– Угу, - пробормотал Шан.

– Хорошо, что у Ивана хорошее настроение. Значит, и у меня тоже, - будто бы с непривычки произнёс он, и я невольно усмехнулся.

– Очевидные вещи говоришь.

– А вот и нет.

Шан тут же покачал головой.

– Не всегда, когда я делаю что-то приятное, у Ивана поднимается настроение.

– …

Я потерял дар речи. Внезапно стало не по себе от того, что мы обычно так спокойно находились вместе.

Шан был прав.

Шан Иванов Милич - уже не тот маленький мальчик. С того, что радуюсь я, вовсе не следует, что рад и он. А уж наоборот - и подавно.

То, чего хочет большой Шан, наверняка сильно отличается от того, чего хочу я. Как тогда, когда он хотел набить мне новые татуировки.

Нет, но сегодня Шан сделал то, чего хотел я. Я снова напомнил себе об этом.

Как бы то ни было, добро есть добро. То, что он сделал сегодня, - заслуживает искренней благодарности.

Как и в случае с мальчиком.

– Кстати, а тот мальчик поправился? - я спросил как можно более безразличным тоном, но на самом деле мне было не всё равно.

В тот момент, когда имя мальчика слетело с моих губ, я напрягся. Боялся, что Шан снова станет странным.

Зря спросил? Может, для мальчика лучше всего, чтобы Шан вообще о нём не вспоминал.

Шан молча вертел в руках телефон, лежащий рядом, и я начал немного нервничать.

Но кое-что насчёт мальчика я хотел прояснить. Пока я ещё чувствую благодарность за его доброту и пока это не может быть истолковано превратно, стоит сказать.

Я уже мысленно подбирал слова, как вдруг…

– Я…

Только я начал говорить, как Шан включил экран и протянул мне телефон. Я невольно бросил взгляд.

– Посмотрите.

На экране был мальчик.

Мальчик в больничной пижаме спал, укрывшись одеялом, поверх которого лежала сегодняшняя газета. Лучшего доказательства того, что с ним всё в порядке, чем короткое видео, снятое на фоне палаты, и не придумать. Я присмотрелся: опухоль уже превратилась в синяк, а отёк с век заметно спал.

Судя по дате, видео было снято сегодня днём.

То, что он будто бы заранее приготовил это видео и протянул мне, задело что-то внутри. Я невольно спросил:

– Неужели ты снимаешь это каждый день?

Но Шан ответил так, будто это само собой разумеется:

– Я велел снимать на случай, если Иван когда-нибудь спросит. Когда поправится, я дал приказ отдать его на усыновление в Америку.

Деловая хватка бизнесмена. Впрочем, в той больнице, наверное, и самим спокойнее, когда они так докладывают.

Я молчал, а Шан снова спросил:

– Так что Иван?

В его взгляде читалось: «говорите, что хотели». Я на мгновение задумался.

Стоит ли сейчас говорить, что я хотел ответить на его прежний вопрос: воспринимал ли я его, как того мальчишку?

Я колебался.

Но раз уж Шан даже снял видео с мальчиком, видимо, он и правда о нём беспокоится. Я не мог продолжать молчать.

– Для меня ты был не просто мальчишкой из соседней квартиры.

Но стоило мне выпалить это, как слова показались мне самому странными. Настолько неловко, что я опустил взгляд.

– Когда я увидел, как тот мальчик лежал в снегу, я невольно вспомнил тебя. Я не ко всем детям так отношусь…

Не то чтобы я не мог оставить любого ребёнка.

Я не договорил, что не мог оставить того мальчика, потому что он напомнил мне тебя.

Говорить такое на трезвую голову было чудовищно неловко.

Я не мог заставить себя произнести следующие слова.

Что, хоть ты и вырос в наркобарона - вернее, ты и есть он, - но я рад, что ты жив и здоров.

Это была мысль, которая пришла мне в голову на рассвете, когда меня рвало и корчило в ломке.

Что ты не стал таким торчком, как я, и не пострадал, как тот мальчик.

Смешно, что эта мысль пришла мне в голову, когда я лежал на полу в ванной, заставленной разными видами наркотиков на яхте наркобарона, - но это было искренне.

Что уж лучше пусть ты будешь тем, кто проливает чужую кровь, а не истекаешь своей в этой жестоком мире.

В конце концов, лучше торговать наркотиками, чем быть наркоманом.

Конечно, лучше всего было бы стать обычным человеком. Но раз уж это невозможно, то не могу же я винить тебя за то, что ты стал большой шишкой. Чем бы ты ни стал, это лучше, чем умереть маленьким мальчиком и быть похороненным в безымянной могиле. Лучше, чтобы за дверью стоял живой и здоровый Шан.

Но едва я подумал об этом, меня чуть не стошнило от собственной эгоистичности и наглости. Меня захлестнуло отвращение к себе, и я так и не произнёс это вслух, а просто проглотил.

– Ты был для меня важен.

Я сказал только то, что мог сказать искренне.

Как десять лет назад благодаря тебе я снова захотел жить. Как я смог пережить тот кошмар в тюрьме и выйти оттуда живым, - всё это, только благодаря тебе.

– Шан, ты даже не представляешь, насколько ты был дорог мне.

Тогда Шан внезапно спросил:

– А сейчас?

Я и сам не заметил, что говорил в прошедшем времени.

Я понял это только после того, как Шан указал на это.

Я поднял голову. Шан смотрел на меня странным взглядом. На мгновение этот большой мужчина передо мной снова показался мне тем маленьким мальчиком с голубыми глазами.

Я сам не заметил, как, словно успокаивая его, начал выкладывать правду:

– Это не изменилось.

Не может измениться. Такое не меняется. Это просто факт, существующий в этом мире. Как факт того, что я когда-нибудь умру, не отменяет факта моего рождения. То, насколько ты был дорог мне, не изменится…

Я не пил, не принимал наркотиков, был в трезвом уме, но стоило мне подумать, что я успокаиваю ребёнка, как слова хлынули из горла. Всё это время Шан молча слушал. Потом, после долгого молчания, переспросил:

– А сейчас я разве не могу быть тем же самым?

– Ты…

Что за чушь? Я же говорю, такое не меняется.

Конечно, и сейчас ты тоже дорог, - я пытался сказать это.

Но дальше слова застряли в горле, будто его сдавали. Словно то, что тот дорогой, бесконечно дорогой маленький мальчик выжил и остался цел, - это хорошо, но это не значит, что он - одно и то же с этим крупным магнатом передо мной.

Между ними двумя бурлили десятки предложений, которые я никак не мог завершить точкой. Насколько ты был дорог мне - и что ты со мной сделал. Эти два предложения никак не складывались воедино.

Я рад, что Шан выжил.

Но нынешний Шан…

В общем, они разные.

Это сбивало с толку, но для меня это было правдой. Большой мужчина передо мной проявлял ко мне слепую привязанность и заботу, но, казалось, она была не для меня. Как и моя привязанность была не для него.

Шан плотно сжал губы. И после долгой тишины вдруг выдохнул:

– …Я был неправ.

Слишком неожиданные слова сорвались с его губ.

От неожиданности я на мгновение усомнился в своих ушах. Поражённый, я поднял взгляд на Шана и переспросил:

– Что?

Шан посмотрел на меня с совершенно поникшим лицом.

– Мне жаль.

Это были его вторые слова. Я не знал, за что именно он извиняется, но меня будто оглушило.

Я не мог вымолвить ни слова и просто смотрел на лицо Шана. Маленький Шан не был ни в чём виноват передо мной. Виноват был взрослый Шан.

Внезапно все те незаконченные предложения, которым я так и не смог поставить точку, хлынули обратно между мной и Шаном. Шан дал мне наркотики. Шан избил меня. Шан изнасиловал меня. Шан мне…

– Я больше так не буду, - сказал Шан.

У меня вырвался невольный смешок. Извинение, которого я никак не ожидал.

Будто меня со всей силы ударили.

Это были слова, которые я учил его когда-то давно, в той маленькой квартире.

– Я был неправ. Простите. Я больше так не буду.

После того как Шан сунул руки к моим армейским вещам и, порезавшись ножом, попал в больницу, я заставил его поклясться, что он больше так не сделает, и учил его этим трём фразам - извинениям, которые нужно было запомнить.

– Тогда меня простят? - спросил маленький Шан. Я улыбнулся и погладил его по светлым волосам на маленькой голове.

– Конечно. Обязательно.

По крайней мере, я тебя прощу.

Что бы ты ни сделал.

Тогда Шан, склонив голову, спросил:

– Это что-то вроде магии?

Это было как раз то время, когда его тронула сказка о Жар-птице. Он, видимо, верил, что в мире существует что-то с магической силой - как перо Жар-птицы, которое помогло Ивану-царевичу одолеть злого царя и спасти царевну. От такого детского вопроса я фыркнул.

Да, между людьми эти слова хотя бы раз действительно могут сработать, словно перо Жар-птицы. Если использовать их слишком часто, эффект ослабнет, а на соседку они, возможно, вообще не подействуют, но передо мной - пользуйся сколько хочешь.

Только не поранься сам.

Вот с таким настроем я учил его.

– Для меня - да.

Тогда Шан, обрадовавшись, побежал прочь, размахивая рукой, всё ещё перевязанной бинтами.

– Я был неправ! Простите! Я больше так не буду…!

Воспоминание было таким ярким, будто это произошло вчера.

Я плотно сжал губы. За всю свою жизнь я услышал эти три фразы в реальности впервые за десять лет.

Шан украдкой взглянул на меня.

На его лице была осторожность, словно не знал, как я отреагирую.

Что это лицо, что эти три фразы…

Я не мог смотреть на Шана и уставился в потолок. Как ни смешно, но в одно мгновение внутри у меня всё размягчилось.

В голове снова всплыли слова, сказанные неделю назад: «Вы, учитель, мягкосердечный, если на вас надавить…». Чёрт возьми, это было правдой.

«И всё же - извинения, это неожиданно», - повторял я про себя. Если подумать, даже спустя десять лет ему всего лишь двадцать - двадцать один. В армию в таком возрасте поступало много зелёных новобранцев, которых дедовщина доводила до слёз. Мне даже захотелось заступиться за него: «Раз уж он осознал свою вину, это чего-то да стоит».

Я думал, что тот жалкий, никчёмный солдат из прошлого давно умер, но после встречи с Шаном он то и дело воскресал во мне.

Слова «Всё в порядке» готовы были сорваться с губ, но я с трудом проглотил их.

Нет. Ещё не всё в порядке.

Но смех уже готов был политься, как слёзы. Я опустил голову, пытаясь подавить воспоминания и эмоции, готовые вырваться наружу. Однако Шан, похоже, неверно истолковал мою реакцию.

Он схватил рюмку, которую до краёв наполнил, и одним махом осушил её. Затем резко встал.

И, глядя на меня сверху вниз, спросил:

– Если я постараюсь… это ещё возможно, правда?

Я хотел переспросить: «Что именно возможно, если постараться?» Но, подняв взгляд, увидел лицо Шана, погружённого в глубокие раздумья.

Увидев лицо этого молодого, нетерпеливого парня, я сразу понял. Он только что извинился и теперь спрашивает: «Могу ли я снова стать для вас дорогим?»

Мне вспомнилось, как он всегда, сделав что-то хорошее, тут же ждал благодарности.

Я чуть не фыркнул.

У молодого Шана терпения было не больше, чем у ребёнка.

И всё же, если я не дам положительного ответа, это, похоже, очень сильно ранит его. Я признал, что по отношению к Шану я слишком мягок. Иначе и быть не могло. Воспоминания о тех днях были только у нас двоих - у меня и Шана. В конце концов я открыл рот.

– Мы же вместе.

Ты ведь этого хотел.

«Я уже сделал так, как ты хотел», - мне хотелось сказать это. Тогда Шан улыбнулся и наклонился ко мне. От него донёсся резкий запах алкоголя. Я вздрогнул, а он подхватил меня на руки. Моё сидячее тело резко поднялось вверх, и я оказался стоящим лицом к лицу с Шаном. Мы были так близко, что чувствовали дыхание друг друга, и моё тело оцепенело.

– Да, мы вместе.

Шан шептал мне на ухо.

– Когда-нибудь татуировки исчезнут. Когда-нибудь вы станцуете со мной.

Шан тихо добавил:

– Без алкоголя и наркотиков. На трезвую голову.

Мне хотелось спросить: «С какой стати я вообще должен с тобой танцевать?» Но глаза Шана сверкали так ослепительно, что я не решился возразить. Шан крепко, почти умоляюще, обнял меня. Стало трудно дышать, но, услышав его настойчивый голос, я, к своему удивлению, почувствовал, как напряжение отпускает.

– Давайте так и сделаем, Иван.

За эту неделю, проведённую вместе, каждый раз, когда мы были слишком близко, мне становилось не по себе. Но впервые после таких объятий напряжение отпустило.

Пока я медленно переводил дыхание и размышлял об этом, мне показалось, что Шан предложил потанцевать, чтобы отпраздновать, когда я полностью выздоровею, раз уж он проявил ко мне такую ​​доброту.

В конце концов, высокопоставленные чины устраивают вальсы в честь Дня Победы. Если наступит такой день, почему бы и нет.

В конце концов я кивнул.

Глаза, которые были настолько близко, что я не различал, какие они, голубые или серые, сверкали, как уличные фонари, отражающиеся в питерском водоканале. Это были глаза полные радости. Видимо, одного моего кивка показалось мало, поэтому Шан решил закрепить это словами.

– Обещаете?

Мне ничего не оставалось, кроме как ответить.

– Да.

Тогда Шан ярко улыбнулся и прикоснулся губами к моей щеке, а затем отстранился. Мягкое прикосновение и тепло коснулись меня, а затем исчезли.

В памяти осталась его улыбка, казавшаяся одновременно и по-детски наивной, и по-взрослому зрелой.

Врач встал и открыл дверь, приглашая войти «сопровождающего».

Шан вошёл с крайне недовольным лицом, но, увидев меня, тут же расплылся в лучезарной улыбке.

– Вам было одиноко без меня, учитель! - он произнёс это так, будто врача в комнате вообще не существовало. На такую дурацкую шутку я только вздохнул.

Впрочем, врач делал вид, что ничего не слышит, - это у него отлично получалось. Невозмутимо, будто ничего не случилось, он дописал рецепт. Глядя на бумажку, я вдруг подумал: обычно, чтобы получить лекарство, нужен паспорт. Меня внезапно забеспокоило то, что я нахожусь в стране без каких-либо документов.

Пусть после распада Союза границы стали не такими строгими, но всё равно - даже туристам полагалось сдавать паспорт в отель и проходить процедуру регистрации. А уж если ты свой же, но с судимостью - тем более. Я размышлял, стоит ли спросить у Шана, нет ли у него моего паспорта.

Врач, выписывавший рецепт, мельком взглянул на Шана и вызвал медсестру.

Он протянул ей бумажку, чтобы та принесла лекарство. И я тут же осознал, насколько глупыми были мои переживания.

Перед олигархом никакие паспорта не нужны.

Меня вдруг охватило недоумение от того, что я беспокоился о том, как мне купить лекарства, после того как нелегально пересёк границу. Мне вдруг стало до смешного нелепо. Казалось, что из-за наркотиков мои клетки мозга совсем перестали работать.

Лекарство принесли минут через пять. Всё это время Шан сидел рядом, крепко держа меня за руку, будто боялся, что я снова упаду в обморок. При враче меня это уже не смущало.

– Поскольку всё-таки существует риск зависимости, через месяц, если потребуется, нужно будет выписать другое средство. Если принимать меньше месяца, побочных эффектов почти не зафиксировано, но на всякий случай - при головокружении, тошноте или галлюцинациях сразу звоните. На время приёма этого препарата другие лекарства принимать категорически нельзя. Если после окончания действия препарата заболит нога - принимайте только чистое обезболивающее, без других компонентом, только один препаратов.

Судя по тому, как он это подчёркивал, мой список его всё-таки впечатлил. Я взял коричневую бутылочку с лекарством и вдруг, из чистого любопытства, спросил:

– Сколько такое стоит?

Мне было просто интересно. Если такие лекарства доступны повсюду, то у банды Крюфа или черноморских наркосетей скоро пересохнет денежный поток.

Врач невозмутимо ответил:

– Всё, что вы написали, можно заменить одной этой бутылкой.

– …Понятно.

Я понял и кивнул.

Купить наркотики гораздо дешевле, чем от них отказаться. Именно поэтому тот, кто сидит рядом со мной, и стал таким человеком.

В мире всё устроено странно. На деньги олигарха, сколотившего состояние на наркотиках, идущих в Чёрное море, я получаю чудо-препарат, который за месяц избавит меня от зависимости с минимальными побочками.

В жизни гораздо легче стать мусором - бывшим зэком, чем отставным военным с честью. Именно так и происходит, когда позволяешь своей жизни катиться по наклонной.

Чтобы жить хоть немного по-человечески, нужны деньги и воля. Но когда ты уже превратился в мусор, у тебя нет ничего - ни денег, ни воли, ни времени.

Если бы не олигарх рядом, этот порочный круг было бы не разорвать.

Взяв дорогие лекарства, я покосился на Шана. На магната, про которого любой сказал бы «повезло же».

А потом я подумал: нет, это не везение. Везение - это когда что-то само попадает тебе в руки. А всё, что я получил сегодня, держалось на расположении Шана - на его непонятной, слепой одержимости.

Взяв у меня лекарство, Шан спросил:

– А что вы там писали?

Он улыбался, но тон у него был такой, словно он собирался вытрясти это из врача, если бы я отказался говорить.

– Всё, что я принимал раньше.

Шан на миг замер и коротко выдохнул: «А-а…»

В этом «а-а» было что-то странное. И вдруг я вспомнил, как на корабле он спокойно протягивал мне те самые препараты, которые я обычно принимал. С неким подозрением я спросил:

– Ты всё знаешь?

Шан улыбнулся глазами.

– Конечно.

От его уверенного ответа я просто застыл на месте.

Сколько же он перемолол людей из банды Крюфа? Насколько глубоко влез, что разузнал?

Пока я колебался, Шан весело добавил:

– Прямо не знаю, зачем вам пришлось выходить.

Казалось, он знал обо мне всё.

Возможно, так оно и было. Шан вполне мог это сделать.

Хотя нет. Одно я знал точно: даже банда Крюфа знала не всё.

В конце концов, о своей чувствительности к электричеству я и сам узнал только сегодня. Если бы в тюремных записях было всё расписано так подробно, меня бы вырубили электрошокером сразу. И тогда я оказался бы не здесь, а перед тем боссом из Баку. Я горько усмехнулся.

Но то, какие наркотики я принимал чаще всего, он наверняка выудил. Те, что я получал как «особое угощение» или в плату за бои.

Пока я стоял там в оцепенении, Шан смотрел на меня с улыбкой.

Я решил прощупать почву.

– Тогда чего ж ты сам не написал этот список, раз всё знаешь?

Я съязвил, но Шан нагло ответил:

– И правда, чего это я?

От такого неожиданного ответа я лишь усмехнулся.

От этой наглости мне не хотелось злиться - только смеяться. И я начал осознавать, насколько же я стал мягче.

Ещё бы. Даже путешествуя с миллионером под боком, нелегко проходить все эти больничные процедуры. А мне ещё и создали максимально комфортные условия.

Вместо того чтобы расспрашивать о том, что он знает, я должен быть благодарен ему за то, что он позаботился обо мне.

Я вспомнил, как долго не решался пойти к врачу, чтобы свести татуировки, потому что боялся сделать это в одиночку. Сколько времени я просидел взаперти, боясь даже показаться перед доктором, и только искал новые дозы. Вспоминая это, я понимал: всё, что сделал сегодня Шан, заслуживает благодарности.

Нога, татуировки, отказ от наркотиков - всё это стало возможным только благодаря его помощи.

Слепая любовь и благосклонность Шана всё ещё давили на меня. Но я не мог избавиться от чувства благодарности.

– Пойдёмте, Иван.

В конце концов, я последовал за Шаном, как он и просил.

Шан снова накинул на меня куртку и усадил в машину, которая ждала на улице. Она была похожа на тот «Бугатти» с корабля, но другого цвета. Видимо, в этой стране у него была другая тачка.

Машина остановилась не у отеля, а у элитного жилого дома, словно намекая на то, что мы пробудем в этом городе довольно долго.

Я подумал, не ещё ли это один из его особняков, но спрашивать не стал. Пытаться оценить масштабы богатства человека, у которого уже есть особняк в Анапе, было бесполезно. За один только день в этом городе я насмотрелся на миллионерские закидоны сполна.

Когда мы поднялись на последний этаж, телохранители привычно разошлись по комнатам по обе стороны коридора. Шан, будто так и надо, взял меня под руку и направился к самой дальней большой двери. Когда он попытался зайти только со мной и закрыть дверь, подошедший следом Джорджия с каменным лицом встретился с Шаном взглядом. Я уже не в первый раз думал: до чего же исполнительный телохранитель.

Но Шан снова оказался быстрее.

– Иди отдохни.

И, не дав Джоджии ничего сказать, захлопнул дверь.

Мне было интересно, действительно ли он не делит комнату с другими телохранителями, но Шан и я уже остались наедине.

Это был пентхаус, о котором мог только слышать. Шан, как только мы вошли, растянулся на огромном диване, постукивая по подушкам и говоря: «Иди те сюда», но я не собирался откликаться на призывы, которыми обычно подзывают собак или кошек.

Сбросив только верхнюю одежду, я осмотрелся.

Я никогда раньше не бывал в таких роскошных апартаментах. Гостиная с примыкающими спальней, кабинетом и кухней, а снаружи - балкон, где стояли покрытые снегом статуи. Летом, наверное, там был настоящий сад.

По привычке я посмотрел за балкон, но поблизости не было зданий выше. Это было место, куда трудно проникнуть, разве что если воспользоваться парашютом.

Удивительно: стоя у панорамного окна в одной рубашке и глядя наружу, я почти не чувствовал холода. Дорогие дома - они и правда другие.

Настолько другие, что вместо этого я вдруг вспомнил ту маленькую коммуналку в Москве, за которой присматривала старуха Перуцца.

Узкое пространство, где сигарета моментально остывала, стоило только развернуться.

Я вспомнил, как мы были там вдвоём. Место сменилось, но сегодня всё было так же. Я обернулся.  Шан, который только что валялся на диване, уже достал бутылку и рюмки и манил меня рукой, словно подзывая.

Но изменилось не только место.

Большой Шан был слишком далёк от того маленького мальчика, которого я знал тогда.

Но если бы в нём не было того ребёнка, которого я помнил, то ничего подобного сегодня не произошло бы.

Я убедил себя в этом.

Кожа саднила, но на душе стало легче. Все семь лет я жил так, будто татуировок не существовало, но теперь, с опозданием, понял: на самом деле я не забывал о них ни на миг. Вспоминая врача, который ни разу не спросил, что это за татуировки, и был просто добр, я понимал, что должен благодарить Шана. Насколько хорошо прошло лечение - покажет только время, но на душе уже стало легче.

То же самое - с ногой. Электротерапия меня напугала, но в этом не было ничьей вины. Если и винить кого-то, то Ильича и других надзирателей.

Но сейчас у меня не было желания искать кого-то и смотреть им в лицо. Я был благодарен за то, что мне дали шанс по-настоящему завязать с наркотиками, и, прежде всего, за то, что кто-то вообще решил мне помочь.

– Спасибо, - произнеся это, я почувствовал дежавю. Это было не так давно - всего неделю назад, в одесской больнице, когда Шан пришёл ко мне. Я вспомнил, как поблагодарил его за то, что он уложил меня спать в ту беспокойную ночь.

– Я буду хорошо к вам относиться.

Вспомнилось лицо Шана, когда он сказал это на следующее утро.

Лицо, которое смотрело на меня, как маленький ребёнок. И лицо взрослого мужчины, который тыкал меня, спрашивая, тронут ли я.

Я ушёл тогда, потому что быть рядом с ним было слишком тяжело. Но сейчас это уже не казалось таким невыносимым.

Да, он постоянно пытался обниматься, целоваться, спать вместе, балансируя на грани дозволенного, - но за эту неделю он ни разу не сделал того, что мне действительно было бы противно.

По крайней мере, я чувствовал, что он старается ради меня. То, что он специально приехал в Петербург, притащил с собой всю охрану и потратил несколько часов на поиски больницы, - это было не просто проявление любезности.

От мысли о его слепой одержимости мне становилось не по себе.

Шан, будто заметив, о чём я думаю, улыбнулся. И, не упуская возможности напомнить о своих заслугах, похвастался:

– А я что говорил? Если мы вместе, я буду хорошо к вам относиться, правда?

— …Ну да. Спасибо, - ответил я, чувствуя себя, будто меня вынудили.

Было немного навязчиво, но я не мог отрицать свою благодарность. Благодарность есть благодарность.

– Присядьте, учитель, - с улыбкой сказал Шан.

На этот раз я послушно сел напротив него. И когда Шан естественным движением протянул мне рюмку, я отвёл руку.

– Мне же лекарства принимать.

Врач ничего не говорил насчёт алкоголя, но всё же, думаю, это ни к чему.

– Ах, точно.

Шан сразу убрал рюмку. Увидев это, я почувствовал себя ещё более странно. Ведь это же совершенно нормально: раз принимаешь лекарство - не пьёшь алкоголь.

Я и подумать не мог, что когда-нибудь скажу нечто настолько обычное для нормального человека.

Десять лет я мешал разные наркотики, блевал, пускал пену изо рта, бился в припадках и жил с мыслью «так я, наверное, и сдохну», а теперь я принимаю настоящие лекарства от зависимости и даже не пью алкоголь.

Если задуматься, я и планов на будущее не строил тоже лет десять. Само слово «план» в выражении «план лечения» казалось странно сладким.

Слова врача о том, что, поскольку осталось ещё несколько сеансов, нужно следить, чтобы не было отёков или осложнений, были для меня в новинку. То, что меня ждёт несколько сеансов физиотерапии, тоже казалось непривычным. А тот факт, что через месяц приёма лекарств я смогу слезть с наркоты без сильной ломки, - вообще открытием.

И, главное, я впервые за долгое время строил какие-то планы на будущее.

– Вам хорошо?

Кажется, я неосознанно улыбался. Я понял это только после того, как Шан спросил.

– Да… Спасибо.

Мне оставалось только снова поблагодарить. Когда я сказал это, Шан прищурился.

Кожа горела, но во рту постоянно был странный сладкий привкус. Единственное обезболивающее было только в виде мази, а из лекарств - антибиотик и жаропонижающее. Можно было бы списать на то, что давно не принимал лекарства, но это казалось странным.

Рядом со мной Шан всё время сладко шептал:

– Может потребоваться больше пяти сеансов, потому что татуировка старая.

– Нужно попробовать лазеры разных типов, так что в следующий раз поедем в другую клинику, которую мне порекомендовали.

– Этой зимой сделаем около трёх сеансов, вроде как это занимает минимум год…

Всё, что говорил Шан, было до неприличия ласковым и дружелюбным.

Это было странно. Действительно странно. Я говорил себе не принимать всё это за чистую монету, но если это не искренне, то зачем ему так хорошо ко мне относиться?

Мысль о том, что его забота может быть настоящей, зародилась крохотной верой. Я подумал, не слишком ли я доверчив, но моё недоверие таяло быстрее, чем снег. Успокоить зарождающееся доверие оказалось сложнее.

Как только процедура закончилась, Шан сразу же помог мне надеть пальто и усадил в машину. Дальше началась экскурсия по больницам. В другой больнице меня поместили в какой-то огромный аппарат и сканировали всё тело. Врач с якобы обеспокоенным видом сказал, что травма лодыжки слишком старая, поэтому не мог порекомендовать операцию.

Я впервые видел у врача такое количество эмоций. Вместо этого он предложил пройти курс физиотерапии, и Шан недовольно скривился.

– Тогда пришлите аппарат.

Не знаю, сколько стоит аппарат для электротерапии, но, казалось, для Шана это ничего не значило. Врач предложил пройти пробный сеанс, потому что доставка заказов занимает много времени. Услышав, что это займёт около 15 минут, я согласился.

Мне предложили переодеться, но это вызывало неудобства. Я вошёл в отгороженное шторкой место, задрал штанину и лёг. Когда я только лёг, мне было хорошо от того, что это просто кровать. Лёжа с закрытыми глазами, я почувствовал, что ко мне подошла медсестра и стала прикреплять электроды.

Но в тот момент, когда я почувствовал это покалывание, я не выдержал и выбежал, не успев даже отсоединить электроды.

Раздался грохот. В голове стояла пустота. Я даже не мог оглянуться, чтобы увидеть, что происходит позади меня.

– …Иван! - испуганно выкрикнул моё имя Шан.

Я даже не осознавал, что упал.

Шан быстро подхватил меня, пока я весь извивался, словно сошёл с ума. Казалось, тело вышло из-под контроля. Я отчаянно пытался дышать, но горло словно сжалось. Едва Шан успел уложить меня обратно на кровать, как подбежал запыхавшийся врач.

– …Неправильно установлен… выходная мощность!..

– Нет, доктор, с аппаратом всё в порядке!

Пока медсестра суетилась, трогала аппарат и извинялась, всё для меня звучало как шум в ушах. Белые призраки быстро приближались, словно танцуя, а затем, когда я моргал, исчезали, как тонкая шторка, поддеваемая холодным ветром.

Только после этого моё сердце забилось.

Только тогда я понял, что было не так.

Проблема была во мне.

Я крепко схватился за руку Шана, стоявшего рядом со мной.

– …Это шок…

– П-простите, – со всех сторон раздавались голоса. Только теперь я начал различать слова.

Всё ещё не чувствуя сил в теле, я наконец-то осознал, что это моя проблема.

Дело было не в аппарате, и никто здесь не был виноват передо мной.

Пошатываясь, я крепко ухватился за Шана, и он, было, привстал, но быстро повернулся ко мне.

Жестокость на его лице собралась, как туча, а затем исчезла, как мираж. Осталось лишь лицо юноши, корчившего из себя ребёнка. Издалека я увидел, как у Джорджии под мышкой виднелась кобура. Этого не должно было быть в моём поле зрения.

Хух, – выдохнул я. Когда я попытался встать, Шан поддержал меня, спрашивая, в порядке ли я.

– …Всё в порядке, – еле выдавил я.

Шан пристально смотрел на меня. Я не знал, что может произойти, если я здесь поведу себя не так. Я махнул рукой врачу. Врач, дрожа, подошёл, посветил мне в глаза фонариком, внимательно осмотрел и, сказав, что на первый взгляд проблем нет, рекомендовал сделать МРТ головного мозга.

– Может быть, и стоит, но думаю, дело в наркотиках, – ответил я.

Только тогда на лице Шана появилось облегчение и улыбка.

– Ах, опять то самое?

Казалось, Шан понял, что со мной происходит, раз видел, как корчился из-за всего этого. Всем было лучше думать, что это один из симптомов отмены, а не шок от электротерапии.

Шан ничего не сказал, но я почувствовал, как телохранитель расслабил руки. Я подумал, что он, должно быть, подал знак.

К тому времени, когда рука Джорджии естественным образом опустилась, врач с побелевшим лицом осторожно сказал:

– …Наверное, лучше сделать просто физиотерапию, чем электротерапию. Пригласим специалиста на дом…

Слова врача, обращённые к Шану, долетали до меня словно издалека. . Я услышал, как Шан, уже находясь в ужасном настроении, сказал: «ничего не поделаешь».

Тем временем я медленно выдыхал.

Это действительно была моя проблема.

При воспоминании об электрошокерах, которыми пользовались надзиратели в тюрьме, мне снова показалось, что я вижу белых призраков.

Я несколько раз осознанно вдохнул и выдохнул. Хорошие воспоминания было трудно вызвать, даже когда они были нужны, а плохие могли всплыть когда угодно. Как только я перестал принимать наркотики, в мою голову хлынули всевозможные воспоминания.

– Похоже, ему не подходит электротерапия.

К счастью, Шан, похоже, согласился со словами врача.

– Среди физиотерапевтов, занимающихся мануальной терапией, точно найдётся тот, кто сможет приехать на дом. Мы скоро его пришлём.

– Ничего не поделаешь, - пробормотал Шан недовольным тоном.

Я недоумевал, в чём же дело, когда Шан осмотрел мои ноги.

– Придётся кому-то прикасаться к вашему телу… – пробормотал он, глядя вниз, поэтому я не был уверен, действительно ли я это услышал, или мне показалось.

– Для начала, мне надо подняться, – сказал я, оттолкнул Шана и упёрся ладонями в пол. Я начал осознавать, что после припадка и падения в моей голове воцарился хаос.

Когда я поднялся и сел, лицо врача порозовело. Я попросил воды, и чашка была моментально всунута мне в руки. Выпив, я начал понемногу приходить в себя. Несколько раз сжал и разжал пальцы.

Врач хотел дать мне обезболивающее, но я сам отказался.

Я честно сказал, что бросаю употреблять наркотики, после чего врач попросил подождать и позвонил в другую больницу.

– Иногда пациенты подсаживаются на анальгетики. Если резко бросить, могут быть побочные эффекты - вплоть до повреждения нервной системы. Здесь вам выпишут замену. В США, например, кокаиновые наркоманы во время реабилитации принимают аналоги вроде ибогаина. Месяц приёма - и можно слезть без вреда для нервной системы. Вы, наверное, долго принимали обезболивающие из-за травмы ноги, и это может помочь вам в этом.

Я был поражён.

Только хлопал глазами.

Современная медицина удивляла.

Я не знаю, развилась ли российская медицина за 10 лет, или западная медицина проникла сюда и дала толчок развитию, но всё было удивительно. А больше всего поражало не то, что он сам предложил помощь, а что позвонил и записал меня на приём.

Впрочем, это было закономерно, ведь у меня внезапно случился припадок. И похоже, он думал, что моя чувствительность к электричеству была вызвана повреждением нервов из-за резкого отказа от наркотиков.

Хорошее оправдание. Выйдя на улицу, я облегчённо вздохнул.

Как было сказано, мы отправились в третью больницу, и в этот раз врач выбежал в тапочках к лифту, чтобы встретить нас. Куда бы мы ни пошли, Шану везде рады. Я посмотрел на него украдкой и увидел, что врач нервничает и потеет в такую зимнюю погоду.

Я много раз видел подобное в Одессе. В какой-то момент стало казаться, что в больницу является то ли божество капитализма, то ли дьявол. А в наши дни, пожалуй, это одно и то же. Я попытался представить, сколько Шан тратит денег, но быстро оставил эту затею.

Врач завёл меня в кабинет и сказал Шану подождать снаружи. Тот скорчил недовольную мину. Врач дёрнулся и отвёл взгляд, но я не уступил. Потому что не знал, о чём пойдёт речь.

– Подожди.

Оставив Шана за дверью, я почувствовал себя так, будто меня хотя бы на минуту отпустили с поводка.

Но не успел я ощутить эту маленькую свободу, как врач протянул мне бумагу и ручку.

– Напишите всё, что помните из препаратов, которые принимали.

Он любезно пояснил: записей нет, и он не может знать, какие лекарства мне противопоказаны. Чтобы подобрать терапию, нужно понять, от чего именно у меня зависимость.

Я взял ручку, поколебавшись.

Я и сам помнил не всё. Эфедрин, каптагон, крокодил… Сидя перед врачом, я перебирал воспоминания и выписывал. И с каждым словом настроение ухудшалось. Мне казалось, что я своими руками показываю доказательства тех глупостей, которые делал последние 10 лет. Было слишком много лекарств. Было много препаратов, названий которых я не знал. Некоторые я рисовал - цвет, размер, что помнил. Врач быстро разбирался.

– Это, наверное, стилнокс*.

*Стилнокс - это эффективное снотворное средство, предназначенное для лечения тяжёлых форм бессонницы, помогающее быстро уснуть и поддерживать сон.

В его приветливом, деловом тоне не было ни капли эмоций. «Это - ативан, это - депакот…» Я и сам не знал, что на чёрном рынке продавалось столько транквилизаторов. Хорошо хоть героин и кокаин были дороги - их не покупал. Вспомнив порошки, которые иногда нюхал на закуску, я замедлился. Потому что поймал себя на мысли: «и как же ты, чёрт возьми, выжил?»

Я впервые за долгое время смотрел на свою жизнь чужими глазами. От того, что я показал, каким отбросом был, хоть и перед незнакомым человеком, моё настроение упало ниже некуда.

Хорошо, что я оставил Шана за дверью кабинета. Ему всё равно было бы плевать. Вспоминая наркотики, которые он мне предлагал, он даже глазом бы не моргнул и спросил бы: «И это всё?» Но мне не хотелось видеть его таким.

Меня просто угнетала мысль, что я такой наркоман.

Смешно было оправдываться тюремной жизнью. Разве не я виноват в том, что из-за трёх лет тюрьмы семь лет своей жизни я просрал как мусор? Мне больше нечего было сказать, и я замолчал.

Через некоторое время, как ни странно, я начал скучать по препаратам, которые перечислил на белом листе бумаги.

Затем врач, выводивший каракули на бумаге, которые невозможно было отличить от русских букв, невозмутимо произнёс:

– Таких пациентов много.

Неужели он пытается меня подбодрить?

Да нет, вряд ли у питерского врача полно таких, как я. Я скептически посмотрел на него. Но он невозмутимо пояснил:

– О, их довольно много. В основном те, кто перешёл на наркотические обезболивающие.

Врач любезно объяснил, что есть люди, зависимые от расслабляющего действия препаратов, вызывающих сонливость и расслабление мышц, как при анестезии, а есть те, кто пристрастился к стимуляторам, которые учащают сердцебиение и обостряют чувства.

– В зависимости от симптомов нужны разные препараты. А вы принимали и то, и другое. Если воздействовать только на одну сторону, это может быть опасно.

Значит, я жрал всё подряд. И это было правдой. Когда работал бойцовской собакой - принимал стимуляторы. А в общежитии - валялся и видел сладкие сны.

Мне стало неловко от того, что я рассказываю, насколько отвратительно жил. Но врач был спокоен, как будто он действительно имел дело со многими такими пациентами.

– Нужно будет ещё записать, какие препараты вы принимали и до какого момента, - произнёс врач, возвращая мне бумагу.

К счастью, здесь я мог отделаться одной строкой.

– Я бросил всё неделю назад.

Врач замолчал на мгновение, а затем спросил:

– Вы проходили реабилитацию?

– Нет.

Я не то что в реабилитационном центре, я плавал корабле, заполненном наркотиками.

Я усмехнулся и покачал головой, а врач снова придвинул бумагу и удивлённо посмотрел на меня.

В последний раз мне вводил наркотик Шан. Думаю, что это был крокодил, но не уверен.

Если бы он расспрашивал дальше, мне пришлось бы позвать Шана. Мне не хотелось говорить об этом, и моё лицо скривилось. К счастью, врач решил, что недели достаточно. Он спросил только, какие у меня сейчас симптомы абстиненции.

Пробормотав что-то невнятное, он выписал рецепт. И добавил:

– Будь то ибогаин или галоперидол, хорошо, когда есть воля и помогают препараты.

Затем врач пожал плечами.

– Редкий вы пациент.

Странно, но эта фраза засела у меня в голове. «Наркоманов много, но тех, у кого есть желание, - единицы». Я почувствовал себя так, будто из мусора, который валяется на свалке, меня переложили хотя бы в категорию «подлежит переработке».

– …

– Если бы я был действительно подлым, то сейчас бы не говорил тебе таких слов.

Я молча опустил взгляд на Со Хан Гона. Его глаза, нос и губы по-прежнему сверлили меня взглядом. Сменив голос на более мягкий, Со Хан Гон сказал:

– Так что, не отдашь ручку?

Через некоторое время я вместо ответа сделал вид, что отталкиваю капот. Машина, громыхая, съехала на проезжую часть. Когда я открыл пассажирскую дверь и сел, тяжесть, давившая на плечи, исчезла. Со Хан Гон, забрав мою сумку с ноутбуком, откинулся назад и положил её на заднее сиденье.

Машина проезжала под загоревшимися фонарями. На главной дороге было полно народу. На улице, шумной от звуков из микрофонов и громкой музыки, пахло сушёной рыбой с рынка и пылью. По тёмным тротуарам сновали люди. На облезлых, потёртых табличках временных автобусных остановок и на потолке у входа в подземный переход тоже отсвечивал закат.

Мы молчали. Молчать было нормально. Когда мы останавливались на светофоре, салон машины согревался шорохом одежды и дыханием.

Над широким горизонтом легли тонкие слои сине-серых облаков. Между ними незаметно просачивалась темнота. Смутный, холодный свет разливался повсюду - на дорогах и зданиях. Сумерки, то фиолетовые, то холодно-серые, готовились встретить ночь.

Город незаметно суетился. Даже на шумных тротуарах появлялся тёмно-синий оттенок, а над ними загорались вывески. Светофоры меняли цвета, в вереницах машин мигали стоп-сигналы. Всё было высоким и суетливым.

Когда вокруг стемнело, и на душе стало как-то тоскливо, я слегка нахмурился.

– Как спал?

– Хорошо. Я хорошо сплю даже в чужом месте.

Только услышав ответ, я понял, что он погружён в усталость. Солнце садилось, оставляя тёмные тени на его переносице и подбородке. Машина плавно скользила вдоль узкой реки. За окном со стороны водителя проносились безликие бетонные стены мастерских и здания промышленных зон.

– Как поел?

– Пуккум-и, ты что, волнуешься за меня?

Сегодня вечером, почему-то в молчаливом Со Хан Гоне я чувствовал что-то привычное. Даже если бы я тоже замолчал, не было бы той давящей в груди тревоги, которая, казалось, вот-вот разорвёт её.

От новенького студента пришло сообщение: «Ты сейчас на совещании с директором?». Я не стал ни проверять, ни отвечать.

Со Хан Гон рассказал мне кое-что. Он сказал, что иногда представлял, как кто-нибудь мог мне понравится, и этот человек будет умеренно, не в полную силу любить меня, пользоваться мной, а потом в подходящий момент бросит. В такие моменты он не мог нормально работать. Когда перед глазами всплывало моё лицо, каким я был, когда сбегал с занятий, боль усиливалась. Он чувствовал удушье. Такое чувство он редко испытывал, даже когда бежал по стадиону на полной скорости.

Он также сказал, что не может доверять никому, кроме себя, кто будет рядом с мной.

Даже в лифте Со Хан Гон, уставившись вперёд, безостановочно говорил.

Сразу после того, как я уехал в Чханвон, он стал работать в магазине одежды. Когда не было покупателей и становилось тихо, его горло пересыхало, словно разрывалось. К нему то и дело возвращалась сухая боль, поднимающаяся из горла, которому не хватало кислорода после долгого бега. Тогда он больше всего ненавидел такое время суток, как сейчас - вечер. Потому что в его теле ещё оставались биологические часы, настроенные на встречу со мной ночью.

Чувство одиночества в зависимости от времени суток вот так перехватывало его дыхание.

Так же, как и у меня.

Двери лифта открылись. Как по заведённому порядку, его дыхание прилипло к моей мочке уха. Посреди коротких, липких поцелуев Со Хан Гон прошептал: «Открывай дверь». Я нажал код и повернул ручку. Он, словно нарочно мешая мне, глубоко засунул язык мне в ухо. Влажная плоть вызвала в ухе беспорядок.

– Когда прожарится на треть, тогда самое вкусное. Знаешь об этом?

Его язык и зубы стали сильнее, покусывая моё ухо. От того, как он вгрызался и всасывал, будто хотел оторвать, я втянул шею и издал слабый вскрик. Тыльная сторона ладони, вцепившаяся в дверную ручку, ощутила шероховатую поверхность. Мы повернули ручку вместе.

Дверь открылась. В тёмной квартире раздались звуки смыкающихся и размыкающихся губ. Не снимая обуви, я был прижат к входной двери. Его торопливые руки первым делом сняли с меня часы. Вторым был ремень. Ремень и брюки были сняты в один миг, и сильное давление сжало весь член.

Вырывая сдерживаемое дыхание, я приоткрыл веки.

– А, а… а-а!

Зубы, которые терзали моё ухо, теперь впились в плечо. Я чувствовал одновременно жгучую боль и нежное наслаждение. Грубые руки отодвинули трусы и впились в бедро. Он был быстр и неконтролируем. Сразу же схватив мой член, он сильно тряхнул его от основания до кончика, словно собирался вырвать.

– Ы-ы, хы-ы.

Я продолжал стукаться лбом о дверь. Он, грубо теревший мой член, опустил руку ниже. Схватив оба яичка в одну руку, он сильно сжал их.

Под коленями стало тянуть. Каждый раз, когда я извивался и выдыхал, Со Хан Гон возбуждался. На кончике того места, где скопился жар, выступила влага. Жидкость начала тянуться липкими нитями между его пальцами. Со Хан Гон, вымазав кончики пальцев этой жидкостью, сильно постучал по моей головке и надавил на выпирающую ширинку.

– Сегодня быстро намокаешь. Обычно ты так быстро не истекаешь. Ты сегодня так возбуждён?

Из-за того, что он схватил меня за подбородок, моё лицо повернулось назад. Не давая перевести дух, его язык скользнул внутрь. В глубоком поцелуе языки сплелись. От беспорядочного разврата горло и голова были залиты. Кончики пальцев, кружившие вокруг головки, двигались резко. Когда ногти, словно царапая нежную кожу, провели по ней, вырвался носовой звук.

По силуэту руки, двигающейся внутри трусов, форма белья растягивалась и набухала. Мне не хотелось кончать в трусы.

– А, не хочу так.

Он, согнув указательный и безымянный пальцы, надавливал на член, стимулируя его вперёд-назад, а кончиком среднего пальца царапал головку. Это была жестокая ласка. Перед глазами поплыло. В тот момент, когда густое ощущение близости к финишу охватило член, он сильно сжал основание.

– Хочешь кончить снаружи?

Когда я кивнул, он мягко сказал:

– Тогда нужно попросить снять.

Ладонь Со Хан Гона двигалась ещё грубее, словно торопя. Когда снова нахлынуло ощущение близости к финишу, основание было пережато. Прижимаясь головой к двери, я бессильно попросил:

– Ха… сними…

Трусы сползли до половины ягодиц. После нескольких движений руки Со Хан Гона сперма брызнула на входную дверь. Белесая жидкость потекла по двери. На мои плечи и шею, прислонённые к двери, посыпались поцелуи.

– Когда я вижу, как из твоего члена течёт, ха, у меня в голове не остаётся ни одной здравой мысли…

Увидев мои дрожащие при эякуляции ягодицы и плоть в верхней части бёдер, Со Хан Гон поспешно расстегнул ремень.

– Никто не знает, что Ли Вон издаёт такие звуки и так истекает. Поэтому и пристаёт, и увивается, чтобы увидеть это развратное зрелище.

Скользкая головка втиснулась между ягодичной складкой и резинкой трусов. Я взмолился:

– Не вставляй сразу, не сейчас.

– Блять…

Дыхание, накалившееся добела, погасило гнев. Не в силах справиться с переполнявшим его ярко-красным возбуждением, Со Хан Гон грубо засунул член в узкую щель между резинкой трусов и голой кожей.

– А-ы-ы.

– Видя, как эти ублюдки прилипают к тебе, ха… но я ведь не могу сказать, чтобы ты ходил с вымазанным спермой лицом.

Моё тело резко поднялось вверх. Туфли были грубо сброшены с ног ботинками Со Хан Гона. Пройдя через погружённую в черноту гостиную, я был уложен на кровать.

Вскочив на меня, он задрал свитер. Он смотрел на мой полуобнажённый торс, и из центра его тела выступал стоящий член, обнажая грубый нрав.

Трусы были полностью сняты. Со Хан Гон, положив руки мне на колени, очень медленно развёл и откинул мои ноги. Лёжа в пальто, я расслабил нижнюю часть тела и доверился его ладоням. Чем шире становился промежуток между ногами, тем сильнее я дышал. На Со Хан Гоне не помялся даже воротник костюма. Словно привязанный, я не мог отвести взгляд от его глаз.

Чувственность быстро закончилась. Его тело обрушилось вниз. Отверстие, желая всосать в себя проникающую головку, всё время вздрагивало. Как только я почувствовал прикосновение тепла, большой кусок плоти, раздвигая складки, скользнул внутрь. Я издал стон и обхватил его спину.

– Ха-а.

- А-а…

Со Хан Гон тоже протяжно вздохнул.

Каждый раз, когда член понемногу раздвигал внутренние стенки и тесно расширял пространство внутри, живот издавал дрожащий звук. Слизистая плотно прилипала к члену, вдвинувшемуся в горячее отверстие. От этого ощущения я выдохнул прерывистое дыхание. Со Хан Гон наблюдал за моим лицом с момента начала проникновения и до того, как я проглотил его до самого основания.

– Ты здесь… ха...

Вогнав до конца, он замер и, серьёзно нахмурив брови, невнятно проговорил:

– Я немного потерпел, но уже…

От этих слов низ сильно вздрогнул. В тот момент, когда я не понял, встретились ли наши взгляды, в темноте сверкнул маленький огонёк.

– Хватит. Подожди… А…

Член снова вонзился внутрь, словно пронзая насквозь. Сперма, не нашедшая себе места внутри, капала наружу. Это была уже не первая эякуляция. Вытекшая сперма падала комками между телами. Белая жидкость, стекая не только по месту соединения, но и по бёдрам и ягодицам, липко накапливалась.

– Ха, ы-ын…!

Со Хан Гон снова без остатка вылизал мою сперму, разбрызганную по моему животу и груди. Даже во время того, как он вколачивал член, даже перед финишем, моё безжалостно искусанное тело не имело целых мест. Повсюду царили красные пятна.

Так как я тоже крепко обнимал его сильно двигающееся тело и не отпускал, там, где соприкасались наши разгорячённые тела, было скользко от влажного жара и пота. Даже после этой эякуляции Со Хан Гон отводил бёдра назад и снова вдавливал, давя на моё тело.

– Ноги болят. Поменяй позу…

– Нельзя. Мне нужно видеть твоё лицо.

Болел хрящ паховой области, ведущий к центру. Было трудно выдерживать в одной позе эти обрушивающиеся толчки. Со Хан Гон подобрал мои постоянно сползающие и дрожащие на кровати ноги и положил их себе на плечо. Толчки, вновь вдвинувшиеся вместе с этим, мягко и тепло заполнили пространство между ягодицами.

– Всё равно больно. Если лечь на живот…

– Я же сказал, нельзя.

Влажный язык провёл длинную линию по подбородку. Я, отбиваясь и уворачиваясь головой, выражал недовольство.

– Почему ты всё делаешь по-своему? Ты даже не разделся, а с меня всё снял…

– А, точно. Я так увлёкся процессом, что даже не подумал раздеться.

Словно только что осознав это, Со Хан Гон снял пиджак. Прежде чем бросить его на пол, он достал из внутреннего кармана маленький предмет, похожий на палочку. Узнав, что это такое в темноте, я удивился.

Со Хан Гон зажал во рту перманентный маркер и с безучастным видом стал одной рукой расстёгивать пуговицы рубашки. Его член по-прежнему вонзался между моими раздвинутыми ногами.

Я попытался отодвинуться, но понял, зачем Со Хан Гон расстёгивал пуговицы одной рукой. В одно мгновение меня схватили за плечо.

– Я серьёзно не буду, отпусти. Не хочу!

– А, не хочешь?

Из Со Хан Гона вырвался невнятный звук. Он, сбросив рубашку на пол и обнажив верхнюю часть тела, схватил меня за правое запястье. Затем, слегка наклонив голову, вытащил колпачок маркера.

– Тогда сначала ты. Будет справедливо, если мы сделаем это друг другу.

– Что? Что…

Насильно вложенный в мою руку маркер был направлен на Со Хан Гона. Я не мог ни вылезти из кровати, ни отодвинуться. Моя рука, ведомая упругой силой, направилась к груди Со Хан Гона.

Мой взгляд, упавший на экран ноутбука, застыл. Меня охватило напряжение иного рода, не связанное с самим совещанием. Если бы он хоть как-то намекнул в утренних сообщениях или разговоре, что всё знает, у меня бы так не горел затылок.

Но действительно упрекнуть меня можно было разве что за то, что во время вчерашней пьянки я сильно превысил предполагаемое время и из-за усталости неожиданно опьянел. Я не потерял сознание и не совершал ничего опасного. Как и обещал, я вернулся домой с охранником и отвечал на звонки. Не было ничего, из-за чего мне стоило бы сильно переживать.

Новенький студент продолжил оживлённую беседу.

– Вчера наш руководитель команды намучился, заботясь о нас. Я тоже домой едва добрался, меня руководитель и его друг на себе тащили. Руководитель, оказывается, пьёт лучше, чем кажется.

– Разве мог руководитель команды кого-то тащить? У вас такая разница в телосложении, ему, наверное, было тяжело.

Я знал. Я знал, что Со Хан Гон, выдающий такой ответ, вовсе не безразличен. Его легкая улыбка и опущенные глаза скрывали отнюдь не лёгкие чувства. Этого, кроме нас двоих, здесь никто не знал.

– Вот именно. Я так виноват, столько ошибок наделал. Кажется, даже перешёл на «ты»…

Новенький студент смущённо, но беззаботно улыбнулся. Со Хан Гон, медленно поглаживая подбородок, посмотрел на меня. Слова студента словно ударялись о его взгляд и, преломившись на 90 градусов, летели ко мне. Желая поскорее замять ситуацию, я соврал.

– Да нет, хён. Я не помню, чтобы вы делали такие ошибки.

Со Хан Гон на мои слова усмехнулся. Он усмехнулся беззвучно, одними губами. Я не ошибся, это точно. От этой реакции я не смог скрыть мгновенного раздражения. С трудом опустил налившиеся кровью глаза. До недавнего момента лёгкая атмосфера из-за пары действий Со Хан Гона тут же превратилась в чувство протеста внутри меня, осевшее на дне души.

Когда я поднял лицо, его зрачки были точно устремлены на новенького студента. В пределах, которые никто не счёл бы странными, он яростно вонзился взглядом в глаза собеседника. Пока Чо Ын Ман делал шутливое замечание новенькому, мол, раз твой студенческий статус ниже, то поосторожнее с «ты», Со Хан Гон прервал разговор.

– Думаю, все устали и заняты, так что давайте проведём встречу быстро. У меня тоже есть дела и нужно будет поскорее вернуться домой.

– …

– Думаю, сегодняшнюю встречу стоит рассматривать как место для краткого знакомства с нашей компанией и для того, чтобы познакомиться с теми, кто взялся за работу. Те из присутствующих здесь, кто знает, подтвердят, что с момента основания компании прошло всего два года. Ключевые моменты, которые отличают нас от других ресторанных и алкогольных бизнесов, - это активное взаимодействие и вовлечение гостей, создание культуры общения между людьми, выходящей за рамки простого потребления и способность улавливать новые тенденции и задавать тренды. Всего три пункта. У нашего поколения 20–30-летних, которое выросло с мобильными устройствами, есть способность и тенденция постоянно искать, находить и создавать заново так называемое «крутое», то есть культуру референтных групп. Лидировать в том, что они хотят. Не следовать за трендами, а лидировать в них - это наша главная цель и одновременно наше отличие. В этом году планируется строительство завода, и если станет возможным не OEM-производство, а собственное, то значительно расширятся возможности для выхода на различные сферы бизнеса. Туризм, марины, яхты, сёрфинг - это тоже перспективно, но также мы планируем бизнес по диверсификации за счёт внедрения IT в сферы путешествий и образа жизни.

Мне было очень непривычно смотреть, как он лил слова без запинки, словно выучил или приклеил их ко рту. Механический, лишённый эмоций тон можно было бы счесть профессионализмом, но проблема была в том, что я слишком хорошо знал: он вёл себя холоднее, чем было нужно.

– В долгосрочной перспективе, когда будет запущено несколько проектов, мы планируем нанять команду разработчиков. Не фулл-стек*, а с разделением по областям.

*Фулстек - это разработчик, который умеет делать и фронтенд, и бэкенд. То есть он может работать и с тем, что видит пользователь на сайте, и с серверной частью, базой данных и логикой приложения. Проще говоря, это универсальный веб-разработчик, который способен собрать проект почти целиком сам.

Новенький студент насторожился и проявил интерес. Он активно отреагировал, сказав, что обычно все хотят нереальных фулл-стеков. Со Хан Гон лишь слегка усмехнулся, не давая никакого ответа.

– Поэтому мы решили запустить приложение в преддверии расширения бизнеса. Я объяснил руководителю Ли только общее видение, а все детали полностью доверил ему, и не думал, что он так быстро всё завершит. Когда узнаёшь его поближе, часто удивляешься. И выпивает он тоже хорошо.

Я встал с места с серьёзным видом.

– Тогда я сначала объясню основные вкладки функций.

Со Хан Гон, который наклонил голову в сторону экрана, пробормотал:

– Из-за света плохо видно. Я подойду туда и посмотрю.

Он обошёл стол и, встав у меня за спиной, наклонился к экрану ноутбука.

– Показывайте.

От голоса и присутствия, ощущаемых на плече, у меня выпрямился позвоночник. Когда я собирался начать объяснения, Со Хан Гон задал вопрос:

– Вам жарко? Открыть окно? У вас уши красные.

Когда Чо Ын Ман попытался встать, Со Хан Гон быстро широким шагом подошёл к окну.

– Я сам.

Повернув ручку окна и открыв его наружу, он вернулся на своё место. Под теплом его тела, расположившегося прямо у меня за спиной, я закончил краткое объяснение.

– Я вкратце объяснил ключевые моменты, ну а тестирование в реальном времени нужно провести самостоятельно.

Несмотря на мои слова, Со Хан Гон не вернулся на своё место. Он приблизил лицо к монитору и листал слайды презентации вперёд. Всё его тепло полностью прильнуло к моему затылку и плечам. Не имея возможности нормально выдохнуть, я стиснул зубы от его назойливых проделок.

– Мне нравится. Интуитивно понятно, и имидж компании сразу чувствуется.

Руководитель отдела логистики, который вертел в руках телефон, кивнул и оценил.

При этих словах Со Хан Гон выпрямился, вызвав лёгкое дуновение. Он стоял как вкопанный у меня за спиной, скрестив руки на груди, и повернул голову в сторону экрана.

– Согласен с руководителем отдела логистики, мне тоже нравится. Мы довольны, так что, думаю, можно передать в отдел маркетинга на окончательное утверждение. Но есть одно «но». Я хотел бы детально проверить базу данных. Я знаю, что проектированием структуры занимался руководитель Ли, а кто отвечал за непосредственное построение?

За бэкенд и работу с базами данных отвечал новенький студент. Он посмотрел на Со Хан Гона снизу вверх глазами, спрашивавшими: откуда он это знает? Я, честно говоря, тоже удивился по той же причине. Меня удивило, что он помнил, как я рассказывал о новеньком студенте. Чо Ын Ман, который был просто наблюдателем, с интересом ждал, что будет дальше.

– Я бы хотел детально проверить. Не могли бы вы до завтра прислать мне краткое описание содержимого таблиц и методов обработки данных? Без необходимости в точных входных значениях, просто кратко. Отправьте, пожалуйста, на мою почту, указанную на визитке.

Разработчик знает: это не тот объём информации и классификации, который можно объяснить вкратце.

– Думаю, руководитель команды не сможет, потому что со мной у него будет отдельный разговор по дизайну.

Со Хан Гон провёл чёткую границу в распределении обязанностей. Не иначе, как в самолёте он ломал голову, как бы ему досадить, вот и придумал.

Новенький студент, которому внезапно поручили хлопотное дело, выглядел озадаченным. Но, видимо, его зацепили слова о планах найма разработчиков, поэтому он не смог сразу отказаться.

Пока Со Хан Гон шёл на своё место, студент тихо позвал меня.

– Вон-а, это…

Слова, которые достигли моих ушей, не могли не достичь и его.

– Если вам есть что сказать, можете сказать прямо мне. До завтра вам будет сложно?

В кончиках пальцев, опиравшихся на стол, чувствовалась сила, давящая на столешницу.

Когда новенький студент замялся, говоря, что нет, следующий вопрос Со Хан Гона был адресован мне.

– Руководитель команды, не могли бы вы провести со мной отдельное совещание?

– Думаю, сейчас у меня нет времени.

На застывшем лице Со Хан Гона появилась улыбка. Но у меня, в свою очередь, не было желания покорно следовать за ним. Он с добродушным видом принял мой отказ.

– Хорошо, я свяжусь с вами отдельно. Тогда, если нет больше вопросов, будем заканчивать?

– Да!

Попрощавшись, звуки шагов без сожаления покинули помещение. Я начал беспокоиться в опустевшей комнате. Голоса членов команды, переговаривающихся между собой, воспринимались лишь как фоновый шум, не доходя до сознания. Место для совещаний, на котором ещё минуту назад сидел Со Хан Гон, выглядело непривычно, и я несколько раз моргнул. На светло-коричневом столе осталась забытая им ручка.

С недовольным лицом я закрыл ноутбук и выключил проектор. Чо Ын Ман, смотревший в окно, обернулся ко мне.

– Белая машина - это, наверное, директора? Он быстро уехал.

Новенький студент, которому внезапно поручили хлопотное дело, просил помощи у всех. Он и сам прекрасно понимал, что это пустая трата времени. Это было невозможно для того, кто не проектировал. Оставив его крики отчаяния позади, я встал. На вопрос Чо Ын Мана, куда я, ответив «родители приехали», я уже собрался выйти из семинарской, но в итоге остановился перед дверью.

Хотя меня и раздражал этот факт, но я не мог просто пройти мимо. Я поднял ручку, забытую Со Хан Гоном, и положил в карман. На кончике ручки был едва заметный след от укуса.

Выйдя из здания Центра сотрудничества, я дошёл до ворот университета. Вес сумки-шолдера с ноутбуком давил на плечо. Отсутствие сообщений и звонков в телефоне вызывало смутное беспокойство. Это было странное чувство - он разозлился, а переживаю я.

В тот момент, когда я, вспомнив его усмешку на мои слова, попытался выбросить эти мысли из головы, прямо рядом с тротуаром раздался звук грубо шаркающих шин.

– Похоже, ты спешишь, подвезти? Ты куда, домой?

Я ускорил шаг и сделал вид, что не слышу. Голос неотступно следовал за мной.

– Мне тоже в ту сторону.

В конце концов, когда я отошёл в сторону тротуара, подальше от машины, Со Хан Гон резко вывернул руль. Послышался странный звук - шины переехали высокий бордюр. Остановившись, я огляделся по сторонам с недовольным лицом, и машина прижалась прямо ко мне. Прохожие, хмурясь из-за внезапно выехавшей на тротуар машины, проходили мимо меня.

Оглянувшись, я увидел, что какой-то прохожий фотографирует номерной знак на телефон. Это зарегистрируется в приложении для жалоб, и, вероятно, выпишут штраф.

– Теперь штраф выпишут, молодец.

Мужчина, сидевший на водительском сиденье, опершись локтем на спинку и наклонившись ко мне, выглядел так, будто ему всё равно.

– Я же говорю, я в любом деле хорош.

– Я не сяду. Даже если у тебя и были подозрения на слёжку, я отвечал на звонки охранника, и охранник сказал, что слежки нет. Не хочу садиться в машину того, кто злится и насмехается на совещании из-за того, что я немного выпил.

– А ручку того, кто так себя ведёт, ты подобрал?

Я сунул выглядывающий кончик ручки обратно в карман, и меня осенило. Неужели он специально оставил её? Я уставился на него ещё более острым взглядом, а Со Хан Гон, с ещё более невозмутимым видом, протянул ладонь. Из этого жеста я смог извлечь утвердительный ответ.

Во мне нарастало чувство протеста, я развернулся и пошёл вперёд. Машина, наполовину стоявшая на тротуаре, в таком уродливом виде продолжала следовать за мной.

– Съезжай, ради бога! Ты же умеешь обходить закон!

Медленный звук шин заглушал мои слова, машина продолжала ехать рядом.

В Австралии было то же самое, и мне не нравилось, что он считает сам факт моего опьянения ошибкой. Если вчерашний случай настолько испортил ему настроение, то как же мне теперь жить в обществе?

– Я знаю, что тот сукин сын, который нажрался, безобразничал и переходил на «ты», не стоит моего внимания. Но, чёрт возьми, когда я увидел его рожу, я просто не мог сдержаться!

Со Хан Гон прервал мои мысли неожиданными словами.

– От одной мысли, что этот ублюдок, типа прибедняясь, обнимал тебя за плечо и дышал тебе в шею, у меня кровь закипает.

Его голос становился всё ниже и злее, он, казалось, вот-вот готов был схватить его за грудки.

– Я приехал, думая, что раз мы не виделись несколько дней, то встретимся с улыбками. Но в итоге вышло всё совсем не так, как я хотел. Когда я смотрел на тебя я только и думал, что этот мудак прилипал к твоей шее или дотрагивался до ушей. Или обнимал тебя за руку, и этот запах я тоже чувствовал. Я прямо видел всё это!

К тому времени и я остановился, и машина стояла на месте. Со Хан Гон тяжело вздохнул и уставился на меня.

– Я не такой подлый, как ты думаешь. Просто рядом с тобой я ничего не могу поделать.

Усталая голова скрипела, как проржавевший велосипед.

– Я понимаю, о чём ты, но это не то, что ты думаешь.

– Ну, конечно. Если бы это было то, что я думаю, я бы сразу прилетел.

Собеседник мягко поторопил меня, пожимающего плечами с видом «неужели бы я дошёл до такого».

– Быстро иди домой, что ты делаешь в такое время?

– Это ты что делаешь? Я вынужден, потому что мне нужно закончить приложение к следующей неделе.

– Ну, не настолько срочно же. Тебе что, отдел маркетинга сказал сделать к этому времени?

– Нет, просто я подумал, что эффект от разработки будет больше, если выпустить приложение до твоей встречи по привлечению инвестиций.

Со Хан Гон не стал спорить с моими словами. Вернувшись домой, я ещё раз позвонил по видеосвязи и лёг спать.

Остался всего один день до возвращения Со Хан Гона. Всё равно, даже если я пойду домой, я буду спать один в кровати, поэтому сегодня я снова работал до утра. Когда я сказал, что с завтрашнего дня буду занят подготовкой к презентации для проверочной комиссии и у меня нет выбора, никто не возражал против такого напряжённого графика.

В глазах было сухо и жгло, как будто туда попала пыль. Ночью в университете наступала тишина, равная по величине дневной оживлённости. Дверь была приоткрыта, чтобы выпустить жар от ноутбуков и установок, и через эту щель узкой полоской просачивался свет. Свет люминесцентных ламп рисовал преломлённые прямые линии в тёмном коридоре.

Примерно в два часа ночи первая завершённая версия прошла финальное внутреннее тестирование команды. Все функции работали правильно, тесты на разных операционных системах также были завершены. Мелкие детали дизайна мне оставалось доработать дома. Четверо мужчин, лица которых были покрыты усталостью, зааплодировали.

– Все отлично поработали. В течение 2-3 дней получу подтверждение от заказчика. А пока можете немного отдохнуть.

Как только я произнёс эти слова, напряжение, длившееся больше десяти часов, спало. Боясь расстройства желудка, я почти не ел ни завтрак, ни обед, пил только кофе и сок. Кажется, я особенно нервничал, думая, что нельзя поддаваться эмоциям перед членами команды. Так или иначе, когда я понял, что вышел из всего этого психологического напряжения, усталость навалилась с опозданием.

– Алкоголь… Соджу «Goodday», «Jinro is back», холодное, «Chamisul Fresh», «Cheongha», фруктовое соджу, макколли со льдом… - Чо Ын Ман откинулся на спинку стула, запрокинув голову.

– Это ведь надо отметить, правда?

Я тоже подумал, что раз заставил их мучиться два дня подряд, то нужно их хоть чем-то угостить.

– Я угощаю, может, по одной?

– Руководитель, я вас люблю! Уважаю! Беру с вас пример!

Чо Ын Ман, шумно отодвинув стул, вскочил и с огромной скоростью закрыл ноутбук и собрал вещи. Другой участник команды задал риторический вопрос:

– А на карту магистратуры это не списать? Впрочем, даже если бы и захотел, ассистента нет.

– Может, спросить у заказчика, не может ли он устроить нам банкет?

Когда я пошутил, люди пришли в восторг. Истина о том, что выпивка за чужой счёт слаще, чем за свой, не знает ни возрастных, ни временных границ. Решили пойти в китайский ресторан, который работает до утра.

– Хлопнем по стаканчику байцзю и завалимся спать! — бодро воскликнул новенький студент.

По дороге я отстал от остальных и позвонил Со Хан Гону.

Он опять не спал в это время. Сказал, что читает предложение о совместном предприятии, присланное инвестиционной трастовой компанией, и изучает всякое. Усталым голосом он несколько раз выругался, но на банкет согласился. Сказал после оплаты прислать чек. Равнодушным голосом он спросил даже место проведения банкета, список участников, предполагаемое количество выпитого и предполагаемое время окончания.

– Завтра у нас совещание, и все устали, так что, наверное, быстренько выпьем по одной и разойдёмся.

– Ну и хорошо. Только в этом случае я тебя отпущу.

Услышав его голос, лишённый игривости, я понял, что ему не совсем всё равно. Мы собирались закончить за час, поэтому охранник решил подождать в соседнем переулке. Перед тем как повесить трубку, Со Хан Гон предпринял внезапную атаку.

– Последняя подсказка. 500 миллионов.

– 500 миллионов?

Не успел я собраться с мыслями, как вклинилось желание.

– Желание. Ты садишься на меня сверху и страстно целуешь. Сосёшь мои губы, пока не задохнёшься.

Я применил тактику полного игнорирования. Моё сердце колотилось как бешеное, но мне не хотелось верить, что это из-за того, что сказал Со Хан Гон. Я рационализировал это, списав на сильную усталость.

Просто так, я позвал: «Хан Гон-а». Он ответил: «Ага». Я поднял глаза - на мутном ночном небе сегодня была луна с гало. Свет редких уличных фонарей в кампусе тоже рассеивался в лёгком тумане.

– Хан Гон-а.

– Ага.

– Хан Гон-а.

– Ммм.

Его низкий голос согревал где-то в глубине груди. Затем я выдал нелепую фразу:

– Почему ты не спишь?

– Так соскучился по мне, что не терпится? Господин магистр.

Откуда он узнал? Меня поймали даже на том, что я хотел украдкой улыбнуться.

Закончив разговор, я присоединился к остальным. Пока шёл, я складывал подсказки. «500 миллионов» денег, через «брокера», устроили «ловушку». Как-то так?

Сидя за столом и участвуя в шумном разговоре, я то и дело опускал взгляд и погружался в горькие раздумья. Неужели он действительно должен был в одиночку взвалить на себя такой опасный процесс? Я понимаю, что нужно было скрывать, на случай если что-то пойдёт не так, но неужели нельзя было хоть немного рассказать? Мне было досадно и горько из-за того, через что ему пришлось пройти одному.

«Всё самое крутое хочет делать сам».

Я успокаивал перегорающее сердце алкоголем.

Возможно, сама по себе ошибка была в выборе алкоголя. В последний раз, когда я смотрел на часы, они показывали половину пятого утра. Я сбился со счёта, сколько раз мне звонили по очереди Со Хан Гон и охранник.

На столе накопилось шесть бутылок байцзю - китайской водки. Не имея возможности уйти из-за оплаты, я застрял, приговаривая «ещё по одной», и вот так дотянул до этого времени. Мне было нехорошо, я выпил всего несколько рюмок и перестал, но другие члены команды - нет. Новенький студент, которого я считал любителем выпить, рухнул на стол и откровенно храпел, а Чо Ын Ман, уткнувшись лицом в стол, бушевал.

– Если доверять людям… так тяжело, а? Как вы все вообще живёте? Как вы живёте? А?

Казалось, он не замечал лежащего без сознания новенького. К довершению всего, участник команды, который вышел принять звонок, написал в групповой чат, что внезапно опьянел и ушёл домой. В одночасье я оказался в ситуации, когда должен был один заботиться о двух пьяных. Я поднял Чо Ын Мана, который ещё мог держаться на ногах.

– Давай сначала отправим Ин Гён хёна. Посадим его в такси вместе.

Чо Ын Ман, согласившись, встал, но, пытаясь поднять новенького, понял, что это ему не по силам, выругался и, прислонившись к стене, опустился на пол.

– Хённим. Ли Вон хён.

– Что?

– Ты когда-нибудь был в аду недоверия, когда не можешь доверять людям и не можешь любить? Если так трудно верить, то как же жить дальше?

– …

Я не знал, что когда он полностью напьётся, его привычкой станет повторять одно и то же. Нечего было делать, я отправил SOS охраннику. Мы с охранником посадили Чо Ын Мана, который утверждал, что он в своём уме, в такси.

Следующим был новенький студент, который мирно спал. Пока я переживал, как же его перенести, охранник взял стакан с водой со стола и плеснул ему в лицо.

– Просыпайтесь!

Он не просто плеснул, а хлестнул с силой и скоростью. Студент широко раскрыл глаза и быстро замотал головой. Мы с охранником поддерживали его с двух сторон, но он всё время спотыкался и терял равновесие, из-за чего я несколько раз падал вместе с ним. Он всё извинялся:

– Ах, правда извините. Я обычно крепок к байцзю, но сейчас, правда, прошу прощения, Ли Вон. Хённим, прости, Вон-а. Я же тебе как брат, говорю. Брат ре-а-ально! В следующий раз не буду так безобразничать.

Несколько раз мы падали на пол, и мои брюки покрылись пылью. Пока мы шли эти несколько сотен метров, студент то засыпал, то просыпался. Охранник сказал, что подвезёт его до дома. Усаживая его на пассажирское сиденье, я коротко пошутил охраннику:

– Пьяные действительно тяжелее, серьёзно.

– Хённим, вы тоже, кажется, пьяны… Нет, не пьяны. Садитесь, хён.

Мне показалось, он только что сказал, что я пьян. Но я же говорил отчётливо, не запинаясь, и человека поддерживал. Наверное, охраннику показалось.

– Я не пьян.

– Да, да. Поздно уже, давайте быстрее поедем и спать!

Как только я зашёл домой, я побежал в ванную и встал перед зеркалом.

– Я правда не пьян.

На следующее утро я проснулся по будильнику и увидел, что свет в ванной горит. Один ботинок, который я вчера носил, валялся в гостиной.

– Всё-таки был пьян.

Это был алкоголь крепостью под 40 градусов, плюс я устал, поэтому, наверное, опьянел быстрее обычного. Но так как я выпил умеренно, похмелья не было, и в желудке и в голове было чисто.

Сегодня приедет Со Хан Гон. С самого утра он слал мне сообщения с напоминанием о желании.

[Маркер захватил, готовься писать имя]

Я довольно долго думал, что надеть. Это была встреча с представителем компании-заказчика, и я тоже, как-никак, руководитель проекта. Нельзя же было надевать что попало. Прежде всего я надел трусы кремового цвета и, подумав, выбрал тренч. В светло-сером тренче поверх чёрного свитера, с чёрными часами и ремнём я выглядел официально. Хотя из-за нескольких дней тяжёлой работы белки глаз были не очень ясными, волосы я уложил аккуратно.

[Сажусь в самолёт]

[Готов есть «Ментос»]

Судя по сообщениям, он, кажется, не злился по поводу затянувшейся пьянки. То, что он ничего особо не говорит, означало, что он не придаёт этому большого значения. Возможно, охранник не стал рассказывать о мелочах.

Я поел супа, чтобы опохмелиться, и почистил зубы. Поправил тренч и пил кофе, когда раздался звонок.

– Да, я в аэропорту. Еду с руководителем отдела логистики.

Местом встречи я арендовал семинарскую комнату в Центре сотрудничества. Когда время приблизилось, у меня без причины участился пульс и стало жарко. Пока я настраивал презентацию, снова раздался звонок. Время встречи приближалось. Члены команды, снова запустив приложение, хвалили себя, что оно идеально, и шутили.

Я вышел из семинарской и ответил на звонок. Казалось, что звук шагов на том конце провода шёл прямо ко мне.

– Я почти пришёл. Даже если захочется сразу наброситься и повалить, не подавай виду.

– Кому это? Мне?

– Да. Когда ты возбуждаешься, у тебя краснеют уши, так что будь осторожен.

Вернувшись на место, я всё время поглядывал в сторону двери. За длинным столом переговоров царило лёгкое напряжение. Вскоре раздался звук прибывшего лифта, и послышались громкие шаги.

На стекле вверху отразился высокий силуэт, и раздался стук. После секундной тишины ручка повернулась. Широкий, плоский носок лофера, вошедшего в открытую дверь, блестел. Двое мужчин, поприветствовав нас, вошли.

– Здравствуйте!

От знакомого аромата, коснувшегося меня, уши, как он и говорил, уже начали гореть.

Все встали и тепло поприветствовали друг друга, а Со Хан Гон первым достал визитки и раздал каждому. Мне он не протянул визитку, а лишь слегка улыбнулся. Короткое мгновение, когда наши взгляды встретились, показалось очень долгим.

Мы с Со Хан Гоном и руководителем отдела логистики сели друг напротив друга во главе стола. Новенький студент первым завёл светскую беседу.

– Это нам нужно было приехать в офис компании, а вы пришли сюда, это…

– Конечно. Мы пропустили стартовую встречу, потому что были заняты, так что нам и следовало приехать, хотя бы чтобы извиниться. К тому же, нам было приятно посмотреть на университет.

Его вкрадчивый тон сопровождался живым взглядом. После нескольких слов для разрядки обстановки напряжённая атмосфера постепенно смягчилась.

– Ах, я слышал, вы вчера хорошо погуляли. Все в порядке? Я думал перенести встречу, но из-за расписания это было совершенно невозможно. Не перетрудились?

Со Хан Гон с добродушным видом сказал ещё одну фразу смеющимся людям.

– Говорят, был даже один человек, который отключился и получил водой в лицо. С китайским алкоголем нужно быть осторожнее. Он коварный.

– О? Как…

Когда удивлённый Чо Ын Ман спросил, Со Хан Гон, достав ручку из внутреннего кармана пиджака, ответил:

– Слышал от нашего руководителя команды Ли Вона.

Взгляд, направленный на меня, был дружелюбным. Я тоже быстро нацепил деловую улыбку.

Почему он в одиночку взял на себя эту обязанность, будто она была только его? У меня вырвался обиженный тон, который мог уловить только Со Хан Гон.

– Почему не сказал?

– Я и сам понятия не имел, как всё обернётся. Это было для меня своего рода крупным пари. Я хотел рассказать, когда уже всё закончится хорошо. К тому же ты был так занят, а я хотел спокойно поговорить. Так что раз дело уже кончилось, ничего срочного в этом нет.

Чем больше я слушал, тем сильнее становилось любопытство. Пока я думал, на каком основании требовать ответа, мой взгляд на мгновение потерял фокус и устремился в угол экрана. Со Хан Гон, с таким видом, будто пытался разглядеть мои глаза, вглядываясь в маленький экран, вскоре спросил:

– О чём думаешь?

– Так, ни о чём.

– Покажи губы.

Делая вид, что не слышу, я принялся ёрзать, поочерёдно поднимая и опуская то левую, то правую ногу.

– …Охранник сказал, что ты слишком остро отреагировал.

– Может быть.

По его взгляду невозможно было понять, согласен он или нет. С этим взглядом он снова спросил:

– Хочешь узнать?

В нём чувствовалась хищная натура, не желавшая упускать возможность. Мне хотелось сразу отрезать «нет», но было слишком любопытно. Может, он внедрил шпиона, как в кино? Подкупил кого-то из членов группировки? Мне хотелось знать, не было ли это опасно, и пусть и с опозданием, но разделить с ним ответственность. Колеблясь с ответом, я высунул лицо из-под рук и подпёр подбородок.

– Вау, реально трудно увидеть даже одну твою губу.

Со Хан Гон приподнялся и откинулся на кровати. На экране его переносица стала ближе, чем раньше. Когда я ничего не ответил, его лицо на экране телефона оживилось ещё больше. Это было заметно даже при не очень хорошем качестве.

– Если хочешь узнать, исполни одно желание.

– Нельзя просто так рассказать?

– Так будет неинтересно.

– Вечно у тебя эти желания.

Когда я покачал головой, Со Хан Гон, совершенно не обратив на это внимания, продолжил.

– Каждый раз, когда будешь исполнять желание, я буду давать подсказку.

– Ну…

– Подсказка первая. Голодные и жаждущие часто не замечают ловушки за спиной.

Не успел я отказаться, как он выдал подсказку. Это был обходной манёвр и торговая уловка. Стратегия, когда сначала дают товар, чтобы покупатель был вынужден заплатить. Мой взгляд скользнул к здоровой коже под слегка распахнутым халатом. Его кадык двигался и вибрировал.

– Ну, теперь желание. Положи телефон и покажи мне задницу.

Он приподнял уголки губ с невинным видом и улыбнулся. Я, с перехваченным дыханием, уткнулся лицом вниз. Из меня вырвался смех, как побег от реальности.

– Не хочу.

– Ох чёрт, упрямишься? Ну, упрямься, посмотрим.

– ...

– Быстрее. Положи телефон и повернись, говорю.

– Что ты собираешься делать?

– Что? Естественно, велю спустить штаны.

Когда ты далеко, упрямиться гораздо легче. Увидев, как я, словно дразня его, поворачиваюсь на бок и поднимаю телефон, Со Хан Гон сменил позу. Он положил телефон, опёрся рукой на кровать и посмотрел в камеру сверху вниз. Казалось, что я, лежащий, и он, смотрящий в объектив сверху, будто сцепились в постели внутри плоского экрана.

– Весь день без тебя, так хочу тебя потрогать, что просто схожу с ума.

Мой взгляд скользнул в щель распахнутого халата, которая стала шире, чем раньше. Его глаза, напротив, обыскивали мои уши и шею.

– За то, что упрямился, потребую за подсказку вдвойне.

Со Хан Гон раскрыл свои истинные намерения, только когда мы вернулись из Голд-Коста. Я вспомнил его улыбку, когда он говорил, что ни за что не возьмёт с меня деньги за поездку. Сказал, что это было его давним желанием, и если я его уважаю, то должен с радостью согласиться. Только после долгих уговоров, несколько раз прочистив горло, я смог дать тот ответ, который он хотел.

Тогда он вёл себя так щедро, а теперь изо всех сил пытается вытянуть одно желание - это было смешно. Если бы он был рядом, я бы не выдержал и, наверное, врезал бы ему. Глядя в его глаза, прозрачно сияющие озорством, я задал бесстыдный вопрос.

– Когда дашь следующую подсказку?

– Когда будешь задыхаться от нетерпения.

Увидев, как я тру заспанные глаза и усмехаюсь, Со Хан Гон, не стал продолжать свои шалости и закончил разговор. Я так и заснул в той же позе, оставив свет включённым во всём доме.

С самого утра пришлось воспользоваться пластырем. Накручивая лейкопластырь на палец, я с горечью цокнул языком. Джи Сик, которая с тех пор, как мы переехали в этот дом, точила когти только о когтеточку, сегодня, пока я ел, покусилась на мой ментальный склад.

Когда я ел один за столом, я услышал звук падения лёгкого предмета на пол и сразу всё понял. Когда я зашипел, пытаясь её отругать, Джи Сик, с видом, будто выражает недовольство, сильно толкнула витрину и убежала. Оставив на полу звук ударов острых когтей, она быстро убежала, в мгновение ока пересекла гостиную, вбежала в спальню, запрыгнула на кровать и разворошила одеяло.

Ясно, что она радуется отсутствию Со Хан Гона. С недовольством поглядев на Джи Сик, сидящую на кровати, я зашёл в комнату. Когда я убирал упавшие вещи, меня подгоняла мысль, что охранник ждёт, и я, не глядя толком, поднимал их и поранил кожу об уголок ящика стола. Всего лишь содрал крошечный кусочек кожи, но пошла кровь.

Но проблема была не в этом. Синей ручке Monami, валявшейся на полу, был нанесён урон. Когда Джи Сик толкнула витрину, упавшие настенные часы повредили её. Посередине корпуса ручки осталась чёткая вмятина.

– Эх.

Я вымыл руки, вытащил салфетку из коробки на барной стойке, обмотал палец и взял ручку Monami. Эта ручка старше Джи Сик. Увидев, что любимая вещь повреждена, я разозлился.

– Сегодня нужно быть осторожнее.

И то, что повредилась ручка Monami, и то, что с самого утра пошла кровь, - всё это было неприятно. Учитывая, что ещё были разговоры о слежке, мне было тем более не по себе, но только когда началась лекция, я понял. Всё это было предзнаменование несчастья, которое со мной произойдёт.

Не успело занятие начаться, как заведующий кафедрой произнёс эти слова.

– Э-э-э, Ли Вон. Наш студент Ли Вон, пусть он выступит третьим докладчиком в день проверки комиссии. Хорошо? Всё-таки этот проект у него масштабный. Да?

В тот момент, когда я увидел морщины на широком лбу заведующего, я всё понял. Утреннее происшествие было предзнаменованием этого. И не было там никакого намёка «берегись слежки». Я снова горько усмехнулся, глядя на пластырь на указательном пальце. Что толку отказываться или возражать?

– Да, - ответил я и незаметно для остальных нахмурился.

Помимо того, что меня заставили быть докладчиком, было ещё одно неприятное событие. Вдруг в аудиторию ввалились несколько пожилых мужчин и двое молодых в очках. Они наблюдали за занятием и беседовали с заведующим. Минут через десять, когда они вышли, заведующий с довольным видом похвастался:

– На этот раз я помог компании директора Кима привлечь инвестиции. Масштаб - 2 миллиарда вон, 2 миллиарда.

Похоже, они собирались заняться проектом с использованием технологий глубокого обучения вместе с бывшим однокурсником, которого он переманил за большие деньги, и развернулись довольно широко. То, что заведующий кафедрой так активно помогал частной IT-компании привлечь инвестиции, выглядело небескорыстным. Меня осенило, что, возможно, для заведующего и Ким Бён Вана эта магистратура была лишь средством для такого заработка.

И как назло, эта сумма была больше, чем инвестиции, которые Со Хан Гон привлёк на первом этапе. Вспомнив, как Ким Бён Ван с самого начала семестра выглядел расслабленным, я поморщился. Не пытаясь поправить насупленные брови, я сосредоточился на книге.

Чо Ын Ман тоже во время перерыва молчал дольше обычного. Раскачиваясь на стуле со скрещенными руками, он вдруг сказал:

– Кстати, хённим, вы знаете? Возможно, наше приложение станет хитом и мы обойдём ту компанию?

Я взглянул на него - Чо Ын Ман пылал решимостью с крайне недовольным лицом. Убедившись, что он думает о том же, о чём и я, Чо Ын Ман, стиснув зубы, сказал:

– Я правда хочу победить этого ублюдка.

Моё предположение оказалось верным. Наши мысли совпали на 100%.

Как раз в этот момент пришло сообщение от клиента по проекту. Как только я открыл окно сообщений, я тут же перевернул экран и огляделся по сторонам. Нужно было тайком закрыть окно, чтобы никто не увидел.

[Подсказка 2: Брокер]

[Желание: Написать на груди моё имя перманентным маркером]

Если Со Хан Гон заключит договор о совместном предприятии с той инвестиционной трастовой компанией, которая недавно вышла на него, и подтвердит экспортный контракт, то, возможно, ему удастся привлечь инвестиции в размере 6 миллиардов.

Я всегда привык сдаваться, и мне было так удобно. Я слепо верил, что в этом и есть житейская мудрость. Я никогда не испытывал желания конкурировать, наступая на кого-то. Но даже у меня на этот раз появилось желание. Двадцатидевятилетний Ли Вон захотел кого-то победить. «Этого ублюдка я должен победить. Я правда хочу этого».

Большая цель отняла у меня потребность во сне и стабильности. Появилась новая цель - выпустить приложение до встречи с инвесторами. Когда приложение будет завершено, множество пользователей смогут легко получать информацию обо всех магазинах и продуктах "Kkang BEER", а также активно участвовать в акциях. Главная идея заключалась в том, чтобы одновременно предоставлять информацию и обеспечивать участие.

Из-за того, что дедлайн был перенесён на более ранний срок, наша команда осталась в лаборатории до утра, снова и снова утверждая и внося правки.

– У-у, умираю! Нам же завтра ко второй паре.

– Может, закончим и все переночуем у меня дома? Всё равно осталось всего несколько часов.

Новенький студент предложил осипшим голосом. Чо Ын Ман отказался, сказав, что его дом близко, а другой участник команды согласился. Поскольку дел оставалось ещё много, и мне было неловко перед охранником, который ждал неизвестно сколько, я на мгновение задумался. Поняв, что решать одному не стоит, я позвонил по видеосвязи. В тёмном и мрачном коридоре раздались гудки.

– Да, что такое? Собрался раздеваться и писать моё имя?

Со Хан Гон не спал. На столе в номере был включён ноутбук, а на бумаге рядом виднелись следы его корявого почерка.

– Нет. Просто мы всё ещё работаем в университете, и неизвестно, когда закончим. И тот хён, о котором я говорил, предложил переночевать у него… Он говорит, что его дом рядом.

– Ну и?

– И охранник ведь не может спать, потому что ждёт меня. Вот я и подумал, может, так и сделать.

– Нет. Насчет Кан Са можешь не волноваться. Как закончишь, позвони и он тебя заберёт.

Лицо, с которым он резко оборвал разговор, выглядело уставшим. Глаза были налиты кровью, голос тоже был ужасным. Увидев его таким, я не смог больше настаивать.

– Хорошо.

Поставив телефон на стол, Со Хан Гон резко встал, потянулся и спросил.

– Так кто это предложил? Позвал к себе домой?

– Тот студент хённим, новенький.

– Говоришь, все идут?

– Нет, кроме Чо Ын Мана. Говорит, его дом рядом.

Понимающе кивнув и промычав "ммм", Со Хан Гон приблизился к камере и швырнул ручку, которую держал, на стол.

– Как вернусь, сразу заеду, так что назначь встречу на послезавтра днём. Мне нужно посмотреть на лицо этого ублюдка.

Ночь, утихшая после песчаной бури, окрасившей небо в красный, была такой тихой, что Сану пришлось вспоминать, где он находится.

Тепло, окутывавшее всё его тело, исчезло, оставив после себя холод.

Сан быстро понял, что это комната для свиданий, и осмотрелся. На месте, где лежала его верхняя одежда, было пусто.

Чан Ха Гю нет.

Казалось, что сердце сейчас было готово остановиться.

Сан поспешно поднялся с места, устланного одним старым одеялом. Он уже собирался вскочить, как вдруг увидел спину Чан Ха Гю, сидящего за столом и склонившего голову.

Он выглядел таким одиноким и полным страданий, что Сан не мог заставить себя позвать его.

Даже не хватало смелости подойти. Казалось, если прикоснуться, он исчезнет.

Чан Ха Гю почувствовал его присутствие и обернулся.

Сан смотрел на него растерянно.

Тот, подавив непроизнесённый вздох, поднялся, словно с трудом сбрасывая с плеч сковывающие кандалы. В следующий миг он твёрдыми шагами подошёл и сел рядом с Саном.

– Когда проснулся? А я думал, ты спишь.

Странно.

В этот миг Сану вдруг захотелось разрыдаться. Зябкость комнаты для свиданий с мигающей лампочкой в потолке задела где-то внутри больное место. Его охватил необъяснимый страх. Он чувствовал ужас и тревогу, словно увидел тайну, которую тот пытался скрыть.

С другой стороны, его душила жалость к собственной беспомощности, ведь он мог лишь наблюдать за страданием, которое Чан Ха Гю пытался переварить в одиночку, не в силах ему помочь.

Чан Ха Гю поспешно обнял расстроенного Сана. Гладя его волосы, он извинился.

– Прости, что напугал. Не спалось, вот и встал ненадолго. Я думал, ты спишь…

Чан Ха Гю уложил Сана и лёг рядом.

Сан сильно корил себя за то, что оставил его одного, хоть и ненадолго.

– Прости. Я уснул.

– Ты просто очень устал. Я в порядке, так что поспи хоть немного.

– Нет. Я совсем не хочу спать. Хочу ещё поговорить с тобой.

После того как начальник тюрьмы разрешил им провести ночь вместе, они много разговаривали, пока Сан ненадолго не уснул.

Новости за прошедшее время, через какие трудные моменты каждый из них прошёл после расставания, - иногда легко, словно речь шла о ком-то постороннем, а иногда, захваченные атмосферой, серьёзно. Эти три года разлуки они заполнили бесконечными разговорами, обменом взглядами, а также поцелуями и ласками.

Сан, лёжа в объятиях Чан Ха Гю, смотрел на него снизу вверх.

Желая согреть тело, охлаждённое ночной температурой, он засунул руку под его одежду и по очереди гладил грудь и спину.

Проводя под лопаткой. Выступающая кожа коснулась кончиков пальцев. Это был шрам.

Чан Ха Гю, почувствовав, как кончики пальцев Сана осторожно исследуют то место, подумал, что именно благодаря этому шраму он сейчас держит Сана в объятиях здесь.

Для Сана этот шрам тоже был связью, которая их объединила.

– Ты знаешь, что с ним произошло? Он всё ещё жив?

Сану даже не хотелось произносить имя Чхве Чоль Рёна.

– Он совершил столько ужасных поступков…

Чан Ха Гю обнял его голову так, что Сан не мог видеть его лицо.

– Он здесь.

Сан вздрогнул.

– Ах, значит, этот человек опять тебя!…

Чан Ха Гю посмотрел на приподнятую голову Сана и сказал, что всё в порядке.

После того как Чан Ха Гю и Чхве Чоль Рён были вместе отправлены в 13-й специальный лагерь, они вместе были переведены сюда, в эту тюрьму.

Центральное управление исполнения наказаний, чтобы заключённый, внесённый в чёрный список и классифицированный как уровень «Ра», не наращивал своё влияние в одном исправительном учреждении, постоянно переводило его в другие места.

Услышав, что Чхве Чоль Рён всё ещё с Чан Ха Гю, Сан забеспокоился не на шутку.

Чан Ха Гю, прочитав его мысли, притянул Сана ещё ближе и предложил поговорить о другом. Эта ночь была слишком коротка, чтобы говорить о ком-то, кроме них двоих.

Сан спросил:

– Ты говорил, что в родном городе живёт дедушка? А другие родственники?

– Отец был кадровым военным, мать - учительницей. Отец умер до моего ареста, мать - когда я был маленьким. В школьные годы жил в общежитии, а с дедушкой совсем немного пожил в родных местах, когда был очень маленьким, а потом расстались и с тех пор не виделись.

– Ах, а братья, сёстры?

– Я один.

Чан Ха Гю, которому было трудно продолжать разговор о семье, сменил тему.

– Лучше расскажи о своей семье.

Сан заколебался.

Он сказал, что близок с молодым дядей по материнской линии, а о родителях и двух младших отделался короткими фразами. Он не хотел раскрывать свои истинные чувства к ним.

– Обычная семья. Есть мама, полная забот и слёз, и отец, он хоть и болен, но упрям. Младшие умные, сами со всем справляются, и особенно сестра… Она у меня близнец… Но очень отличается от меня.

Чан Ха Гю обратил внимание на подавленное выражение лица Сана, когда тот заговорил о семье.

– Подумать только, сестра-близнец… Хотелось бы на неё взглянуть. Как зовут?

– …Ран. Ким Ран.

Сан напрягся от слов Чан Ха Гю. Сердце ёкнуло, но он не подал виду. Спросили - ответил, но ему до безумия страшно и неприятно было даже слышать её имя из уст Чан Ха Гю. Поэтому он поспешно перевёл разговор.

– Ран - близнец, но очень отличается от меня. Говорят, мы внешне похожи, но характеры совсем разные… В общем, я иногда сам не верю, что мы с Ран близнецы. Младший брат ещё совсем маленький, но добрый. Может, расскажу вам о чём-нибудь другом?

– Делай, как хочешь. Если это рассказ от тебя, то готов всю ночь слушать тебя, и даже этого будет недостаточно.

Почему-то эти слова Чан Ха Гю пронзительно вонзились в сердце Сана.

Как и его силуэт, сидевший в одиночестве за столом минуту назад. Казалось, в этих словах была заключена его прошлая жизнь, прожитая в одиночестве долгие годы.

Поэтому Сан болтал без умолку. Подбирая темы, которые не заденут его положение заключённого, он болтал до боли в языке, чтобы наполнить его одинокое сердце.

Всё это время Чан Ха Гю внимательно слушал слова Сана и искренне сопереживал даже мелочам. Порой не скупился на похвалы, так что Сан, наоборот, получал от него утешение. Он чувствовал, как укоренившееся с детства в глубине души одиночество вырывается, а на его место поднимаются утраченная самооценка и порождённая ею радость.

Пока они разговаривали так, постепенно приближался рассвет, но Сан теперь не мог представить мир без Чан Ха Гю.

Тот, по кому он тосковал последние три года, снова встретился с ним вот так. У него укрепилось убеждение, что он больше не может жить без этого человека, и даже мысль о том, что он больше не хочет жить.

Чан Ха Гю был редким, благородным человеком.

Это был настоящий человек: в груди его жили честь и мужество непреклонного офицера, а на лбу были написаны несгибаемая человеческая совесть и достоинство.

И именно такой Чан Ха Гю сказал, что ждал его. Что никогда не забывал и всегда тосковал.

Сан был переполнен радостью.

Чан Ха Гю был единственным существом в этом мире, кто мог утешить и любить его, и именно он был тем, кто испытывал непреодолимое желание любить и быть любимым.

Его любовь была исцелением, обнимающим раны. Сан, как никчёмное существо, страдавшее от одиночества и неполноценности, впервые и в последний раз в этом мире хотел всецело и исключительно обладать им.

В разгар разговора Сан, в конце концов, переполненный чувствами, прервал речь. Он склонил голову, чтобы не показывать своё раскрасневшееся лицо.

– С детства мне часто говорили, что я слишком чувствительный, упрямый, неспособный что-либо делать самостоятельно и холодный. Друзей почти не было, отец ругал, что у меня патологически отсутствуют социальные навыки… В общем, я был практически изгоем.

– Удивительно, что есть люди, которые так говорят о тебе. Такого тебя я совершенно не знаю.

– Это потому что… Если я вдруг скажу такое, ты сочтёшь меня странным, но это я… ты…

– Давай, говори.

Сан, выдыхая горячее дыхание в шею Чан Ха Гю, затаив дыхание, выкрикнул:

– Я люблю тебя! Можешь считать меня сумасшедшим. Я очень тебя люблю. Люблю с того момента, как впервые увидел.

Сан с тревогой ждал ответа. От безумного признания голова шла кругом, и лицо горело.

Но это беспокойство Сана превратилось в восторг от следующих слов Чан Ха Гю.

– Как же я счастлив, что ты сумасшедший. Потому что я тоже, кажется, сошёл с ума из-за тебя.

Чан Ха Гю взял за подбородок окаменевшего Сана и медленно поцеловал. И, вложив в эти слова всю душу, он прошептал:

– Я тоже тебя люблю.

– Ах!…

– Ты моя первая и последняя любовь.

Сану казалось, что он сойдёт с ума. Он почти терял сознание и тяжело дышал, цепляясь за него.

– Назови моё имя снова. Продолжай говорить, что ты любишь меня.

Чан Ха Гю обнял Сана, обвившего его шею руками, и глубоко поцеловал. И, запечатлевая в сердце и памяти его запах, голос, дыхание, прошептал:

– Сан… Я люблю тебя. От тебя пахнет человеком. Заставляющим меня хотеть жить даже в таком мире… Запахом настоящего человека…

Песчаная буря поглотила солнце.

Небо было тёмным, как ночью, хотя стояло раннее утро.

Сан вышел из комнаты свиданий и направился к вокзалу. Шёл механически, без остановок, но его беспорядочные шаги напоминали шаги человека, бродящего во сне.

Пыль и мелкие камешки, застилавшие обзор, без остановки летели в лицо, царапая и ударяя по мокрому от слёз лицу.

Сан даже не чувствовал этого и продолжал идти, думая о Чан Ха Гю, с которым только что расстался.

Казалось, он всё ещё находится внутри него. Его нежные ласки и глубокий поцелуй ещё ощущались на губах, а шёпот, полный горячего дыхания, продолжал звучать в ушах.

Нет, так хотелось верить.

Если бы он не верил в это, если бы он не обманывал себя, он не смог бы сдвинуться с места ни на шаг. Он бы просто рухнул в песчаную кучу и никогда бы не проснулся.

В таком состоянии он шёл около двух часов.

– На вокзал идёте?

Подъехавший сзади грузовик остановился рядом с Саном.

Водитель, лишь немного приоткрыв окно из-за песчаной бури, крикнул, скорчив лицо:

– Садитесь! Я тоже еду на вокзал.

Сан потерял способность судить, что и как делать, поэтому по указанию водителя сел на пассажирское сиденье.

– Со свидания возвращаетесь?

Сан, молча глядя в окно, только после третьего вопроса водителя кивнул.

– Впервые вижу, чтобы кто-то в такую погоду на свидание приходил. Да ещё пешком! На этой развалюхе час ехать, как же вы добрались пешком? Преодолели эту песчаную бурю?

Сан не ответил.

Водитель, ведя машину, выключил радио. Он был рад попутчику на долгой дороге, которую предстояло ехать в одиночку.

– Наверное, тяжело ездить сюда. Что уж говорить о родственниках заключённых или самих заключённых, даже таким работникам, как я, несладко. Если бы не семья, кто бы захотел жить в такой глуши, где весной три месяца подряд свирепствуют песчаные бури?

Сан, который не интересовался, о чём тот говорил, от слова  «работник» посмотрел на него.

– Если вы работник, значит, работаете в внутри учреждения?

На очень хриплый голос Сана водитель, думавший: «Наверное, он пролил немало слёз. Только посмотрите на его лицо. У него совершенно осипший голос», ответил:

– Да, я кочегар. Установки там очень старые, поэтому часто ломаются.

Сан, не ожидая, что водитель скажет правду, всё же спросил:

– Как там внутри обстановка?

– Какая обстановка?

– Как там живётся, по сравнению с другими местами…

– Вы говорите об условиях для заключённых? Ну, говорят, что примерно так же, как и в других местах. Заключённые говорят, что здесь хотя и не экстремальная зона, но всё же лучше. В остальном всё одинаково. Еда неважная, спать на неудобных сборных кроватях, работать до боли в пояснице, драться, красть, убивать друг друга, попадать в карцер, получать побои от надзирателей…

– …

– Тем не менее недавно пришёл другой начальник. Слышал, что эксцентричный, но не совсем жестокий. Другие начальники и надзиратели - мировые мерзавцы… Ой, это ведь не о других! Надеюсь, вы не сделаете на меня донос?

– Я тоже был заключённым.

– Ах, хорошо. Ха-ха.

Водитель успокоился.

– Так и думал. Здесь не то место, где люди, не знающие, что тут происходит, гуляют как на пикнике. Кто там у вас? Отец? Брат?

Сан ответил без колебаний:

– Там любимый человек.

Водитель, переспросив «Что?», пробормотал: «Но там только мужчины…», и, поздно сообразив, выдал смешок с ноткой презрения.

– Ну, в любом случае, даже если бы сюда прислали начальником тюрьмы или надзирателем святого, разве было бы здесь лучше, чем дома? Честно говоря, где бы то ни было, всё одинаково, но здесь начальник охраны - молодой капитан, но редкостная сволочь. Так издевается над заключёнными, что все дрожат от страха. Но вы думаете, заключённые просто так это стерпят? Они пытаются сбежать, чтобы насолить ему. Два месяца назад тоже был побег. Тогда поднялся настоящий переполох.

От слова «побег» сердце рефлекторно заколотилось.

Сан посмотрел на водителя, словно подгоняя его.

Водитель, хорошо знавший, что для заключённого нет более интересной темы, рассказывал с энтузиазмом.

– Это был настоящий фурор. Здесь такая же строгая охрана, как и везде, так что представьте себе хаос, когда пятеро заключённых нагло сбежали средь бела дня. Тут такой бардак творился.

Тем временем он, снижая скорость из-за песчаной бури, переключал механическую передачу и ругался на погоду, а Сан торопил рассказать быстрее.

– Начальник службы безопасности здесь - настоящий подонок. Он выпускник Корейской военной академии, хорошо продвигался по службе, пока он не споткнулся о женщину и не был понижен в должности. Как думаете, на кого он вымещал свою злость? На заключённых. В тот день он, как обычно, ходил по рабочей площадке заключённых, разглагольствуя о том, с какого парня он сегодня сдерёт кожу. Рабочая площадка находилась на месте сноса старого завода по производству боеприпасов, и вокруг него были вырыты очень глубокие траншеи. Они вырыли их, чтобы остановить беглецов, но вода доходила по шею - получилась сине-зелёная выгребная яма из гниющих туш животных и всякого мусора. Если упасть туда, можно задохнуться от токсичных газов и сразу умереть, но ещё опаснее были дикие собаки, которые свободно ходили по окопу. Заключённые называли его крокодилом. Как крокодил, всегда голодный, выставляющий только нос из болота и ловящий жертву, он тоже ловил животных, попадавших в окоп. Заключённые здесь ругали начальника службы безопасности, что он такой же, как этот крокодил.

Водитель, выразительно покачав головой, немного перестал говорить.

– Как бы там ни было, в тот день начальник службы безопасности, издеваясь над разными заключёнными, сам попал в окоп. Песчаная буря внезапно налетела, как сегодня, и он поскользнулся. Сточные воды доходили до подбородка, он барахтался, крича, что умирает, но стенки окопа были слишком высоки и скользкие, сам выбраться не мог. И что произошло? Отбросив своё офицерское достоинство, этот человек кричал, умоляя спасти, но никто не приходил на помощь. Думаете, все заключённые разбежались, испуганные песчаной бурей? Нет. Стояли, сбившись в кучу, на краю окопа и ухмылялись, наблюдая, как начальник службы безопасности барахтается. Они просто наблюдали, как человек умирает? Конечно. Если начальник службы безопасности пытался выбраться из окопа, они бы ногами пнули его по лицу и сбросили. В конце концов, большинство были заключёнными за тяжкие преступления.

В то время как начальник охраны, погружённый в сточные воды, боролся за свою жизнь, надзиратели хлынули к траншее. Они прибыли на место происшествия, избивая дубинками хихикающих жестоких преступников, но потратили много времени, бегая в суматохе, не в силах заставить себя спасти начальника службы безопасности.

В это время кто-то крикнул: «Это крокодил!». В туманной песчаной буре что-то рядом плеснуло в воду.

– Начальник службы безопасности тоже услышал этот звук и закричал так, что чуть горло не сорвал. Ха-ха… - продолжал водитель говорить взволнованным голосом, как комментатор, ведущий прямую трансляцию бейсбольного матча.

– Паникующие надзиратели и побитые заключённые бросились обратно к краю траншеи. Когда ещё в жизни такое увидишь? Ха-ха. В общем, думая, что этого злобного начальника службы безопасности разорвут на куски и съедят крокодилы, они все бросились к нему. Но, к их удивлению, он действительно выполз из траншеи. Один из заключённых, прыгнувших в эту гнилую воду, поддержал его плечами и вылез вслед за ним.

Сразу после этого начальник службы безопасности, чудом избежавший смерти, стал вести себя странно. Все ожидали, что он схватит любого заключённого и будет его бить, чтобы выместить злость, но, неожиданно, очень спокойно, с немного напряженным лицом, покрытым зеленоватой грязью, он приказал надзирателю привести его машину.

Заключенный, спасший его, стоял рядом, поддерживая его за руку. От них обоих исходил ужасный смрад.

– Водитель начальника службы безопасности сразу подогнал машину.

Водитель, воодушевленный, сигналил.

– Но начальник службы безопасности приказал водителю выйти, а сам сел за руль. Как только он переключил передачу и пересел на пассажирское сиденье, заключённый, который его спас, немедленно сел за руль. Машина помчалась прямо к выходу, заблокированному охранниками, поднимая жёлтую пыль.

Машина начальника службы безопасности направилась прямо к выходу. По пути машина остановилась, и на пассажирское и заднее сиденья сели ещё четверо заключённых. Машина снова резко рванула с места и вскоре достигла главных ворот, которые были перекрыты баррикадой вооруженной охраны.

Охрана ожидала, что машина начальника службы безопасности остановится. Но из машины, несущейся прямо на баррикаду, раздался оглушительный гудок.

Командир охраны, знавший нрав начальника, выскочил и лично открыл ворота баррикады, пропустив машину.

– Начальника службы безопасности нашли на обочине дороги примерно в пяти километрах от исправительного лагеря. Какой-то свидетель видел, как его выкинули из движущейся машины…

Пятеро беглецов в конце концов были пойманы через месяц на вершине горы и в соседней деревне в ста километрах к северу отсюда.

Последствия беспрецедентного одновременного побега пяти человек в истории этой тюрьмы были настолько серьёзными, что прежний начальник тюрьмы и начальник службы безопасности получили из Министерства юстиции уведомление о суровом дисциплинарном взыскании.

– Обоим было так стыдно, что они чуть не сошли с ума.

Водитель продолжил свой увлекательный рассказ.

– Особенно начальник службы безопасности подвергся оскорблениям и унижениям. Хотя заключённый, который вытащил его из сточных вод, отобрал его личный нож и угрожал им, но в итоге он стал сообщником в побеге. Ха-ха. Как бы то ни было, двое из пятерых беглецов были приговорены к смертной казни за это дело. Четверо были уголовниками, а один - политическим заключённым, и это был уже его второй побег. Как же там его звали…

Водитель был так увлечён драматичным рассказом о побеге, что у него не было времени взглянуть на Сана.

– В любом случае, говорят, он был организатором побега. Он был капитаном ВВС, награждённым орденом. Его отец тоже был генералом ВВС. Один уголовник, который был арестован вместе с ним, но избежал казни, убил гражданского во время побега…

– !

Внезапно в машину налетела пыльная буря. Поскольку окна были плотно закрыты, водитель в испуге обернулся на пассажирское сиденье. Человек, который только что сидел рядом, исчез без следа.

– Э? Что? Куда он внезапно делся?

Ошеломлённый водитель нажал на тормоз с визгом и выскочил из машины. Натянув куртку на голову и пробираясь сквозь песчаную бурю, он побежал к пассажирскому сиденью.

Пассажирская дверь была открыта, а сиденье пустым. Сумка валялась на земле в пяти-шести шагах.

– Что? Что случилось? Куда он пропал?

В этот момент водитель увидел в туманной песчаной буре расплывчатый силуэт человека, который с трудом поднимался.

– Чёрт возьми! Вы в порядке?

В ужасе водитель бросился на помощь Сану.

В тот момент, когда он схватил Сана со словами «Всё в порядке?», тот яростно отшвырнул его руку и с странным криком, похожим на рыдание, побежал в противоположную сторону.

Водитель, шокировано наблюдавший за этим, крикнул в отчаянии:

– Эй! Куда вы? Там же та сторона, откуда мы ехали! Зачем туда?!

Машина была хоть и развалюхой, но пассажирская дверь не могла сама по себе оторваться.

Водитель наконец понял, что произошло, и закричал в гневе:

– Чёрт! Вы с ума сошли? Вы что, решили умереть? Не знаете что ли, что будет, если выпрыгнуть из движущей машины?! Эй! Эй! Куда вы? Вы что, хотите снова попасть за решётку?

Ответа не последовало.

Там, где исчез Сан, жёлтая пыльная буря, залившая мир кровавым цветом, издавала дикий и пустой звук, похожий на вой зверя.

Двое надзирателей снаружи комнаты для свиданий заглянули внутрь через окно.

Сейчас эти двое мужчин, которые ещё совсем недавно обнимались так крепко, словно их было не отлепить друг от друга, неловко сидели, словно пара на свидании вслепую.

Сан пытался взять себя в руки, чувствуя себя неловко из-за того, что расплакался, даже не успев произнести приветствие, которое он повторял в своём сердце сотни, даже тысячи раз.

Со стороны они сидели порознь, как чужие, но в этот момент оба, преодолев трёхлетний рубеж всего за несколько минут, погрузились в то глубокое и нежное чувство, которое связывало их, когда они сливались в подсобке медпункта.

Сан, не уверенный в том, что Чан Ха Гю его помнит, с того мгновения, как тот назвал его имя, а Чан Ха Гю - с того мига, как Сан неожиданно бросился к нему в объятия и разрыдался, прочувствовали пронзительную тоску и тайную страсть друг по другу, которые не смогли разрушить даже эти долгие три года, казавшиеся вечностью.

Встретившись вновь, держа в руках тёплые ладони, глядя в глаза друг друга, где бушевали невыразимые чувства, слыша в реальности, а не во сне, голоса друг друга, которые они снова и снова прокручивали в голове каждую ночь, пока они не запечатлевались в памяти - они оба не понимали, как им удалось прожить последние три года без этого человека, хотя ещё несколько минут назад не знали, живы или мертвы.

Но, независимо от искренней любви к Сану, Чан Ха Гю, закончив с приветствием, не мог понять, как ему вести себя с Саном.

Для него Сан, внезапно появившийся в этот самый момент, был чудом, которого он почти никогда прежде не испытывал. Одновременно это была и жестокая, злая насмешка, которую безжалостная и суровая судьба преподнесла ему в последний раз.

Изумительная радость и столь же раздирающая душу печаль на время сковали его язык, и он, как заметили охранники, погрузился в раздумья, словно наивный парень на первом свидании.

Но каждая минута, каждая секунда были для него в этот момент драгоценны, как десять или двадцать лет.

Особенно сильно это ощущалось, когда он увидел Сана, на чьём ещё не высохшем от слёз лице лежала тень тревоги, беспокоясь, что ему не стоило приходить ради безопасности Чан Ха Гю.

Только этот самый момент стоит запомнить.

Только этот момент, проведённый с Саном…

Сан и представить не мог, какими муками сопровождалось это решение, к которому в конце концов пришёл Чан Ха Гю.

Он решил задать вопрос Сану, и на лице Чан Ха Гю вдруг появилось выражение яркой радости.

– Как ты узнал, что я здесь?

Сан, ободрённый и обрадованный тем, что тот первый заговорил, ответил, что разыскивал освобождённых заключённых.

– Когда я услышал, что ты здесь, то подумал, что тебя уже могли перевести в другое учреждение. Но я не мог не прийти. Не прийти и ничего не выяснить.

В течение последнего года Сан искал Чан Ха Гю.

Словами невозможно описать все трудности, которые он пережил, чтобы найти его. Сан разъезжал по всей стране поисках заключённых, которым, как и ему, посчастливилось выйти на свободу, спрашивая, слышали ли они о Чан Ха Гю.

Всё это время, пока он искал, нить надежды, что тот жив, десятки, сотни раз за ночь обрывалась и вновь связывалась, терзая Сана.

Мысль, что, возможно, он так и не узнает, жив тот или мёртв, что, может быть, потеряет его навсегда, была невыносимой пыткой.

– Даже сейчас я не уверен, правильно ли, что я пришёл на это свидание. Не причиню ли я тебе вреда… То есть если из-за меня ты пострадаешь…

– Пожалуйста, ни в коем случае не беспокойся об этом.

Чан Ха Гю поспешно перебил его. Он не хотел, чтобы Сан даже на миг тревожился из-за него.

– Если когда-нибудь снова встретишь того, кто сообщил, что я здесь… обязательно передайте, когда вернётесь: я обязан ему благодарностью, которую не смогу отплатить за всю жизнь.

Чан Ха Гю сбился на полуслове. Услышав «когда вернёшься», Сан вспомнил о реальности, о которой на время забыл, и ему стало больно. Пожалев, что ляпнул лишнее, Чан Ха Гю поспешно сменил тему.

– Смотря на тебя сейчас, мне кажется, будто я вижу сон, от которого не хочется просыпаться.

Сан от переполнявшей его радости не мог вымолвить ни слова.

– А что с тобой? Когда тебя освободили?

– После твоего ухода меня перевели в другую тюрьму, и там год назад меня внезапно освободили условно-досрочно. Меня признали нетрудоспособным по состоянию здоровья.

Сан почувствовал вину, что только его освободили. Он также испытывал тревогу.

Раз узы, порождённые общим статусом заключённых, порвались, не захочет ли Чан Ха Гю отдалиться от него теперь? Не возведёт ли он стену, сказав, что теперь, когда обстоятельства изменились, они уже разные люди? С такими опасениями он поспешно стал оправдываться:

– Хотя я и стал свободным, не было дня, когда бы я о тебе не думал. Я хотел написать, но до недавнего времени не мог найти, где ты находишься, поэтому не написал. Это не потому, что я… забыл тебя.

Чан Ха Гю взял дрожащую от страха руку Сана и сказал, что всё в порядке.

При этом он посмотрел на Сана взглядом, полным глубокой любви. Этот человек, казавшийся таким робким и слабым, отказался подписать медицинскую справку, даже когда его ругал тюремный надзиратель.

Чан Ха Гю не понимал, почему Сан пошёл на такую жертву ради человека, которого он никогда раньше не встречал. Поэтому даже когда он уставал от тяжёлой работы, он не мог выкинуть мысли о Сане из головы, пытаясь выяснить причину.

Именно по этой причине удивительное существо по имени Сан стало единственным, кто помог ему осознать, что он всё ещё жив как человек на этой земле вымирания и угнетения, где он остался одиноким. В царстве псов, где уничтожалась свобода мысли и подавлялось человеческое сознание и чувства.

Так за те четыре месяца, думая о Сане и придавая смысл их встрече, он постепенно почувствовал к нему влечение, столь же внезапное и сильное, какого он никогда прежде не испытывал.

Сан, казавшийся чувствительным, упрямым и слабым, но жаждущий любви так, словно, когда вспыхнет неведомая даже ему самому страсть, он готов сгореть в её пламени. Сан в день их расставания в медпункте неотразимой силой притяжения захватил сердце Чан Ха Гю, выросшего одиноким и несчастным с детства.

– Ты случайно не получил моё письмо?

– А? Письмо? - переспросил задумавшийся Сан.

Он размышлял, как передать Чан Ха Гю свои истинные чувства, и не будет ли тот напуганным или удивлённым, если он прямо признается в своих чувствах, поэтому он не сразу понял, о чём спрашивает Чан Ха Гю.

– Я отправлял тебе письмо.

– Ах…

Словно получив удар кулаком в грудь, Сан потерял дар речи. Его лицо мгновенно побледнело.

– Ты… отправлял мне письмо?

– Да, по адресу, что ты дал.

– Ах, если бы я его получил… я бы смог найти тебя гораздо раньше!

Сан внезапно испугался и начал оправдываться.

– Письмо не приходило! Я не получал. Наверное, отец его выбросил. Или мать… Нет, это дело рук Ран! Наверняка Ран! Ран, наверное, сожгла твоё письмо. Ран пытается отнять у меня всё! Она ненавидит меня… Ах, простите! Я искренне сожалею!

Чан Ха Гю был поражён, наблюдая, как Сан в приступе ярости извиняется.

Он быстро понял, что Сан погружён в куда более сильное внутреннее волнение, чем кажется, и его физические и душевные силы почти на исходе, чтобы выдерживать эти чувства.

Сан, как и почувствовал Чан Ха Гю, был в состоянии крайнего волнения.

Даже видя Чан Ха Гю прямо перед собой, после долгих лет разлуки, в течение которых он рисовал его лишь в воображении, он был охвачен сильнейшей тревогой, что тот может в любой миг исчезнуть.

Он должен был успокоить Сана.

И ни в коем случае не должен был рассказывать «о том самом».

Приняв решение, Чан Ха Гю сел рядом с Саном и обнял его за плечи.

Сан сильно дрожал. Он был не в себе из-за чувства вины за то, что не получил письмо.

– Прости! Это моя вина. Не зная об этом, я пришёл только сейчас… Я… я опять совершил глупую ошибку. Мне следовало тогда сразу тебя разыскать!…

– Сан… Сан? Посмотри на меня.

Сан поднял взгляд на Чан Ха Гю, его лицо исказилось, словно он вот-вот расплачется.

Чан Ха Гю нежно обхватил его лицо ладонями и прошептал:

– Всё в порядке. Это не твоя вина. Письмо, наверное, потерялось по пути. Такое часто случается… Так что не вини себя. Для меня уже то, что ты пришёл, делает этот миг счастливее, чем для кого бы то ни было в этом мире…

На искажённом лице Сана расцвёл цветок восторга.

– Ты скучал по мне? Ты ждал меня?

Чан Ха Гю, подавляя раздирающую грудь тоску, кивнул, как ни в чём не бывало.

– Ждал. Не было ни дня, когда бы не думал о тебе. Каждую ночь, засыпая, хотел увидеть тебя хотя бы во сне.

– Правда?

Сан, опьянённый блаженством, переспросил. Ему хотелось слышать эти сладкие, как наркотик, слова снова и снова.

Чан Ха Гю повторял одни и те же слова столько, сколько хотел Сан. Когда тот успокоился и прислонил голову к его плечу, он обнял его одной рукой. Другой крепко, но не больно сжал руку Сана.

Сан, словно опьянённым сном, признался:

– Я тоже по тебе скучал. Я так счастлив, что мы встретились…

В сердце Чан Ха Гю, слушавшего эти слова, смешались несравненная радость и печаль. Существо по имени Сан в этот миг было неповторимым чудом в мире и одновременно мукой, более жестокой, чем любая пытка.

Внезапно увидев глубокую печаль на его лице, Сан удивился.

– Что с тобой? Тебе плохо?

– Нет, всё в порядке.

Чан Ха Гю тут же взял себя в руки.

– Я так рад тебя видеть, что никак не могу успокоиться

– Что с твоим лицом?

Сан погладил лицо Чан Ха Гю, на котором остались синяки.

Чан Ха Гю слабо улыбнулся, наслаждаясь прикосновением руки Сана, нежно поглаживающей его веки.

– Здесь тоже уголовники совсем не дают спуску…

– Ах, эти негодяи, как всегда, тебя!…

Сан почувствовал смесь отчаяния и ярости. Ничтожный, он не мог избить уголовников ради Чан Ха Гю. Он мог только беспомощно наблюдать.

Как же его утешить?

Обеспокоенный и опьянённый волнением встречи с Чан Ха Гю, Сан вспомнил о забытой напрочь сумке. Из неё, покрытой желтоватой пылью, он достал пачку сигарет и свёрток.

– Вот, возьми. Я принёс это для тебя, но совсем забыл. Пожалуйста, съешьте. Хотите сначала выкурить сигарету?

Еда представляла собой неуклюжую, но полную энтузиазма попытку Сана, который никогда раньше не готовил.

Хотя это была первая за много лет настоящая еда, Чан Ха Гю не решался сразу притронуться. Подгоняемый Саном, он посмотрел наружу. Двое надзирателя, которые собирались увести его через 30 минут, болтали о чём-то скучном.

Чан Ха Гю спросил:

– Если ты не против, я хотел был отдать сигареты им.

Всё равно сигареты нельзя пронести внутрь.

Сан охотно согласился.

– Да, конечно. Я принёс их для тебя, так что распоряжайся, как хочешь.

Чан Ха Гю постучал в окно, чтобы подать им знак, и вышел.

Между ними завязался долгий разговор.

Сан, забеспокоившийся, как бы надзиратели не увели Чан Ха Гю прямо сейчас, волновался, о чём они так долго говорят.

Время свидания длится максимум час. Каждая драгоценная минута и секунда отнимались у него, и он сходил с ума от нетерпения.

Если пройдёт сегодня, Чан Ха Гю может вдруг в любой день быть переведён куда-то ещё. Тогда сколько ночей ему придётся провести в слезах и вздохах, разыскивая его?

Прежде чем это случится, он хочет хоть на секунду дольше видеть Чан Ха Гю, слышать его тихий, проникновенный голос, от которого тает тело, и ещё раз прикоснуться к его рукам и лицу. Прижаться к его плечу, чтобы понять, что это не сон.

Чан Ха Гю отдал охраннику всю пачку сигарет и вернулся.

Сан спросил, что случилось. Чан Ха Гю, не желая попусту тревожить Сана, сказал, что ничего страшного, и они принялись делить еду.

Тем не менее, Сан почувствовал, что Чан Ха Гю озабочен чем-то другим, и ему стало тревожно.

Спустя некоторое время появился надзиратель из приёмной для свиданий.

Он мельком взглянул на Сана и вызвал Чан Ха Гю. Когда надзиратель ушёл и Чан Ха Гю вернулся, выражение его лица, к удивлению, было светлым.

– Что случилось?

Не выдержав, Сан спросил, и тот крепко сжал его руку.

– Я попросил продлить время свидания. Должно быть, тебе было тяжело добираться сюда, и слишком жаль расставаться вот так. Если ты только не против.

– А до какого времени?

Сан с трудом сдержал радость.

– Мне без разницы до скольки.

– Тогда ты побудешь со мной сегодня ночью?

– Ах!…

Этот вопрос даже не требовал ответа.

Сан не стал сдерживать безрассудно вырвавшийся возглас восторга.

– Да! Сколько угодно! Сколько угодно! Я хочу быть с тобой не только сегодня ночью, а всегда!

– Заключённый номер 4291, Чан Ха Гю…

Надзиратель, бормоча себе что-то под нос, просматривал список заключённых, как вдруг, словно с опозданием вспомнив хозяина этого имени, поднял взгляд на Сана.

– Чан Ха Гю?

– Да, верно.

Надзиратель, словно не веря своим глазам, переспросил.

– Вы говорите, что являетесь младшим братом Чан Ха Гю?

– Да.

– Совсем не похожи.

– Он мой сводный брат.

Надзиратель, глядя на удручённое лицо Сана, пожал плечами, словно говоря, что понял.

– Ну, полагаю, так и есть. Если бы вы не были его родственником, то вряд ли проделали такой путь сюда. Даже кредиторы это место уже забросили.

Надзиратель, почему-то колеблясь, переводил взгляд с заявления на свидание на Сана и обратно, склонив голову набок.

Сан так нервничал, что во рту уже пересохло, а в животе все внутренности скрутились.

Неизвестно, сколько ночей он провёл без сна, ожидая этот день. Сколько страдал от тревоги и волнения.

Теперь, если надзиратель произнесёт хоть одно слово, оно однозначно определит, попадёт Сан в рай или в ад.

Надзиратель, пока Сан изнывал от леденящей душу тревоги, погрузился в свои раздумья, почёсывая голову и по привычке трогая нос. Прошло всего несколько секунд, но Сану уже хотелось схватить его за грудки и трясти, требуя немедленного ответа.

Почему он тянет? Что может быть сложного, что он так колеблется? Заявление заполнено неправильно? Или он пытается сказать мне прийти в другой раз, потому что сегодня невозможно? Или он пытается придумать отговорку, что сводных братьев нельзя навещать согласно правилам?

Надзиратель, держащий в руках судьбы двоих, был уж слишком спокоен.

Когда Сан стал заметно проявлять нетерпение, тот, словно всё ещё не определившись, поскрёб кончиком ручки уголок рта и спросил:

– А как вы добрались от вокзала? Сегодня машины не ходят, вы приехали на своей?

– Нет. Я дошёл пешком.

– Хм, понятно. Судя по вашей одежде…

Надзиратель был весьма удивлён.

За окном приёмной свиданий, хотя и был день, стояли мрачные и туманные сумерки. Из-за неистового ветра дверь хлопала и скрипела.

В такую погоду, когда он думал, что дверь точно не откроют, вошёл первый и единственный посетитель, подавший заявление на свидание. Снаружи песчаная буря была такой густой, что невозможно было разглядеть спину человека, идущего впереди.

– Ну, давайте сначала проверим.

Из-за этой песчаной бури глаза Сана покраснели, а на лице было много царапин. На голове и плечах скопились песчинки, которые он не успел стряхнуть, и с каждым шагом они сыпались с краёв одежды на пол.

Надзиратель, с некоторым изумлением разглядывавший его внешний вид, обратился к коллеге, задремавшему на заднем сиденье. Коллега, лениво зевнув, переспросил: «Чан Ха Гю?». Он мгновенно проснулся и окинул Сана удивлённым взглядом.

Сан был так напряжён, что готов был рухнуть.

Надзиратель, пошептавшись с коллегой, куда-то позвонил. Видя, как Сан всё больше бледнеет, жестом предложил ему присесть.

Сан не обратил внимания на этот жест, уставившись в телефон.

…Пожалуйста, Боже. Пожалуйста…

– Да, да, всё верно. Сможете? Мы впервые сталкиваемся с подобным случаем… Тогда будем ждать. Да, понял.

Надзиратель положил трубку и указал ему за спину.

– Слушайте, присядьте на тот стул. А то точно свалитесь в обморок. Придётся подождать. От отдела безопасности сообщат, можно ли организовать свидание. Обычно это запрещено, но начальник тюрьмы такой эксцентрик, что никогда не знаешь, что может случиться… Придётся положиться на удачу… Ху-у, в общем, сложно, очень сложно.

– Ждите здесь.

Через два часа надзиратель провёл Сана в комнату для свиданий на территории тюрьмы. Песчаная пыль, просочившаяся сквозь щели двери, оседала на столе и полу толщиной почти в полпальца.

Когда дверь открылась, от ветра снаружи у ног Сана поднялся небольшой песчаный вихрь.

Надзиратель велел ему подождать и ушёл.

Оставшись один, Сан долго осматривал заброшенную и запустелую комнату для свиданий, словно наблюдая за другим миром. Время, проведённое здесь в одиночестве в ожидании его, было в несколько раз тревожнее и волнующее, чем те мучительные минуты в приёмной под странными взглядами двух надзирателей, решавших, разрешить ли свидание.

Он бесцельно расхаживал взад и вперёд, песок шуршал под его ногами. Успокоившись, он сел на один из двух единственных стульев, пытаясь усмирить невыносимо колотящееся сердце.

В конце концов он добрался сюда.

Когда утром он открыл глаза, то чувствовал себя растерянным, словно оказался в совершенно другом мире. Думая, что скоро увидит его, он испытывал гордость за себя, сумевшего дойти до этого места. С другой стороны, ему казалось, что это сон.

Но радостное волнение, сжимающее грудь, длилось недолго.

Сан погрузился в страшную тревогу и страх. Словно резко сорвавшись с вершины в пропасть, падая в бездну несчастья, он испугался, что всё это - плод его воображения, и вот-вот жестокая и безнадёжная реальность разорвёт его надежды своими безжалостными когтями.

Смогу ли я действительно увидеть его? Почему он не приходит? Неужели я напрасно пришёл сюда? Нет, а помнит ли он меня вообще?

Возможно, он уже забыл.

С тех пор, как они расстались, прошло уже три года. День, проведённый в таком месте, - это день без будущего, суровое настоящее, которое постоянно повторяется. Прошлое стёрто, будущего не существует. За один-единственный день человек может переступить порог жизни. Смерти, полагаясь лишь на удачу.

Сможет ли он, переживший более тысячи таких дней, помнить его, с кем делил всего полчаса близости? Он обещал не забывать, но даже если забыл, не стоит его винить.

Но!… Ах, если бы я мог увидеть его хоть на мгновение!

А что, если его заставили ждать весь день, а потом просто отправят обратно?

Пожалуйста! Пожалуйста, хоть одну минуту! Пусть даже я не увижу его лично, но дайте встретиться. Хоть издалека, но дайте увидеть его лицо!

Прошёл ещё час.

Бесконечно сомневаясь, питая надежду, снова впадая в отчаяние, жестоко мучая себя, Сан спустя три часа после того, как ушёл надзиратель, сквозь неистовую песчаную бурю за окном комнаты для свиданий мельком увидел человеческие силуэты. Двое с винтовками сопровождали идущего впереди.

Сан не осмелился даже подойти к двери.

Скрип…

Дверь открылась.

Сан затаил дыхание.

Вошли трое мужчин.

Двое надзирателей обменялись странными взглядами с Саном, заставшим на месте, а затем ушли.

Сан даже не заметил, как они вошли и вышли.

Чан Ха Гю стоял у двери.

Чан Ха Гю смотрел на Сана несколько туманным взглядом, словно видел человека, не существующего в этом мире.

– … Как ты сюда попал? - спросил он.

– …

Потерявший дар речи Сан, глядя на него с замершим сердцем, подумал: это он.

Тот самый.

Тот человек.

Он не изменился. Лицо и тело стали худее, но тот взгляд и голос - точно такие, какими их помнит сердце.

На него смотрел тот самый человек.

Благородный, не павший низко.

Это был Чан Ха Гю.

– Сан, это ты? Или мне сейчас мерещится…

Чан Ха Гю, собиравшийся подойти, пошатнулся и остановился. Сан бросился к нему, уткнулся лицом в его грудь и разрыдался.