— сильно ударился?

ровно спросил он, протягивая руку.

юра чуть поколебался, но, всё же преодолев смущение, ухватился за руку и поднялся на ноги. ледяная поверхность казалась слишком скользкой и непредсказуемой, ноги дрожали, но он старался стоять ровно.

— спасибо.

пробормотал он, чувствуя себя неуклюже.

— первый раз на льду, если честно. друг тут хоккеем занимается… вот занял у него денег на билет, чтобы попробовать.

— друг? хоккеист? как зовут?

— илья.

ответил юра, чувствуя себя каким-то мелким под пристальным взглядом незнакомца.

— а, илья.

протянул тот с лёгкой усмешкой.

— знаю такого. двигается неплохо, но..

он сделал паузу, и в его голосе скользнула тень самоуверенности.

— не настолько идеально, как я. но хоккеисты на то и хоккеисты, там все грубовато.

юра слегка удивился этой уверенности, но промолчал, не зная, как ответить. парень, которого, как он позже узнал, звали вадим, усмехнулся и продолжил наблюдать за ним, будто проверяя его реакцию.

— так что, будешь пытаться ещё?

с лёгкой насмешкой спросил он, будто бросая вызов.

— почему нет.

ответил исаковский. стараясь казаться уверенным, хотя ледяная поверхность явно была не на его стороне.

— просто нужно привыкнуть.

немико коротко кивнул, и в его взгляде промелькнуло одобрениеч

— тогда смотри.

спокойно сказал он, указывая коньком на лед.

— наклоняйся чуть больше вперёд, когда разгоняешься. и расслабься, иначе сразу улетишь.

юра внимательно слушал, пытаясь следовать его советам, хотя это давалось с трудом. вадим, наблюдая за его попытками, время от времени подсказывал короткими, сдержанными фразами, которые звучали чуть отстранённо.

потом, немного отступив, немико резко развернулся и оттолкнувшись, плавно и легко заскользил по льду. юра смотрел ему вслед, видя, как тот уверенно и изящно двигался, будто каждый его шаг был идеален, а лед был не преградой, а продолжением его самого. вдруг он заметил, что его коньки выглядели совсем иначе, чем те, что выдали ему на катке. он нахмурился, рассматривая их, и не удержался от вопроса:

— слушай, а почему у нас коньки такие разные?

вадим остановился рядом и усмехнулся.

— у тебя прокатные коньки. они сделаны для устойчивости, чтобы новички не падали каждый раз, как выйдут на лёд. они не такие резкие, и разогнаться в них сложнее.

он посмотрел на свои коньки.

— а у меня профессиональные, для фигурного катания. такие коньки дают больше контроля и манёвренности, но если не умеешь, на них легко потерять равновесие.

юра кивнул, глядя на свои коньки, потом снова перевёл взгляд на вадима.

— значит, ты прям давно катаешься, да?

вадим кивнул, без особого выражения.

— можно и так сказать.

— и что, ты сам научился так двигаться?

парень пытался представить, сколько времени и сил нужно, чтобы обрести такую уверенность на льду. а тот слегка усмехнулся, пожав плечами.

— не совсем. сначала с тренером, потом сам. со временем это становится привычкой.

юра снова посмотрел на его коньки, потом обратно на лёд.

— а мне можно так научиться? ну, хотя бы не падать каждый раз, как пытаюсь проехать.

вадим взглянул на него, будто прикидывая что-то про себя.

— можно.

ответил он, чуть приподняв уголок губ.

— если не сдашься после пары падений. тут главное — терпение и много практики. а знаешь, могу попробовать начать тренировать тебя, если есть желание.

юра кивнул, чувствуя в себе новый азарт, и вадим, кажется, это заметил. он развернулся, снова плавно оттолкнулся и ушёл по льду, будто даже лёд не был преградой. он не мог отвести взгляда от вадима, когда тот снова плавно скользнул вперёд, показывая очередной элемент. он двигался так, будто лёд был продолжением его самого — лёгкость, уверенность, полное отсутствие напряжения. чёрный костюм обтягивал фигуру немико, подчёркивая каждое движение, каждую линию. от плеч до кончиков пальцев. на льду он выглядел почти как тень, стремительная и точная.

когда вадим слегка развернулся и, не останавливаясь, одним плавным движением вернулся к юре, его глаза скользнули по лицу ученика, ловя малейшую реакцию. юра молча смотрел на него, не в силах скрывать свое восхищение.

— ну что, впечатлён?

в голосе вадима мелькнула легкая усмешка. а исаковский быстро отвёл взгляд, чуть смущённый тем, что его поймали на этом восторге.

— да… ты будто паришь.

не удержался он.

— не представляю, сколько надо тренироваться, чтобы вот так двигаться.

— привыкнешь. хм, дашь мне свой тг, можем позаниматься вместе, если захочешь конечно.

крименов смотрел на него уставшими, осунувшимися глазами, но на его лице всё ещё была тень сожаления и тревоги. голос его прозвучал едва слышно.

— вова… это бессмысленно… я устал…

его голос дрожал, будто шелест сухих листьев.

— ты не должен страдать из-за меня…

но третьяков не слушал. он подошел ближе, не отводя взгляда, словно хотел пробиться к нему сквозь этот туман. его пальцы дрожали, но он не остановился.

— матвей, ты не один, слышишь?я не уйду, не оставлю тебя здесь.

его голос сорвался, но решимость во взгляде оставалась. парень покачал головой, в его глазах мелькнула тоска.

— это мой мир, вова… мой ад. я давно перестал бороться. и тебе нужно уйти, пока не поздно.

тихо произнес он, с усилием отводя взгляд.

— ты не должен был приходить.

он не обращал внимания на его слова. он понимал, что матвей заперт здесь, в тисках собственного сознания, в этой бесконечной ночи. а он сам… он готов был остаться, даже ценой собственной жизни.

внезапно они оказались в огромном зале, где вокруг них толпились люди, но лица их были неразличимыми, размытыми, словно мрачные тени. казалось, что никто не замечал их. вдали едва доходила музыка, жуткая и одновременно успокаивающая. третьяков и матвей стояли посреди этой странной толпы, окружённые безразличными фигурами, которые словно наблюдали за ними, но при этом были в другом измерении.крименов почувствовал, как жижа начала подступать выше, поднимаясь до груди. он дрожал, но не сопротивлялся, будто был готов поддаться этой черноте, но тут же ощутил, как владимир обнял его, прижав к себе.

— я не оставлю тебя, слышишь? никогда.

прошептал владимир и в его голосе звучала решимость, отчаянная и обреченная. он провел рукой по его мягкой бледной щеке , в этот же момент заметив - у самого руки дрожат.

— знаешь, самое обидное, что я так и не смог выразить все те чувства, что есть у меня к тебе. в моих представлениях у нас было столько времени. возможно, в следующей жизни нам повезет, черничина?

не обращая внимания на окружающую толпу, вова мягко и нежно поцеловал его, как будто это могло защитить их от всего, что поглощало их души. он целовал его, вкладывая в это прощание всю любовь и боль, которую так и не успел выразить.

их тела слились в этом прощальном поцелуе, пока жижа охватывала их, подступая всё ближе, затягивая их вглубь. они были одни, окруженные черной галактикой, которая, казалось, проникала в каждую клетку их тел.

—я тебя люблю.

прошептал владимир, уже не чувствуя ни боли, ни страха, только тёплое прикосновение рядом.

— даже если это конец.

в этот момент в зал зашел… рома.

— ты ещё здесь?

удивился субботин, подходя ближе. но заметив, как илья кашляет и прячет что-то в руке, нахмурился.

— эй, ты в порядке?

илья попытался улыбнуться, спрятав ладонь за спину.

— всё нормально, просто… устал немного.

ответил он, пытаясь сдержать новый приступ кашля. но парниша не отставал.

— ты каждый день так кашляешь. это точно не из-за усталости. покажи руку.

понимая, что скрывать больше не имеет смысла, медленно протянул ему ладонь. на ней лежал нежный лепесток, слегка надломленный.

— это…

рома замолчал, шокировано глядя на лепесток.

— илья, это..

тихонов отводил взгляд, чувствуя, как кашель снова подступает.

— юра ушел… и ничего не сказал.

проговорил он тихо, с горечью в голосе.

во время приступов парень чувствовал, как лепестки царапают его горло, вызывая боль и слабость, которую он не мог объяснить никому, кроме самого себя. каждый новый лепесток напоминал ему о исаковском и его уходе, о словах, которые илья так и не успел сказать. с каждым приступом, с каждым маленьким лепестком, который оказывался у него в руках, тихонов понимал: чувства, которые он пытался скрыть, не исчезнут так просто.

— я не думал, что это так заденет меня.

— почему ты ему не сказал?

спросил рома, положив руку ему на плечо.

— возможно, он чувствует то же самое.

— уже поздно, ром. он сделал свой выбор.

илья с горечью посмотрел на лепесток.

— а я остался с этим.

тихонов лежал в поле под большим деревом, прячась от мягких солнечных лучей, которые пробивались сквозь густую листву. вокруг шумел ветер, играя с травами и цветами, разбрасывая лепестки в воздухе. он почувствовал, как кто-то осторожно гладит его волосы. подняв взгляд, илья увидел исаковского — он сидел рядом, его лицо было умиротворенным, а взгляд мягким и ласковым.

— ты здесь…

прошептал илья, не веря в происходящее.

юра чуть улыбнулся, продолжая водить пальцами по его волосам, и кивнул.

— я всегда был рядом, илья.

тихо ответил он.

— просто ты никогда не замечал.

сердце ильи наполнилось тёплым, спокойным чувством. всё вокруг казалось идеальным — ветер, их тихий смех, лёгкий аромат цветов. он хотел остаться здесь навсегда, слушать исаковского и просто быть рядом с ним.

но вдруг что-то изменилось. илья почувствовал знакомое стеснение в груди, которое постепенно превращалось в болезненное давление. он попытался вдохнуть, но воздух словно застрял в горле. ему показалось, что мир вокруг стал расплываться, а юра, наклонившись к нему, с тревогой произнёс:

— илья, что с тобой? ты задыхаешься…

он пытался ответить, но вместо слов его вырвался мучительный кашель. его тело дрожало, и он ощущал, как горло наполняется лепестками, вырывающимися с каждым новым приступом кашля. лепестки осыпались прямо на траву вокруг, и мир казался покрытым цветами, но илья задыхался, безуспешно пытаясь схватить воздух.

и в тот же миг он проснулся, резко сев на кровати, кашляя и хватая ртом воздух. в темноте комнаты его руки наткнулись на холодные, влажные лепестки, которые лежали на его одеяле и коже, словно доказательство того, что сон был слишком реален.он всё ещё был перед глазами, и тихонов ощущал, как отголоски прикосновений юры ускользают вместе с растущей болью в груди.