Ещё один удар волны на миг перекрыл гул от паровой машины и заставил всё моё тело вновь сжаться от напряжения. Холодок волны ужаса пробежал по окаменевшим мышцам. Пот проступил на лбу и ладонях. Почему-то я сразу же зажмурил глаза, словно это могло бы защитить меня от столь тревожащей меня перспективы затонуть вместе с гудящей «Гекатой». Дрожь металлического корпуса, непрекращающийся шум движителя, морской холод...

В моей каюте находилось вытянутое зеркало, из которого на меня сейчас смотрело крайне испуганное и немного недовольное лицо. Мне всего двадцать четыре, но из-за этого треклятого круиза я словно бы состарился лет на двадцать. Неопрятная щетина на бледной коже, две огромных тени вокруг слишком — на мой вкус — близко посаженных тёмных глаз. Их цвет как будто бы всегда был не к месту на этом лице. Словно бы эти глаза кого-то другого, чужие. Ещё этот нос, который был вечной причиной шуток моего покойного отца. Слишком длинный и крючковатый, видите ли. И вечно горделиво слегка поднятый вверх.

Очередной удар волны.

— Merde! — слетело с моих губ. Я откинул со лба упавшую прядь тёмных волос. Волосы мои всем всегда нравились. Нравились они и мне: цвета бездны самого царства Тартара, пышные, волнистые — вечно придавали мне лихой вид.

Я кинул взгляд на календарь. И увидел на нём повод восславить Господа — сегодня, 18 сентября 1887 года, мы должны были добраться до порта Бостона. Никогда прежде я не был в Штатах, хотя и сам родом из Квебека. Наверное здесь стоит немного поведать о себе.

Этьен Лессар, к вашим услугам. Сын картёжника и мерзавца. Впрочем, моя собственная репутация того же рода, что и отцовская. Это и послужило причиной моего «изгнания» в Старый Свет. Матушка надеялась, что я сумею стать достойным мужчиной и показать себя на каком-нибудь более уважаемом поприще. Но Ирландия — отнюдь не страна возможностей, как это частенько говорят о Штатах. Впрочем, мне удалось найти на этом Острове Безумцев кое-что, что изменило мою жизнь навсегда. Вернее кое-кого.

Человек, которого я встретил, был известен под именем Чарльз Грегсон. Прямиком из Лондона он прибыл в Ирландию, а точнее в Белфаст, где я и обитал в то время. Прибыл не праздного досуга ради (разве можно такое вообще говорить по отношению к Ирландии?), а по делу, и делу крайне опасному. Чарльз Грегсон был одним из защитников древнего островного королевства, выросшего в империю, над которой не заходит солнце; он был тем, кто оберегает престол от врагов. Охота за одним из этих врагов и привела его сюда. К тому моменту я уже несколько лет прожил в Белфасте, а потому успел освоиться в городе. Отлично изучивший город невзрачный молодой юноша, внезапное исчезновение или даже смерть которого не вызовет вопросы ни у кого из местных жителей — должно быть именно этим руководствовался Чарльз Грегсон, когда избрал меня. Он предложил мне сделку, от которой я не имел права отказаться, если не хотел умереть безвестным картёжником и повесой в Богом забытом крае. Я, Этьен Лессар, стану его правой рукой, дневным стражем, даже, осмелюсь сказать, частью его семьи. Но пока что же я просто был проводником в незнакомом господину Чарльзу Белфасте.

Господин Чарльз и цель его охоты, принц Лливеллин ап Гриффид Брен, — оба весьма необычные мужи — вели самую настоящую войну во тьме заснувших городов. Как я узнал очень скоро, и мой новый знакомый, и его оппонент были вампирами, существами из городских легенд, ночными хищниками из готических историй. Сами себя они звали сородичами или же каинитами. Они не были похожи на героев историй Байрона, Полидори, Ле Фаню. Нет, они — настоящие монстры, высеченные в породе вечности древние воители и правители, поэты и художники. Когда-нибудь я запишу историю нашего знакомства и тот ужас, что я испытал, столкнувшись с реальной природой нашего мира. Но время для этой истории ещё не пришло.

Достаточно сказать, что господин Чарльз дал мне новую жизнь и новую цель. Точнее говоря, цель моя осталась прежней. Я всё ещё хочу стать тем достойным мужчиной, которым меня хотела бы видеть моя ныне уже покойная матушка. Я стал его доверенным слугой; наградой за мою преданность стала частица той силы, которой обладал господин.

Стоит отметить, что в период, когда происходила эта история, господин Чарльз и принц Лливеллин желали друг другу смерти. Принц к тому моменту уже восьмой век отчаянно боролся с единоличным правителем сородичей Британии, Митрой, и его ставленниками. Он хороший воин, превосходный тактик, но совершенно ужасный дипломат. Наверняка поэтому он и оказался в кольце столь внушительного числа противников в Белфасте. И одним из них тогда был мой господин. Была жестокая схватка. Она могла бы стать моей последней, я полагаю. Но мой господин одолел принца Лливеллина. А затем произошло что-то, что до сих пор является загадкой для меня. Какие-то слова принца вынудили господина Чарльза отвернуться от митраитов. Мы пленили принца, добрались до порта, перемахнули Ла-Манш, а затем оказались на борту треклятой «Нефритовой Гекаты», отправляющейся из Антверпена в Бостон.

И вот — сегодня мы практически на месте.

Мне тяжело было бы объяснить капитану, почему вместо взошедшего в Антверпене на борт «Гекаты» побитого юноши с двумя тяжёлыми контейнерами на причал Бостона уже вступают трое изящно одетых мужчин. Но для людей вроде господина Чарльза и принца Лливеллина такие мелочи не составляют труда — их натура позволяет им диктовать свою волю окружающим. Иногда меня пугает это. Страшнее всего мне от мысли о том, что принц Лливеллин способен силой одного лишь взгляда попросту уничтожить личность внутри человека. Я видел как однажды он использовал свою силу на сородиче, который как и Чарльз пытался схватить принца. Бедняга остался цел и невредим, по крайней мере телом. Но он больше не был собой — в нём не осталось понимания, кто он есть, кого он любит, за кого сражается, кому служит и кем повелевает. Он стал просто ходячим чистым листом. И такая сила действительно пугает. Пугает и отвращает.

И вот эти двое оказались в Новом Свете, вступили на землю под названием Новая Англия — всё здесь воистину было для них Новым. Город Бостон. Сердце американской революции. Вожделенный плод для сородичей в сотнях миль вокруг самого города. И одним из этих сородичей был Эктор де Кальер. Именно в его владения мы и направлялись. Эктор, как и поныне, владел маленьким городком, зовущимся Веймутом. Формально, как объяснял мне господин Чарльз, Эктор носил титул князя — правителя сородичей города. Впрочем, на тот момент править было практически некем. Мне сложно поверить, что с самого основания Веймута в нём был всего лишь один постоянный обитатель из числа сородичей. Но похоже, что так оно и было до нашего прибытия.

— Смотрите внимательно, месье Лессар, — фамильярно заметил принц Лливеллин, обращаясь ко мне, — смотрите внимательно на наше новое королевство.

Он был прав. Веймут действительно в будущем станет новым домом для каждого из нас. И каждый из нас прольёт немало своей крови, чтобы этот дом оставался защищённым и уютным. Веймут словно был проклят с самого основания. И все, кто стремились в этот город, несли на себе его бремя неудачи.

Так было и с нами. Путь с корабля до владений князя Эктора оказался весьма тернист. Когда мы оказались в порту и стояли на причале, вдыхая свежий воздух земли, на которую нога моих спутников ещё не ступала, на ночном покрывале богини Нут среди мириад крошечных ночных светильников громоздился огромный круглый диск лунного сыра. Я запомнил это небо. Ночь уже полноправно вступила во владение огромным городом — было далеко за полночь. И тогда я получил рану, след которой ношу до сих пор. Едва различимая тень с блестящим лезвием в руке. Бросок. Свист воздуха. Ночной холодный ветер бесцеремонно ворвался в новообразованный разрез на моём пальто. И мгновение спустя я своей кожей почувствовал жар обильно исторгающейся из огромной раны крови. Шрам от печени до ключицы — знак моего посвящения в число врагов «Британцев», слуг Митры в Новой Англии — до сих пор украшает моё тело. Эстетика этого украшения, впрочем, весьма сомнительна.

Нападавшие были очень дерзки. Атака была чётко спланирована. Никакой сумятицы, только точные манёвры. Но мои спутники оказались более стойкими. Пылающий клинок принца Лливеллина и ужасающие воплощения теней Преисподней, призванные моим господином, унесли немало жизней и нежизней в ту ночь. Схватка не закончилась победой ни одной из сторон. Люди Квентина Кинга III, тогдашнего князя Бостона, поспешили вмешаться в наше противостояние. Кровопролитие закончилось, клинки были убраны в ножны, а пистолеты возвращены в кобуры. И затем был суд. Суд, который доказал мне, что мир — место крайне мерзкое и тёмное, но в нём ещё остались редкие светляки, не дающие свету угаснуть окончательно.

Когда с моих глаз сняли плотный чёрный мешок, я сначала опешил от буквально бросившейся мне в глаза роскоши интерьера того помещения, где мы оказались. Позолоченные перила с витой резьбой отделяли небольшое круглое углубление в центре помещения от окружавшего его помоста, на котором прямо сейчас стояли и внимательно оценивающе оглядывали меня несколько фигур. Руки мои были связаны, запястья саднило от тугой грубой верёвки. Рядом со мной на изящных высоких стульях в центре комнаты сидели принц Лливеллин и господин Чарльз. Фигуры на помосте также внимательно осматривали и их.

Как бы супротив нас на другой стороне этого круглого углубления восседали наши недавние оппоненты. Лишь потом я буду знать каждого из «Британцев» в лицо и по имени. Но в тот момент они показались совершенно обычными людьми. Разве что держались они с таким достоинством и высокомерием, будто бы именно ими, якобы истинными хозяевами города, был организован этот суд. На помосте расположился князь Квентин Кинг III, этот сумасбродный властитель-провидец, мнящий себя одним из возрождённых рыцарей короля Артура. Он должен был рассудить противоборствующие стороны, ведь ни мы, ни они не имели права проливать кровь в городе.

— ...но мой князь, при всём моём безмерном уважении к вам, — я смог включиться в идущий процесс лишь во время обвинительной речи одного из «Британцев», высокого и по-мертвецки сухого Катлера Хвиккейского, — бостонские доки являются доменом одного из нас, доблестного Роберта Андервуда, а значит на любое подобное грубейшее вторжение чужаков мы вправе отвечать оружием, как в свою очередь это можете сделать и вы при появлении незваных гостей в вашем городе.

— Вы правы, мой дорогой Катлер, — с улыбкой ответил ему князь Квентин, — но ведь эти гости не такие уж и незваные. Разве же не получали вы предупреждение о них?

— Конечно! Конечно, мой князь! Мы действительно заранее знали о прибытии этого судна, на борту которого находились мятежный принц, предатель-стражник и его слуга. Но подчиниться мы готовы лишь вашему великолепию, никак не зазнавшемуся сапожнику из глубинки.

— Слыхали, Эктор? — Квентин обратился к человеку, стоявшему слева от него на помосте, и громко рассмеялся. — Зазнавшемуся... сапожнику... из глубинки! Простите, дружище, но это очень смешно звучит!

Тогда я впервые обратил внимание на человека, которому буду обязан жизнью — и не раз. Это был очень высокий молодой мужчина, одетый достаточно просто и неприглядно на фоне царившего здесь цветения изысканных одеяний остальных собравшихся. На нём был простой твидовый пиджак цвета потемневшей пшеницы; нижняя пуговица была намеренно небрежно расстёгнута, руки убраны в карманы брюк. Он был по-юношески строен, даже возможно слишком строен. Грива длинных волнистых золотых волос обрамляла прекрасное лицо с тонкими чертами. Он мог бы быть завидным натурщиком для любого мастера-скульптура или художника; и уж наверняка женщины не обделяли этого красавца своим вниманием. Чёрт возьми, да даже я проникся к нему симпатией лишь стоило мне его увидеть! Не я один был во власти его чар — стоило Эктору начать говорить, все присутствующие, даже враждебно настроенный к нему Катлер, поутихли, завороженно слушая его. Я бросил взгляд на своих спутников. Оба смотрели на Эктора де Кальера с надеждой, но кроме того в их глазах читалась гордость и почтение — даже со стороны гордого принца Лливеллина.

Назвать его зазнавшимся сапожником из глубинки... Это было весьма дерзко. Да, Веймут в те времена действительно был небольшим городком, главным достижением которого была большая обувная фабрика. Но говорить подобное в лицо сородичу, над которым нет иной власти, кроме власти Бога, как минимум может быть опасно для жизни.

— Да уж, это действительно звучит забавно, друг мой, — ответил ему Эктор со снисходительной улыбкой и повернул голову к Катлеру. — Особенно забавно это слышать от вас, эрл Катлер. Ведь вы теперь так далеко от дома, да и власть свою вы там, увы, потеряли. — Он выдержал паузу, позволяя едким словам осесть в разуме оппонента, и затем закончил с ещё более широкой улыбкой. — Но я понимаю вашу боль.

Добрые слова, тёплые улыбки; но слова пропитаны ядом, а за улыбками таятся клинки. К сожалению именно так и вершатся дела среди каинитов, для чести, благородства и открытости здесь нет места. И моего господина, Чарльза, этот порядок вечно печалил. Когда мы покидали общество его собратьев, он сокрушался о том, что у этого змеиного племени нет будущего, покуда будут они лживыми речами уничтожать друг друга. Эти его слова слышал лишь я. Ведь мой господин не может себе позволить показаться мягким, слабым и уязвимым перед другими — неважно, что сегодня они и являются его друзьями.

Обвинение, которое нам предъявляли заключалось в том, что мы не имели права ступать на территорию «Британцев». Князь Эктор уведомил их о нашем прибытии заранее, но ответа не получил. Катлер Хвиккейский, наиболее сладкоголосый из них, настаивал, что «Британцы» связаны соглашениями о мире с князем Квентином, то есть с Бостоном, не с Веймутом. А стало быть Эктору они ничего не обязаны, его слова для них ничего не значат. Независимость князя Эктора в этом споре играла не на пользу ему. И вот уже в ход пошли незавуалированные угрозы сожжения для принца Лливеллина и господина Чарльза. Эктор был превосходным оратором в ту ночь, но старые договоры были сильнее красивых слов. Но всё же не стоит забывать: старые договоры уступают новым договорам.

— Так, стало быть, в этом всё дело, друзья?! — воскликнул Эктор. — В том, что признаёте вы князя Квентина и его двор, но не жителей окрестностей? Что же тогда вы скажете, князь, если я принесу вам оммаж? Поклянусь быть вашим самым верным сторонником и защитником?

У меня было чувство, будто бы я попал в постановку какого-то рыцарского спектакля. Эти возвышенные слова, церемонии, мало что имеющие общего с современностью, даже сам юношеский порыв Эктора. Это было прекрасно, бесспорно. Но это было так чуждо течению времени, что я с недоумением осмотрел остальных собравшихся.

Сам князь Бостона, Квентин Кинг, этот вечносмеющийся судья поневоле, вдруг стал на миг серьёзен. Конечно, де-факто Веймут и так находился в чудовищной зависимости от Бостона. И многие видели князя Эктора лишь как одного из подчинённых князя Квентина; как князя лишь по титулу, но не по власти. Однако это публичное заявление многое значило для двора Камарильи в Бостоне. И лица собравшихся тоже стали серьёзными, торжественными, даже мрачными. И мрачнее прочих было лицо Катлера.

Подчиняясь Квентину Эктор терял свою независимость. Но получал протекцию, как и любой подданный правителя Бостона. Теперь договорённости между «Британцами» и Бостоном распространялись и на князя Веймута — и на нас, его гостей. Эктор склонил колено, чтобы мы вышли живыми с этого суда. И пускай князь Квентин отреагировал весьма легкомысленно, уверив Эктора в том, что он ничего не потеряет от этого договора, а лишь напротив — приобретёт, все присутствующие понимали, что рано или поздно Веймут окончательно сольётся с Бостоном точно так же, как это уже произошло с другими окрестными городками, кроме, быть может лежащего на севере Аркхема, обитатели которого были настроены весьма мятежно.

В тот день я понял, что далеко не всеми действиями каинитов руководит желание властвовать. Но те же, кто всё же объят жаждой повелевать жизнями остальных, в огромном количестве наводняют дворы ночи. Они — настоящие дети Каина, принявшие свою натуру. В конце концов весь мир превратиться в единую арену для подобных им; тем же, кто превыше ставит честь и преданность другим, места в новом мире не останется.

С событий суда прошла почти неделя, но я до сих пор нервно оглядывался по сторонам, пересекая улицы ночного Веймута. Рана на моём теле зажила достаточно быстро благодаря крови моего господина. Но чувство нависшей угрозы не покидает меня даже сейчас, когда, как мне кажется, князь Эктор разобрался с «Британцами».

Мне было тяжело принять новый город, владения князя Эктора. Веймут был совсем не похож на Бостон. Он был меньше — во всех отношениях: дома были преимущественно невысокими и разбросанными на достаточно большие расстояния. Город был похож на большую деревню, разросшуюся на лесистых холмах. На севере, близ гавани, дома были более старыми и плотно прижатыми друг к другу; на юге же жилых домов не было практически вовсе — вокруг заброшенного гранитного карьера никто не желал селиться, а территории ещё южнее пруда Уитмена покорялись чужаками: промышленниками и военными.

Климат здесь был практически такой же, как у меня на родине, в Квебеке. Лето было свежим — и слава Богу, ведь я ненавижу жару. Но зимы могли быть крайне суровыми. Сейчас же лишь заканчивался сентябрь. Листья деревьев уже желтели, делая этот городок по-настоящему прекрасным, на мой взгляд. Древний, гордый, облачённый в золото, и хранящий сотни и тысячи сказаний о прошлом — Веймут был под стать своему владетелю, Эктору де Кальеру.

Тем вечером планировался приём в поместье князя, величественном Грейсвилле. Принц Лливеллин и господин Чарльз были в числе приглашённых гостей, разумеется. Получил приглашение и я. Князь Эктор хотел познакомить нас с влиятельными смертными, управляющими городом в дневное время. Кроме того, в город прибыли ещё два важных гостя из числа сородичей, высокие послы Камарильи. Меня, признаться, удивило отношение князя Эктора — он обращался ко мне с таким же уважением, каким удостаивал и моего господина. Впервые я не чувствовал себя просто слугой одного из каинитов. Нет, я словно был подобен им; князь Эктор не делал различий между нами, не обращая внимания на происхождение и то, теплится ли ещё жизнь в груди или нет. Это не могло не вызывать ещё больше симпатии к нему.

Преодолевая волнообразные склоны холмов, по которым проходила дорога из центра города в Грейсвилль, чёрная с золотыми вставками двуколка строптиво тряслась, норовя сбросить меня на землю. Тряска была, конечно, не сравнима с рейсом на «Гекате», но всё же вызывала сильное раздражение. Впрочем, раздражение это было, похоже, лишь моим спутником; сидящий рядом господин Чарльз невозмутимо читал письма, полученные им этим вечером. К этому моменту он уже активно вливался в политику сородичей Новой Англии, взяв на себя часть дел князя Эктора. Я не смел прерывать его, поэтому всю дорогу мы провели в тишине.

Поместье Грейсвилль к тому моменту было отстроено лишь несколько лет назад. Это было весьма немаленькое по местным меркам строение с тремя этажами и просторной мансардой благодаря покатой крыше. Здание представляло собой центральный корпус с двумя симметрично расположенными пристройками по бокам, которые выдавались чуть вперёд, образуя ограждённую с трёх сторон площадь. На это площади находились повозки и коляски различной степени претенциозности. Было даже кажущееся невозможным, на тот момент времени, чудо немецкого инженерного гения — самодвижущийся экипаж, работающий на бензиновом двигателе внутреннего сгорания. Этот вид транспорта появится на улицах Веймута ещё не скоро; тот экземпляр, что увидели мы с господином Чарльзом, принадлежал самому важному гостю этого вечера. Не стану томить и перейду к описанию событий самого приёма.

Ещё в прихожей мы услышали музыку; ненавязчивая воздушная мелодия приглашала всех прибывших пройти вглубь, к своему источнику. Один из нанятых слуг провёл нас по хорошо освещённому коридору, стены которого украшали многочисленные портреты и пейзажи — эти работы принадлежали кисти хозяина дома, самого князя Эктора. Я мало смыслю в искусстве, но увиденное приводило меня в восторг. Особенно сильно приковывали моё внимание ночные пейзажи лесистых холмов, за которыми проглядывала бесконечная поверхность океана. Спустя годы мне даже удалось найти несколько мест, откуда Эктору и мог открыться столь захватывающий вид. Эти картины заставляли проникнуться ещё большей симпатией к Веймуту, который вначале мне казался дикой глушью.

Проход в гостиную был отделён от коридора пурпурными портьерами, подвязанными золотыми лентами. В просторной зале в момент нашего прибытия уже находилось с дюжину человек. На помосте располагался рояль, за которым сидел высушенный темнокожий старик. Плавные движения его пальцев задевали струны роскошного инструмента, наполняя дом музыкой. У помоста расположилась группа мужчин с различными духовыми инструментами; они, видимо, ожидали начала своих партий.

Собравшиеся гости являлись представителями высшего света Веймута. Господина Чарльза и меня слуга по очереди подвёл к каждому из них и представил. Преподобный Джеремайя Миллерик, растерянно смотрящий по сторонам, словно он чувствовал себя совершенно не на своём месте; владелец к тому моменту ставшего убыточным металлургического завода Шеймус Крозье, чьи вспышки раскатистого смеха порой полностью поглощали звучащую музыку; шеф полиции МакГилпин, чьё лицо было мрачным, даже скорее скорбным; и ещё один пожилой мужчина с непослушными чёрными кудрями и смуглой кожей, словно бы он большую часть жизни провёл где-нибудь в Техасе — директор веймутской старшей школы Огастес Хекс, человек, который как будто бы взглядом пронзал насквозь и меня, и господина Чарльза — так что последний даже заметно нервничал при разговоре с Хексом, а такое я не привык видеть часто. Ещё одной важной гостьей была одиозная журналистка Андреа Маллетт, урождённая де Кальер, — она была одной из многочисленных потомков князя Эктора, особенно талантливые из которых пользовались его покровительством в Веймуте.

Хозяина дома было тяжело не заметить. Эктор кружил по зале, подходя то к одному из гостей, то к другому. Сегодня на нём была бордовая длиннополая мантия, накинутая поверх тёмно-синего жилета и белоснежной сорочки, из-под расстёгнутого ворота которой выглядывал такого же тёмно-синего оттенка галстук-кашне с причудливым узором. Его волнистые волосы были собраны в высокий хвост на затылке, лишь несколько прядей спереди небрежно спадали по бокам, делая его лицо ещё более утончённым. Остальные собравшиеся, даже мы с господином Чарльзом в своих строгих чёрных костюмах и высоких галстуках с маленькими ониксами, выглядели тусклым сбродом рядом с ним. Принц Лливеллин тоже был неподалёку. Он стоял с бокалом вина, из которого он, я уверен, не сделал ни глотка, и с натянутой улыбкой вёл светскую беседу с председателем городского собрания и его женой. Принц тоже любил одеваться ярко и броско, но по неизвестной для меня причине сегодня он был облачён в тёмно-зелёный пиджак, который скорее напоминал европейский военный мундир пятидесятилетней давности. Его медные волосы были аккуратно уложены назад. В таком образе он мне казался одним из этих живущих у себя в голове и вечно невозмутимых напыщенных генералов в отставке, которых совершенно ничего не способно вывести из себя... но разумеется принц таковым не был. Напротив — я был приятно удивлён его поведением в этот вечер: ни высокомерной бравады, ни снисходительных попыток указать мне моё место. Этого, практически не было. Лливеллин вёл себя учтиво, скромно, даже я бы сказал «по-джентльменски». Причина ли этого в том, что князь Эктор попросил его вести себя особым образом? Или, быть может, принца сковывало присутствие одного из тех важных гостей — посла Камарильи?

Забавно. Вспоминаю сейчас, что когда я оказался в том окружении, в душе моей поселилось ощущение праздника и торжества. Но говоря сейчас об этом, я понимаю, как наивен я был. В тот вечер могли оборваться все наши надежды на новый дом. А, быть может, даже и наши жизни. Тот приём был чуть ли не более напряжённым противостоянием, чем предшествовавший ему суд в Бостоне.

Главными гостями, несущими эту сокрытую до поры угрозу, были два сородича. Одного из них, похожего на грызуна юношу со смешным моноклем я видел в Бостоне. Это был Иезекииль, в то время послушник бостонской капеллы дома Тремер. Он был сопровождающим молодой особы, чей внешний вид совсем не отражал истинную суть. Я говорю о леди Люсинде, грозном красном аласторе. Эта вентру принадлежала к верхушке Камарильи, тайной полиции, охотившейся на главных врагов Башни Слоновой Кости. Пускай и выглядела она как само воплощение невинности, — миниатюрная девушка с удивлённо распахнутыми серыми глазами и милой улыбкой, — на самом деле она была самым опасным человеком в комнате. Она вошла в залу последней, Иезекииль вёл её под руку, явно довольствуясь своим временным высоким положением.

Князь Эктор, едва завидев гостью, как большая цветастая цапля подпорхнул к ней.

— Леди Люсинда! — звонко воскликнул он и склонился, целуя протянутую ему руку. — Добро пожаловать в город Веймут! Вы не представляете, как же сильно я рад вашему визиту.

Люсинда холодно улыбнулась князю и окинула взглядом собравшихся. Когда её серые глаза задержались на пару мгновений на мне, я будто бы увидел малую толику её тщательно скрываемой натуры: стальная безжалостность, даже свирепость, отсутствие малейших сомнений в правильности собственных действий. Меня пробрала дрожь. Что-то из этих черт было присуще и господину Чарльзу. Но я понимал, что за принципы им движут; понимал и даже отчасти разделял их — честь, верность долгу перед близкими, справедливость. Это были вполне человеческие понятия. Что же было мотивами этой женщины я не мог осознать. Тоже верность, вероятно... верность чему-то большему, нежели я, Чарльз, Эктор, она сама, Веймут или Бостон. Несущий смерть перст Камарильи едва ли мыслил такими мелкими категориями. И едва ли этот визит в Веймут был основной её целью на этой земле. Скорее небольшое, наверняка раздражающее, отклонение от маршрута.

— Благодарю за гостеприимство, радушный хозяин, — Люсинда улыбнулась Эктору чуть шире, подошла ближе, так что слышать её мог лишь он сам, и взяла его руки в свои. — Уверена, что ты был бы рад куда сильнее, если бы меня здесь не было, Эктор. Не волнуйся, я не стану смущать тебя своим присутствием слишком долго. Только решим твоё дело и следующим вечером я покину вас.

И здесь я заметил одну особенность Люсинды, которая до сих пор остаётся вне моего понимания. Сородичи бывают разные. И с разными силами. С некоторыми я знаком, даже успел привыкнуть к ним. Как, например, к противоестественному магнетизму, который источал князь Эктор, очаровывая всех присутствующих и делая их куда более податливыми к своим словам. Эта сила использовалась им, по его собственному признанию, обычно инстинктивно, лишь подчёркивая его природную привлекательность. И в этой зале все собравшиеся были во власти этой силы, даже мои спутники — принц Лливеллин и господин Чарльз. Попал под эти чары и прибывший Иезекииль. Но не леди Люсинда. До сих пор не могу этого понять, но в тот миг я чётко ощущал, что все собравшиеся, хотят они того или нет, находятся под властью Эктора. Пусть не так навязчиво, как это происходит при использовании гипнотических трюков, но я чувствовал себя частью общего — можно это назвать моментным клубом поклонников Эктора. И я чувствовал, что леди Люсинды нет среди нас. Она казалась чужой, лишней здесь. Даже ощущался некоторый антагонизм между ними, когда в течение вечера внимание собравшихся — особенно мужчин — всё больше переводилось на эту таинственную гостью. Она была той же крови, что и князь Эктор — крови клана Королей. И она была равной ему.

Впрочем...

Я стоял достаточно близко, чтобы увидеть, как тонкие губы Эктора вздрогнули, так что ему пришлось крепко сжать их. Люсинда усмехнулась, увидев эту реакцию. Ей доставляло немалое удовольствие чувствовать своё превосходство. Она скосила глаза вбок и бросила взгляд через плечо Эктора на стоявшего у противоположной стены залы принца Лливеллина.

— Я рада, что твой сир жив и здравствует, мой милый Эктор. Он доставил нам немало хлопот в своё время. Но я рада, что его больше нет в Списке. Пусть живёт мирной жизнью.

— Вы добры, миледи. — Эктор слегка склонил голову, прикрыв глаза. Они с Люсиндой всё ещё держались за руки, словно бы были настоящей парой. — Быть может танец?

Леди Люсинда ответила согласием. По знаку Эктора пожилой человек за роялем начал играть что-то из Грига. Приглашённые гости с парами, следуя примеру главной на этом вечере пары, вступили в мерно нарастающий круговорот вальса, оставшиеся одиночками же, включая меня самого, поспешили освободить пространство по центру залы для танцующих. В тот момент я даже потерял глазами господина Чарльза. Я присел у стены на мягкую софу, слуга любезно предложил мне выпить шампанского — едва ли оно позволило бы мне расслабиться в такой обстановке, но я хотел хоть чем-то занять себя, наблюдая за парочками, кружащими по зале.

— Что думаете о ней, месье Лессар? — раздался над моим ухом насмешливый голос принца Лливеллина.

Я вздрогнул, так как совершенно не ожидал, что этот человек сможет ко мне подобраться так незаметно. Он стоял между софой и стеной, облокотившись о мягкую спинку рядом со мной. И несмотря на то, что обращался он ко мне, взгляд его неотрывно следовал за Эктором и Люсиндой. Присутствие принца в те времена вызывало у меня сильную тревогу, ведь не так давно мы с господином Чарльзом охотились за ним и даже смогли одолеть его, а Лливеллин не из тех людей, кто легко отпускает прошлые обиды.

— Не робейте, месье Лессар! — принц усмехнулся и похлопал меня по плечу. — Вам не вырвут язык если вы скажете что-то неприличное об этой даме. По крайней мере до конца танца. А быть может такого очаровательного юношу, как вы, будет ожидать более приятное наказание... Если, конечно, вы найдёте общение с красным аластором приятным.

— Аластор... — тихо произнёс я, — это ведь важный титул Камарильи? Его не получит кто угодно.

— Верно. Аласторы — охотники Внутреннего Круга, вождей Камарильи. Люсинда весьма дотошна в том, что касается выполнения поручений. Я сталкивался с её сиром, Северусом, когда бароны Авалона заплатили за мою голову...

Принц Лливеллин начал рассказывать о переплетённых кровавых связях, воинах и жрецах, переворотах и интригах, связывающих элиту Камарильи, аристократов Британского острова с историей его собственной жизни. Я слушал его вполуха, окончательно запутавшись во множестве имён, вычурных титулов и архаичных названий. Но я задумался о том, что на самом деле очень мало знаю о нём, самом древнем сородиче в городе. Мне не совсем было понятно, почему, например, не он является князем по праву старшинства. Не понимал я и причины, по которой принц опасался Люсинды, ведь, как он сам сказал, он сражался (и видимо успешно) с её сиром. Очевидно, возраст и грубая сила — не всегда то, что определяет иерархию в обществе каинитов.

Мой собеседник действительно был очень древним существом, он вёл непрекращающуюся многовековую борьбу задолго до создания Камарильи. Я даже слышал, что начал он свою войну будучи смертным. Тогда, правда, речь шла о партизанских вылазках против норманнских покорителей Уэльса. Господин Чарльз мне рассказывал, что военные таланты Лливеллина отметили при дворе каинитов Митры. И когда он наконец признал своё поражение и благородно сдался на милость победителям в обмен на помилование своих людей и семьи, вентру Роджер Мортимер решил обратить надоедливого смертного врага в вечноживущего союзника. Была сымитирована жестокая казнь Лливеллина в Кардиффе, а сам он получил Становление от Мортимера. Но затем что-то произошло с семьёй принца. Я никогда не осмеливался спросить об этом у него, ведь при любом упоминании семьи он впадал в горькую тоску, из-за темперамента Лливеллина грозящей превратиться в неудержимую ярость. Что бы не произошло с его смертной роднёй, это положило начало кровавой вендетте Лливеллина против каждого, принёсшего клятву верности Митре...

Эти размышления прервались болезненным шлепком по щеке, которым меня наградил Лливеллин.

— Я рассказываю тебе это не просто так, мальчик! — злобно процедил принц и замахнулся для следующего удара. — Придёт время и ты, если выживешь достаточно долго, станешь одним из нас. Ты должен быть готов к этому! Хотя бы должен знать, за что тебя захотят убить наши враги.

Он опустил занесённую руку и разочарованно покачал головой, пробормотав неизвестное мне слово на своём странном языке. Лливеллин с силой оттолкнулся от спинки софы и удалился, оставив меня раздумывать над его словами. Значит, когда-то настанет час моего преображения? Что же, я записываю сейчас события более чем столетней давности. И я всё ещё не один из них.

Быть может я недостаточно проявил себя, хотя моя служба господину Чарльзу в течение этого века была безупречна. Тот разговор с принцем меня сильно раздосадовал. И тогда я задумался, о том, что одно лишь слепое повиновение не даст мне возможности проявить себя. В этот миг я — глупец — решил действовать немедля. Танцующие Эктор и Люсинда, сделав очередной круг, приближались ко мне. Он выглядел весьма истощённым и обеспокоенным; очевидно в этом вальсе решалась судьба самого Эктора и его владений. Люсинда выглядела воплощением превосходства, явно и добившись того, чего она желала, и уже вдоволь насладившись подавлением воли Эктора. Почему-то мне пришла в голову мысль, что я, простой слуга, могу спасти князя из её цепких лап.

Я встал с софы и подался вперёд, аккуратно уклоняясь от других танцующих. Эктор, заметив меня, измученно блекло улыбнулся и остановился. Люсинда обернулась в мою сторону и слегка склонила голову набок, оценивающе осмотрев меня.

— Прошу прощения, господин! — обратился я к нему, склонив голову. — Господин Чарльз желает видеть вас в связи с неотложным делом.

Люсинда звонко рассмеялась, словно прочитав мои намерения как открытую книгу. Естественно, господин Чарльз меня не посылал. Я просто хотел хотя бы на несколько минут дать князю Эктору возможность перевести дух. Я мало что смыслю в таких силах каинитов, но я видел, что этот вальс был на деле поединком воли двух могучих созданий. И тот, на чьей стороне я был, однозначно проигрывал его. Всё, чего я хотел, это отвлечь внимание его соперницы на себя, чтобы прервать это противостояние. Мне это удалось, конечно, но...

— Я не стану тебя задерживать, милый Эктор! — Люсинда изобразила подобие тёплой улыбки и погладила Эктора по щеке. — Иди, выполняй свои обязанности. А этот скромный юноша, надеюсь, не откажется составить мне компанию в твоё отсутствие...

Она положила одну руку мне на плечо и подала мне вторую. Я не самый лучший танцор. По крайней мере не в таком обществе. Но почему-то моё неумение тогда не было проблемой, словно бы моим телом, как марионеткой управлял кто-то другой — леди Люсинда вела в танце. На ней было платье с открытой спиной и я чувствовал рукой её ледяную кожу. Оказавшись настолько близко к ней, я смог наконец рассмотреть её глаза: они были не полностью серыми, а с ореховыми крапинками, которые как бы говорили, что в ней ещё теплится что-то из её прошлой жизни, что-то человеческое.

— Ты ведь не местный, верно? — спросила она меня по-французски. — Как тебя зовут?

— Этьен Лессар, мадемуазель... к вашим услугам. И вы правы: я приехал сюда с господином Чарльзом...

— О, да, Чарльз! — Люсинда подняла руку с моего плеча до шеи, её пальцы начали нежно поглаживать мою кожу; но я понимал, что ей не составит труда этими же пальцами переломить мне хребет в долю секунды. — Расскажи мне о нём, пожалуйста. Такой загадочный мужчина... Ты же являешься кем-то вроде его протеже? — вы так похожи.

Возможно в других обстоятельствах это очень польстило бы мне, но тогда я ощущал исходящую от неё смертельную опасность. Всё моё нутро отчаянно вопило «Беги, глупец!». Но я был в руках этой хищницы. И более того, я при всём желании не мог отмолчаться; её глаза не отпускали меня, её воля тончайшей и неимоверно острой иглой проникала в глубину моей черепной коробки, пробивая любые возможные преграды и барьеры.

— Господин Чарльз... он подобрал меня в Белфасте, когда выслеживал принца Лливеллина. Он очень могучий, рассудительный и справедливый, — что было сущей правдой, — хотя и скрытный.

— Это же он доставил Лливеллина сюда, к Эктору? Почему?

— Я не... знаю. — Хватка на моей шее на миг усилилась, заставив забыть даже о малой толике удовольствия от прикосновения её нежных пальцев. — Правда, мадемуазель! Я знаю только, что господин Чарльз должник князя Эктора. И это... использовал принц, чтобы оказаться здесь. Но я не знаю, что их связывает между собой...

«Чёрт, почему я продолжаю говорить с ней?..» — мелькнула мысль в моей голове. Но я уже рассказал то, что ей явно было любопытно услышать. Её пальцы вновь опустились до моего плеча. Ощущение чего-то чужеродного в моей голове не спешило пропадать так же быстро, как исчезло давление на шею. Я попытался собрать всю свою волю в кулак; мысль о том, что я пользуюсь доверием господина Чарльза внушала уверенность в собственных силах. Не знаю уж, дело ли в этом или в беспорядочном судорожном напряжении мышц в различных частях тела, но мне удалось противостоять ментальным силам этой женщины. Кажется. Или ей просто наскучило со мной играться.

Наконец это адский вальс окончился. Из последних сил пытаясь сохранить самообладание, я поблагодарил леди Люсинду за танец и откланялся. Она с деланной теплотой улыбнулась мне, точно так же, как и Эктору ранее, а затем сделала небольшой шаг навстречу, поднялась на носочки и поцеловала меня в щёку. Забавно. Губы её были тёплыми.

Минуту спустя я уже сидел на каменной ступеньке крыльца. Чистое звёздное небо словно обнимало меня тёмным плащом с блёстками. И от этого на душе становилось спокойнее. Моё сердце бешено стучало, а сухожилия в ногах словно одеревенели. Схватка в порту Бостона не отняла у меня столько сил, как этот танец. «Британцы» тогда оставили на моём теле огромный шрам — след своего гостеприимства; но Люсинда... думаю она оставила рану куда более глубокую, быть может даже разбила что-то внутри меня. Как будто часть этой с виду невинной девушки поселилась с тех пор во мне; и куда бы я не посмотрел, мне мерещились эти серые с крапинками глаза. Лишь тьма могла сокрыть меня от них.

Остаток ночи прошёл безмятежно. Леди Люсинда была удовлетворена тем, как разрешился конфликт князя Эктора с «Британцами». Она скрепила вассальный договор между князьями Квентином Бостонским и Эктором Веймутским. Впрочем, как показали годы, Эктор не сильно много потерял при этом, сохранив всю полноту власти над постепенно развивающимся городом. Принц Лливеллин оставил, по крайней мере на ближайшее столетие, свою борьбу со слугами Митры, и принял титул шерифа этого города, став надёжным его защитником. Господин Чарльз первое время помогал князю Эктору вести дела с сородичами других городов; несколько десятилетий спустя, когда и в Веймуте начали появляться другие каиниты, он стал управлять двором князя, стал его доверенным сенешалем. Ну а я... так и остаюсь верным слугой своего господина. Меня и по сей день не покидают слова принца Лливеллина и чувства от встречи с леди Люсиндой...

Когда-нибудь настанет день, когда господин Чарльз сделает меня подобным себе, и тьма станет моим полноценным союзником. И тогда я буду готов вновь встретиться с этим красным аластором.

Хотя.

Чёрт, нет, эта самоуверенность меня доведёт до могилы однажды.

Остальное здесь: https://t.me/scum_haven

Потому если захочешь поправить меня, то буду 
рад обсудить этот виток истории искусства.

Моё восприятие говорит мне, что такой образ жизни, даже скорее такой взгляд на мир, являл собой не что иное, как механизм защиты, способ компенсации утраченного, путь перерождения, если хочешь. Картины последствий войны в головах этих людей превращались в ничто, стоило им отдаться манящей вдаль дороге. Дорога эта, впрочем, была не всегда реальным полотном асфальта; важно ведь было не покрытие или транспортное средство, вовсе нет; долгожданная жизнь чувствовалась где-то за пределами обыденной статики родных четырёх стен. И не столь важно для контекста этой мысли: были ли это стены маминой квартиры в Нью-Йорке или же своды дворца собственного сознания, выложенные лишь давящими на внутреннее око шорами, ложными принципами, да прочими конструктами среды воспитания.

Кто-то находил себя в творчестве, знакомился с новой своей личностью — личностью творца, наблюдавшим за толпой безумцев, открывающих заново вкус к жизни.

Другие же эту толпу обгоняли и возглавляли; бросались вперёд всех навстречу тем деликатесам эмоций и впечатлений, что предлагало неведомое будущее.

Первые становились Сэлами Парадайзами, вторые — Динами Мориарти.

Эти «дины» — существа совершенно невозможные. Не думаю, что такими людьми можно стать. Ими можно только родиться. Безумные, безбашенные, бесстрашные — настоящие музы для «сэлов». И ведь леди Фортуна им благоволила, жизнь «динов» удавалась столь яркой, что я испытал бы волну завистливого дискомфорта, наблюдая за таким человеком. Каким-то чёртом они знали (и знают), как нужно жить эту жизнь, чтобы она действительно оказалась жизнью, а не отматыванием срока в тюремном блоке Творение:

Жизнь?.. Да-а-а! Жизнь!
Не нужно учить старого маэстро новому мотиву!

А вот в работах этих «сэлов», к слову, нечасто можно увидеть следы гнусного нытья о прошедшей войне, но с лихвой здесь можно найти манифесты и пророчества, что станут в будущем частью, не побоюсь этого слова, ба-а-азы контркультурной революции 1960-х. Сколько же строк было исписано о том обществе, что стало эдаким хтоническим чудовищем-современником для желающих быть вне его порочных потоков денег и насилия бедных «сэлов».

Я видел лучшие умы моего поколения разрушенные безумием...

Так начинается «Вопль» прекрасного Аллена Гинзберга, провозвестника апокалипсиса. Поколение Гинзберга должно было быть чистым, невинным, почти что святым. Но оказалось низвергнуто в царства нижних этажей городских джунглей, куда уже не так часто попадают лучи солнца, задерживаясь в пентхаусах государей новой эры. Молчащее поколение, вот кем они стали с пришествием царства Молоха — того мига, когда лик общества преобразился оскалом милитаризма, и это чудовище, брызжа слюной, затребовало крови... Но речь здесь, конечно же, о Холодной войне.

Тоненькая ниточка проходит от того же, к примеру, Гинзберга к нашим с тобой соотечественникам, поэтам-шестидесятникам, прямиком в СССР. Можно ли назвать шестидесятников советской версией битников? С одной, стороны предпосылки этих культурных явлений схожи: череда масштабных национальных потрясений, вершиной которых стала самая настоящая война. С другой стороны же, реакция, а то есть образ действия этого культурного движения был совершенно иным. Если битники, словно возбуждённые уличные проповедники, возвещали о власти распада моральных кодексов, и более того, в чём-то это и практиковали, будучи гедонистической богемой, то их советские «собратья» (...ли?) таким пылом и радикализмом не обладали. Напротив, делая некий срез культурного кода этой небольшой эпохи, лично мне видится, что шестидесятники в больше степени стояли на возрождении человеческого облика, который, быть может, был частично утерян и забыт созерцанием полотнища кровавой бойни и эффективности сталинского менеджмента людских ресурсов. Это был культ возрождения идеалов пусть и временами далёких от суровой действительности (если речь, конечно не о «лейтенантской прозе» в «Новом Мире»), но всё же манящих своей искренностью и даже наивностью. Но в обоих полушариях, и в Западном, и в Восточном, творцы будто бы стремились к одному: переродить в себе и в окружающих настоящих людей, откопать из тьмы собственных душ эти реликты неосквернённого Творения, погребённые под слоем послевоенного пепла.

Так к чему же я это вёл?

Битники, как движение, остались, конечно, далеко в прошлом, в чужой для нас стране, даже на другом полушарии. Но битники, как носители определённого состояния сознания, вызванного травмированным обществом, несомненно не могут быть сдержаны ни временем, ни географией.

Что я вижу сейчас? Я вижу, что мои друзья и знакомые, коллеги и незнакомцы вокруг, просто люди, которыми я искренне восхищался, и которых искренне ненавидел — все они, вкупе с искусством и культурой наших дней, да и даже (особенно) в сочетании с поступками государей эры уже новейшей, покрыты зловонным семенем смеющегося Ареса. Даже воздух, которым я дышу, пока набираю этот текст, осквернён им, Владыкой Битв. В юности грёзы об авантюрах и сражениях заставляли мои глаза гореть ярким пламенем. И вот годы прошли, теперь я чувствую и на себе метку Эниалия. И быть может клеймо это на мне куда больше и явнее, чем на ближних моих? Или на тебе?

Огонь в нас не потухает со временем, вопреки законам физики, он просто становится другим. Более тусклым? — Возможно. Но не менее разрушительным. Выжги же им скверну Ареса Эниалия, пока в тебе он не переродился в Молоха. Ведь что если новое Beat-поколение — это наша с тобой доля? Чувствуешь ли ты себя таким же сломленным(-ой) происходящим, как и я? Быть может пришло время отдаться дороге, конца которой не видно?

Дороге творца, мечтателя и человека.

Такая мысль.

Феликс Шантович

Если вам, товарищ майор, понравилось, то прошу Вас, равно как и ваших коллег, а также всех небезразличных граждан присоединяться.

Я не увидел в нём ни одного единорога, за мной никто не гнался, я не падал в очередную бездну опостылевшего небытия — ничего из этого, ничего обычного для моих снов. Это заставляет ещё сильнее верить в увиденное.

Верить ли?

Жизнь — странная причуда мироздания; она кажется такой настоящей, такой реальной. В отличие от сновидений. Но стоит лишь задуматься, попытаться ухватиться за край покрывала реальности, чтобы сдёрнуть его и увидеть истину, мысли тот час же цепенеют. Ментальные клещи глухо хватают лишь пустоту; сущность нашей жизни на деле слишком скользкая штука, чтобы быть однозначно реальной. Так задуматься, то любой сон кажется не менее реальным, пока внезапно не закончится.

А жизнь? Если она закончится, не окажется ли она очередным очень долгим сном? С пробуждением приходит иллюзорность пережитого.

Реальность — штука непонятная. Дышишь, чувствуешь тепло тела близкого человека, наслаждаешься его вкусом, приходишь в восторг от звуков его голоса? Чувствуешь боль, горечь глубоко внутри, потерю, предательство, одиночество? — это свойственно и яви, и снам. В чём, чёрт возьми, разница?

Итак. Я видел сон. И он был очень реален.

Ломота в теле, чувство отчужденности и отвращения ко всему сущему, желание поскорее завалиться на диван и погрузиться в беспамятное странствие во фрактальном мире абстракций моего дикого подсознания. Вот что я почувствовал сначала. Впрочем, это вполне классический выбор инструментов для моей любимой темы этой блюзовой импровизации — пиздежа за жизнь.

Сцена. Я был перед офисом конторы, в которой регулярно осуществлял бартерный обмен секунд своей жизни на какие-то бумажки. Важные для меня бумажки. Цветные, с нулями. Вонючие. Но ставшие самым популярным и объективным рейтингом успешности человека и мерой веса его авторитета. 144 000 секунд за возможность позволить себе однобортную двойку в клетку, пошитую на заказ — вынужденная, но сносная сделка. Ну а что? Я не голодаю, имею крышу над головой, и хорошо одет. И одет стильно. А стиль — это главное. По крайней вере если верить Везунчику. Ему-то наверное виднее. Он успешен.

Кстати сегодня он с пацанами тусует в баре. И меня звали тоже. Может быть всё же стоило пойти? Выпить, послушать очередные безумно интересные истории. Звучит как шутка. На самом деле мне с ними не интересно. Не интересно их слушать. Да и сказать им нечего; они просто не понимают меня. Интересно, почему?

Клаксон. Заказанное такси прикатило. Господи, неужели нельзя было прислать нормальную машину? Острые грани крыльев с потёртостями, грязно-серый перламутр с радужными волнами; что за старьё? Главное чтобы ехала. Большего мне сейчас и не нужно — слишком устал от 8 часов созерцания бесконечных графиков и диаграмм. С противным скрипом задняя дверь открылась. Сел. В салоне пахло дешёвым кожзамом, слащавым ароматизатором; доносились слабые нотки приятного парфюма: экзотичная фрезия и пьянящий абрикос. Странное сочетание.

— Куда? — встретил меня освежающе-прохладный женский голос. Неожиданно, хотя... что в этом такого?

Я стрельнул глазами на зеркало заднего вида. Миниатюрное пламя, образующее какую-то скорее пацанскую причёску, цепкие глаза-угольки.

«Куда?..» — куда же я хотел поехать?

В бар? Не думаю, что хочу веселиться с парнями из офиса. Чёрт, эти чёрные глаза привлекают внимание, хочется разгадать их тайну.

Наверное стоит поехать домой… «Дом». А дома жена, и затянувшаяся смерть нашего брака. Я усмехнулся вслух этой мысли, даже не задумываясь, как этот звук воспримет таксистка. К чёрту дом. У меня сейчас нет сил в очередной раз говорить с женой «о нас». «Мы» давно уже лежим в могиле; просто у меня не хватает решимости засыпать яму землёй. «Мне просто нужно время. Просто не сейчас...», — повторяю я уставшим тоном каждому голоску в своей голове, хотя и понимаю, что это тело в могиле уже ничто не воскресит. Острая улыбка девушки в зеркале пронзает панцирь отвращения к людям и насыщает теплом, словно мы с ней всегда были близкими друзьями. Ну надо же.

Может быть навестить брата? Узнать, как он там. Хотя, чёрт, кого я пытаюсь обмануть? Всё сведётся, как обычно, к обсуждению моих проблем. Не хочу опять взваливать это на него, не хочу вторгаться в его пузырь счастливой жизни. Достаточно этого. Я снова пересёкся взглядом с таксисткой. Я отвёл глаза, но этот образ остался прямо перед взором, словно я как-то сумел заморозить время и отразить это на ментальном холсте любопытства цветом страсти с оттенками робости.

— Куда-нибудь подальше отсюда… — пробормотал я, разорвав повисшую тишину. Куда мы поедем? Я не знаю. Ночной город принял нас в свои теневые объятия.

Её тачка была по-своему красивой изнутри, интригующей — обещала быть вполне комфортным местом. Таким же модусом действия были насыщены эти её глаза; такие же мазки описательного нарратива требуют они для отражения своей натуры.

Признаться, мне было неспокойно поначалу. Воля побуждала подсознанку расслабиться, сложить оружие. Получилось — нет? О, не знаю. Но я старался. И был вознаграждён. Видением, точнее этим образом, забравшимся в подкорку. Он остренькими локоточками завоевал себе место у уже основательно осевших там ваятелей моей гнилостной речи: ревности и отчаяния. И это… хорошо, я думаю. Да.

Тихо загудел напрягшийся двигатель, тяга плавно рванула машину вперёд по идеально гладкому асфальту, что бывает лишь в сказках. В городских сказках. Радио издавало какие-то монотонные рисунки ритмов, сотворённых электроникой; здесь нет ни единой живой ноты. Синтвэйв. Неживая музыка; неживой город; неживой пассажир.

— Знаешь, а когда-то я чувствовал себя счастливым. Даже не так, я был счастливым. — К кому я это обратился? К девушке на водительском? К городу, на который пала тень? К своему отражению в стекле?

— А что-то изменилось с тех пор? — отозвалась девушка.

Что? Это шутка? Всё изменилось же, чёрт возьми! Что за вопрос-то такой?!

— Ну… многое.

Широкие прямые улочки упираются в высоченные горы, заслоняющие ночной горизонт. Здесь почти нет высоток, как ни странно. И будь сейчас на небе солнце, крыши домов бы зеленели в его лучах. Я часто видел это издали, с высокого этажа своей конторы; но ещё никогда не видел вблизи. Как настоящее дитя ночи, дневную активность я проводил в нашем офисном колесе; и ни разу даже не прошёлся по городу при свете дня. А ночь… ночь размывает краски любых образов, кроме тех, что прямо перед нами.

Словно ночное зрение теряет фокусировку на мире вокруг, сосредотачивая его на маленьких носителях больших тайн — людей рядом с нами.

Побудь с кем-то, кого ты не знаешь, под тёмным полотнищем богини Нут, поговори с ним хотя бы парочку часов. И услышишь самые невероятные, почти что невозможные, но столь чарующие истории, наполненные искрами жизни и самого Творения.

В том числе и о крышах домов, покрытых зеленью; о бушующих реках; и о местах, куда твоя нога ещё не ступала.

Впрочем. Истории, о которых ты услышишь зависят непосредственно от твоего собеседника. Кто-то говорит о лёгком, прекрасном и жаждущем быть открытым тобой; иные же говорят о симптомах своего внутреннего гниения; о том, что разлагает их души день за днём, секунда за секундой. Работа, семья, любовь, друзья, дом, город, государство, общество, отчуждённость, неприкасаемость. И я был среди этих иных. И эти «истории», что поведал таксистке, пока мы ехали в никуда, были так черны, настолько насыщены ядом, что отравлял всё моё существование последние… Я даже не знаю: недели? месяцы? годы?

Но девушка была хорошим слушателем; она была терпелива, внимательна к моим словам. И более того, когда я выпустил на свет Божий вербализацию своих кошмаров, того, что тяготит меня, я словно вновь почувствовал крылья на своей спине — эту лёгкость, которой одарены все мы с самого рождения.

Рассказав всё, я выпустил Зверя; он прекратил истязать меня. По крайней мере пока.

Огонёк с обволакивающей пустотой успокоения своих тёмных глаз везла меня по причудливым каменным джунглям без какой-то конечной точки. Но когда я замолк, оказалось, что мы приехали. В, своего рода, Чистилище. Которое, вопреки всем популярным космогониям и формам мироустройства, находилось не между Раем и Адом, не где-то за Внешним Космосом, а именно в этой старенькой машинке цвета грязной стали с мистическими разноцветными отблесками.

Я ощутил почти что экстаз от освобождения, от разрушения фундамента своей цитадели и, одновременно, тюрьмы, стены которой были сложены из плит, полных истощающей ненависти: к себе, к миру, к другим. Я был её архитектором, её надзирателем и заключённым. А таксистка оказалась искрой, пробудившей мирно спящие в своей колыбели гранулы пороха взорвавшей к херам этот зиккурат во славу тёмной богини самобичевания и самоубийства.

И теперь я, кажется, свободен.

Скрип тормозов. Машина остановилась.

За окном виднелась слишком хорошо мне знакомая высотка. Не так уж далеко мы уехали. Географически, по крайне мере.

— Приехали. — девушка обернулась, так что я наконец-то мог увидеть её лицо полностью, а не отдельные его детали в отражении. — Я бы взяла с тебя плату за поездку. Но сам путь был этой платой. И моей наградой.

Дверь рядом со мной открылась. Сама по себе. Что?

Я кинул на неё рассеянный взгляд. Забавное явление, но было ещё кое-что, что приковывало всё моё внимание в этом ненастоящем мире.

— Слушай, я тут… — «Чёрт, хватит мяться, старик!», — я хотел бы узнать… Как твоё?..

Девушка издала смешок. Её прохладный палец коснулся моих губ, удержав последнее не вылетевшее из них слово — «...имя?». Уже мысленно завершил я, впрочем уже понимая ответ на свой вопрос.

Мне никак не удавалось сфокусировать взгляд на лице девушки. Оно будто бы постоянно ускользало куда-то на периферию зрения. Как и всё остальное, на что я пытался посмотреть. Буквы вывесок на улице расплывались, постоянно меняя свой порядок. Цвета светофоров изменялись, перебирая все цвета радуги. И только сейчас я понял, что это. Сон. Точно сон. И сейчас я этот осознал в полной мере. А за осознанием этого обычно следует...

...пробуждение. Ледяной свет продирается сквозь плоть моих век, прогоняя остатки фантасмагории. Вот она, реальность. Ни ночного города, ни душащей работы в офисе, ни костюма-двойки… Только имя, застывшее на губах. Так и не произнесённое. Безумная выдалась поездка.

Но вот одно «но!», послушай: я действительно видел этот сон, я действительно был там. Одна ночь маленькой жизни.

Внутри не должно быть сомнений. Снаружи — монолит хладнокровия, стоическая недвижимость; нутро должно быть не менее закалённым. Иначе Зверь пожрёт его душу окончательно.

Зверь — вечный спутник любого Сородича. Ручной питомец или проклятие, которое нельзя побороть — это уже зависело от силы воли. Кейси слышал, что у таких, как он, в ком кровь Каина слаба донельзя, эта... сущность попросту не пробуждается при Обращении. Почему? Неизвестно. Но факт в том, что сам Кейси был исключением из этого правила. Его Зверь был полноценным.

Есть одна штука, которая до усрачки пугает любого Сородича; заставляет каждую частичку его мёртвой натуры дрожать от страха. Даже Зверя. Особенно его. Штука неумолимая, штука недосягаемая. Солнце.

4:47 am

— Итак, народ, собираемся! — лёгкая дрожь в голосе Кейси выдаёт едва подавляемое волнение, сомнение в намерениях.

Первые лучи солнца плавно подбирались к невысокому помосту на крыльце церкви, что когда-то принадлежала дяде Тео. Несколько людей внутри с опаской наблюдают за поднимающимся из-за горизонта пылающим шаром. Естественный инстинкт ночного хищника — забиться подальше во тьму, лишь бы не попадать под этот смертоносный свет. Кейси стоит в дверях. На нём помятая чёрная рубашка, рукава закатаны почти по локоть; воротничок-колоратка несколько небрежно расстёгнут и кое-как держится на шее. Священник, надо же — до сих пор самому кажется смешным. К тому же ещё и вампир, сука. Впрочем... всяко лучше, чем быть беспринципным зазывалой на том недо-Колизее.

Свет солнца коснулся исцарапанных туфель Кейси, и по всему телу пробежала вполне осязаемая волна первобытного страха. Угроза. Зверь забился в истерике где-то глубоко в сознании. Беги, беги, блять, не стой — беги!.. Кейси, совершив над собой усилие, сделал шаг вперёд, навстречу светилу.

Навалилось чувство чудовищной немощи собственного тела. Ноги чуть не подогнулись, словно вес каждой косточки в теле увеличился в несколько раз, руки как будто бы налились свинцом, кожа ежесекундно пронзалась сотнями и тысячами маленьких игл. Но он в состоянии это преодолеть. В этом он сильнее, чем другие, нормальные Сородичи.

В этом и есть сила Слабой Крови — сила солнца. Слабокровки не нежизнеспособные выродки, не тупиковая ветвь эволюции, нет. Они — будущее. Другие Сородичи боятся их, и от того вытирают ноги о них или же попросту уничтожают. За что?

Причина не так важна. Стоящим позади Кейси слабокровкам нужна защита, нужно единство, нужна сила. И он даст им это. Быть может именно этого и хотела та незнакомка, что дала ему Становление? Быть может эту судьбу желал бы племяннику и дядя Тео? Быть защитником, наставником, борцом. Чёрт возьми, вопросов больше, чем ответов! Но путь Кейси ясен.

Сейчас эти бедняги слабы, они отравлены Зверем. Не они контролируют его, напротив — они его рабы. Но ходят слухи о тех, кто освобождался из его когтей, отдавшись солнцу. Свет выжигал эту паразитическую сущность, очищая душу. Солнце не очистило Кейси, что бы это не значило. Но оно определённо переродило его. Он больше не тот Кейси О'Нилл, что устраивал кишкоразлётное мочилово на потеху толпе ублюдков. Он нечто большее.

Кейси вдохнул полной грудью, чтобы ещё раз вспомнить, каково это — быть живым. Он обернулся к своей пастве: четверым слабокровкам, измученных борьбой со своей же натурой. Чёрт, они же больше никому не нужны. Умерев, они потеряли свою причастность к миру смертных; возродившись, они, в лучшем случае, остались незамеченными. Довольно.

— Саймон, подойди, — Кейси протянул руку и ободряюще улыбнулся. — Я помогу тебе.

Невысокий худощавый юноша нервно оглянулся, словно рассчитывал, что обращались к какому-то другому Саймону. После заминки в несколько мгновений, он осторожно двинулся к границе тени и света. Порог церкви, за ним столь пугающее солнце. Шаг в неизвестность, Саймон медленно выставил ногу на солнечный свет.

Резким движением Кейси метнулся в его сторону и буквально вытянул на крыльцо. Паника Зверя читалась в глазах Саймона. Его намерения понятны. Хорошо отработанным движением Кейси схватил парня за руку и взял его в захват. Некоторые боятся погружаться в воду при крещении. Но это необходимо.

— Ты не должен бояться, Саймон.

Тело юноши задёргалось на свету, словно в предсмертной агонии. Но он не умрёт. Он переродиться. Несмотря на худобу, Саймон предпринимал отчаянные попытки вырваться — кровь Каина наделяла неестественной силой. Кейси едва удавалось сдерживать его.

А потом произошло нечто, что нельзя было предсказать. Саймон зашёлся в страшном крике, что перешёл в визг, навсегда отпечатавшийся в застенках подсознания Кейси. Кожа юноши начала трескаться, краснеть. В воздухе появился запах палёных волос. Кейси опешил и от неожиданности оттолкнул Саймона от себя, отбросив его ещё дальше от единственного убежища — церкви.

— Сделай что-нибудь, он же сгорит! — раздался где-то рядом женский крик; Кейси слышал его словно в тумане, где-то очень далеко и не здесь.

Перед собой он видел Саймона, чья кожа начала загораться. И зрелище это было пугающе завораживающим. Неужели его Зверь настолько силён?.. Спасти парня, надо спасти парня... Мысли метались по его черепной коробке словно пули; от уверенности не осталось и следа. Кейси словно оцепенел, наблюдая как первый его ребёнок пал на землю и стремительно поглощался пламенем, которое взялось не пойми откуда. Другие Слабокровки не осмеливались помочь своему собрату, страх перед солнцем стал лишь ещё сильнее.

4:54 am

Утренний бриз с озера Мичиган поднял в воздух то, что осталось от Саймона — жалкую горстку пепла. Кейси не мог шелохнуться. Или не хотел. Мыслями он был совсем далеко отсюда. Саймон должен был переродиться; вместо этого он принял свою Окончательную Смерть. Как это могло произойти? Ведь слабокровкам не страшно солнце, как прочим Сородичам. Или нет?

— Ты... ты убил его, отец О'Нилл. — стальным тоном констатировала девушка, одна из слабокровок. — Ты просто, блять, убил его... ублюдок!

И всё ещё голос её звучит в ушах Кейси донельзя приглушённым, словно под толщей воды. Но он её всё же слышит. Бедный Саймон. Кейси обернулся к остальным. Протянул дрожащую руку.

— Софи, подойди... Я помогу.

Господи, какое же бессилие. Зверь Кейси снова наебал его. Прикинулся покорным. Но когда запахло жареным, буквально, Зверь уселся за руль. Зверь не любит свет, не любит огонь. Жизнь какого-то Саймона ничто, если речь идёт о собственной шкуре. Мог бы Кейси его спасти? Чёрт возьми, наверное. Но он больше не являлся собой. Красный ужас завладел им.

8:20 pm

Они просто ушли. Те, остальные. Ушли из церкви, ушли от Кейси, ушли из Гэри. Едва ли когда-либо пути Софи и остальных пересекутся с ним. Такова судьба.

Закат. Кейси встречает его на крыше одной из немногих в Гэри многоэтажек. Солнце покидает небо. На город опускается вытканный звёздами плащ богини Нут. Темно.

Но и вдвойне не так темно, как на душе у Кейси.

Он задумчиво щёлкнул перед своим лицом зажигалкой, которую нашёл в куртке Саймона в церкви. Забавно, зажигалка Zippo с гравировкой Fuck Communism — гикан Саймон был фанатом Проповедника. Иронично.

Слабое пламя вызывает лёгкую дрожь в теле — Зверю не по себе. Кейси срывает белый воротничок священника с шеи.

— Говорить от лица Бога? Дядя Тео был достоин этого. Но я — нет. — Пламя зажигалки с жадностью принялось поглощать колоратку. Перерождение, надо же.

Пламя не освещает этот мир. Он наполнен тьмой наших сердец. В нежизни сложно разглядеть надежду. Но всё же...

Со стороны ближайшего холма, нашпигованного теперь уже неживыми ясенями, раздался леденящий душу вой. И мгновение спустя, словно какое-то странное эхо, схожий вой послышался совсем с другой стороны, из небольшой заледенелой лощины. Им отвечал заунывный и постепенно уходящий вдаль, даже несколько печальный, скулёж. Близость людских жилищ уже нисколько не пугала диких животных; ныне они осмеливались забредать и в те места, где ранее человек был хозяином земли. Неожиданно раздался полный боли визг, оборвавшийся столь же резко. То было жестокое противостояние двух наиболее опасных хищников в этих краях, за исключением, пожалуй, мороза. Ранее людские братья меньшие существовали в относительной гармонии, подчиняясь естественным законам природы. Теперь же даже животные озлобились до невообразимости и устраивали ужасающие своей жестокостью и кровавостью схватки за каждый клочок промёрзлой земли или кусочек от полусгнивших останков своих же собратьев.

Поднялся сильный ветер, который, казалось, способен смести любое существо со своего пути и навеки похоронить под снежными барханами. Именно он донёс звуки схватки до наших ушей.

— Это волки? — с лёгким испугом спросил высокий дрожащий голос где-то позади, — или это…

— ...кто-то похуже? — мрачно закончил другой голос, казалось, никогда не ведавший радости, — да, Бакс, ты прав.

Грим, шедший впереди, раздраженно скрипнул зубами и ускорил шаг. Наши спутники не вызывали у него особой симпатии, скорее даже наоборот; однако Грим предпочитал хоть какую-то компанию смертельно опасному одиночеству. Небольшая группа людей всё ещё бросала вызов мертвящему холоду, упрямо пробираясь через заснеженное поле. Шесть человек, узкой колонной пересекающие бывшие фермерские угодья. Неподалёку виднелась маленькая хижина, которая и являлась пунктом назначения.

Кто может быть хуже волков? Медведи? Другие люди? И да, и нет. Зависит от вашего везения. Однако среди групп выживших, бродивших по морозной пустоши, распространялись страшные слухи. Несколько лет назад я бы наверное поднял на смех эти россказни. Россказни о духах природы, восставших мстителях, охотящихся на остатки рода человеческого.

Кто-то говорил, что это особенно дикие и опасные волки; кто-то наделял их совсем уж неестественными чертами, вроде нескольких глаз или хвостов, склизких щупалец или прожигающей любую материю слюне. Один траппер рассказывал, что эти дух вселяются в людей, постепенно подтачивают их волю и наконец вынуждают жестоко расправиться со своими товарищами. Сказки? Чепуха? Однозначно.

Но в эту новую эпоху, когда законы мироздания прекратили действовать, позволяя нам, как недобитым тараканам, хвататься за призрачную возможность выжить… в эту эпоху уже ничто не может звучать как сказки. Наши говорят, что Грим перебил свою предыдущую группу. Он маньяк? Или всего лишь защищался? Или эта небылица правдива и он был одержим? Что если он всё ещё носит в себе одного из этих… духов?

Я стараюсь следить за ним, но, чёрт возьми, если бы не Грим, мы бы не протянули так долго. Он очень хорош. Именно он и провёл нас сквозь эту бесконечную слепящую своей белизной пустыню; с его помощью мы добрались до этой хижины, где наконец могли почувствовать себя в относительной безопасности.

Длинные языки пламени своим резвым танцем освещали часть комнаты, оставляя на стенах изощренные, причудливо прыгающие тени. Обрывки обоев на стенах были покрыты непонятными пятнами: грязь или кровь; мысль о втором заставляла каждого из нас с тихим трепетом отдаться воспаленной фантазии, рисующей сцены ужасающего насилия, которое могло здесь произойти. Но с той же долей вероятности это могла быть и простая грязь. Эта неопределённость лишь ещё больше связывала путами страха разумы истощённых людей. Стол, обломки которого и послужили дровами, и стулья, о чьи разбросанные части то и дело спотыкались люди, говорили о том, что некогда этот домик был вполне обитаем; когда-то в нём даже чувствовался уют. Скрипнула старая дверь, мощный порыв ледяного свистящего ветра прорвался внутрь, заставив находившихся там людей поежится, а пламя костра — заколыхаться ещё сильнее. То был проклятый Долок, высокий, полноватый мужчина преклонных лет с большой косматой бородой; он вышел по малой нужде, чем вызвал раздражение остальных, коим хотелось поскорее согреться у костра и избавиться от сильного чувства голода, которое появилось за многие часы пути на морозе.

— Крепко же нас завтра прижмет, если решим идти дальше, — низким глубоким голосом с легкой хрипотцой пожаловался Долок, — что скажешь, кэп?

— Думаю можно задержаться здесь на пару дней, — слишком уж ровно ответил Грим, — еды у нас должно хватить. Но завтра нужно обойти двор, возможно что-нибудь сможем найти.

Послышались уставшие голоса одобрения — Грим, хоть он и не пользовался абсолютным авторитетом, был самым опытным в группе и, как мне казалось, самым разумным.

Удовлетворенно кивнув, он осторожно взял кусок жареного мяса с металлической пластины, на которой был приготовлен сегодняшний ужин, и медленно отошел в угол комнаты к старому камину. Я должно быть параноик; особенно по сравнению с остальными, которые беззаботно болтали после тяжёлого перехода. Я присел в середине зала и принялся жевать жёсткий кусок мяса.

Грим откусил небольшой кусочек; мясо было и вправду очень жестким и дурно пахнущим. Принадлежало оно большому старому псу — верному приятелю Бакстера, самого юного члена отряда. Беднягу пришлось зарезать на подходе к ферме; зверь явно не перенес бы ещё день там, на морозе. Прикрыв глаза, я увидел последние минуты жизни пса, всё происходило словно в тумане. Вот Тэйган, отец Бакстера, крепко удерживал сына, который пытался вырвать и помочь приятелю, сам зверь, казалось, смирился с судьбой и практически не сопротивлялся. Впрочем, при всем желании он не смог бы вырваться из крепкой хватки Долока; словно почуяв приближающийся кусок стали, пес дернулся за миг до удара ножом, унесшего его жизнь. Ещё один человек из отряда, Корд, в прошлом был охотником. Он быстро и аккуратно освежевал труп пса — группа получила немного мяса и довольно-таки теплую шкуру.

Я вновь вспомнил о духах. Тех, что подавляют волю выживших, заставляют их прерывать жизни своих собратьев и любых других живых тварей. Эти духи как санитары леса, святая инквизиция сил природы; они пробуждают всё Звериное в людях… Согласно россказням, разумеется. Но одна мысль не даёт мне покоя — я ей поделюсь с тобой.

Я вновь ретроспективно прочувствовал гибель бедного животного. Чёрт, пёс был настоящим красавчиком; и хорошим другом. И вот мы едим его. В желудке не пусто... на сей раз, но в душе паршиво. Достойны ли мы жизни после того, на что мы пошли, чтобы выжить? Эта вечная полутьма, мертвая холодная земля. Причиной были мы, люди. Мы убивали флору, фауну, самих себя. Убивали жестоко, даже не задумываясь о совершённом. Нещадно истребляли Жизнь каждым днём своего существования. Так что если мы действительно одержимы? Именно мы, люди? Ведь ни один существующий вид не способствовал такому исходу: Мать-Земля умирала, но мы нещадно эксплуатировали её, выжимали все соки. И делали мы это, — в точку! — ради выживания; и процветания нашей цивилизации, верно? Мы — последнее поколение эксплуататоров. После нас не будет никого. Назад уже не повернёшь, слишком поздно. Итак, достойны ли мы жизни после того, на что мы пошли ради выживания? Мать отвечает. Отвечает пронизывающим до самых костей холодом. Отвечает беспросветной серостью неба. Отвечает одичавшими людьми и бешеным зверьём. Отвечает: «Нет».

День был обычным. Привычные потоки офисной жизни не были нарушены. Как и вчера, и позавчера. Эти течения, несущие офисный планктон, были постоянны, несгибаемы, неизменны. Кого-то это печалит, другим придаёт уверенности в завтрашнем дне. Жизнь ведь проще контролировать, когда ты знаешь точное время начала и конца рабочего дня, время перерыва на обед, расписание совещаний и митапов, не так ли? Всё расписано в строгой и чёткой структуре. Система никогда не сбоила, никогда не подкидывала неожиданностей.

Можно ли считать, разве что, неожиданностью сломанный каблук? Отнюдь. Жизнь, будучи тщательно спланированной, казалось такой тошнотворно предсказуемой, донельзя убивающей чистое удивление. Карен была даже рада этому несчастному каблуку. Она чув­ствовала себя неловко — в прямом и переносном смысле. Забавное приключение вырисовы­валось. Высокий каблук, стилизация под кожу крокодила — туфли были роскошные, яркие, прекрасные; но они не чувствовались подходящими. Карен их не любила, как и эту не менее роскошную, но внутренне блеклую, рабочую одежду, которую предписывал носить дресс-код корпорации. Ей по душе было что-то куда менее формальное, наполненное большей свобо­дой.

Из-под стола она вытащила потёртую коробку с яркими жёлто-зелёными кедами. Дресс-код и эти кеды: это была своеобразная авантюра, акт неповиновения, озорство. Жре­бий был брошен; остаток дня Карен провела в них. Вопросительные, или чаще неодобритель­ные, взгляды проходящих коллег она встречала слабой, немного виноватой улыбкой.

— Каблук сломался, мистер Норрис, представляете? Что же за день такой?! — наивно полагать, что наигранный смех растопит толщу льда корпоративных отношений; тем не ме­нее слова эти Карен сопровождает лёгким смешком.

— Гм.

Они не могут уловить этой весёлости, никто из них. Люди в офисе словно стали робо­тизированными существами, конвертировавшими эмоции в наиболее точные линии тренда и оптимизацию управляющих воздействий со стороны менеджера. Это и хорошо — эмоцио­нальность порой так деструктивна —, и плохо — анализируя графики прибылей, многие лю­ди потеряли себя, стали тусклыми безжизненными тенями своей натуры. В детстве они ещё были живыми, умели удивляться, умели воображать. А сейчас… сейчас они анализируют и прогнозируют прибыли.

Солнце завершало ленивую прогулку по маленьким улицам городка и теперь клонилось к горизонту. Рабочий день был закончен. Офис постепенно наполнялся жизнью, наполнялся весёлостью и эмоциями. Коридоры заполняли уставшие, но радостные голоса. Конец работы на сегодня — причина для вполне себе искренней радости. Карен собрала немного­численные вещи и с облегчением примкнула к потоку людей, покидающих свои коморки-кабинеты.

— Мистер Норрис! — она заглянула во владения начальника отдела. — Мистер Нор­рис, отчёт по последней операции я подготовлю уже после выходных. В понедельник он бу­дет у вас на столе.

— Мисс Сальви, гм… — грузный немолодой мужчина с уныло повисшими усами ярко-рыжего цвета оторвался от кипы бумаг и взглянул на Карен. — Отчёт?.. Да, конечно!

Даже усы Норриса, некогда бывшие цвета спелого апельсина, поникли и обесцвети­лись за просматриванием бесконечных отчётов. Тяжёлый кулак бюрократии словно выдавил весь цвет жизни из этого мужчины.

Гнетущее место. Но на сегодня всё; ещё целых два дня работа мечты не будет омра­чать жизнь Карен. Улыбающаяся этой мысли, она спустилась в вестибюль и задержалась око­ло зеркала. Вьющиеся светлые волосы обрамляли её маленькое лицо, покрытое лёгкой тенью усталости. Большие светло-зелёные глаза с любопытством взглянули на отражение; высокие и слегка разлетающиеся в стороны брови придавали её лицу вечное выражение удивлённо­сти. Карен крутанулась у зеркала и ободряюще улыбнулась себе.

В душе было спокойно. Впереди ожидали спокойные выходные, от которых уже веяло запахом свежего травяного чая и старых книжных страниц. Идеальный уикэнд, не правда ли? Карен надела свой тёмно-зелёный жакет и накинула длинный шерстяной шарф. Этот шарф с ней всю жизнь, буквально. И он настолько огромный, что в нём можно было укрыться от всего мира. Эта мысль напомнила ей одну замечательную книжку, ожидающую своей очере­ди на полке в квартире.

— Прощай, работа… И привет, мир!

Карен запахнула жакет и бодрым шагом направилась наружу, к гудящему улью сную­щих туда-сюда людей и машин, к этому огромному муравейнику, не затихающему ни на миг.

2

Автобус остановился, лёгким толчком выдернув Карен из поглотившей её дрёмы. Людей в салоне практически не осталось, автобус подбирался к окончанию своего маршрута. Дом Карен располагался на окраине города; это было одноэтажное уютное строение с тёмно-красной черепицей и бледно-жёлтыми стенами. Этот домик был лишь одним из легиона домов-клонов для совершенно обычных семей среднего класса. Район абсолютного спокойствия и невозмутимости. Местные жители достаточно беззаботны — оградка многих дворов имела чисто декоративную функцию, совершенно не защищая от любопытных взглядов соседей или, тем более, от нарушителей спокойствия, вроде мелких воришек. Аналогичный забор встретил и Карен, когда она сошла с автобуса.

Она вошла внутрь и закрыла за собой дверь, заперевшись на два оборота ключа. Очень скоро внутри стало тепло и спокойно. Осенняя мерзлота и сырость постепенно были вытеснены, выставлены за порог надёжного убежища. В воздухе распространился аромат свежего травяного чая. Дома было чудесно. Но так одиноко. Карен жила одна. Некогда эти стены слышали множество голосов; те времена прошли, родители Карен ушли из жизни много лет назад, а её брат погиб на дороге: не справился с управлением, из-за чего его байк зацепил отбойник на трассе. Другие райдеры звали его Болтом; брат настаивал, чтобы и дома использовали прозвище, не имя. Болт, каким же крутым он был. Вечно бунтующий, вечно странствующий. Он был бродягой и романтиком, которого местный мотоклуб с удовольствием принял в свои ряды. Там он обрёл братьев, которых у него никогда не было. Некоторые из них, чтя память Болта, навещают Карен. Справляются о её состоянии, предлагают помощь.

Один из них, как раз-таки, и предложил Карен встретится завтра. Встреча была запланирована с утра, в кафешке неподалёку. Он был неплохим парнем, Курт. Преданным, честным. Но он был каким-то другим, слишком оторванным от жизни. Курт был в полном улёте от высоких скоростей, от свистящего в ушах ветра — предвестника свободы, настоящей свободы. Но никаких стремлений, никаких амбиций. Карен не знала даже, есть ли у него постоянное место работы. Он был шустрой пташкой, наслаждающейся полётом, но стоит только ветру перемениться, и его лёгкая жизнь превратится в изнурительную и заранее проигранную борьбу. Карен выучила этот урок и давно уже озаботилась созданием этого якоря, который удержал бы её привычный образ жизни в случае разрушительных перемен. У неё был хороший дом, хорошая работа, верные друзья. Все эти три стены были надёжной защитой от ударов обстоятельств.

Карен кратко ответила на сообщение Курта: он спросил, в силе ли их договорённости на завтра. Ожидание встречи было очень сильным. У обоих, судя по всему. Остаток вечера Карен планировала провести за чаем и книгой. И ничто не угрожало нарушить её планы.

Но что-то всё же нарушило.

Карен маленькими глотками принимала несущее жизнь тепло травяного чая, сидя на кухне, когда вдруг осознала, что чей-то немигающий взгляд уже какое-то время прикован к ней. Она подняла глаза от кружки, взглянув в окно. Пустая улица, хорошо освещённая фонарями на столбах. Ни души вокруг. Кроме одного странного силуэта. Мужчина в очень широком плаще стоял через дорогу от её дома и, скрестив руки на груди, наблюдал. Он был совершенно недвижим, даже плащ его совсем не колыхался на ветру; а ветер был неслабым, судя по качающимся ветвям деревьев. Лица его не было видно; безликая практически квадратная голова с мощной челюстью, словно застыла в одном положении, взглядом впиваясь в Карен. Какие-то несколько мгновений она всматривалась в этого незнакомца. Успокоение, навеянное чаем и уютом, тотчас же исчезло, словно её окатили холодной водой. Сердце стало биться чуть тревожнее. Карен так и застыла с поднятой кружкой чая.

Может быть прошла минута, две. Ни мужчина, ни Карен так и не шелохнулись. Послышался приближающийся гул мотора. По улице мчалась машина. Она повернула, осветив конусом света фар силуэт мужчины. Лица по-прежнему было не разглядеть, разве что Карен увидела, что его плащ полностью застёгнут и обтягивал, по-видимому, могучий торс этого человека. Машина пронеслась между ними, прервав зрительный контакт. Мужчина исчез.

Карен нахмурилась. Она чувствовала какой-то частью своего разума, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Но сознательная её часть не могла объяснить, что вызывало такое чувство. Произошедшее было событием странным, но всё же вполне житейским. Просто какой-то ночной бродяга, скорее всего перебравший в баре под конец рабочей недели.

Тогда она всё ещё жила в своём мирке, окружённом тремя стенами, и не догадывалась, что теперь её скромная персона стала объектом наблюдения некоторых личностей. Личностей, которые видели в Карен не просто менеджера-трудоголика; для них она значила куда больше.

3

Что это было? Кто это был? Ты узнаешь, со временем. Только слушай!.. И смотри, смотри! Представь себе город. Город тёмный, прогрессивный. Погрязший в грехах, утонувший в грязи. Это может быть твой город. Или мой город. Или чей-то ещё; это не важно. Важна лишь тьма, скрывающаяся на его улочках, ужас, притаившийся в проулках. Видишь его, этот рассадник смерти? Присмотрись внимательнее, чтобы увидеть в окнах многоквартирных ка­менных гробов себя. Разгляди своих близких, родных; любимых и ненавидимых. Нет, ниче­го? Он тоже их не видит. Но он пытается. И, быть может, он увидит.

68%. Полоса прогресса загрузки едва заметно мерцала на запыленном экране ноутбу­ка. Фигура, склонившаяся над клавиатурой, размеренно качалась из стороны в сторону; нер­вы. Свет монитора освещал частички пыли, кружащие в воздухе; это был единственный ис­точник света в просторном помещении, заполненном кромешной тьмой. Вентилятор ноутбу­ка работал, казалось, на пределе возможного; его шум нарушался лишь периодическим по­трескиванием жесткого диска. Силуэт подался вперёд, к экрану; тонкие бледные пальцы, по­хожие на паучьи лапки, забегали по клавиатуре.

74%. Поверх окна загрузки открылась консоль, на которой начали появляться ко­манды. Символы появлялись на экране с невероятной скоростью, ключевые слова и фразы сменяли друг друга, четкое нажатие «ввода» чеканило строки. Загрузка практически была за­вершена; человека это, как будто бы, повергало в сильное замешательство. Биение сердца учащалось, близилась кульминация.

96%. Процесс окончится через пару секунд. Но есть ли эта пара секунд у него?

98%. Фигура замерла; что-то послышалось? Тишина… Нет, вот опять. Тихий скрежет металла о металл. Это оно? Нет, это они!.. Мышцы по всему телу напряглись, сковав трепещущий дух в клетке плоти. Ладони, зависшие над клавиатурой, стали влажными.

100%. Окно загрузки закрылось, едва шкала прогресса заполнилась. Человек резким движением захлопнул ноутбук, погрузив помещение в полнейшую темноту. Черт! Как они узнали? Темноту рассёк конус света от маленького карманного фонарика. Фигура вскочила; табуретка перевернулась и упала. Глухой стук удара. Впереди послышался шёпот сквозняка; тихий, но нарастающий. Или же он был позади. Не имеет значения: всё внутри откликалось почти что животным страхом. Сердце уже неслось галопом, дыхание было стремительным и неравномерным. Человек резкими взмахами головы озирался по сторонам. Был ли он здесь один?

Чьи-то шаги в темноте; эхо разносило цоканье каблуков. Цоканье приближалось, воз­дух на вкус казался… колючим; страх забирался всё глубже, забирался в самое нутро. Он су­дорожными импульсами порождал мысли о неизбежной расплате, о конце всего. Каблуки бы­ли рядом, они начали обходить человека. Он замер, готовый в любой моменты броситься бе­жать; или готовый пасть, быстро и без сопротивления. Сглотнул слюну, словно жидкое во­площение ужаса перед смертью, расплавленный свинец фатализма. Поперхнулся, надгортан­ник не закрыл рефлекторно проход в трахею. Неудержимый приступ кашля согнул человека пополам, воздуха катастрофически не хватало.

Это конец, — зудела паника внутри. Перед глазами уже не было темноты, была беско­нечная стена. Грязные потрескавшиеся кирпичи, изрисованные беспорядочными узорами. Кирпичи переливались всеми цветами радуги, даже теми, которых не существовало в реаль­ности. По стене полились капли; они стекали по кирпичам, смывая радужное сияние. Нако­нец на стене не осталось ничего, кроме бесчисленного количества слов «Конец»; разные раз­меры, разная форма, одинаковое содержание. Мозг отказывался работать без дозы кислорода. О, как же он нуждался в глотке чистого живительного воздуха, хотя бы в одном глотке. Ну­ждался хотя бы в одном лучике солнца; в дуновении освежающего ветерка. Хоть в чём-нибудь, что напомнило бы ему о жизни. О том, что он ещё не ушёл в небытие, не прошёл че­рез дверь.

Но был лишь этот подвал, лишь паника, лишь смерть; и каблуки. Глаза стекленели, пальцы хваткой мертвеца удерживали ноутбук. Волна агонии, наверное предсмертной, заро­дилась где-то в далёком уголочке сознания, ещё не охваченном всеобщим безумием. Вспыш­кой ядерной боеголовки она затмила существующие и зарождающиеся мысли, вытеснила их за пределы сознания. Внутреннее зрение было застлано колеблющемся полотном пустотно­сти, постапокалиптического венца небытия.

— Мерв? Это ты? — тихий женский голос привёл его в чувство; струя ледяной воды в лицо — поток звуков ласкал слух, возвращал к жизни, освобождал душу от пут собственной ментальной гиперактивности. Но и бросал в дрожь.

Мерв… Мерв вздрогнул от звука своего имени. Что это такое — Мерв? Кто это? Мысленно он несколько раз повторил этот набор букв, словно смакуя вкус звучания этого имени. Мерв от Мервин — пахнет свободой, влажной травой, какао с мандаринкой и болью. Болью. Да, болью. Мерв видел слишком много, воспринимал то, чего сама реальность не могла отразить; частью этого являлись его фантазии. Но кто сказал, что они нереальны? Что? Говоришь, знаешь одного парня, который так говорил? Да что ты! А какие основания верить ему? Ни-ка-ких. Мервин видит то, что видит; и он знает, что он видит. Видит мир таким, каков он есть, не больше и, уж ни в коем случае, не меньше.

— Мервин! — голос женщины приобрёл нотки настойчивости. Мысленный поток вновь прервался, течение подсознательного шлака наткнулось на препятствие, выбросило ку­сочки Мерва на рифы здравомыслия. Почему кусочки? Многогранная личность ведь таковой не является, не имея кучи трещин на зеркале со своим отражением; зеркало трескается, зеркало осыпается, освобождая из ловушки существования.

— Д-да? — что это вырвалось потоком воздуха из его рта? Как реальность могла поз­волить появиться этому — извивающейся и горьковатой волне звука воплощенную его голо­сом. Нет… горьковатой?

— Мервин Огастэс, почему ты сидишь ночью в кладовке?

В кладовке? Это пристанище немертвых и нерожденных душ, колыбель запретных мыслей. Здесь только что произошло нечто, что разум обычного смертного даже воспринять неспособен. И она называет это кладовкой? Но взгляд, брошенный в угол помещения на ак­куратно стоящие щётки, словно делал её слова чуть более правдоподобными, чем просто треп. Кладовка. Может быть она даже и права. Мервин закатил глаза, чтобы увидеть вырезку из газеты двухмесячной давности, объявление о свободной вакансии. Уборщик. Мерв был уборщиком. И да, находился он в своей вотчине, в своём царстве. В кладовке.

4

«Она здесь, она здесь, она здесь», — лихорадочно трезвонил воспалённый разум Мерва. Страх перед темнотой исчез, предсмертный ужас растворился; их сменила паника. Неведомые угрозы заставляют трепетать, пугают. Но не так, как люди. Их Мервин избегал, сторонился. Что уж говорить о людях, несущих неведомые угрозы?

— Что вы здесь делаете, мисс… Браун, верно? — откашлявшись спросил он женщину, что вторглась в его владения. Нотки здравомыслия складывались в оду предстоящей схватки.

Лора Браун — хозяйка цветочного магазина, в котором работал Мерв. Это была женщина лет тридцати с небольшим, маленького роста; вечно куда-то спешащая, вечно улыбающаяся. Лора выглядела донельзя мило, насколько это вообще возможно было заметить в практически полной тьме кладовки. Но её милый вид до чёртиков пугал сейчас Мерва. Есть что-то напрягающее во взрослых людях, которые выглядят как дети. Особенно, если это люди, облечённые властью.

Больше же Мерва пугало иное: он знал, что перед ним не Лора Браун. Он видел её, видел, что это не она. Её рука коснулась плеча парня; он весь дрожал. От страха и напряжения.

— Неужели я не могу проверить свою же кладовку… А, я кажется поняла. — голос изменился, она издала короткий смешок, заставивший кровь Мерва загустеть в жилах. — Ты нашёл её, не так ли? Тогда дело за малым, дорогой.

«Ох, чёрт...» — успела промелькнуть мысль. Свет карманного фонарика начал мигать, агония луча продолжалась всего какие-то мгновения; мгновения осознания Мервином того факта, что он вляпался. Кладовка погрузилась вновь во тьму.

Внезапный удар в грудь выдавил весь воздух из лёгких Мерва; мощь удара он хоть и представлял, но совершенно не было к ней готов — его отбросило на добрых два метра. И удар был совершён совсем не кулаком — словно сжатый воздух оказал мгновенное давление на его тело. Собой он смёл все стоящие у стены швабры, щётки и прочие инструменты — определённо страйк. Голова пошла кругом, почувствовался прилив тошноты. Тьма перед глазами покрылась голубоватой плёнкой, на фоне которой вновь образовалась плачущая стена. «Конец», «конец», «конец», «конец» — кричали кирпичи радужной стены. Ноутбук вылетел из рук, громкий шлепок пластика возвестил о его падении на пол. Полотно тьмы, окружившее весь видимый мир, перестало быть сплошным и непрерывным; от падения ноутбук открылся. На экране всё ещё была открыта консоль. Рядом, в соседнем окне, была открыта небольшая фотография. Фотография молодой блондинки в тёмно-зелёном жакете и в огромном шарфе. Карен Сальви, видимо он всё же действительно нашёл её. Но не он один.

5

— Этот Огастес, похоже, отдал дьяволу свой рассудок в обмен на гениальность и колдовство!

— Вот как? Ты, господин мой Нуриэль, полагаешь, будто бы этот юноша является гением? Поверь трём моим утверждениям. То, что ты приписываешь гениальности, на деле же ничего гениального в себе не содержит. Это двадцать первый век их эры, господин мой Нуриэль. Твари Божьи заимели Интернет… Не вдаваясь в подробности, осмелюсь заявить, что с его помощью любой смертный может отыскать любого, а главное совершенно незнакомого, своего сородича, где бы тот не находился.

— Интернет?… Я слышал это слово однажды. Что же ещё ты хотел сказать, Пифий?

Барная стойка, за которой сидели говорящие, была практически полностью погружена в темноту. Ядовито-зелёное свечение неоновой надписи позади фигуры прикорнувшего бармена причудливо преломлялось гранями стаканов и слабо освещало лица двух почтенного вида мужей.