают абсолютно ничего в компенсацию за землю, которая им в любом случае не принадлежала. Военные подряды, исследовательские университеты и другие учреждения, поддерживаемые преимущественно государственной кражей земли и ресурсов, могут, как предлагали Ротбард и Карл Гесс, считаться ничейными и готовыми к гомстеду её рабочими или иными лицами. И довольно просто доказать схожими аргументами, что те, кому запретили гомстединг бесхозной земли за счёт государственного накопления ресурсов, должны иметь право её получить. И так далее.

Методы ректификационного перераспределения — это передача неправосудно полученных или сохранённых титулов собственности. Прямые агенты ー те люди, что займутся гомстедом собственности, которая отныне считается бесхозной, либо те, кто заявит, что их собственность несправедливо забрали либо что им или их предшественникам запретили получать доход с неё, а те, кто стараются закрепить отказ в распознании или защите неправосудных титулов собственности, — это косвенные агенты. Мотивация для ректификационного перераспределения включает в себя как несправедливость титулов собственности, которая подвержена ректификационному перераспределению, так и требования компенсации тем, кто был лишён титула на свою собственность либо несправедливо лишён возможности получить титул на бесхозную собственность правящей элитой. Пусть это и не является источником независимой аргументации в пользу передачи титула, значительное рассеивание богатства, к которому приведёт такое перераспределение, может приветствоваться либертарианцами как вследствие преимуществ, которые оно даст экономически уязвимым людям, так и вследствие его вклада в большую социальную стабильность.

Либертарианство как проект перераспределения

Либертарианское перераспределение справедливо, поскольку оно использует добровольные и ректификационные методы и предпринимается негосударственными субъектами. Оно не требует никакой глобальной консеквенциалистской мотивации и служит расширению прав и возможностей обычных людей и компенсации им за несправедливость.

Этатисты могут рефлекторно проигнорировать либертарианское перераспределение, поскольку оно предпринимается не государством. Однако в таком случае они должны будут объяснить: почему в первую очередь им следует волноваться о средствах? Этатисты традиционно требуют перераспределения либо с целью уменьшения экономической уязвимости отдельных людей, либо как способ укрепления экономического равенства, которое воспринимается как значимое само по себе. Но либертарианское перераспределение определённо достигло бы первой цели и скорее всего способствовало бы достижению второй. То есть этатисты, противостоящие либертарианскому перераспределению, похоже, фетишируют этатистские средства и заботятся больше об этих средствах, чем о предполагаемых целях этатистской политики.

Либертарианцы справедливо отвергают этатистское перераспределение как подвид рабства. Однако у них есть все причины поддерживать солидаристское, транзакционное и ректификационное перераспределение. Либертарианская приверженность перераспределению помогает ясно идентифицировать либертарианство как разновидность настоящего радикализма, который бросает вызов статус-кво, уничтожает иерархию, отчуждение и бедность и содействует подлинному расширению прав и возможностей.

Оригинал

Автор текста: Родерик Трейси Лонг

Перевод - Тимофей Коротков

Редакция - Екатерина Андреевна Бушкова

Клайв С. Льюис в своём эссе «Гуманитарная теория наказания» защищает теорию возмездия, которая аргументирует наказание преступника тем, что он заслуживает оного путем подрыва двух, на его взгляд, основных оппонентов: теории исправления, оправдывающей наказание с целью исправления, «исцеления» преступника и теории устрашения, призванной оправдать наказание как показательную меру для остальных.

Реабилитационный подход Льюис обвиняет в отсутствии уважения к моральной свободе (the moral agency) преступника, поскольку он

«устраняет из Наказания концепцию Обоснованности (заслуженности). Однако эта концепция является единственным связующим звеном между наказанием и справедливостью. Наказание настолько заслуженно или незаслуженно, насколько справедлив или несправедлив приговор… Гуманитарная теория предлагает всего лишь заменить правосудие на милосердие. Это означает, что вы начинаете быть «добры» к людям ещё до признания их прав, а затем навязываете им свою предполагаемую доброту, которая, впрочем, никем, кроме вас, добротой не признается, а даже наоборот — воспринимается как отвратительная жестокость… Из всех возможных тираний, тирания, искренне применяемая во благо жертв, может быть самой жестокой. Гораздо лучшей альтернативой может послужить власть баронов-грабителей, чем власть всемогущих назойливых моралистов. Жестокость баронов может отступить, их алчность может насытиться; в то же время те, кто мучают нас ради нашего же блага, продолжают это делать без конца, оправдываемые собственной совестью». ¹

Что же касается теории устрашения, Льюис продолжает:

«Когда вы наказываете человека в страхе (in terrorem), делая из него «пример» для других, вы используете его как средство для достижения цели; чужой цели. Это в своей сущности было бы довольно мерзким поступком. Согласно классической теории наказания, это, само собой, оправдывается на том основании, что преступник заслуживает этого. Это предполагалось ещё до того, как вообще возник вопрос о том, чтобы делать кого-то «примером». В таком случае вы, как говорится, убивали одним выстрелом двух зайцев: с одной стороны преступник получал то, что заслуживает, с другой – служил примером для остальных. Однако стоит лишь убрать обоснованность (desert), как вся мораль наказания тут же исчезает».

На короткой дистанции реабилитационный метод не оправдан, в то время как устрашающий метод оправдан лишь в сочетании с теорией возмездия, а не сам по себе.

Я согласен с критикой Льюиса устрашающего и реабилитационного подходов к обоснованию наказания. Однако я не согласен с его посылом о том, что, разгромив эти теории, он тем самым успешно защитил свой подход. Дело в том, что он не учел и четвертого подхода: наказание необоснованно вовсе, совершенно ни по какой причине. Это тот подход, который я хотел бы отстоять.

Учитывая эпистемическую подверженность человека ошибкам, любая пенитенциарная система всегда может непреднамеренно наказать невиновных; и, учитывая моральную слабость человека, любая такая система будет подвержена преднамеренным злоупотреблениям властью (в том числе применение подобной власти в целях дискриминации, расизма и т.п.). Таким образом, даже если наказание оправдано в принципе, здесь всё еще остаются прагматичные основания быть довольно осторожным в применении таких систем в реальной жизни. Однако я буду утверждать, что наказание в принципе не обоснованно, то есть даже в том случае, если за него будут отвечать абсолютно благожелательные и всеведущие люди.

Перед тем, как я начну, позвольте мне сделать две оговорки. Во-первых, под «наказанием» я подразумеваю санкции, которые связаны с применением силы или угрозой применения оной против личности или имущества преступника: штрафы, тюремное заключение, пытки, казни и т.д. Мой аргумент так или иначе никак не относится к вопросу правомерности наказаний, не связанных с применением силы: остракизма, публичного позора и подобных (я также не поднимаю вопросы наказания детей родителями или питомцев их хозяевами, поскольку они связаны с более сложным комплексом проблем, для которых нет места в данной статье. Мое внимание сосредоточено на правовом институте наказания).

Во-вторых, говоря, что преступники не должны быть (насильственно) наказаны, речь не идет о том, что мы не можем правомерно навязать им различные вещи, которые им не понравятся. Мой аргумент скорее в том, что мы не можем насильственно навязывать наказание. То есть, если в определенной степени страдание может являться последствием того, что мы навязываем, подобное страдание оно не должно быть непосредственной целью наших действий, как оно является самоцелью в карательном (возмездном) подходе, или как средство нравственного совершенствования в реабилитационном подходе, или же как предупреждение для остальных в устрашающем подходе. Целью наших действий скорее должна быть защита (или же реституция, которая рассматривается мной как продолжение защиты).

Говоря конкретно, если Джеб нападет на меня или на кого-либо из вас, то в таком случае я имею право применить силу, чтобы защитить вас или себя. Если же его насильственные действия представляют достаточную постоянную угрозу окружающим, в таком случае может возникнуть потребность в сдерживании или заключении под стражу.

Отходя же от преступлений против личности к преступлениям против собственности: если Джеб украдет мой новый ноутбук, я (или, возможно, законные посредники, действующие от моего имени) имеют право забрать его силой. Если же он украдет мой ноутбук и затем уничтожит его, в таком случае я (или законные посредники) имею право изъять из имущества Джеба достаточную сумму для возмещения ущерба. В данном случае также будет уместна принудительная реституция за любой, причиненный мне в результате нападения, ущерб.

Но что в самом деле оправдывает применение силы в защитных и/или реституционных целях? Неужели Джеб заслуживает те страдания, которые повлекут за собой данные действия? Неужели только из-за его злого умысла?

Я так не думаю. Если Джеб был загипнотизирован напасть на меня, совершил данные действия в результате лунатизма или ошибочной веры в то, что я представляю угрозу, то я всё ещё имею право защищаться с применением силы (или получить возмещение ущерба). А если же он был загипнотизирован на продолжающуюся агрессию, то в таком случае может потребоваться ограничение или заключение.

Точно также, если бы Джеб ушел с моим ноутбуком с искренней и (в данном случае) разумной уверенностью в то, что ноутбук принадлежит ему, но я мог бы доказать правомерному суду, что ноутбук действительно мой. Даже если бы не удалось убедить самого Джеба, я или представители суда могли бы легитимно использовать силу для возвращения имущества или получения компенсации в случае порчи. Однако всё это случаи, в которых Джеб не заслуживает морального порицания. Таким образом, применение силы, о которой я говорю, не нуждается в оправдании злыми намерениями Джеба. И хотя ему могут не нравиться результаты, вклад в его несчастье является побочным для моих (или суда) защитных и/или реституционных действий, а не чем-то направленным.

Но, предположим, что Джеб действительно действовал со злым умыслом. Оправдан ли я или правовая система, действующая от моего имени, теперь в том, чтобы насильственно причинить ему больше вреда, чем это было уместно, когда он был невиновен? Не понимаю, как. Внешние действия Джеба подпадают под чужую юрисдикцию. Когда они посягают на права других, какие бы намерения за ними не стояли, но его мысли, будь они доброжелательны или злы, распространяются лишь на его юрисдикцию. У меня нет никакого права насильно наказывать Джеба за его злые мысли. Таким образом, наличие злых мыслей за его действиями, от которых я могу правомерно защищаться, не дают мне большего права на применение силы, чем ранее. Следовательно, у нас нет оправдания использовать большую силу против виновного агрессора, чем мы могли бы использовать против невиновного агрессора. ²

Существует ещё одно ограничение на то, что я мог бы сделать с Джебом. Кажется разумным, что защитная реакция на агрессивную угрозу не может быть правомерно несоразмерна моральной серьезности угрозы; например, я не могу правомерно забить Джеба ноутбуком до смерти, если это единственный способ помешать ему наступить мне на ногу или украсть скрепку. Таким образом, хотя преступники, представляющие постоянную угрозу, могут быть правомерно заключены в тюрьму, лишение свободы лишь за представление постоянной угрозы совершения, например, имущественных преступлений неадекватно и запрещено. Взыскание с преступников их заработной платы для обеспечения компенсации ущерба соразмерно, бросание их в клетку – нет.

Как же быть с теми, кто представляет постоянную угрозу совершения тяжких насильственных преступлений? Если нет иного решения, они на правомерных основаниях могут быть заключены, но не обязательно в такие тюрьмы, которые нам сейчас известны. Если тюрьма – это место, где заключенные могут убивать или нападать друг на друга, то вряд ли это поможет им отказаться от своей прежней модели поведения; это лишь изменит долю общества, которая будет являться непосредственным объектом данной угрозы. В таком случае, поскольку лишение свободы не приводит к прекращению насилия, оно не может быть оправдано необходимостью предотвратить это насилие.

Более того, если тюрьма это то место, где заключенные могут подвергнуться насилию или жестокому обращению со стороны охранников, то учитывая стимулы данных людей злоупотреблять властью, поскольку применение большей, чем нужно, силы для сдерживания агрессора ничем не оправдано, становится морально обязательным переход на иные формы заключения, если лишение свободы действительно оправдано. Эти иные формы должны иметь меньше стимулов и/или возможностей для злоупотребления силой со стороны правоохранительных органов, например, электронно контролируемый домашний арест или система Роберта Мёрфи, в которой заключенные могут выбирать между несколькими конкурирующими тюрьмами. И ещё менее правомерной является попытка сделать тюрьмы более неудобными, например отказывая заключенным в распоряжении свободным временем, в чтении и тому подобному, что якобы может привести к обвинению в «нянчении».

Я закончу тем, что, как я подозреваю, будет особенно провокационным тезисом. Предположим, существует большая красная кнопка, которая, если на неё нажать, освободит из тюрем всех заключенных, включая самых жестоких. Если же её не нажимать, все тюрьмы остаются такими, какие они есть, и все заключенные остаются там, где они есть, включая совершенно не жестоких (предположим далее, что в этом гипотетическом сценарии, к сожалению, нет промежуточной кнопки, которая освобождает большинство заключенных, отправляя самых худших в супер-хорошее учреждение). С моральной точки зрения, нажатие кнопки запрещено, необязательно или необходимо? С моей точки зрения, нажать кнопку надо обязательно.

1 – Здесь и далее курсивом – цитирование работы К. С. Льюиса

2 – Короче говоря, разница заключается в том, является данная агрессия преднамеренной или нет, что иногда может повлиять на оценку пропорциональности реакции на агрессию. (Прим. автора)

2 февраля в день суда и приговора Алексею было задержано 1463 человека. На данный момент все столичные спецприёмники полностью забиты арестованными за акции 23 и 31 января. Новых задержанных отправляют в миграционный центр в поселке Сахарово, где их содержат в ужасных условиях. Наша власть окончательно сняла маски и обнажила своё истинное лицо. После этого уже не возникает сомнений, что мы имеем дело с тиранией, которая уже давно потеряла связь с населением.

По этим событиям мы, к сожалению, можем констатировать, что мирный массовый протест, даже несанкционированный и стихийный, больше не работает и не будет работать, а следующие подобные акции будут сопровождаться ещё более жесткими и массовыми задержаниями. Уровень насилия по отношению к протестующим будет только возрастать, а власть всё равно будет называть людей, выходящих на улицу, радикализированным меньшинством и оправдывать действия силовиков, продолжая творить беспредел и наращивать уровень беззакония. Однако во всём есть и положительные стороны. Путинскому режиму нанесен огромный репутационный ущерб. Миллионы по всей стране осознали, что путинская власть преступна, безжалостна и тоталитарна. Необоснованное насилие со стороны силовиков многим открыло глаза на то, что у власти находятся жестокие и беспринципные люди, которые не остановятся ни перед чем ради сохранения собственного положения.

2 февраля во время шествия в центре Москвы люди были действительно злы. Было видно, что они больше не доверяют действующей власти. И с каждым днем это недоверие будет только нарастать. Прямо сейчас мы все вступаем в новую эру. У нас уже практически совсем не осталось свободы, но наконец появилось желание за неё бороться.

14 февраля 2021 года прошла акция "Любовь сильнее страха". Возможно, кому-то она показалась бессмысленной и немного наивной. Но реакция наших властей способна наделить смыслом даже маленький светящийся фонарик посреди заснеженных российских дворов.

Следственный комитет успел заявить, что эта акция незаконна и пригрозил тюремными сроками и задержаниями.

И тут очень хочется сказать, что власть нас боится. Но, к сожалению, это не так. Власть просто больше ни во что не ставит людей. Отныне ей плевать на то, как она будет выглядеть в наших глазах. Государству больше не стыдно в открытую нарушать закон.

Последние 10 лет мы наблюдали трансформацию государства из мелкого и трусливого жулика, который ещё хоть как-то пытается сохранить своё лицо, в открытого бандита.

Если раньше для того, чтобы посадить Алексея Навального, государство прикрывалось частной компанией "Ив Роше", то сейчас запрос на него подает напрямую ФСИН, государственная организация. В 2011 году обнаружение фальсификаций на выборах вынудило власть оправдываться и краснеть, сейчас же они без стыда и совести не допускают кандидатов в Мосгордуму и отправляют в тюрьму людей, которые просто вышли выразить своё несогласие с происходящим.

Но как правильно сказал Навальный, невозможно посадить всех, а это значит, что нам надо не бояться, а продолжать борьбу! Авторитарные и тиранические режимы неэффективны по определению, с течением времени они неизбежно ослабевают из-за внутренних противоречий. Сейчас может казаться, что вертикаль власти ещё больше укрепляется, но это всего лишь предсмертная агония. Путин понимает, что режим теряет поддержку даже того самого пресловутого "большинства", поэтому он вынужден ещё сильнее закручивать гайки. Но чем сильнее их закручивают, тем выше вероятность того, что резьба скоро сорвется и система просто развалится на части.

Возможно, многим сейчас кажется, что у нас ничего не получится, эта война безнадежно проиграна, а бездорожье не даст нам подвести резервы, и единственное, что остается, это уехать навсегда, оставив Россию в туманном прошлом, которое однажды засыплет снег, и наша память обратит его в тлеющий пепел.

Но не стоит поддаваться унынию и отчаянию. Пока вы во что-то верите, вы всегда будете сильнее тех, кто не верит ни во что. Наша власть - это всего лишь сборище жадных и беспринципных людей, чья лебединая песня давно не воспроизводится аудиопроигрывателями нового поколения. Это значит, что они уже приговорены пространством к забвению, а наша задача привести этот приговор в исполнение.

Прекрасная Россия будущего обязательно сбудется!

— "либертарианство во что бы то ни стало"

Оригинал

Перевод - Александр Гомер

Редакция - Екатерина Андреевна Бушкова

В какой степени либертарианцы должны интересоваться социальными течениями, практиками, проектами и движениями, стремящимися достичь социальных результатов вне сферы стандартной либертарианской обязанности расширять границы свободы, уменьшая уровень государственного принуждения?

Очевидно, что последовательный и принципиальный либертарианец не может поддерживать движения и убеждения, которые противоречат либертарианским принципам, например движения за изменение общества посредством государственного вмешательства. Но, если убрать принуждающие законы с доски, что следует либертарианцу думать о других религиозных, философских, социальных и культурных течениях, преследующих свои цели путём ненасильственных средств, таких как целенаправленная моральная агитация, массовое образование, художественная или литературная пропаганда, благотворительность, взаимопомощь, общественная поддержка, высмеивание, социальный остракизм, целевые бойкоты, социальные инвестиции, замедление темпов роста и бойкоты в конкретном магазине, общие бойкоты и другие формы солидарности и координированного действия? Какие социальные движения следует поддерживать, каким противостоять, к каким испытывать безразличие? И как нам их отличить?

Недавно эта проблема снова возникла в контексте дебатов на тему того, следует ли либертарианцам разделять широкие обязательства по социальным проблемам, традиционно ассоциируемым с антиавторитарными левыми движениями, такими как феминизм, движение против расизма, движение за права геев, контркультура, организованное трудовое движение, взаимопомощь и борьба за окружающую среду. Крис Скьябарра призвал к принятию «диалектического либертарианства», которое подразумевает, что «аналогично тому, как отношения с властью происходят в этических, психологических, культурных, политических и экономических измерениях, борьба за свободу также должна вестись с упором на определённое сочетание моральных, психологических и культурных факторов» (Абсолютная Свобода, стр. 383), и в котором борьба за свободу сочетается с обязательствами борьбы с гомофобией и расизмом. Кевин Карсон раскритиковал «вульгарных либертарианцев» и «защитников капитализма», которые «похоже, каждый раз с трудом вспоминают, защищают ли они существующий капитализм или же принципы свободного рынка» (Исследования Политической Экономии Мьючуализма, стр. 142). Он также высказал позицию, что анархисты свободного рынка должны объединяться с теми радикальными индустриальными профсоюзами, которые отвергают вмешательство государственной трудовой бюрократии, такими как IWW. Радикальные либертарианцы, включая Кэрол Мур, Родерика Лонга и меня, высказали предложение, что радикальные либертарианские идеи естественно сочетаются с антиэтатистской формой радикального феминизма.

С другой стороны, Ян Нарвесон высказал довод, что леволибертарианская озабоченность важностью культурных и социальных положений в лучшем случае является стратегической проблемой, которую либертарианцы должны считать отдельной от «структуры нашей теории». Леонард Рид, неутомимый основатель FEE, как известно, утверждал, что либертарианство совместимо со «всем, что миролюбиво». Уолтер Блок также раскритиковал «левое крыло либертарианства» за «искажение либертарианства» (Либертарианство уникально, стр. 28) в попытке интегрировать общие задачи левых в либертарианский проект. До тех пор, пока культурные ценности выражаются без правительственного вмешательства или любой другой формы принуждения — утверждает Блок — они не должны заботить «бескомпромиссных» либертарианцев вне зависимости от того, являются ли эти ценности левыми, правыми или какими-либо ещё: «Эта проблема никак не связана с либертарианством. <...> Нет, это всё вопросы вкуса, и следовательно спорить здесь не о чем.» (Там же, стр. 29).

Тем не менее, важно также учитывать, что проблема, обсуждаемая в этих дискуссиях, выходит за рамки дебатов о непосредственно леволибертарианстве. Эти дискуссии приводят к довольно странным союзам: не только левые либертарианцы защищают позицию о том, что либертарианство должно сочетаться с критикой существующих общественных отношений, но также и «палеолибертарианцы», такие как Гэри Норд и Ганс-Герман Хоппе, когда высказывают равное, но противоположное утверждение о том, что деятельность по созданию процветающего свободного общества должна быть объединена с культурным антиэгалитаризмом и религиозным традиционализмом. Аналогичный довод приводят объективисты Рэнд, когда доказывают, что политические свободы могут возникнуть только из культуры секулярного романтического индивидуализма и интеллектуальной среды, опирающейся на всеобщее довольно специфичное согласие с принципами объективистской метафизики, этики и эпистемологии. Абстрагируясь от многочисленных, зачастую взаимно противоречащих деталей конкретных культурных проектов, которые были рекомендованы или раскритикованы во имя либертарианства, принципиальная проблема заключается в том, должно ли либертарианство считаться «узким» течением, которое может счастливо сочетаться с абсолютно любым ненасильственным набором ценностей и проектов, или же оно должно считаться одной нитью в «широком» пучке взаимосвязанных течений. Эти дискуссии зачастую тесно сопряжены с другими диспутами о специфичных применениях либертарианской теории права или о классовом анализе и механизмах социальной власти. Ради того, чтобы лучше осознать, что на кону, необходимо сделать вопрос более конкретным и определить различия между разными возможными отношениями либертарианства и более «широкими» связками социальных, культурных, религиозных или философских течений, которые могут потребовать интеграции с либертарианством на том или ином уровне.

Ширина по логическому следствию и по конъюнкции

Давайте начнём с наиболее ясных и наименее интересных примеров.

Существуют ситуации, в которых определённые социальные, культурные, религиозные и философские убеждения могут быть просто применением либертарианских принципов к какому-то специфическому случаю, что следует из принципа неагрессии по закону непротиворечия. Ацтекский либертарианец может сказать: «Конечно же либертарианство должно сочетаться с позицией в отношении определённых религиозных доктрин! Это значит, что вы должны прекратить приносить человеческие жертвоприношения богу Уицилопочтли!». Или если речь идет ою актуальных политических дискуссиях, можно утверждать, что либертарианство должно активно препятствовать определённым традиционным практикам, которые подразумевают систематическое использование насилия против мирных людей, например восточно-африканские обычаи насильственного обрезания клитора маленьких девочек или американская и европейская традиция оправдывать убийство мужчиной неверной жены или её любовника (пусть это формально и запрещено правительственными законами, убийства мести ещё недавно не сопровождались наказанием либо сопровождались меньшим наказанием, чем за обычные убийства). В этих случаях последовательное принципиальное либертарианство требует критики таких социальных и культурных практик по той же причине, по которой оно требует критики правительственного вмешательства: потому что принцип неагрессии запрещает любое насилие против индивидуальных прав на жизнь, свободу и собственность, вне зависимости от того, кто его совершает. Так что мы можем назвать этот уровень интеграции «шириной по логическому следствию». Ширина по логическому следствию поднимает одну важную проблему: либертарианцам необходимо осознавать, что принцип неагрессии обязывает их быть политическими оппонентами любым формам систематического принуждения, а не только формам, которые официально практикуются правительством. Таким образом, принципиальное либертарианство политически связано не только с антиэтатизмом, но также с оппозицией к «частным» формам систематического принуждения, таким как рабство и домашнее насилие над женщинами. Но в конце концов, сомнительно считать ширину по логическому следствию формой «ширины» в принципе, поскольку она сводится лишь к тому, что либертарианцы всегда должны быть принципиальными либертарианцами.

На обратном полюсе мы можем рассмотреть степень, в которой существуют социальные и культурные убеждения, которых либертарианцы должны придерживаться, поскольку они заслуживают принятия сами по себе, вне зависимости от либертарианских идей. Например, либертарианцам стоит быть добрыми к детям, поскольку (помимо прочего) доброта к своим детям — это ценность достойная принятия сама по себе. Вы могли бы назвать это «шириной по конъюнкции», поскольку единственные отношения, которые она устанавливает между либертарианством и каким-либо другим социальным убеждением (например, добротой к детям), состоит в том, что вы должны принять это убеждение (по причинам, не связанным с либертарианством), и также — так совпало — вы должны принять либертарианство. Но опять же, довольно сложно считать ширину по конъюнкции интересной формой «ширины», которой должно требовать либертарианство. Если либертарианство истинно, мы все должны быть либертарианцами. И помимо бытия либертарианцами, мы также должны быть хорошими людьми. Это верное умозаключение, но вряд ли интересное, и непонятно, кто бы взялся его отрицать. Определённо не те, кто обычно защищают позицию «узкого либертарианства».

Ширина по логическому следствию и ширина по конъюнкции не говорят нам ничего интересного о природе отношений либертарианства и других социальных течений. Но они показывают, что наша проблема должна формулироваться более конкретно, чем так, как она обычно формулируется. Логическое следствие проясняет, что последовательное либертарианство означает не только борьбу с правительственным вмешательством, но также и оппозицию к любым формам принуждения мирных людей вне зависимости от того, происходят ли они под юрисдикцией государства или же нет. А конъюнкция проясняет, что по-настоящему интересно не то, должны ли либертарианцы также противостоять социальным и культурным злодеяниям помимо тех, которые связаны с принуждением (естественно, должны), но более конкретно, существуют ли другие типы зла, с которыми либертарианцы должны бороться как либертарианцы, то есть существуют ли иные обязательства, которых должны придерживаться либертарианцы, помимо принципа неагрессии, как минимум отчасти из-за их либертарианских обязательств. В обоих рассмотренных нами случаях логическое «отношение» либертарианских принципов и иных приверженностей либо слишком тесное (прямое логическое следствие), либо слишком свободное (всего лишь конъюнкция), так что либо приверженности перестают быть «иными», либо они становятся совсем независимы от либертарианства. Защитники концепции узкого либертарианства, такие как Блок и Нарвесон, часто утверждают, будто бы эти две спорные формы «ширины» являются единственными отношениями, которые мы можем предложить, и если они правы, то выходит, что действительно нет ничего особо интересного, что можно сказать в пользу широкого либертарианства. Но я постараюсь доказать, что между теснейшей возможной связью и свободнейшей возможной связью существует как минимум четыре других интересных связи, которые могут существовать между либертарианством и иными социальными и культурными течениями. В той степени, в которой они позволяют связь свободнее, чем логическое следствие, но теснее, чем конъюнкция, они предлагают несколько важных, но различных маршрутов для анализа и критики широкого либертарианства.

Ширина по применению

Одна из наиболее важных, но наиболее игнорируемых форм ширины — то, что я называю «шириной по применению». Могут существовать обязательства, которые либертарианец может отвергнуть, формально не нарушая принципа неагрессии, но которых он не может отвергнуть без де-факто вмешательства в его правильное применение. Принципы за пределами либертарианства могут быть необходимы для того, чтобы определить, где начинаются мои права и заканчиваются ваши. Или для того, чтобы помочь снять концептуальные шоры, которые не дают воспринимать определённые нарушения свобод как таковые.

Рассмотрим, например, как бытовой политический коллективизм предотвращает осознание многими нелибертарианцами налогообложения и законодательства демократического правительства как формы принуждения. (В конце концов, разве «мы» все на это не согласились?) Или более противоречивый пример: возьмём феминистскую критику традиционного разделения между «личным» и «политическим» в обществе и тех, кто разделяет эти сферы таким образом, что всеобъемлющее систематическое насилие и принуждение внутри семей оправдывается или игнорируется как нечто «частное», и оттого менее серьёзное. В той степени, в которой феминистки правы о том, как сексистские политические теории защищают или оправдывают систематическое насилие против женщин, в определённом важном смысле либертарианцы, поскольку они либертарианцы, должны также быть феминистами. Важно также заметить, что обязанности, которые должен в таком случае взять на себя либертарианец, не являются всего лишь применением общих либертарианских принципов к специфическому случаю. Требуется что-то помимо принципа неагрессии, чтобы определить, где и как принцип правильно применяется. В этом смысле требуемая ширина шире ширины по логическому доводу, но сумма широких обязательств всё так же является прямым вкладом в дело полного применения принципа неагрессии.

Ширина по основаниям

Второе логическое отношение из тех, что могут происходить между либертарианством и иными убеждениями, я называю «шириной по основанию». У либертарианцев есть много идей по поводу теоретического фундамента принципа неагрессии, то есть лучших причин быть либертарианцем. Но какие бы общие фундаментальные убеждения ни разделяли либертарианцы, эти убеждения могут иметь логические следствия помимо, собственно, либертарианства. Так, можно найти примеры того, как определённые убеждения или обязательства могут быть отвергнуты без противоречия с принципом неагрессии, но не могут быть отвергнуты без логического противоречия с глубинными причинами, которые являются основаниями для принципа неагрессии. Пусть вы могли бы последовательно принимать либертарианство без принятия этих обязательств или убеждений, вы не могли бы это сделать, имея на то должную и последовательную мотивацию: отрицание этих убеждений означает отрицание правильных оснований для либертарианства.

Рассмотрим, например, концептуальные основания, согласно которым либертарианцам стоит противостоять авторитаризму, не только проявляемому государством, но также выражающемуся в культуре, бизнесе, семье и гражданском обществе. Социальная система статуса и авторитета включает в себя не только насильственную силу правительства, но также целую группу идей, практик и институтов, построенных на подчинении традиционным авторитетам. В политике эти паттерны подчинения наиболее ясно проглядываются в использовании почётных титулов, этикете покорности и беспрекословном подчинении, традиционно ожидаемых главами государства, судьями, полицейскими и другими представителями правительственной системы «закона и порядка». Пусть эти ритуалы и привычки существуют как часть этатистской системы подчинения и устрашения, они также часто практикуются добровольно. Подобные типы подчинения часто ожидаются начальниками от работников, родителями и учителями от детей. Подчинение традиционным авторитетам подкрепляется не только через насилие и угрозы, но также через искусство, юмор, проповеди, историю, журналистику, традиционное воспитание детей и так далее. Пусть политическое принуждение и является самым чётким выражением политического неравенства, оно могло бы, в теории, существовать и без использования насилия. Даже в абсолютно свободном обществе все могли бы добровольно согласиться преклоняться и унижаться, и говорить только в присутствии (добровольно избранного) Вождя, или беспрекословно соглашаться подчиняться его запретам и регуляциям, соблюдения которых он требует в бизнесе и личной жизни, или согласиться давать ему ту долю своего имущества и заработка, которую он захотел, в качестве добровольного «налога». До тех пор, пока ожидание подчинения и спрос на перераспределение имущества поддерживаются лишь вербально, культурным восхвалением мудрых и доблестных властей и социальным остракизмом «непослушных» диссидентов, и так далее, эти требования не нарушают ничьих индивидуальных прав на свободу и собственность. Но пусть в таком социальном порядке нет ничего противоречащего либертарианскому видению, он определенно странный. Да, в свободном обществе слабые могут добровольно согласиться преклоняться и подчиняться, а сильные могут злобно, но ненасильственно, требовать подобострастного обращения и незамедлительного подчинения их приказам. Но зачем им это? Добровольный авторитаризм может сочетаться с либертарианскими принципами, но было бы странно и неразумно их объединить. Какие бы причины у вас ни были для того, чтобы отвергать высокомерные требования жадных до власти политиков и бюрократов, например принятие идеи Джефферсона, что все мужчины и женщины рождены с равным политическим авторитетом и ни у кого нет естественного права править другими людьми, — скорее всего они будут достаточными и для отвержения других типов авторитарных претензий, даже если они не были выражены средствами принудительного аппарата правительства. Пусть никто не должен быть принуждён уважать других людей как равных или культивировать независимое мышление и ненавидеть власть, либертарианцы определённо могут и должны критиковать тех, кто этого не делает, и призывать наших товарищей не опираться на авторитарные социальные институты по тем же самым причинам, по которым мы в принципе стали либертарианцами.

Стратегическая ширина — предпосылки свободы

Могут существовать случаи, в которых определённые идеи, практики или проекты не связаны ни с принципом неагрессии, ни с лучшими причинами принимать принцип неагрессии и не необходимы для его правильного применения, но при этом являются причинными условиями реализации принципа неагрессии в мире. Пусть отвержение этих идей, практик или проектов было бы логически сочетаемо с либертарианством, их успех может быть важен или даже необходим для того, чтобы возник спрос на либертарианство в существующем этатистском обществе, либо для того, чтобы будущее свободное общество возникло из этатизма без всеобъемлющей бедности и социальных конфликтов, или чтобы будущее свободное общество смогло защищать себя от агрессивных этатистских соседей, угрозы гражданской войны или внутреннего развала обратно к этатизму. В той степени, в которой эти идеи, практики или проекты являются предпосылками процветающего свободного общества, у либертарианцев есть стратегические причины их поддерживать, даже если они концептуально независимы от либертарианских принципов.

Например, леволибертарианцы, такие как Родерик Лонг, утверждают, что у либертарианцев есть причины заботиться об экономическом неравенстве, о большом количестве людей, живущих в бедности, и поддерживать добровольные ассоциации, например, общества взаимопомощи и добровольную благотворительность, которые борются с неравенством и избавляются от эффектов бедности. Либертарианцы должны заботиться о добровольных мерах борьбы с бедностью не потому, что из принципов свободного рынка логически следует поддержка того или иного конкретного социоэкономического исхода (очевидно, нет), и не потому, что благотворительность и всеобщее материальное благополучие заслуживают борьбы сами по себе (может и так, но это бы свело довод к ширине по конъюнкции). Скорее, идея состоит в том, что могут существовать значимые причинные отношения между экономическими исходами и материальными возможностями сохранения свободного общества. Даже абсолютно свободное общество с большим количеством людей за чертой бедности скорее всего окажется под угрозой гражданской войны. Даже абсолютно свободное общество, в котором небольшой класс олигархов обладает абсолютным большинством благ, а большей части населения почти ничего не принадлежит, вряд ли сможет остаться свободным надолго, если олигархи решат использовать своё богатство, чтобы захватить насильственные легальные привилегии против не обладающего собственностью большинства просто потому, что у них есть достаточно ресурсов для атаки, а у большинства ресурсов для защиты от атаки нет. Конечно, столь постоянная, отчаянная бедность и масштабное неравенство в ресурсах почти всегда является результатом правительственной интервенции, и потому они столь же важны для ширины от последствий, как обсуждается ниже, как и для стратегической ширины, так что вряд ли многие абсолютно свободные общества столкнутся со столь суровой ситуацией. Со временем многие, если не все эти проблемы разрешат себя через спонтанные рыночные процессы даже без сознательного активизма против бедности. Но и в том случае, если проблемы бедности и экономического неравенства разрешат себя в обществе, которое уже было свободным в течение некоторого времени, они всё ещё крайне проблематичны для обществ вроде нашего, которое не является свободным, которому либертарианцы надеются помочь стать свободным через образование и активизм. Определённо в нашем несвободном рынке существует крупномасштабное неравенство и распространённая беднота, по большей части искусственно сформированная тяжёлой рукой правительственного вмешательства в форме прямых субсидий и создания обманчивых или зависимых рынков. Те олигархи, которые наслаждались плодами этих привилегий, могут проявлять, проявляют и будут проявлять некоторые из тех потрясающих преимуществ, которыми они наслаждаются в сфере материальных ресурсов и политического авторитета, с помощью которого они будут давить на правительство с целью поддерживать или расширять вмешательства, от которых процветает их класс. Поскольку либертарианцы рассчитывают уничтожить эти вмешательства, имеет стратегический смысл противостоять консолидированной экономической власти, которой обладают привилегированные правительством олигархи, и поддерживать добровольные, неправительственные группы, которые работают с целью освободить общество. В ином случае мы можем обнаружить себя пытающимися бороться с рогатками в то время, как у наших врагов есть базуки.

Или менее неоднозначный пример. Многие либертарианцы, если не большая их часть, за всю историю движения утверждали, что существуют причины для либертарианцев продвигать культуру, в которой логика и независимое мышление высоко ценятся, а слепой конформизм оценивается негативно. Но если это достойная цель для обретения свободы — эта цель должна иметь иные причины, чем просто логическое следствие из принципа неагрессии. Определённо у всех есть право верить во что-то, просто потому что «все» в это верят, или делать что-то, потому что «все» так делают, до тех пор, пока их конформизм уважает равные права независимых мыслителей мыслить независимо и независимо распоряжаться своей персоной и собственностью. Логически возможно предположить такое общество, которое при ригидной консервативности оставалось бы абсолютно свободным. Достаточно того, чтобы индивиды в этом обществе были преимущественно психологически и культурно склонны к подчинению и чувствительному отношению к социальному неодобрению, остракизму, вербальному давлению, так что они все добровольно выбирают идти вместе с толпой.

Но, опять же, пусть это и логически возможно для людей в таком обществе уважать индивидуальные свободы, такое вряд ли случится, и даже если это случится, вряд ли статус-кво останется таким надолго. У либертарианцев есть причины верить, что логика и независимое мышление хороши для свободы, потому что в современном несвободном обществе, где абсолютное большинство людей вокруг является этатистами, требуется довольно сильное критическое мышление и сопротивление общественному давлению, чтобы прийти к либертарианским выводам. И скорее всего схожим образом в свободном обществе для того, чтобы успешно сопротивляться последующим попыткам восстановить коллективизм или другие формы этатистского принуждения, будут необходимы здоровое уважение критического мышления и ненависть к конформизму.

Пусть из принципа неагрессии и не следует какое-то определённое отношение к социоэкономическому равенству или к независимому мышлению, вероятно, что любой шанс на введение принципа неагрессии в мире будет зависеть от того, были ли созданы эти материальные или интеллектуальные предпосылки, так что принципиальные либертарианцы имеют стратегические причины продвигать их и принимать формы активизма, которые продвигают их неэтатистскими, добровольными средствами.

Ширина от последствий — эффекты свободы

Наконец, возможно существуют социальные практики и исходы отношений, которым либертарианцы должны (в определённом смысле) противостоять несмотря на то, что они сами по себе не являются принудительными, поскольку (1) принудительные действия правительства были предпосылками их появления либо сохранения и (2) существуют независимые причины считать их социальным злом. Если агрессия морально нелегитимна, то либертарианцам логично не только сопротивляться ей, но также сопротивляться деструктивным следствиям из неё, даже если в определённом важном смысле эти результаты не относятся напрямую к принуждению. Например, левые либертарианцы, такие как Кевин Карсон и Мэтт МакКензи, поддерживали либертарианскую критику определённых бизнес-практик, таких как низкооплачиваемый труд на заводах, как эксплуататорских. В течение 20-ого века многие либертарианцы стремились защитить такие практики на том основании, что они происходят из рыночных процессов, потому что такое ведение дел зачастую лучший экономический выбор для экстремально бедных людей в развивающихся странах и потому что решение социалистов-государственников, заключающееся в расширении правительственных регуляций на уровень зарплат и условий, негативно влияет на рынок, нарушает права рабочих и начальников и вредит самим рабочим, которым регуляторы пытаются помочь. Но проблема состоит в том, что этот анализ зачастую пытается оправдать существующие бизнес-практики, апеллируя к принципам свободного рынка, в то время как эти практики возникли в существующем рынке, который далеко не свободен. С точки зрения Карсона и МакКензи, пусть либертарианцы двадцатого века были правы, критикуя этатистских социалистов, чтобы существующие режимы производства не были ещё больше искажены расширением правительственной власти, слишком многие либертарианцы двадцатого века путали это умозаключение с иллюзией, что существующие режимы производства уже являются естественным итогом неискаженного рынка. Вопреки этим заблуждениям Карсон и МакКензи возродили утверждение из традиции индивидуалистических анархистов девятнадцатого столетия, таких как Бенджамин Такер, утверждавших, что преобладающие правительственные привилегии для начальников и капиталистов — монополии, регуляторная картелизация банков, манипуляции валютой, легальные ограничения и милитаристское насилие против бойкотировавших профсоюзов, политизированное распределение земли спекулянтам и так далее — исказили рынки таким образом, чтобы систематически подталкивать рабочих в ненадёжные и приводящие к нищете условия и заставлять их сводить концы с концами вопреки несвободному рынку земли и капитала, принимая работу на «свободном» рынке труда на условиях начальника.

С точки зрения Такера, как и с точки зрения Карсона и МакКензи, эта систематическая концентрация богатства и рыночной власти может существовать столь долго, лишь пока правительство продолжает вмешиваться в рынок для её поддержания. Конкуренция на свободном рынке позволила бы рабочим улучшать свою жизнь вне традиционных корпоративных каналов и потому позволила бы предпринимателям разрушить тяжёлых корпоративных колоссов через энергичную конкуренцию на рынках труда, земли и капитала. Так, в той степени, в которой жестокие фабричные условия и низкие зарплаты поддерживаются, а альтернативные условия вроде рабочих кооперативов подавляются правительством через драматичные ограничения прав собственности во всём развивающемся мире, ограничения, эксплуатируемые оппортунистскими корпорациями, которые часто сотрудничают с авторитарным правительством и проправительственными парамилитаристскими группами в сохранении и расширении легальных привилегий, краже земли и угнетающем местном порядке — либертарианцы, как последовательные либертарианцы, имеют причины осуждать социальные злодеяния, возникающие из таких трудовых практик. Пусть они и могли бы в принципе возникнуть в свободном рынке, настоящий рынок, в котором они возникли, абсолютно не свободен, и есть причины считать, что в истинно свободном рынке условия обычных работников, пусть даже очень бедных, будут другими и гораздо лучшими. Конечно, это не даёт либертарианцам причин поддерживать «решение» социалистов-этатистов, заключающееся в выдаче большей власти «прогрессивному» правительству в непродуманной попытке исправить то, что хищническое правительство уже совершило. Но это даёт либертарианцам причины поддерживать добровольные, свободные от государства формы солидарности. Такие, как частная сертификация «честной торговли», возникновение частных профсоюзов и обществ взаимопомощи, которые работают, чтобы подорвать эксплуативные практики и построить новое общество в раковине старого.

Дальнейшие рассуждения

Я должен прояснить, если это ещё не стало ясно, что этим эссе я постарался поднять некоторые проблемы, спровоцировать некоторое обсуждение и предложить категории для разумного его ведения. Я не пытался ответить на все вопросы, которые поднял, или предложить абсолютно полное исследование «широких» концепций либертарианства. Я сознательно оставил многие вопросы без ответа для последующей дискуссии. Два из них заслуживают особенного упоминания в порядке, избегающем возможной путаницы.

Во-первых, указание на тот факт, что последовательные либертарианцы имеют причины, как последовательные либертарианцы, поддерживать другие социальные проекты в дополнение к либертарианству, поднимает связанный, но, что очень важно, отдельный вопрос: должны ли либертарианцы предпочитать постепенный или немедленный подход к исчезновению государственного контроля, в то время как те другие социальные проекты остаются незавершёнными в своём прогрессе? В частности, если достижение или сохранение процветающего свободного общества зависит от наличия определённых социальных и интеллектуальных предпосылок, должны ли либертарианцы всё ещё напрямую действовать с целью исчезновения государственного контроля немедленно и полностью, вне зависимости от социальной или культурной ситуации? Или же они должны подождать, пока всё не встанет на свои места, и позволять себе лишь призывать к ограниченным и умеренным отменам регуляций?

В течение большей части своей карьеры, Мюррей Ротбард поддерживал форму узкого либертарианского анархизма, утверждая, что либертарианство «не придёт никуда, пока мы не осознаем, что не существует и не может существовать никакой "либертарианской" культурной повестки» («Левый оппортунизм: Пример SLS, часть первая» в «Либертарианском Авангарде», февраль 1981, стр. 11). В то же время он поддерживал ультра-немедленность, шутя, что, если бы существовала магическая кнопка, которая мгновенно стирала бы все аспекты государства, он бы сломал свой палец, нажимая на неё. В «Абсолютной Свободе» Крис Скьябарра критикует узкое либертарианство Ротбарда как «неприкованный утопизм» (стр. 202). Скьябарра утверждает, что «диалектическая восприимчивость» рекомендует более всестороннюю трёхуровневую модель социальной трансформации, включающую не только политическую структуру государства, но также взаимосвязанные динамики, которая влияет на политическую структуру (Уровень 3), и на которую влияет индивидуальная психология и философия (Уровень 1), и рамки установленных культурных институтов (Уровень 2).

Критика Ротбардианства Скьябаррой и его более поздние работы о внешней политике подчёркивали опасность преследования либертарианского курса напрямую в контексте, где либертарианский индивидуализм и антиавторитаризм не являются установившимися в местной культуре. Всё это заставляет предположить, что Скьябарра предпочитает форму либертарианской постепенности и предполагает, что любая форма немедленности опирается на недиалектическое пренебрежение к культурному базису, необходимому для сохранения свободы. Но вне зависимости от того, прав ли Скьябарра или же не прав, вам нужно учитывать, что поддержка любой формы стратегической ширины сама по себе не принуждает вас к поддержке постепенности. Это отдельный вопрос, для ответа на который требуются отдельные доводы. Из веры в то, что определённые материальные или культурные предпосылки необходимы для создания процветающего или долгоживущего свободного общества логически не следует позиция, следует ли государственным вторжениям в частную жизнь продолжаться, пока эти предпосылки устанавливаются. Диалектическая чувствительность требует от нас оценить возможность того, что индивидуальные отношения и культурные институты могут динамически подстроиться под изменения политической структуры, и эти изменения могут быть благосклонны, а не враждебны культурной базе, которую мы защищаем. Или могут и не подстроиться: нелиберальные отношения могут быть непреклонны, и даже без этатизма они могут тем не менее найти новые, столь же разрушительные формы выражения. Они могут даже ухудшиться. Эта идея ожидает дальнейшего исследования и не разрешается простым принятием широкого либертарианства против узкого либертарианства.

Но даже если вы придёте к выводу, что немедленная отмена этатистского контроля без предпосылок обречена на провал, а не на культурную адаптацию, это всё ещё не разрешает диспут в пользу постепенности. Чтобы это сделать, вам нужно найти какой-то дополнительный моральный аргумент, который покажет, что люди имеют право продолжать вторгаться в права других людей с целью сохранить некий стандарт жизни, либо чтобы избежать агрессии со стороны некой третьей партии в будущем. Я считаю, что такой аргумент, который вам нужно добавить к широкому либертарианству с целью оправдать постепенность, морально невозможно защитить. К счастью, поскольку он не связан напрямую со стратегической шириной, нет причин, почему бы защитникам широкого либертарианства пришлось его принять. Это важная дискуссия и заслуживающая проведения, но проведения где-то ещё, поскольку она независима от дискуссии о ширине.

Во-вторых, должно быть ясно, что я не пытался представить детальные обоснования конкретных утверждений, которые я высказал в пользу конкретных «широких» течений, например утверждений, что либертарианцы имеют причины бороться с сексизмом или поддерживать свободные от государства формы взаимопомощи и трудовой солидарности. Чтобы объяснить разные формы ширины, я использовал примеры преимущественно из леволибертарианской литературы, и я считаю, что есть хорошие аргументы в пользу именно этой литературы. Но с позиции этого эссе эти требования задуманы как иллюстрации концептов, а не доказательства леволибертарианского анализа. Несмотря на всё, сказанное мной здесь, может быть истинным утверждение, что дальнейшие доказательства раскроют существование ширины по применению, по основаниям, от стратегии или от последствий в пользу форм либертарианства, отличных от той, которой я придерживаюсь, например ортодоксального Объективизма, или формы, которая является её полной противоположностью, например Хоппеанского «палеолибертарианства». Например, рассмотрим причины, согласно которым объективисты идут за пределы одних лишь принципов laissez-faire, например занимаясь культурным возвеличиванием большого бизнеса — это фактически ширина от оснований (Рэндианский эгоизм) и стратегическая ширина (вера в то, что антагонизм в сторону большого бизнеса подкидывает угля в печку «альтруистичных» этатистов). Или рассмотрим причины, которые предлагает Хоппе для остракизации гомосексуалов и запрета на широкомасштабную миграцию неквалифицированной рабочей силы — это фактически ширина от последствий (вера, что без этатистского вмешательства против частной дискриминации эти жизненные выборы станут невозможны перед лицом оппозиции гражданского общества). Я, как левый либертарианец, нахожу эти специфические призывы обманчивыми (или, в случае Хоппе, гротескными). Но это означает лишь то, что я не согласен с конкретными предпосылками, а не с общей формой доказательства, которым пользуются все широкие формы либертарианства.

То, какие конкретно социальные и культурные проекты либертарианцы, как последовательные либертарианцы, должны включать в свою теорию и использовать на практике, всё ещё неясно и требует полноценной дискуссии о деталях. Но я надеюсь, что этим эссе я немного прояснил фундамент, который необходимо прояснить, чтобы вести эту дискуссию.

-Rad Geek