С понедельника по пятницу

огибает знакомый маршрут

рейс в никуда,

множество лиц

бесформенность встречных,

вот так

протекает время

не торопясь

в пробках

тошным телефонным светом.

Утреннее шевеление. Человеческая масса вваливается в автобус. П. занимает место возле окна. Если кто-то пробует заговорить с ним, то он превращается в безмолвный манекен, отвергая общение, как форму наказания. Сегодня он наблюдает за троицей пахнущей кислым пивом. На входе в автобус мужчина с лицом помятых ботинок подает руку входящим девушкам. Элегантно, а говорят в наше время нет джентльменов. Те таращатся, им неприятны ухаживания зловонного мужчины. Но все равно дают руку и терпят, так заведено. Вот сейчас варвар совсем распоясался и проводит рукой по лицу молоденькой, говорит, какая она красивая. Та вся съежилась, побледнела. Слышится хохот его друзей, один такой же дикарь с желтыми огрызками зубов, другая - женщина бочонок, впрочем на их фоне выглядит еще русалкой. “Он шутит, шутит”, доносится из ее рта, напомаженного комками красной помады. П. стало уютно, как-будто надеваешь домашние тапочки. Это все от неспособности окружающих противостоять древней силе, от раскатистого смеха женщины, оттого что хотя бы чуточку этот день уже отличился от всех предыдущих. Племя вышло из автобуса, когда появился контролер - призрак с пионовым фонарём.

А дальше все как всегда. П. закрывает глаза. Каждую шероховатость дороги он впитал молоком времени. Лишь на остановке “Коммуны” он откроет их и посмотрит в окно. Там за железным забором - пункт выдачи посылок. В тоске неподвижности лежит сторожевой пес. Сегодня дождь, тяжелые капли стекают по его шерсти. Он подобен мерцанию дымки в сером пространстве асфальта, жужжанию проносящихся машин и топоту будничных ног, которые чавк-чавк спешат за чем-то, а там поди и год за годом не соберешь на расческе выпавших волос.

Вот она вся красота отречения. Он лежит неподвижной глыбой, старым древесным пнем вросшим в землю. Поглядывает на ворота, когда их откроют. В ожидании перемен. Бедняга, не знает, что на его месте был такой же пес. П. часто сравнивает себя с этим животным. Он также оглядывает жизнь и ждет пока ворота откроются, может что-то изменится и у него.

Черные стекла приветствуют П. Когда-то ему казалось, что высотки офисов, похожи на могильные плиты, вот-вот они готовы будут обрушиться и раздавить. Это наводило на него уныние от своей незначительности. Он чувствовал себя насекомым, которое в любой момент могут прихлопнуть. Потом он смирился и стало легче. П. теперь думает, что если высотка свалится на него - это решит все его проблемы. С чувством утерянного равновесия он заходит в офис.

Время всегда тянется медленно, а потом его и вовсе нет. П. смотрит в монитор компьютера, снова этот искусственный свет. Шум кондиционера перемешивается с офисным гулом, сонная мелодия. На экране проигрывается видео. На нем парни обливают футбольный мяч бензином, поджигают его и начинают играть в футбол. Один из них отбивает мяч макушкой, и она тут же вспыхивает. Парень корчится от боли, но оператора это не останавливает, он пытается подобрать ракурс получше. П. ставит видео на удаление, в этом и заключается его бессмысленная работа. Подчищать социальные сети. Затем, женщина вся обвешанная украшениями по типу новогодней елки, перебирает толстыми пальцами карты таро. Она начинает читать мантру на деньги, повторяя:” для того, чтобы деньги пришли в вашу жизнь, вы должны открыть ваше женское начало и призвать их туда, ощутите, как деньги материализуются в вашем влагалище, а потом высвободите их”. У П. не вызывало это ни смеха ни удивления, он лишь методично нажал кнопку “submit” и устало потер лицо. Громкий смех с соседнего ряда. Маленькая гречанка смеется вбирая в себя весь смех мира. Кажется, что она готова лопнуть. П. представил ее наполненной пиньятой. Ему стало интересно, какие сладости внутри нее. Скорее всего баклава. Остаток дня П. слушал, как громко отпивает чай за чаем сосед, он гонял ветер ртом, растягивая моменты удовольствия.

Идти кроме дома некуда, занятий никаких. Этот понедельник похож на пятницу, которая похожа на четверг. Он наблюдает чужие жизни через темный квадрат монитора. После этого чувствует, что его мозги превратились в холодный кисель. Но все равно П. со спешкой выбегает из офисного здания. Его какое-то время радует темное небо с белесым разрезом лунного света, но и оно потом превращается снова в ненавистный черный монитор. В автобусе ему отдавливают ногу и П. жалеет, что так слабо, это привело его на мгновение в нервный восторг.

В этом состоянии словно выйдя из окутывающего дрема, П. замечает, что на нем чужая куртка. С виду это та же самая куртка, купленная в одном из масс-маркетов, где одеваются обитатели городов. Джинсовый материал темного цвета, нагрудные карманы. Единственное отличие заключается в воротнике, который был немного другого фасона. П. улавливает запах терпких духов. Погруженный в пену будничного дня он сразу их и не почувствовал. П. думает, что обладатель куртки, какой-нибудь парень из ближнего востока это им свойственно так обильно поливаться духами. Во внутреннем кармане П. находит ключи от квартиры. Он представляет завтрашний день: раковину в зубной пасте, катушки на носках, вой желудка, мглу раннего утра. Он хочет избежать этих дней, ноги сами его ведут в сторону к старому еврейскому кварталу.

Толпа туристов растекается по улице. Салфетки на ветру, запах из кафетерий, смеется сиплый англичанин, кто-то разлил настойку, попрошайки с собачонкой, таксисты-бомбилы, немецкие студенты пытаются нарулить чего позабористей, две близняшки ковыряются в зубах, остатки еды на брусчатке. П. смотрит на вспотевшего парня у фритюрницы. Бедняга изнывает от пламени печи, подобно мученику у стен города Диты из Данте. “Он самый достойный из всех здесь присутствующих”, думает П.

П. подходит к старому дому, уверенный в том, что на домофоне нужно нажать номер 23. Без лишних вопросов дверь открывается. В тусклой комнате спиной к нему сидит женщина. Она расчесывает кудрявые, темные волосы, похожие на клубок шерстяных ниток. Из такого клубка мать П. когда-то вязала ему свитер, который он так ни разу не надел. Изгиб ее спины - полуночная молния, природная сила вечности. Женщина обращается к П. на незнакомом языке. Он звучит торопливо, спотыкаясь на согласных звуках. Непонятная абракадабра, складывается в родной к пониманию язык. Женщина спрашивает: ”как дела на работе, дорогой?”.

Так непривычно ему рассказывать, о том, как прошел день и так волнительно, что во рту пересыхает, а язык подобен рыбе на суше. Внутри он чувствует, как растекается теплая истома. Девушка утыкается лицом в грудь П. Она всхлипывает и слезы заполняют трещины его обыденной и такой приевшейся жизни, размывают ее основания. “Тут все такое чужое”, жалостно выдавливает она. П. прижимает ее к себе и нежно гладит по голове. “Ну что ты, не плачь. Мы будем гулять возле Вавеля, там где стоит огнедышащий дракон, окруженный толпой китайских туристов. Мы будем смеяться с того, что он больше походит на ощипанную курицу, нежели на опасное чудовище. А совсем недалеко, помнишь ту узенькую улочку Святой Анны? Там продают твое любимое мороженое с соленой карамелью. Весной откроется вход в ботанический сад и мы будем наблюдать за цветами”. Слова сами оживали и вылетали из его уст неподконтрольно. П. будто смотрел на себя со стороны посторонним наблюдателем. Происходящее было похоже на сон в котором хочется остаться.

Девушка смотрит на П. и ее приоткрытый рот тянется к нему. Оттуда исходит прохлада летнего вечера. Их желания встречаются, тела сплетаются в единый мост. П. снимает штаны, оставив на себе только куртку. Ему кажется, что сними ее, и он проснется, этот дивный мираж растает. Девушку это совсем не смущает. Все происходит быстро, как забег на малую дистанцию, слышится только учащенное дыхание, так дышат собаки в жару, высовывая влажные языки. Когда П. растворяется в наслаждении, и готов уже вынырнуть на поверхность, он чувствует, как его что-то жалит в спину. Сначала это напоминает неприятный укол, когда в детстве делает манту злая тетка. Но через мгновение жгучая боль распространяется по всему его телу. Он слышит эхо женского крика, а затем мужской бас. Тяжелые ботинки ступают по скрипучему полу. Краем глаза он видит, как над ним стоит темный силуэт. П. пытается повернуться, но слабость быстро одолевает его. Затем следует череда осиных, беспорядочных уколов. Каждый из них пробуждает в П. новое чувство какого-то спокойствия, которое он никогда еще не испытывал.

Все прежнее - болезненный промежуток

прелести гирлянд окутали тайны мира

офисная тишина к 17:00

долгий путь домой

гнет скуки

источник мечты в безразличии

нежный вихрь в груди, улетаю

и больше нет

ничего

Глаза застилает темнота, последнее, что он чувствует, как с него снимают куртку. Тихо.

В ночь того же дня труп молодого мужчины был найден на берегу Вислы, недалеко от центра. Усатый патологоанат вскрыл П. попутно отпивая кофе. В медицинском журнале он записал :"Насильственных следов не обнаружено. Смерть вследствие остановки сердца от повседневности. Процент смертей от этого недуга взрос вдвое в этом году".

Минорный аккорд за стеной. Затем что-то диссонирующие, видимо пальцы игравшего промахнулись. Отчетливый звук удара по плоти и всхлипывания. “Еще раз”, слышится  приказательный тон. Зябко, хоть батарея и греет. Щель в окне наспех заклеена газетой, но все равно высасывает тепло. Осталась от прошлого обитателя этой комнаты. Пожелтевший лист, темные тараканьи буковки бегают. Кусочек глаза на обрывке газеты, цвет не разобрать. Не могу прочитать, то, что на ней написано. Я не помню языка, им уже давно никто не пользуется. Животные инстинкты. Остался только импульс. Но где-то в ворохе воспоминаний буквы все же складываются во что-то знакомое, как отгремевший гимн, много раз повторяемый в школах. “Пропал без вести”. Это уже не новость. Воет то ли сирена, то ли пьяные ангелы за окном. Надоедливая мошкара.

Когда все стихает, нутро дома начинает приходить в движение, ленивый разбуженный зверь. Кто-то спускает воду. Я представляю, что это звук черного моря, на которое меня когда-то возила мать. Под теплым херсонским солнцем грели тела ватные тетки. Угольный человек кричал во весь голос: “пахлава, кукуруза”. Мир еще тогда казался безобидным.

В коридоре пахнет жареными грибами, которыми обитатели так часто питаются. Они набирают их с жадностью в ближайшем лесу. Когда не могут их поделить, дело доходит до поножовщины. Соседского мальчишку так и не нашли с прошлой осени. Его отец страшно запил и стал походить на домового, которым пугают остальных детей.

Спускаюсь на улицу, дом вгоняет меня в уныние. Вчера был снег. Завораживающе красив он в мороз. Когда глыбами пуха собирается на обочинах, пробуждая инфантильные чувства. Сегодня все уже растаяло, остались только пожелтевшие окурки и грязь.

На месте и старуха из дома напротив. Она занята одним и тем же. Знаком вопроса, ковыляя слабыми ногами, как лошадь на убой, она собирает невидимый мусор. Погруженная в этот бессмысленный процесс, не замечает ничего и никого вокруг. Она пребывает где-то в своем мире грез, доступной только ей одной. Что замышлял старческий мозг - никто не знал. Но электрические импульсы до него еще как-то доходят. Иногда она дергается, как заведенная игрушка. Ее движения медленные и в тоже время отрывисто-резкие, будто она марионетка. Кто знает, может Бог насмешливо управляет этой тряпичной куклой, пока не наиграется, и не бросит, как переменчивый ребенок.

Я не знаю ее имени и никогда не слышал ее истории. Тенью она слоняется вокруг своего дома. Кажется она обитает тут еще с самой постройки этого убогого района. Его сторонятся. Никто не хочет сталкиваться с нищетой, предпочитая лишь слушать рассказы или читать литературу, воображая, что есть те, кто действительно питается гнилыми овощами.

Лишь пару раз по инерции я здоровался с старухой, чтобы не чувствовать легкий стыд, когда пугливо прячешь глаза от проходящего мимо соседа. Ответа никогда не следовало, она таращилась под ноги, имитируя все те же действия. Казалось, никакие слова не способны проникнуть в старческий вакуум. В какой-то момент я даже позавидовал тому, что можно вот так, отгородиться от всего и жить в своем вымышленном мире, доступном только тебе одному. На такое способны только дети и сумасшедшие. Она живет покинутым призраком, как и миллионы других стариков. Кому какое до них дело? Подобно сваленному лесу они загнивают на обочине жизни. Приходя в этот мир с криком новорожденного, они уходят в полном безмолвии, лишь изредка прерываемым неразборчивым бормотанием. Совок в ее руках пуст, веник усердно гоняет воздух. Бахрома старого платья свисает до самого пола, собирает пыль.

Я прохожу мимо, уже позабыв о старухе, принимая ее за фонарный столб или уличную декорацию. Звук старческого кряхтения ударяет в спину, щекочет так, что чешется под левой лопаткой. Голос ненастроенного радио в помехах которого, можно разобрать еще что-то человеческое. “Дима, сыночек”, сотрясает воздух. Я останавливаюсь. Медленными шагами старуха приближается все ближе, так, что ее лицо ранее принимавшее фантомное выражение, вырисовывается в человеческий облик. В чертах еще можно угадать былую красоту. Теперь она спрятана в глубоких морщинах, окольцованной шеи. Мужчины когда-то боролись за ее внимание. Сейчас ее лицо похоже на высушенную землю и никому нет до нее дела. Несколько лет назад я видел, как машина сбила мальчишку. Он пикировал бумажным самолетиком. Навскидку ему было лет двенадцать, маленький с чудной гладкой кожей и волосами летней паутины. Бедняга умер на месте. Но мне тогда подумалось, что его запомнят именно таким, юным и не тронутым временем. Оглядев старуху с мыслями скисшего молока, я почувствовал отвращение к старости.

Мир для нее давно остановился. Принимает незнакомца за своего сына. Руки -  пляска тремора, тянутся ко мне и я полностью им отдаюсь. Корнями они обвивают меня. Не знаю почему я не отвечаю ей, что это все ошибка. Во мне нет сочувствия, только животный интерес. Слышу стук ее сердца в груди, иногда он замирает, но потом вновь пробивает ритм. Что заставляет его еще работать? Верующий человек несомненно на моем месте скажет, что ее еще держит какая-то цель. Но какая цель может быть у старика, кроме прыжка в бездну? “Я тебя так долго ждала, сынок”, еле слышным ветром выходит из ее темного, беззубого рта. “Идем домой”. В надежде, что меня покормят, я иду вслед за ней. В желудке противно ноет.

Мы поднимаемся на второй этаж. Соседские двери заколочены фанерой. Солнечные лучи слабо пробиваются сквозь пыльное окно, придавая помещению болезненный вид. Старуха открывает дверь. Я сразу замечаю календарь на стене, датируемый  2005 годом. Пахнет тяжелыми мыслями. Я вспоминаю, что также пахло в нашей квартире, после смерти отца. Я не выносил этого запаха, поэтому покинул дом, а мать осталась одна. В конечном итоге все мы остаемся одинокими, не способными принять чужую боль, несмотря даже на кровную связь. Между людьми стоит стена, никакой голос не способен пробить ее.

Паутина раскачивается под легким напором сквозняка. Немое насекомое - единственный собеседник старухи. Моя новая мать страдает от начальной стадии синдрома “Плюшкина”. Коробки беспорядочно свалены в центре комнаты. Старые игрушки, сервиз которым никто не пользуется, бесконечные упаковки лекарств, тряпье неизвестного происхождения, пакеты в пакетах, пустые банки, потертые дешевые украшения, парик похожий на мохнатое животное, помада, которой старуха явно не пользуется и другие осколки ушедшего времени. Она собирает все это, будто пытаясь проглотить чужие воспоминания. Старуха снова обвивает меня руками, приговаривая то, как счастлива, что ее сын вернулся. Я молчу, выбрав тактику не рушить чужие мечты. Она приносит его старые тапочки. На два размера больше чем мой. Обув их, я решаю, что вжиться в шкуру другого человека несложно, и даже приятно. Я бы смог прожить чужую жизнь. Вставать по утрам с чужой постели, надевать чужую одежду, ходить на чужую работу, спать с чужой женщиной, болеть чужими болезнями, взять чужие привычки; грызть ногти, ковыряться в ушах или манерно зевать.

Как и любая мать, следуя древнему ритуалу, накормить ребенка - она отправляется на кухню. Я рассматриваю комнату дальше. Как странно, что из наличия всего этого ненужного хлама, имитирующего воспоминания находится всего лишь одна единственная фотография. Я думал, что все в комнате будет заставлено снимками, как храм в иконах. Молитвы на воспоминания. Прошлое полностью вытесняет настоящие. На единственной фотографии изображена семья; отец, мать и сын. Выглядят они искусственно, будто были нарисованы неумелым художником, который научился только передавать хоть и похожие человеческие формы, но эмоции еще были для него скрыты. Лица покрытые пеленой воска, рыбьи глаза смотрят в одну точку, натянутые улыбки. У меня складывается впечатление, будто эту фотографию я уже где-то видел. Не придавая особого значения, ставлю ее обратно. На кухне громыхает, я решаю заглянуть туда. Старуха оживилась, она порхает над кастрюлей, усиленно что-то помешивая. Мне становится не по себе от ее внезапной живости. Будто оживший труп. В жизни я принимаю тактику стороннего наблюдателя, не вмешиваюсь, а иногда даже не существую. Во мне нет ни радости, ни трепета, другой бы возможно возгордился тем, что оживил старушку. У меня же появляется только желание поскорей убраться отсюда. Старуха поворачивается ко мне, в ее руках тарелка овсяной каши с тертым яблоком. Так странно, такое же блюдо на завтрак делала мне моя мать. Покорно я сажусь за стол и с аппетитом все съедаю. Совиные глаза старухи пристально в меня впиваются.

“Помнишь, когда ты был совсем маленький, ты не выговаривал слово мотоцикл, и говорил так смешно “пицикало”. А губу как оттопыривал постоянно и не любил фаршированные перцы? Ты постоянно выбрасывал их с балкона. Боялся нашу кошку и называл ее ведьмой. Как побил с ребятами окна на первом этаже и тебя забрали в детскую комнату милиции. Я тебе читала сказки Андерсена, твою любимую “Огниво”. Ты любил черешню, хоть у тебя на нее аллергия и мне постоянно приходилось вызывать врача. Ах, мой малыш, я надеюсь, ты чувствовал всю мою любовь, которую я так усиленно пыталась вложить в тебя с удвоенной силой, после того, как наш первенец Сашенька так и не родился”.

Пары меланхолии окутывают меня. Я лежу на животе старухе, жестком как барабан. Чувствую тепло ее тела. Она гладит мою коротко остриженную голову. Кто этот Дима; солдат, рабочий, плотник или балетный танцор? Ни слова, только слышится колыбелька в прощальной тональности. Ни слова, лишь только сквозняк сонного птенца. Ни слова, бледное сердце бьется, бьется, чтобы… что? Пламя свечи разгорается в углу комнаты, там где стоял Дима. Следы на полу, рассыпанная гречка, детские слезы и крупа въевшаяся в колени. Минутки ненависти, но все же нежность. Я поднимаю взгляд, улыбка ее растекается в благодарности, потом будто сшивается иголкой. Блеск луны, марширует ветер, дробь времени, стрелка часов щекочет пятки старухи. Вибрации тела пробегают, затем только эхо последнего удара в костяной коробке с заглохшим мотором. Я ухожу, оставляю ее одну в вечность. Двери закрываются, секреты заколочены в четырех стенах одинокого храма, древняя мумия.

Гонимый внутренним беспокойством я прогуливаюсь среди оживленных улиц центра. Ворох людей остужает голову. Дома нависают стенами, кажется, что они падают. Какой-то мужчина пытается их удержать, герой нашего времени. Ему я аплодирую и он благодарно кланяется. Рядом с магазинчиком, где старый еврей продает всякий хлам, находится фотостудия. Витрина заставлена десятками снимков. Среди всех, я замечаю тот, который был у старухи. Искусственные лица, безучастный взгляд сквозь стекло рамки. Мать, отец и сын, актеры таращат глаза - орбиты. Люди на снимке служат всего лишь примером фотографии, которую можно поставить в рамку. Я покупаю снимок на последние деньги и выхожу в ночь, где никого уже нет. Какое-то время я еще думаю о старухе. Существовал ли сын когда-то или ее больной разум все это придумал после выкидыша. Скоро ее тело найдут и похоронят. Вряд ли ее кто-то вспомнит, впрочем и я уже понемногу начинаю забывать.

Стою посреди парка. Ветер хулиганит, голые деревья. Постыдились бы что ли. Отвратительное время года. Ну почему не может быть всегда лето? Впрочем, и это бы приелось. Монотонность дает ответ на все. Мне бы только край солнца. Все просто, рожден на севере, Мурманск - такой город. Уехал рано, года три-четыре было, но все равно кровь студит и иногда чувствую запах рыбы невольно. Это уже вроде как данность, внутри находится. Поэтому не выношу холодов, хлестких ветров и селедку под шубой. Особенно, когда носами шмыгают. Ну что за симфония? Лихорадочная и сухой кашель. В мокром больше живости, он как бульканье утопающего или кипение супа. В нем больше поэзии.

Не знаю,  то ли от нехватки витаминов, то ли от перемены погоды, на меня всегда наваливается свинцовое, заколоченное состояние. Хотелось бы просто упасть. Можно в грязь лицом, и не двигаться. Вообще я оптимист, хоть иногда мне грустно, и сосет под ложечкой. Тогда особенно приятно бывает обнять горячую батарею, чтобы до ожога.

Бывает заснешь так по могильному, глубоко. Даже если пятку пощекочут, не заметишь. Не хочется иной раз просыпаться. Меркнет живое на фоне темноты. И не хочется и не нужно. Вот и сейчас я также клюю носом. В полудреме на улице. Сервантес прав был все же на этот счет.

Пришел я заранее, и вот теперь просто стою, будто декорация. Это моя проблема, я всегда прихожу заранее. Полчаса минимум. Обычно свойственно человеку беспокойному, хожу-брожу. Иногда заглядываю в окна, это еще у меня с детства. Наблюдать нравится, так появляется ощущение, что немного чужой жизнью пожить можешь. Ощущения одно из доказательств, что мир существует. Я голодный до них.

Меня хлебом не корми, а дай импульс, такой чтобы взбудоражил. Когда сердце колотится сильно, так что покалывает, и будто готовое выпрыгнуть. Или ладони потеют по-собачьи.

Если бы я был ближе к центру, непременно прогулялся. Там много интересных личностей. Знаю я там одного парня, как он себя зовет - человек чайка. Его можно узнать по характерным выкрикам. Не стесняется он и поднимать с пола кусочки обважанков (местный бублик), клевать их на птичий манер. В Кракове часто можно их найти, втоптанные но съедобные, похожие на ватную плоть. Говорят учитель музыки вообще, а это так хобби. Что же, чужие интересы я уважаю. Еще один, фигурой своей на сломанный стул походит. Прозвал его человек “перекати-поле”. Лицо у него полу-крысиное, ноги колесом. Бывало, пару раз за день встречу в разных уголках города. Будто преследует. Бубнит под нос, не разберешь. Всегда улыбается, отчего и сторонятся люди. Без причины человеку улыбаться не свойственно. Волосы - любая позавидует. Длинные, хоть и сальные. В машинах почти все лысенькие, головы трут, как заработать наверное думают.

Еще можно в костел зайти. Есть свои плюсы в этом. Дом Божий, высказаться можно всегда. Выслушать - выслушают,  но не факт, что ответят. Мне вот пока не отвечали, очередь может. Клиентов много. Лавочки есть и иногда играет музыка. Подремать самое то. В детском хоре мальчики до пубертата c высокими такими голосками. Но как только за черту, как только голос ломается, так на выход сразу. Есть в этом что-то. Иногда можно найти мелочь. Мелочь - но приятно, всегда пахнет потным железом, лучше в рот не класть.

Тут, где я стою сейчас не так интересно Это спальный район. Почему они так называются, не пойму. Спален вроде нет. Картонные дома, кошатники с хитрыми мордами. Мамаши с колясками прогуливаются по слякоти. Картина одна и та же. Еще и машин много. Колеса вытесняют людей. Я за прогресс, но всегда чувствую себя небезопасно в их окружении. Поэтому и отошел подальше. Сегодня день моего смирения. Часы показывают восемь, мне пора.

На входе повисла маргаритка. Она подобна пластиковому солнцу. Положить бы на нее голову и дождаться палача. Ведь только утро, а людей полно. Супермаркеты похожи на водопой. Люди также стоят на головах, притираются, лениво толкаются. Не проснулись еще. Можно увидеть, как сияют черные рты. Растягиваются и свист выходит, как среди скал. Там где чайки и ветрено. Касаюсь кого-то, случайно. Чувствую чужое тепло, и даже как-то противно и не по себе. Безжизненные электронные звуки касс. От мужичка укатилась луковица. Куриные грудки на развес и шарканье ног. Заяц на упаковке “Nesquik”, а в животе урчит. Не позавтракал.

Меня маленькая встречает, ну правда! Прям миниатюрная женщина. Посадить бы ее в спичечный коробок, принести домой. На барахолке можно клетку купить, знаю не жадных евреев. Понедельник-четверг работают. Если неприхотливая, можно и в железную коробочку от чая. Плюс держать человека - можно поговорить. Минус - непостоянство. Голос у нее низкий, ниже плинтуса где-то. Курит наверное. Ах да, точно курит. Меня обдает амбре, примерно так пахнет отец. Еще так пахнет не проветренная комната во время болезни. Спрашивает: “Пан Макс”? Меня смешит это всегда, их “Пан” или “Пани”. Представляю всегда себя очень важным, чиновника типо. Очень разважничался, спину сразу выровнял. Хрустнула. Вспоминаю, что на испанском “пан” - хлебом будет и представляю себя изделием хлебобулочным. От всех этих водоворотов словесных, улыбочку тяну. Свисает.

Подсобка. Коробки нераспакованные с товаром. Овсяные хлопья на тарелке засохшие, c чайным налетом кружка, цвет ржавчины. Звук электричества, по венам-проводам, где-то там за стеной. Концентрация и тревога. Подсчет часов до конца дня рабочего. Подсовывает бумаги с пробным периодом. Кровью подписывать не нужно, уже хорошо. Расписываюсь даже не читая, как пользовательское соглашение. Уверен заранее, что надолго не хватит батарейки во мне. У меня с работой всегда так, не задерживаюсь. Вроде, Сартр говорил, что человек обречен на свободу и от этой свободы ему некуда деться. Ему бы советовал устроиться на работу.

«Мы, – пишет Сартр, – обречены быть свободными, и наша свобода, возможно, является единственным, от чего мы не в состоянии отказаться», говорит он и смотрит одним глазом в открытое окно, другим на то, как какой-то тип обнимает Симон де Бовуар. (отношения свободные) Обреченность на свободу где же моя? Вслух говорю. У меня комнатка 12 квадратных метров с громким холодильником, плесень черная, шкафа нет, лестница постоянно скрипит и опасно стоит. Раз молоденькую привел, так прокатилась с нее. Синяки показывала потом, хоть ножками полюбовался. Голые, пахли конфетами. Миниатюрная смотрит на меня вопрошающе. Думает наверное, что я личность творческая или интеллигент какой, раз вслух разговариваю, на иностранном еще. Курточку выдает ярко зеленую. Цвет отвратный, зеленки и болезни. Мать за вымазанные штаны ругала, тоже зеленые.

Завидую белкам. Сартру стоило писать о них. Весной, когда чавкает перегной, и холодное солнце постепенно начинает сил набираться, недурно и прогуляться. Вокруг все еще будто в сомнамбуле бродит, но уже ожившее. Преддверие в воздухе застывает. Белки из жилищ вылазят, и с ветки на ветку прыгают. Легко и грациозно. Зрелище завораживает. Жаль, что нам людям, степень свободы такая недоступна. К примеру, хотел бы жить в дупле. Я не прихотливый, сгодилось бы. Через пару дней, люди появятся, важные очень. Ну и начнется, что дупло принадлежит такому-то, или что король Казимир III еще в 13 веке по указанию  специальному дуб этот сажал. Права не имею, так что ноги в руки, и вообще воздухом нашим не дышите. Если умирать собрались - справку тоже предъявите. Про белок я вспомнил, оттого что в подсобку женщина зашла (соотечественница) и громко в телефон кричала, что на днях муж ее белочку поймал. Надеюсь хоть отпустил потом ее.

Как расставлять товар, меня учит дефектная девушка. У нее горб большой, еще и заикается. Не могу никак разобрать, что она говорит. Слова скачут, наслаиваются друг на друга. Получается какая-то чепуха, еще и иностранный язык, которым в идеале не владею. Меня все клонит в сон, и я бы не против, прилечь на горб, был бы подушкой. Может, если прислонить ухо, в нем будет песня моря, ракушке подобно. Следовал бы за ней, на самый край жизни. Чтобы отвлечься, в голове умножаю свои человеко-часы. Икнул даже, 1920 в год выходит. Открываю пошире карман. Ныряйте руки. Очень жадные они, а мне не жалко вовсе. Отдаю крупицы времени, рабочий - проститутка.

Что же солидная сумма. Время рабочее так медленно идет. Будто остановилось. Ничего не получается, все валится из рук. Я уронил горошек и банку с молоком, разлил воду. Красивое иностранное слово “мерчандайзер”. На деле складываешь в ряд рулоны бумаги туалетной и моющие средства. Всматриваюсь в щель, между товарами для дома. Теплый свет, подальше уносит. Больше не тут, застыл на месте. Резкий голос металлический с просьбой подойти к кассе выдергивает. Свет превращается в лужицу, стекает, как после душа. Меня встречают: забитые тележки, непропорциональные фигуры, оттягивание рукавов, столкновения, женщина с рыбьей головой, перерезанное горло и шампиньоны в целлофановом пакете, совиные глаза охранника, тисканье под юбкой и куриная печень.

Черная лента бесконечно растягивается. Снизу педаль жать надо. На ней сахар рассыпали, и муку видимо тоже. Похоже на путь млечный. Я видел такой однажды, когда на севере жил. В тот день еще отец с рейса вернулся, и в мешке привез новый “Lego”. Одно из первых воспоминаний.

Столько рук ко мне никогда не тянулось. Кто протягивает деньги, кто карточки. Цикличный писк аппарата. Ваша сдача. На ощупь деньги, как грязное белье, запах перхоти. Вымыться бы. По рукам легко определить род деятельности, возраст и даже характер. В лицо не смотрю, в глаза тем более. Они тоже предпочитают тупиться куда-то в сторону, позевывать. Как прилипнут в одну точку, так и не выдернешь. Столкновение взглядов - лобовой удар. У этого обгрызенные ногти, запекшаяся кровь, заусеницы. Нервный, работает в ночные, может вахтовой. Длинные пальцы - музыкант или душитель женщин. Мясистые, похожи на лесные пеньки - работает где-то в государственных органах или бандит. Нет указательного, явно парень палец в рот не клади, укротитель львов в цирке или коммунальный служащий. Желтый ноготь - курит, пчеловод, художник, мечтатель. С белыми косточками в пляске - кукловод или психиатр.

Так бы все и было медленно, болотно. Те же фразы и ответы. Сливались голоса в один тритон. Может пройти час, пять или несколько лет. Время быстро теряется в не проветренных помещениях, картонных коробках, документации, утилизации, в длинных чеках, приходе и уходе, обязанностях и катышках на свитере. Потом появляется второй подбородок, в нем можно хранить свои мечтания и амбиции, чтобы не выпирали сильно. Складочки говорят о мудрости прожитых лет под однородными потолками и белым противным светом, от которого позавидовать кроту можно. Постучаться в стену, послушать, что делают соседи. Только это и остается. Совсем одиноко, а как только появится кто-то - гонишь в шею и как тебя понять после этого?

Когда она схватилась за живот с криками, что рожает, я очнулся. Крупная куропатка. Конечно, столпились зеваки, интересно. Племенной инстинкт, костра не хватает и бубна. Невтерпеж, давай вопить, что вот-вот рожать будет, и завывает как сирена при бомбежке. А во мне страх рождения, всегда это пугало. Быть рожденным в супермаркете, не отходя от кассы, прилечь на полку, пока не купят. Вначале, может и ничего, в бессознательном детстве. Когда с утра на ковер смотришь настенный чтобы зимой теплей было, и можно углядеть в его рисунках свое будущее цвета топленой сгущенки. Представить себя птеродактилем к примеру и поверить в это, отправиться на раскопки древностей. Либо выпить уксус и не поморщиться. Прыгнуть с третьего этажа и только поцарапаться. Обсосать крестик на ниточки. Использовать ветки ивы, как канат. И времени много, его бесконечно, и девать его некуда, и растрачиваешь его не жалея. Потом, как отрубает, не с тобой происходило. На пьяный сон похоже, или наркоз при аппендиците. Дни текут, приходит зубная боль, волосы, как листья осыпаются, голоса все глуше, морщинки - запекшийся хлеб, хватает судорога по утрам, запах изо рта и противно тянет сквозняк, носки в дырках и не вяжет больше их мать. И зачем спрашивается были все эти кисельные мечтания?

“Скорую вызывайте”, слышу. Я ведь и номера не знаю, несерьезный я человек, случись что – мне крышка. Все развивается слишком стремительно, и вот роженицу уже кладут на стол, где продукты собирают. Она ноги расставлять, и выпячивать все. Даже пар оттуда идет. Лезет мужик со словами, что он врач. Я не уверен в этом, уж слишком у него дубленка не врачевская и ногти грязные. Какие-то бабушки умиляются, молодость вспоминают, когда также лежали. Внутри меня все сжимается, будто в тиски взяли. Она стонет, как заведенная машина. Пыхтит, красная вся.  Когда появляется, что-то похожее на слоновую кость, я даю деру. Страх сильней. Какие-то слова летят в меня, почти догоняют, но я уклоняюсь.

Выбежал. Липнут тени, боязно. Воздух для меня - вода. Утопаю в нем и совсем не могу дышать, разнервничался. Обратно я не вернусь больше, бежать как можно дальше. Вижу, недалеко велосипед припаркован. Ничем не прикреплен. Ростовка маленькая, подростковая. Срабатывает импульс, ему легко поддаюсь. И как удивительно, меня обнимает скука. Чувствую ее касание, предметы свою реальность теряют. Два этих чувства рука об руку идут. Они к краже склоняют. Что-то детское во мне сыграло, вернулся на много лет назад. У мамы с кошелька воровал пару раз, и часы у друга тоже. Очень уж хотелось мне вовремя всегда, в мои то семь лет быть. Потом еще были шалости, шоколадки прикарманил, и настольный вентилятор прятал в пакете с клубникой, вынося из супермаркета. Потом исправился, и вот снова. Почему же я поддаюсь импульсу? Встряхивает он, развеивает скуку. Для меня как рулетка, гляди чего выйдет из этого. Вот и сейчас сердце бешено колотится.

Качу велосипед, трясется подо мной. Старая кляча, ржавая и громкая. Падают капли дождя леденящие. Улочки центра узкие переполнены, вывалились. Зазывалы, попрошайки, туристы, однорукие, дьяволицы, огненный перегар “Соплицы”, немецкое “ЙА ЙА”, запах кебаба, сборы денег детям. Суматоха, магазин плюшевых медведей “Bukowski”, наезжаю кому-то на ногу, чуть не сбивают с седла. Снова митинг возле памятника Мицкевича. “Страйк кобет”, на плакатах оранжевая молния. Скандируют хором: “Мое тело - мой выбор, даешь легализацию абортов”. Кому аборт, кому родиться среди кукурузных хлопьев и молока 3,2 % жирности. Многообразие выбора воодушевляет. Может и существует свобода?

Приятно колеса под асфальтом шуршат, успокаивает. Разлетаются брызги, через усталый свет фонарей преломляются. Дальше выезжаю на брусчатку, аттракцион начинается. Зуб на зуб не попадает. В потоке машин, тяжелого металла, своими двумя педали давлю и превосходство чувствую. Мигалки, свет бьет в глаза, вой сирены. Остановили, серьезные, укомплектованные, наручники висят. Один тонкий, другой толстый, инь и ян мира правопорядка. Все думаю - исход один, и воображаю себе уже, как буду заходить в “хату”, и может если будет тюремная библиотека, прочитаю много умных книг и выйду профессором химии или нравоучительным. Руки поднимаю, на манер голливудских фильмов и уже в мокрый асфальт ложиться готов. Но тут тонкий небрежно бросает в мою сторону, ни я ли сбежал из магазина? Признаюсь и вроде тревога отступает. Они только что оттуда, по зеленой куртке опознали меня, на всю спину маргаритка изображена на ней. Ах, точно, забыл снять. Но я верну, обязательно верну, так им и говорю. Они уезжают. Сбежать с работы не преступление, а ведь многие боятся. И велосипед верну. Я ведь исправился, помните? Но пока, покатаюсь немного. Уж больно приятен мне звук колес, хоть и холодный дождь лупит.

Сначала я ничего не вижу, только одна сплошная темнота пенится в моих глазах. Я думаю, что умер. Нет, я почти в этом уверен. Страх заполняет мое нутро, спустя мгновение его сменяет холодное смирение. Оно пугает еще сильней, я хочу пошевелить телом, но оно меня не слушается. Такое ощущение, что это тело манекена. Так тихо, я пытаюсь закричать, но крик застревает в сухой глотке. Затем я начинаю слышать высокий писк, который походит на комариный. С каждой секундой (или минутой, я не осознаю, что такое время) он все сильней нарастает, сверля мое сознание. Я ощущаю острую боль, застывшую у меня в голове. Тысячи иголок проникают в мозг, жалят его, как разъяренный осы. Я вижу красный распускающийся цветок, он манит меня как голодное насекомое, и я жажду пролезть к нему через маленькое дверное отверстие. Мое тело слабо пробуждается, трясется в судороге. Я ползу к свету цветка, изнываю словно раненное животное. Все ближе, ближе, наконец, я вижу его прекрасную сердцевину, которая источает живое тепло. Я тяну руки, жар цветка обжигает их, я чувствую жгучую боль, плавящейся кожи. Писк нарастает все сильней, моя голова разрывается.

Я болезненно сжимаю кулаки, кожа с силой натягивается на руках, и я слышу крик. Только через время я понимаю, что этот чужеродный всхлип принадлежал мне. Вокруг никого.

Хлопья снега медленно падают на стекло скафандра. Перед моими глазами нависаете привычная темнота, только теперь еле уловимо можно разглядеть желтые нарывы звезд. Макушки деревьев, похожие на длинные, худощавые пальцы старика, тянутся ввысь. Кажется, будто они перебирают паучьими лапами тени звезд.

Я отстегиваю скафандр и делаю глубокий вздох. Ночной воздух с болью проходит через мои легкие. Я кашляю, отхаркивая кровь. Голова все еще раскалывается, будто по ней ударили молотом. Я отстегиваю остальное обмундирование, снимаю с себя обугленные перчатки. Мои руки похожи на запеченный картофель. Но я радуюсь, ведь они не в таком печальном состоянии, если бы на мне не было обмундирования. Пошатываясь, я пытаюсь встать на ноги, но ничего не выходит. Во мне сил, не больше, чем в годовалом ребенке.

“Мне нужно отдышаться, прийти в себя. Ты же помнишь, чему вас учили, верно? Главное сохранять спокойствие, ничего страшного не произошло. Главное ты жив. Сейчас вот только осмотрю себя, нет ли еще ранений и сразу пошлю сигнал. Хотя, наверняка они уже меня ищут.”

Кажется, я отключился. Не уверен насколько, но все еще темно. Я пытаюсь вытереть кровь с лица и она застилает мне глаза. Трогаю лицо, и понимаю, что у меня рассечена бровь. Что же, это не страшно. Осматриваю тело дальше, вроде ничего. Но у меня ужасно продолжает болеть грудь, и в страхе, будто бы пытаясь оттянуть злосчастный момент, медленно опускаю голову. Я вижу, что мое ребро выступает наружу. Беспокойство стремительно начинает пожирать меня, и я понимаю, что нужно действовать.

Я нахожу в себе отчаянный остаток сил и ползу к спасительной кабине, чтобы попытаться выйти на связь. Но это бесполезно, языки пламени полностью поглотили ее. Плавятся искрящиеся провода. Потрескивают раскаленные платы, как угли в костре.

“Меня ведь не должно было унести далеко. Нет, это невозможно. Все в порядке. Черт, как же ноет грудина, блядь. Они быстро найдут меня, это точно. У них ведь оборудование, координаты, вся хрень. Не паникуй, слышишь?”.

Я обессиленно плюхаюсь возле кабины и пытаюсь восстановить картину в голове. Это выходит с трудом. Меня мутит, и я сблевываю на снег. Отрывки произошедшего мелькают перед глазами.

“Если сработала система “САС”, значит я не вышел даже на орбиту. Вот сука, точно. Кабину выдернуло еще в самом начале полета. Сколько он продолжался… полминуты, минуту? Не больше. Значит, меня должно было отнести не так далеко от космодрома. Помощь близко я это чувствую. А что, если им все равно? Экипаж состоял ведь только из меня. Один человек — это не статистика”.

Неожиданно меня окутывает новая волна страха. Я таращусь вокруг, смотрю на пейзаж ночного леса, на танец падающих снежинок, меня начинает пробирать холод, я чувствую его на своих костях.

“Не может быть, ведь я вылетал в 8:15 утра, на дворе стояла теплая, поздняя весна. А сейчас что? И еще… это место кажется мне таким знакомым.”

Я шагаю в сторону толстого дуба. Шаг — сердце больно бьется о грудную клетку. Следующий шаг — я с трудом сглатываю жгучий комок в горле. Еще шаг — внутри меня кристаллизуется ужас. Я смотрю на кору дуба, и обнаруживаю следы от знакомого ножа.

Я прислоняюсь к дереву и проваливаюсь в мягкую перину мрака. В сознание я прихожу где-то через час. Становится холодней, и мои конечности стучат в морозной пляске. В голове пусто, я отказываюсь понять, как оказался в месте моих детских кошмаров.

Мимо пробегает белый комок. Я вглядываюсь, и вижу зайца. Он застывает на месте, и мы долго смотрим друг на друга. Белая шерсть покрывает его, и только темное пятно выдает маскирующиеся морду. “Я помню. Нет, нет, нет… это точно глюки”. Тщетно я пытаюсь себя переубедить, но у меня ничего не выходит.

Двадцать пять лет прошло с тех событий. Тот вечер тонул в ненависти. Прошли похороны матери. Я с особым наслаждением загонял лезвие в ствол дерева, воображая его лицо. И как сейчас, тогда пробежал заяц, и мы столкнулись взглядами. Я долго таращился на него, замерев с ножом в руке. Я был готов кинуть лезвие прямо в него, расколов череп бедной зверюге, но потом я услышал голос, он шептал, что я не имею права к ненависти, что это может меня уничтожить. Это было ночное небо, с тех пор я трепетно к нему тянусь.

Я слабо двигаюсь по знакомой тропинке. Следов нет никаких, я первый, кто тут идет. Ждать смысла больше не было. Раз я нахожусь тут, значит до космодрома Плесецк больше тысячи километров. Помощи не будет. Я все еще пытаюсь понять, как меня могло отнести на такое расстояние. Но ответа я не нахожу. Сейчас главное добраться до деревни и связаться с базой. Хоть я и снял с себя все обмундирование, идти все равно трудно. Нестерпимо, острой болью у меня ноет грудь. Тело коченеет все сильней. Температура быстро падает.

Передо мной открывается знакомый вид. От него у меня сводит челюсть, и я слышу, как зубы со скрежетом трутся друг о друга. Во рту горький вкус желчи. Я вижу всю панораму деревни, и мне она представляется хищным ртом зверя, который жаждет меня проглотить. Кривые дома хаотично разбросаны по узким улицам, от старости они распухли и походят на вздувшийся чирий. Хлипкий деревянный забор, охраняет каждое здание, будто кто-то отважится туда войти.

Такой я запомнил эту картину из детства. И даже сейчас, спустя столько лет, она ничуть не изменилась, оставаясь столь же болезненной. Я аккуратно ступаю вдоль заснеженной улицы. Заглядываю в темные окна, в надежде хоть кого-нибудь встретить. Но стекла покрыты плотным мраком, в них совсем ничего не видно. Я робею, словно ребенок мнусь на месте.

“Ну же, постучи в любую из дверей.”

На мгновение меня посещает безумная мысль пойти в сторону дома детства. Возможно, отец еще жив. В глубине души я надеюсь на обратное. Когда я сбежал из дома, я больше не наводил никаких справок о нем, старательно пытаясь забыть о его существовании. Он много причинил нам боли, особенно матери. Я вспоминаю его силуэт, и мне становится тошно. Я сдерживаю сгусток теплой рвоты и сглатываю его. Мне придает силы эта минутная победа, и я открываю калитку ближайшего дома.

Я жалобно стучу в дверь. В ответ тишина. В надежде я стучу еще раз. Слышится еле уловимый звук шарканья. Он недовольно нарастает, будто я пробудил кого-то от древнего и долгого сна.

“Мне нужна помощь, откройте пожалуйста. У вас есть связь? Мне нужен телефон. Я знаю, как все это странно звучит, но поверьте мне, я…”

Голос застревает в горле. Тело цепенеет в ужасе, и я падаю на спину, пытаясь как-то отползти подальше назад. Из открывшейся двери выходит сухая старуха, и медленно идет ко мне. На ее костлявых ногах, рваные тапки, которые издают это мерзкое шарканье. Потасканный халат надет на голое, цвета бумаги — тело. Седые, тонкие волосы сливаются на фоне снега. Это обычная старуха. “Что же меня пугает в ней?”, — ловлю я себя на мысли. Думая все еще, что я обильно галлюцинирую, я снова пытаюсь вглядеться в старушечье лицо, в надежде увидеть там нормальное, человеческое… я не могу поверить.

Мертвецки-синие губы напряжены с такой силой, что они начинают трескаться. Из появляющихся ран выступает кровь. Кончики рта тянутся к самим ушам. Рот приоткрыт, пустота вываливается из него. Чуть виднеются огрызки желтых зубов. Ее лицо застыло в безумной, совсем нечеловеческой улыбке. Как будто бы щеки продырявили наживкой, и тянут с каждого конца вверх. Застывшие мутные зрачки тупо уставились на меня, без какого-либо выражения. Меня бросает в холодный пот от этой улыбки. Она словно впитала в себя весь вековой ужас. Я чувствую исходящие из нее, живое зло. Старуха движется ко мне, и каждый ее шаг ускоряет мое сердце с такой силой, что мне кажется, оно сейчас разорвется на части.

Когда она почти вплотную приближается ко мне, я улавливаю свист из темного рта, а затем в нос ударяет нестерпимый запах гнили. Мне трудно отвести от улыбки взгляд, я проваливаюсь вглубь, растворяюсь в затхлом рте бездны. Я ощущаю ее трупное дыхание на себе, она стоит, склонившись надо мной. Ее улыбка ширится, рот обнажает пожирающую пустоту, она жаждет меня поглотить.

Инстинкт самосохранения пробудил во мне остаток сил. Пинком в живот я ударяю старуху, ее швыряет от меня назад. Волна адреналина бьет в голову. Я почти не чувствую боли, это мой шанс на спасение. Рывком я быстро поднимаюсь, и не оглядываясь бегу прочь от дома.

В глазах все плывет и двоится. Я тяжело бегу по кривой деревенской улице, взгляд приклеился вперед. Кое-как я пытаюсь пересилить себя и оглядываюсь по бокам. Поочередно темные окна начинают освещаться тусклым светом, почти угаснувший свечи. Свет настолько слабый, что в нем почти ничего невозможно разобрать. Я останавливаюсь, чтобы пристальней всмотреться хотя бы в одно окно. Может все же там есть помощь? Может все это всего лишь мое больное воображение? Я верчу головой как болванчик, щурюсь во мрак, и наконец вижу их. Меня накрывает новой волной параноидального ужаса.

Сквозь плотный мрак на меня смотрят лица. Их глаза застыли взглядом дохлой рыбы, зрачки не шевелятся, и куда бы я ни ступил или не свернул, они намертво прилеплены ко мне. На каждом из них застыла эта дьявольская, растянутая улыбка до ушей. Меня захватывает отчаяние и я кричу в глухой морозный воздух:”Что вам блядь от меня надо?”. Я знаю, что это бесполезно, знаю, что вряд ли в этих существах, иначе назвать я их не могу - есть хоть что-то человеческое. Я чувствую, как эти улыбки проникают мне под кожу, вытесывают проклятья на костях.

Я слышу резкий звук бьющегося стекла. Через оконную раму переваливается тощий человек, с лицом похожим больше на изъеденную временем материю. Его тело настолько костлявое, что оно напоминает мне те ужасные фотографии жертв концлагеря. Кажется, он не чувствует боли, хоть вся его лысая голова покрыта кровоточащими ранами. Он спокойно встает, будто ничего и не было, и неспешными шагами движется ко мне. Затем я снова слышу звук стекла, и еще, и еще…

Он сливается в единый тяжелый грохот, заполняет собой улицу. “Сколько же в нашей деревни было домов?”, — резко мелькает в голове. На момент моего отъезда, четверть века назад, их насчитывалось пятьдесят четыре. Эта цифра жирным шрифтом всплывает в воображении. Я понимаю, что из каждого дома, выползают эти полоумные трупы, и их десятки-сотни.

Я плохо осознаю, что происходит. Какое-то время (может всего несколько секунд) я сижу на мерзлой земле, понурив голову. Судорога сводит лицо, нервно дергаются скулы. Заразительная улыбка начинает вырисовываться на моем лице. Мне кажется это все кошмаром, но боль в груди вовремя выдергивает меня из сомнамбулического состояния, и я с трудом поднимаюсь на ноги.

Я старательно пытался избавиться от детских воспоминаний. Они ранили меня, причиняли сплошную боль. Я ненавижу эти деревенские улочки из моего злосчастного детства. Двадцать пять лет я не вспоминал о них, оставив за собой, как нелюбимую куклу. Но теперь я бегу по этим тропам, ища спасения. Это не сулит ничего хорошего, я знаю, что эти дороги прокляты, это место проклято.

Куда бы я ни свернул в надежде на спасение, они встречают меня. Неторопливо, будто бы издеваясь надо мной или растягивая момент наслаждения погони, они идут медленно, еле ковыляя тощими ногами. Я вижу, как десятки их черных ртов, кривых, дьявольских улыбок - сливаются в единый оскал толпы. Морок расстилается по всей улице, пытается заглотить меня в голодное чрево. Зимний ветер смолкает, и я слышу хохот. Он исходит из толпы, из этой бесовской улыбки. Этот звук похож на металлическое лязганье, раздаваемое в пустом пространстве, когда больной лежишь с сильной мигренью. Меня начинает мутить, но я продолжаю бежать на самом издыхании своих сил.

Они не отступают ни на шаг. По старой памяти я пытаюсь найти выход из деревни. Я вижу купол местной церквушки, ноги вяло несут меня туда.

“Я помню, как мать брала меня собой на вербное воскресенье. Помню цветущую иву, ее пушистые головки похожие на шмелей. И помню лицо матери, такое радостное в тот день, что спустя столько лет, я отчетливо могу увидеть ее лицо перед собой”.

Я взбираюсь на небольшой холм, где находится церквушка, и во мне селится надежда. В моем теле начинает играть нота оптимизма, пока я вновь не слышу металлическое лязганье и не поворачиваю голову назад…

“Да как это вообще блядь возможно?!”

Толпа находится в десяти шагах от меня, издевательски - она тянет ноги. Их скорость не изменилась, но им все же как-то удается нагонять меня. Адреналин бьет в голову, и я быстро соображаю, что выход из деревни совсем уже недалеко. Кубарем лечу с холма и слышу треск своих костей. Кажется, я сломал еще ребро, но я стараюсь не замечать этого, не чувствовать боли, во мне играет азарт к жизни, которого я никогда еще не испытывал. Я поднимаюсь снова на ноги и продолжаю бежать.

Самый короткий путь лежит через лавку отца. Я смертельно боюсь встретиться с ним. Хотя, он никогда и не отличался от тварей, которые преследуют меня. Я не могу пересилить себя, детский страх — мне кажется куда глубиней и потаенней, чем блуждающие мертвецкие тени за мной. Я сворачиваю на знакомую улицу. Хохот продолжает преследовать меня, я чувствую холодное касание взглядов на своей спине. Когда мне удается хоть немного оторваться, тут же из-за угла, навстречу, тянут улыбки новые преследователи.

Я понимаю, что куда бы не пытался бежать, сворачивать, хаотично петлять — я оказываюсь все на том же месте. Улицы мыльно мелькают передо мной, но я будто бегу по кругу. Сам того не осознавая, я в отчаянии, чтобы только выйти из адского круга, даже ценой своей жизни, пускай только этот кошмар закончится - направляюсь в самую пучину толпы. Черные рты свистят, гогот застывает в воздухе. Они расступаются передо мной, даже как-то вежливо, с особой издевкой. Несомненно, для них это игра, сладкое оттягивание времени.

На горизонте я вижу мясную лавку, и не могу в это поверить, ведь я бежал в противоположную сторону. Я чувствую его присутствие. Мне никак не избежать встречи с отцом. Тупой звук рубящего топора усиливается все сильней.

“Я ненавидел своего отца всей душой, настолько сильно как это вообще возможно. Он был жестоким человеком. Как только я уехал из родительского дома, я пытался стереть все воспоминания о нем. Это у меня выходило с трудом, и до сих пор иногда они посещают меня. Отец был мясником, не по призванию, а по своей натуре. Его вспышки агрессии со временем становились только хуже. Он часто запирал мать в подвале, и всю ночь я слышал ее молящие стоны, которые пробирали меня до ужаса, когда я лежал в своей кровати. Отец закрывал дверь, но однажды мне удалось выломать замок. Он меня не тронул, а лишь посадил рядом и заставил смотреть. Лезвием топора он делал надрезы на руках матери, поднимаясь все выше к шее и наконец к самому лицу. Я никогда не забуду ее крика, слез. Мучая мать, он приговаривал: “Тише, масюся, тише”. Его голос звучал так спокойно, даже нежно, что трудно было поверить, что этот голос может принадлежать самому дьяволу. Меня же он не трогал, заставлял лишь смотреть на издевательства.. Кажется, это было еще больней, наблюдать за страданиями собственной матери, больней даже чем, если бы меня резали на мясные куски. Потом как ни в чем не бывало, он отпускал ее и мы просто продолжали жить. Для меня остается загадкой, почему мать не обращалась за помощью, наверное, это та самая глупая любовь, пережиток прошлых чувственных дней. Бессмысленная надежда в то, что все изменится, несмотря даже на нечеловеческие пытки. Ее сердце не выдержало, она скончалась. Я помню тот день, как выбежал на улицу за помощью, не зная, что делать, к кому обращаться, ведь даже ебучего телефона у нас не было. Я помню, как люди таращились, с интересом следили за произошедшим. Для них это было что-то по типу развлечения, в нашей деревни ничего не происходило уже много лет. И еще, я помню их черные улыбки.”

Его темная фигура совсем не изменилась. Она также нависает надо мной злым роком. Он заносит топор и ударяет по мясной туше. Кровь окропляет замерзший пенек, на землю падает свиная лапа. Этот тупой звук больно отдает в мое сознание, выдергивает из него воспоминания. Они проносятся перед моими глазами.

Сотни мертвых животных тел, вечный запах застывшей крови, жужжание мух, ненавистный мясной ларек напротив магазина “военторг”, и попытка отца привить любовь к своему ремеслу.

В руках он держит тот же топор, которым пытал мать. Его не тронуло даже время, он все также поблескивает, как новенький в лунном свете. Я должен пересилить себя, ведь за мясной лавкой, совсем недалеко выход из деревни. Улыбка отца растягивается в широкой гримасе. Я так его ненавижу, что живая ненависть, приглушенная годами, вновь заполняет мое сердце, и я чувствую, что от этого порыва, я теряю что-то важное внутри себя. Звезды больше не благоволят мне. Ветер начинает завывать и смешиваться со звонким хохотом. Отец гогочет в такт толпе, которая уже буквально наступает мне на пятки, и я делаю последний рывок прямо через лавку. Мы встречаемся взглядом с отцом, я не нахожу в нем ничего человеческого, как и прежде.

Ничего не видно. Огромные хлопья снега липнут к моему лицу, застилают глаза, как надоедливые мухи. Белая пустота стелется через весь горизонт. Мои конечности коченеют, руки покрыты синевой вен. Я блуждаю в вьюге полной снежного бельма. Ветер хлещет меня по лицу, так больно, словно это огонь. За собой я не вижу преследователей. Может быть они отстали? Во мне теплится надежда. Где-то же будут люди, обычные, нормальные люди. Я смотрю на снег и вижу, что оставляю за собой кровавый след, рана становится все хуже. Я надеюсь, что смогу протянуть еще пару часов, точно смогу. Наконец, вдалеке я вижу мерцание огней. Что это? Похоже на населенный пункт. Я ускоряю шаг, но резко останавливаюсь на месте и падаю. Острая боль съедает мою ногу, и я чувствую выступающее тепло из моего тела. Моя нога застревает в охотничьем капкане и я кричу, что есть мощи: ”Помогите, помогите мне кто-нибудь!”

Из стороны, там, где светятся огни, сквозь снег я вижу очертания людей. Они движутся ко мне. “Это помощь, точно помощь!”. Еще раз изо всех сил я надрывисто кричу, чтобы меня заметили.

Но тут, я начинаю слышать металлическое лязганье хохота и понимаю, что это они. Звук все стремительней нарастает, тени с быстротой приближаются ко мне. Я делаю отчаянную попытку высвободить ногу из западни, но железные зубья намертво стиснули хватку. Я поднимаю голову, чтобы последний раз взглянуть на небо, но оно покрыто мутной пеленой снега, и я вижу только своих преследователей. Они обступили меня кругом, вываливают желтые языки из пасти и гогочут, как голодные гиены. Впереди всех стоит мой отец, его желтые зрачки смотрят куда-то сквозь меня.

“Тише, масюся, тише”, обращается он ко мне, а затем заливается хохотом. Бездна ртов поглощает меня, холодная и липкая. Мое лицо сводит агонией судороги, и на нем появляется такая же улыбка.

Этажом ниже громко чихают. Затем разбивается что-то тяжелое. Слышится голос соседки: “Ах, ты не ебал, не ебал, да? Кто же тогда ебал, кто ебал, спрашиваю я?!”. Вместо ответа - собачий лай. Кто кого ебал, так я и не узнаю.

Белые пятна солнца пробиваются сквозь тонкую ткань шторы. Я слежу за движением пылинок. Медленно они осаживаются на предметы и замирают в безмолвии. Я провожу пальцем по столу, оставляя след. Затем подношу палец ближе к лицу и с любопытством рассматриваю грязь. Кто-то мне говорил, что в ней содержатся частички человеческой кожи. Было бы прекрасно: слепить человека из грязи, из этих оставшихся мертвых клеточек и прильнуть всей любовью и трепетом к теплому лону. Как жаль, что это невозможно.

Ещё нет семи, а я уже весь мокрый. Летний зной не щадит и по полной отыгрывается на мне. Дело в том, что комнатка моя находится под самой крышей. Солнце нагревает её, как сковородку на огне. Если не открывать окна, обстановочка вполне может сойти за баню. Гости всегда жалуются на духоту в моей комнате, поэтому редко приходят. Для меня же это тренировка терпимости. Я уже привык к этому и чувствую себя почти комфортно.

Я поворачиваюсь на бок и ощущаю, как от спины отлипает простынь. Почему-то мне кажется, что большим и влажным языком меня лижет корова.
Это новое, неизведанное для меня ощущение. Тактильное и нежное. Оно захватывает моё тело и мне хочется ещё. Я ложусь снова на спину, потом поворачиваюсь на бок, в надежде застать это приятное и живое касание. Но ничего не выходит и я теряю это мимолетное, и необычайное для меня чувство.

Этот день обречен на скуку, я это знаю заранее. Нет ничего хуже этого застывшего во времени состояния. Я готов почти на всё, чтобы избавиться от этой липкой субстанции. Можно пройтись прогуляться по старому городу, но толпы туристов приводят меня в уныние. К тому же за три года пребывания в Кракове я изучил каждый уголок. Меня начинает душить летняя апатия, трагедия на пустом месте.

Честно говоря, забот у меня нет никаких. Мне срочно нужно выдумать проблему, занять себя чем-то — это наш двигатель жизни в глухом пространстве социума.

Человек комфорта сохнет в маленькой комнатушке в преддверии случая или шанса. Меня посещает идея плюнуть в потолок. Маленькие капельки падают на лицо и даже немного его освежают. Я чувствую, как у меня неприятно пахнет изо рта.

Умываюсь и завариваю чай. (зубы так и не почистил). Пока пытаюсь отпить кипяток, проверяю банковский счет. Деньги с прошлой работы уже пришли. Неделю назад я проторчал на складе секонд-хенда. Работа путёвая — сортируешь себе вещи: сравнительно новые перекидываешь в отдел посолидней, вещи похуже — в отдел эконом. Пока никто не видит, можно прикарманить себе вещичку-другую. Я без зазрения совести украл черное поло, узкие джинсы по размеру и хипстерскую рубашку в клетку. В них выгляжу снова на восемнадцать и очень себе нравлюсь. Руки остались такими же ловкими, как и пять лет назад. Раньше мы часто таскали вещи с местными пацанами, когда жил в Украине. Мы были повёрнутыми на этом. Крали, даже когда были деньги, а зачастую какая-то копейка всегда водилась. Родители отстёгивали мне по тридцать гривен в день, во времена учебы в колледже. Особо не разгуляешься, но прикупить шмоток всегда было можно. Но мы крали. Все ради эмоций. Шалость совсем детская, но рабочая.

Девчонки сыпали нам комплименты, мы выглядели уникально в поношенном шмоте европейцев. Особенно ценилась одежда марок: Stone Island (за такую тряпку можно было спокойно получить по башке от ультрасов, если ты сам не один из них), Topman, Cedarwood State. Мне нравились ещё рубашки от H&M. Только позже я узнал, что это одна из самых дешевых и массовых фирм в Европе, но в нашей украинской провинции всё же она ценилась. Как-то за такую рубашку мне удалось уломать одногруппницу на секс. Рубашку я ей так и не отдал.

Четыре коротких шага в длину. Два широких - в ширину. Письменный стол пошатывается - под него я подложил тонкую брошюру из протестантской церкви. Вроде её мне вручил сонный поляк, когда я утром слонялся после пьянки в закоулках старого города. Небольшой холодильник подтекает. Я постелил розовое полотенце, чтобы оно впитывало воду. К сожалению, оно уже не пахнет её пиздёнкой, а отдаёт неприятной прелой влагой. Мне жаль, что подложил именно его, потому что часто мастурбировал, занюхивая остатки её молодого тела с ворсистой ткани. Теперь я и вовсе не занимаюсь этим.

В другой день я бы послал к черту Диму. Его голос в телефонной трубке живо прыгает, он полон энтузиазма, отчего ещё сильней меня раздражает. Он предлагает подзаработать сегодня, есть “чёткий” вариант, по его словам. Я даже не интересуюсь, что за работа, мне все равно. “Всяко лучше, чем торчать дома”, — думаю я и спускаюсь по железной лестнице вниз, где меня приветствует подпитая соседка.

Обычно кондиционеры работают. Машинист трамвая вяло сообщает о поломке. Открытые окна не помогают, а делают только хуже, загоняя горячие потоки воздуха внутрь. Я прикрываю ладонью сонную муху на оконном стекле. Ещё движение и её желтые кишки брызнут фонтаном. Она щекочет мне ладонь и я отпускаю её. Хлопком её прибивает другая рука. Старичок показывает мне добычу и тянет лыбу. Мне слегка обидно, что словили мой улов. Напротив меня сидит старая женщина. У неё нет одного глаза. Неприкрытая рана походит на растопленное сливочное масло. Она меня интересует и захватывает, я тупо таращусь. Старуху это смущает и она, фыркая, уходит в другой конец трамвая. Оставшуюся дорогу я смотрю на раздутое пузо беременной женщины. Кажется, я видел какие-то толчки. Это меня пугает, но я не могу отвести взгляда.

Все на месте. Дима, как всегда, хихикает, завидев меня. Короткий и нервный смешок зависает в летнем воздухе. Меня это раздражает. Раздражает его ухмылочка без причины. Я молча жму руку. Второго парня я не узнаю. “Славик”, - напоминает мне он. Начинаю копаться в памяти и, наконец, вспоминаю ту попойку у Томаша. Неудивительно, что воспоминания мутно-молочные — у нас тогда был забористый гашиш. Вроде из Марокко, двадцать евро за грамм.

Я жму руку Славику. Его ладонь потная и неприятная. Работодатель наш опаздывает и мы отходим в тенёк покурить. Я не курю, но когда протягивают сигарету, то охотно беру. Camel Gold тяжелым дымом забивается мне в легкие. Выдыхаю и спрашиваю:

— Ну и чё там за работа?

Дима снова нервно хихикает.

— Да всё путем, работки на пару часов вроде. Надо будет чё-то там потаскать, я хуй знает, если честно, — отвечает Дима и сбрасывает пепел прямо на лавочку.

— То есть ты согласился на работу, но не знаешь даже в чём она заключается? — спрашиваю я.

— А ты что, блядь, знаешь? — выдаёт Дима и опять нервно хихикает.

— У меня другая причина, почему я приехал. Слава, а ты тоже что ли не поинтересовался?

— Да мне плевать как-то, главное чтобы заплатили, — равнодушно отвечает он.

— Охуеть работники, — заключаю я и щелчком отправляю окурок в мусорку, но не попадаю.

— На фейсе нашел? — спрашиваю я Диму.

— На хуейсе, — передразнивает он меня.

Через пятнадцать минут подъезжает “Босс”. Он выходит из красной, потасканной машины марки Opel с таким важным видом, будто к нам приехала королева Англии. Меня это забавляет и я сразу понимаю, что он наш соотечественник. Он здоровается с нами на польском (с ужасным акцентом) и, всё на том же польском, начинает объяснять суть работы. Мы его прерываем и просим говорить по-русски или по-украински, только не строить из себя местного. С минуту он мнётся, строит вид, будто не понимает нас. Но потом до него доходит, что повыёбываться всё же не получится.

— Короче, хлопцы, вы разгружаете чердак школы, — он показывает на здание недалеко от нас. — Там ремонт будут делать, поэтому берёте весь скопившийся мусор и спускаете вниз к тачке. Работа несложная, ну за часа три-четыре справитесь, да? Плачу по сотке злотых каждому.

Он садится в свой Opel, машина не сразу заводится и он стоит какое-то время. Затем она начинает пыхтеть, наконец, наш “Босс” уезжает. Мы направляемся в школу.

Фасад школы мне напоминает наш, Луганский. Отчего-то я сразу ловлю нотки ностальгии и на меня наваливаются воспоминания. Мы любили дни макулатуры, особенно из-за того, что можно было пропустить уроки. Запах газет, исписанных тетрадей и ненужных книг застывал в небольшом помещении, куда складировали перевязанные стопки. Мне нравилось копаться в этом, отыскивать исписанные личные дневники. Я нашел один такой — девочки из параллельного класса — и мучительно её потом шантажировал.

12 октября
“Мне нравится очень Андрюша, но он постоянно смотрит на Леру. Она дура и я не понимаю, почему он смотрит на неё. Волосы у неё плохие и родители бедные. Я очень хочу быть с ним и даже призналась в этом. Но он говорит, что Лера готова на большее.”

27 октября
Я счастлива, что мы вместе. Хоть вначале было больно, но потом стало приятно, особенно, когда я почувствовала Андрея. Как хорошо! Он приходит через день и мы типа смотрим “Lost” по телику. Мама возражает, но она быстро засыпает после работы. И почему я не решалась на это раньше?”.

20 ноября
“В последние дни я себя плохо чувствую. Хорошо, не надо ходить в школу. Меня часто тошнит. Наверное, эта диета из “Cosmopolitan” не подходит”.

Обнажённую женщину я увидел тоже благодаря макулатуре. (интернет был тогда не у всех). Случайно мы нашли “Playboy” 98 года выпуска. Весь день мальчики класса выходили в туалет, пронося под свитером журнальчик. В туалете стоял терпкий, мускусный запах детской спермы.

Милая старушка, сотрудница школы, кряхтя, поднимается по лестнице на пятый этаж. Делает она это медленно, моментами останавливаясь, чтобы отдохнуть. Мы идем за ней. Наконец, мы доходим до чердака и она открывает старенькую дверь связкой ключей. Мы смотрим на содержимое чердака.

— Это точно не на три-четыре часа, — говорю я.

Дима встревоженно хихикает.

— Ладно, чё сиськи мять, за дело! — отвечает Славик.

Меня воодушевляет эта простая фраза. К тому же я вспоминаю свою душную комнатку и на меня снова наваливается скука. Я с удовольствием приступаю к работе, хоть и по природе своей ленив.

Скорее всего тут не убирали со времен великой отечественной. Воздух вобрал в себя запах прелой старости. На деревянных балках висит паутина. Стоит только начать маломальское движение и клубы пыли вздымаются в воздух. Дышать трудно, к тому же окно заделано фанерой. Только тусклая лампочка больнично-жёлтого света освещает помещение. Кругом стоят одни мешки. Мы подходим ближе и смотрим на содержимое. Внутри строительный мусор, железные хреновины и голубиное дерьмо. Больше всего тут окаменевшего голубиного дерьма, которое походит на древнее ископаемое.

Вопросительно я оглядываюсь на старушку.

— Да-да, мальчики, тут раньше голуби ворковали, они все залетали сюда. А уж чего там администрация школы не решалась заделать окно, я не знаю. Ну, удачи вам, мальчики, хорошей работы!

Я в предвкушении улыбаюсь. По моему телу разносится тёплая волна трепета. Я даже счастлив и увлечён этой грязью. Сегодняшний день меня точно избавит от скуки. Мы берёмся за дело.

Из нашей компании я самый мелкий. Хоть я неплохо сложен физически, но во мне всего 60 килограмм. Я пробую поднять мешок и по ощущениям он весит около двадцатки. Дима и Славик ребята покрепче и они поднимают тяжесть не с таким надрывом, как я. Всё же я не предназначен для физических нагрузок. Это тело созидателя, любовника, поэта, но точно не рабочего. “Зато я самый смазливый”, - думаю я про себя, и от этого мне становится по-особенному хорошо.

Спустив вниз три мешка, я чувствую, что уже устал. На правой ноге выступает кровь, ржавое лезвие порезало мне голень. Я преисполняюсь нежным сожалением к себе. “Бедный, бедный мученик”, - повторяю про себя.

Я смотрю на свои руки — они все покрыты липкой грязью. Кашляю и отхаркиваю чёрную слизь из легких. Из-за того, что на чердаке не циркулирует воздух, грязь забивается внутрь нас. Дышать становится тяжелее. Я чувствую во рту вкус пережитой жизни.

Спустя два часа мы смотрим на проделанную работу. Мешки не убавляются. Кажется, мы не сделали даже и четверти. Славик кричит: “Полный пиздец!”. Это выражение меня захватывает, оно по-особенному мне нравится. В нём заключено сконцентрированное отчаяние. Сказать просто “пиздец” — недостаточно, оно подобно закуске без главного блюда. Я мелодично мурлычу себе под нос: ”полный, полный пиздец”.

Главной нашей проблемой в столь нелёгкой работе - это отсутствие лифта. Мешки приходится спускать с пятого этажа. Они рвутся и оставляют за собой грязный след. Прибегает вахтерша и начинает ругаться. Позже она приносит пылесос и заставляет нас убирать за собой. Дима весело кричит “Лови!” и кидает мешок. Он падает мне на ногу, тупая боль застывает на моей ступне.

Мы не бросаем работу, мы ведь честные люди. Взялись за дело и делаем его. Боже, какое благородство! Эти три эмигранта самые добросовестные работники, я вам зуб даю.

Звенит школьный звонок. Звук мне незнаком, он другой. Помню в детстве страшным был. Он бил по железной тарелке, всё грохотало, стонало. В ушах даже больно становилось. Их звонок — это какая-то мелодичная песенка. Тоненькая и слабенькая. С таким не воспитаешь в себе подавление страха. Детки толпой вываливаются из кабинетов. Они проносятся по коридорам и шумно галдят. Среди них есть уже спелые девочки. Глазки бегают и нас рассматривают. “Ну детки, сучёныши”, - думаю я про себя. Мы все чёрные стоим и мешки перебираем. Парниша лет пятнадцати кричит:”негры, негры” и толпа взрывается хохотом. Да разве же это обидно? Знал бы он, что мы куда дешевле рабочая сила, доступней и цены себе не знаем. Я и того хуже — Дима и Славик хотя бы тут из-за денег, у них цель есть. И отчего я злюсь? Наверное, это зависть.

Нам приносят по стакану молока. Мы глаза выкатываем непонимающе. Нам объясняют, что молоко всю гадость из организма выводит. Впервые слышу, но меня мучает жажда. Даже трогает эта забота и я проникаюсь любовью к каждому человеку на этой земле, мне становится так хорошо и спокойно, что я не чувствую тупую боль в ноге. У меня слезятся глаза и грязная слеза падает в белую жидкость. Я выпиваю всё залпом и прошу добавки. Старушка, которая открывала нам дверь, лучезарно мне улыбается. Я понимаю, что жизнь прекрасна, в любых её проявлениях.

Спустя четыре часа приезжает “Босс”. Работу мы не выполнили, вроде не сделали и половины. На его лице застывает алчная улыбка. Я заранее знаю, что он сейчас скажет. Он заходит издалека. Начинает отчитывать нас как детей. Нет ничего хуже, чем работать на соотечественника. Никакой снисходительности. Как только они покупают потасканный Opel, с тобой не считаются. Они становятся “местными”, такое у них мышление.

— Мы так не договаривались, вы же и половины не выполнили! За что вам платить? — выдает “Босс”.

Я вижу, что Славик вскипает, фляга у него начинает свистеть.

— Слушай сюда, тут работы на десятерых, чё ты хотел? Мы всё честно сделали, без наёба. Давай по-хорошему, тебе и нам проблемы не нужны. Всё же мы люди, заплати и хорошо разойдёмся.

“Босс” задумывается. Это выходит у него скверно. Я буквально читаю его мысли. Платить всю сумму он не будет.

— Ладно хлопцы, вот вам по пятьдесят злотых. Будем считать, что вы половину работы сделали, лады?

Мы забираем деньги и отходим. Славик остаётся на месте и упорно смотрит на мужика. Резким ударом (он у него был хорошо поставлен, я даже на себе его прочувствовал) обрушивает кулак прямо в ухо бедолаге. Тот, раскрасневшись, падает и жалобно смотрит на своего обидчика. В его глазах застывает страх. Насилие бывает грациозным и завораживающим, но только в тех случаях, когда оно необходимо. Свирепая, живая ярость живёт в жилах каждого человека. Я бы с удовольствием поставил на “repeat” этот порхающий удар. Особенно меня впечатляет звук удара об живую плоть, он ещё долго звенит у меня в ушах.

Выбегает охранник, он кричит: ”Стой, курва!”. Размахивает перцовым баллоном, но мы не спеша убегаем. Мужик крайне неповоротлив, у него раздутое пузо.

Униженные и оскорбленные мы идем по густонаселённой улице. Люди оборачиваются на нас, смотрят с любопытством — зрелище как-никак. Три славянских негра. Грязь въелась глубоко в поры, меня начинает мутить. Мои мягкие волосы (которые я очень люблю и всегда стараюсь уложить со стилем) слиплись в сальные патлы. Слышится симфония харчка. Мы плюемся нараспев, отхаркиваем сгустки грязи.

Подходим к фургончику с кебабом. За прилавком сочувственно улыбается турок. У него белоснежные зубы и мне хочется утонуть в их блеске.

— Трудны дэнь? — спрашивает турок.

Киваем головой ему в ответ. Он на мгновение задумывается. Затем цокает, как бы с превосходством понимая, что его работа не так уж и плоха. Но он славный парень, делает нам скидку на большой кебаб. Мы с жадностью чавкаем в теньке. Домой я еду зайцем, мне не привыкать.

Тельце моё, заморил я тебя. Измучил вовсе. Синяки покрывают тело, где-то кровоподтёки сочатся. Слизываю кровь и с наслаждением глотаю ее. Кажется она мне слаще сахара. Я долго отмываюсь, тщательно себя тру, но ничего не выходит. Уставший я плюю на это и оставляю разводы на теле.

За окном начинает темнеть. Уходящие лучи солнца скатываются по крыше. Спадает жара и моя голова проясняется. Становится тихо, всё замирает в предвечернем ожидании. Насекомые где-то стрекочут. Соседская бабушка везёт пожитки домой. Я ложусь на кровать и закрываю глаза в надежде заснуть. Ничего не выходит. Тело слишком ноет и я понимаю, что снова обречён на скуку. Сквозь закрытые глаза я вижу её ехидную улыбочку. А я ведь так старательно пытался избежать тебя. Я весь в твоей власти, покорно лежу и наблюдаю. Присаживается она и ножки свешивает. Верности от меня ждать не стоит и как только подвернется случай — я тут же… Звонит телефон.

Голос нежный, знакомый слышу. Это Алина мурлыкает мне в трубку.

— Я недалеко и у меня есть бутылочка вишневой “Żubrówki”... Ты как, прийти к тебе?

Моя спасительница, сердце трепещет в сладком экстазе. Я так давно хочу с ней сблизиться, но всегда либо напиваюсь, либо слишком много курю марихуаны и впадаю в апатию. В этот раз что-то мне подсказывает, что все будет по-другому.

— Конечно, милая моя, — в ответ мурлычу ей я.

В дверь постучали, открываю. На пороге стоит соседка со второго этажа. У нее сухое, неровное лицо с признаками появляющихся морщин. На вид ей лет сорок, но всё же на её лице ещё можно разглядеть признаки былой красоты, хоть и стремительно уходящей.

— Пробки выбило, поможешь, дорогой? – жалобно просит она.

Мы идем в ее квартиру.

Я освещаю фонариком комнату. Белье разбросано на кровати, посуда в раковине, окурки в банке. На ноутбуке играет “Joy Division - Transmission”. Я подхватываю на словах Кёртиса “Staying in the same place, just staying out the time, touching from a distance, further all the time”. Сконцентрированная печаль вводит меня в меланхолическое состояние. Затем слышится гитарное соло Самнера и всё внутри меня расцветает, заполняя лучезарной теплотой. Так всегда происходит с музыкой “Joy Division”. Я имитирую танец Кёртиса и чувствую всю его боль. Только когда музыка стихает, меня отпускает.

Я присаживаюсь на кровать отдышаться. Извиняюсь за свою выходку, но мне было трудно себя сдержать. Клаудия (так звали соседку) понимающе кивает.

Быстро справляюсь с пробками, так как у меня тоже их часто выбивает. Клаудия поглаживает меня по спине (я был без футболки), рука у нее теплая и влажная. Мне снова чудится коровий язык. Это меня возбуждает и смущает, я резко от нее отхожу и, чтобы прервать неловкость, спрашиваю:

— Это вы сегодня с утра кричали?

Она озадаченно смотрит на меня и трагично выдерживает паузу. Я уже жалею, что спросил.

— Ох! — театрально вздыхает она. — Это всё Матеуш. Кажется, что он мне изменяет. А теперь и вовсе ушел.

Я делаю понимающий вид и смотрю в угол комнаты. Моё внимание привлекает полотно. На нем изображен образ Иисуса внутри какого-то треугольника. Сверху висит чёрное солнце, по бокам картины краски подобраны слишком яркие и негармоничные. Всё это покрыто рваными линиями в стиле “треш-полька”. Одним словом - мазня.

— Правда, красиво? — спрашивает Клаудия.

— Угу, — вру я.

— Матеуш рисовал, когда у него снова приступ был. Я так переживаю за него, они становятся всё чаще. Хоть бы его снова не забрали в психдиспансер. Хочешь вина?

Я отказываюсь, собираясь уходить. Но она протягивает мне чайную кружку с вином. Внутри плавает кусочек от пробки — видимо она открывала его не штопором, а ножом. Я быстро выпиваю, благодарю и двигаюсь к выходу. Открываю дверь и вижу лицо Матеуша. Одутловато-красное, вспотевшее оно смотрит на меня сверху вниз. Он заливается криком:

— Курва, я за дверь, а ты сразу ебыря привела!

Вообще-то он нормальный парень. Пару раз мы болтали с ним в очереди за пивом. Я не испытываю к нему никакой злобы. Поставив себя на его место, я признаю, что ситуация странная. Меня спасает Алина, она поднимается по лестнице ко мне и спрашивает: ”Тебя долго ждать?”. Я обращаюсь к ревнивцу:

— Чувак, да успокойся ты, я пробки вставлял. Ну, в плане, чтобы свет был, сечёшь? Смотри, вон моя подруга идёт даже, — указываю ему рукой назад. — Головой подумай, всё окей, добро? — на этих словах я прошмыгиваю в дверь и ухожу.

Он озадаченно остается стоять на месте. Видимо до него всё же дошло, что ничего не было. Через десять минут мы слышим стоны из их квартиры.

Алина выглядит шикарно. Подтянутая фигура, светлые глаза, сладкий женственный запах. Она достает бутылку и протягивает мне.

— У тебя рука лёгкая, — говорит она.

Я соглашаюсь с этим и разливаю стопки. Цок-цок — мы выпиваем. Становится непринужденно и приятно. Она разглядывает меня и замечает грязь под ногтями, синяки и мой измученный вид.

— Ты что на помойке был? — с усмешкой спрашивает Алина.

— Практически, — отвечаю я. — Мешки в школе таскал.

— Какие еще мешки?

— Ну, понимаешь, — начинаю я. — Когда скука нависает над человеком тяжёлым потолком и буквально давит на грудь, да так, что не продохнуть, то в такие моменты человек готов на многое, чтобы избавиться от неё. Нет, я не говорю, что мы обязаны постоянно находиться в непрерывном действии, но всё же я считаю…

Она прерывает меня, ей кто-то звонит.

Я ненавижу “пати”. Не люблю скопления людей, пустые разговоры и совместные игры. Но мы находимся дома у какого-то знакомого клерка Алины и играем в дурацкий “бирпонг”. У него хорошая, просторная квартира в центре Кракова, обставленная новомодной мебелью из “IKEA”. Она мне нравится, тут свободно дышится и есть, где разгуляться.

Я хорошо играю в “бирпонг”, попадаю в каждый стакан и быстро пьянею, но держу себя в руках. Как странно, в этом скоплении людей, чужих тел, запахов и звуков я ощущаю себя совершенно одиноко. Почему-то все находящиеся тут, мне кажутся фантомами. Я касаюсь руки парня, чтобы удостовериться, что всё это реальность.

— Ты в порядке? — спрашивает он меня.

Но я не в силах ответить.

Я слежу, как танцует Алина. Она нервно дергается, в ней играет алкоголь. Клерк тянется к ней длинными пальцами, обхватывает за талию. Я медленное, спокойное течение. Какой-то парень играет на гитаре, у него хороший и чистый голос. Я наслаждаюсь пением и забываюсь.

Сидя на подоконнике, меня приводят в чувства капли дождя. Они тяжело падают, переливаются светом зажжённой свечи сквозь ночные фонари. Надо мной снова тяжело нависает скука. Я чувствую, как она обнимает меня сзади и монотонно шепчет на ухо, что-то невнятное, такое унылое, что хочется выть. Я громко завываю, без зазрения совести, как настоящий пес. Как странно, на меня никто не реагирует. Кажется, я начинаю слышать их разговоры. Такие одинаковые, что они сливаются воедино. Я еще раз оглядываюсь и ищу Алину. Она погружена в это тягомотное течение, мне же нестерпимо хочется убежать от этого чувства, ведь я старался убежать от него целый день. Я прохожу сквозь толпу и быстро спускаюсь на улицу. Меня никто не замечает.

Тёплый дождь смывает с моего тела этот томный день. Ко мне липнут двоящиеся блики светофоров, их я сбрасываю с себя взмахом руки. Затем снимаю кроссовки, иду босиком, ощущая шершавый асфальт под собой. Обхожу битые стекла возле бара, откуда играет натужное техно. До моего дома четыре километра, но я иду пешком, ни о чём не думая, пританцовывая с чувством, что все же победил скуку.

Через два месяца, когда на велосипеде я отвозил заказ еды на “Uber”, я встретил Алину с клерком. Они были вместе и выглядели счастливыми.

Я же не испытывал никакой злобы.

Понедельник — маленькая смерть. Медленная лента спускает человеческую шеренгу вниз. Люди исчезают в тумане суеты, ничего и никого, не замечая перед собой. Они сталкиваются напряженными лбами, пробуждаются на мгновение, глупо извиняются и снова продолжают слепой путь.

Признаки древности заплетены в современное течение жизни. Перекупщики, разводилы, торговцы. Иссохшая бабка вертит в руках лимоны. Обычная картина Харьковского метрополитена. Подземные тропики.

Я всматриваюсь в кривые уголки ртов, в волнистые морщины, в стреляющие туда-сюда глазки. Лица пританцовывают, сливаются в одно единое отражение. Мне спокойно, я смело ныряю в толпу и становлюсь одним целым вместе с ними.

Все, как всегда. Это мой ежедневный ритуал. Я сажусь в кабину поезда. Дмитрий Боров уходит на задний план, теперь восемь часов он будет недоступен. Есть только машинист электропоезда метро.

На время я отдаю всего себя - этому длинному туннелю. Моя жизнь измеряется полученной зарплатой, отсчетом времени до выходного дня, а потом забвение до утра понедельника. Секрет в смирении. Уехать в Тибет, ходить на митинги, практиковать вегетарианство, всегда быть против — это все только усугубляет и без того абсурдное место человека в мире. Я принял правила игры и храню молчание, ставшее уже привычкой. Теперь-то существует хоть какой-то смысл. Многотонная машина гладко идет под моим управлением. Пенится тьма, мелькают желтые глаза фонарей. Остановка — люди выходят. Затем загружается новая пачка. Осторожно, двери закрываются.

Это случилось со мной впервые за много лет работы. Как знамение конца рабочего дня. Жирная точка. Вовсе в нем не было страха. Я отчетливо это видел в его ровной осанке, взгляде и чуть улыбающемся рте. Он не шевелился до того момента, пока кусок металла тупо не ударил в плоть. Это было его право на жизнь и его право на смерть. Безвольно я стал палачом. Нарекать меня таким званием, парнишка явно права не имел. Что же, люди эгоистичны. Была в этом и хорошая новость. Меня отпустили пораньше и дали еще один выходной. “Выпей чего-нибудь”, — сказал мне начальник смены.

Солнце катилось к закату, и последний лучик поигрывал на моем теле. Я перекладывал его из руки в руку, наслаждаясь этой уходящей красотой. Это успокаивало. Я не чувствовал раскаяния или сожаления. Но и не скажу, что это вовсе меня не волновало. Все же, сегодня я забрал жизнь. Горьковатый вкус смерти застыл у меня на губах. От него подташнивало. Интересно, если и вправду ад существует, уготовано ли мне там место? Может есть шанс подать апелляцию в божественный суд? Что же, когда-нибудь я это точно узнаю.

Было глупостью пытаться набрать ее. В ответ только гудки. К этому я уже давно привык. Она тоже. Мы чужие люди, которые живут под одной крышей. Типичная история. Есть в этом и своя выгода, но больше щемящей неловкости. Изредка в нас просыпается эхо прошлого. Мы занимаемся сексом. Неловким и стыдным. Как два тяжелых бесчувственных камня. Также бесчувственно потом мы засыпаем по разные стороны, хоть и в одной кровати. Мы привыкли, поэтому рядом. Мы боимся одиночества, поэтому готовы терпеть. Все хорошо, так живут многие. Чем же мы хуже других?

Я поймал проезжающую шашку такси.

- Вам куда? — устало и без особого интереса спросил водитель.

Я и не знал куда. Глупо ответил ему:

- Туда, где можно забыться.

Он понимающе кивнул и добавил:

- Чтобы забыться, нужно хорошо напиться. Формула проста, брат.

Я согласился, и мы тронулись.

Он выплюнул меня возле местного паба “Добрый Друг”. Внутри было много разукрашенных людей. Странные костюмы и гримасы. Только позже я вспомнил, что сегодня 31 октября — “Хэллоуин”. Место не самое подходящие для моего состояния. Но я уже был здесь и тут наливали. Я заказал чистой водки.

Не помню точно сколько я выпил. Видимо много. Безмятежность укутала меня. Я знал, что это временно. Позже придется расплачиваться. Но, что будет потом, меня не интересовало. Все поплыло в моих глазах. Я спросил у бармена что-то невразумительное и совсем дурацкое. Слова сами вырвались из меня. Когда он повернулся, я застыл в ужасе. На меня смотрело то самое холодное лицо парнишки, которого сегодня я сбил. И вот я снова нахожусь в кабине поезда. Несусь сквозь темноту, а он все также твердо и самоотверженно стоит на месте, чуть улыбаясь мне навстречу. Ужас быстро сменился смирением. Это всего лишь еще один фантом прошлого. Иногда перед сном его лицо будет всплывать в моей памяти. Возможно, он будет ходить по комнате, дергать шторы, вкрадчиво на меня глядеть. В таком случае я бы предпочел сбить юную, красивую девушку. Я бы наслаждался ее покалеченным телом, гладил волосы и дул на ранки.

Я очутился в самом центре волнующихся тел. Играл неровный бит. Я падал и уже видел заляпанный пол. Но, меня подхватили чьи-то руки. Прохладные — они пахли сандалом. “Внизу ничего интересного”, — проронила она. А я пошатнулся и тупо уставился. Тридцатипятилетний понурый мудак глядит на молоденького ангела. “Не дала упасть, а куда еще ниже падать?”, — мелькало в пьяной голове. И я всмотрелся в ее лицо. Верней сказать, это она всматривалась в меня. Сквозное прошло, а я тому и рад. Такой у нее взгляд, совсем как у Алисочки, жены моей. Лет десять назад. Она тоже так смотрела, дырявила и оставляла внутри что-то свое, родное такое. Потом это пропало. Остатки памяти ворошились где-то в уголку. И за долгое время, наконец, я снова этот взгляд встречаю. По-идиотски, наиграно, даже сам себе не веря, становлюсь на колени. Растрогало меня, и непроизвольно я зарыдал. Руками тянусь к ней, а она в испуг. Правильно все, и хорошо, что выгнали меня. Нечего людей стыдить и кайф обламывать.

Отец живет неподалеку. Свет горел в его одиноком окне. Значит еще не спит.
Фоном работал телевизор, создавал видимость чьего-то присутствия. Мы прошли на кухню.

- Сегодня жмур был. Под поезд прыгнул, — сказал я.

- Выпить надо, - ответил отец.

Видно было — старик не на своем месте будто. Встревоженный чем-то. Пьет больше обычного, не закусывает. Молчит совсем. Он у меня бывалый, стойкий мужичок. А тут расклеивается на глазах. Когда половину мы выпили, из груди у него с трудом и надрывисто выходит:

- Дата сегодня такая, сынок, - глотает в себя эту фразу и замолкает.

Таким еще я его не видел. Сижу молчу, не тороплю. Пусть соберется.

Через время думаю, может заснул? Он сидит с глазами закрытыми, и сопит тяжко. Потом всем телом напрягается и говорит:

- Да пора бы. Чего тебе в неведении жить что ли? И мне уже скоро на покой может, к матери твоей. Ведь и она сказать хотела, но не успела, а я не решался. Мать сильней меня была. Выстрадала за свою жизнь, человечней была.

Отец кулаки мнет, стул под ним ходит. Мы молчим еще какое-то время. Наконец, он решается.

- Ты зла не держи, мы как лучше хотели, а оно вот как. Может еще хуже получилось. Мы ведь долго ребенка хотели тогда, и пытались долго.

Он резко замолчал. Слова подбирал.

- Времена хуевые были, сам знаешь. Все начиналось катиться к чертям. Мы перекупами занимались с матерью твоей. Не с теми связались людьми. Слова за слова, один отморозок угрожать стал. Мне по голове тогда дали, товар весь украли. Да и черт бы с ним. Матери досталось. Изнасиловал ее тот ублюдок.

Старик потянулся за сигаретой. Руки его не слушались. Я помог закурить.

- Сказали нам врачи, что если аборт, то шанса забеременеть уже не будет. Предлагали все тест сделать, чтобы узнать от кого ребенок. Но я отказался, и мать твоя тоже. Ты мой сын, родной сын. И мать всегда так тоже считала, и нисколько в этом мы не сомневались.

Отцу стало легче. Для меня же и вовсе ничего не изменилось. Я был рад, что вся недосказанность, наконец останется в этой маленькой кухоньки, между гранеными стаканами и липкими тарелками. Мы крепко с ним обнялись, впервые за много-много лет. Я уложил его спать, и он провалился в глубокий и чистый сон.

Светает. Люди снова выходят на улицу. Снова заводят машины. Снова привычные лица жителей лабиринтов. Кто-то входит в церковь. Кто-то выходит из паба, просидев там до самого утра. Дергает за ручку малыш чужую тетку. Он обознался и начинает реветь. Дед играет в классики. На него косо глядят. Человек приручил собаку и ведет ее на поводке. Собака нагадила, и теперь человек убирает за ней. Собака приручила человека. Город проснулся. Проснулась и она. Я снимаю трубку. Слышу голос Алисы.

Она говорит, что беременна, но не знает от кого. Последний год она гуляла. Конечно, я об этом знал. Алиса говорит, что мы можем сделать тест. Я ничего не отвечаю, лишь думаю, что все уравновешивается.

Леша Нехотелкин проснулся в своей маленькой, непроветренной от ночных кошмаров комнатке. Всю ночь он ворочался с бока на бок в попытках провалиться в темноту. В то самое состояние, когда ничего не снится, а остается только одно черное и всеохватывающее поле. Но, увы, ему снились тревожные сны. Из пожирающего тумана, все время выскакивали надоедливые образы. Ему снились укоризненные лица родителей, которые свойственно привычке читали нотации и наставления, как правильно жить и поступать. Леша стоял маленьким ничтожным человечком напротив их высоких силуэтов и слушал непонятную, наставительную  речь.

Их силуэты растаяли. Во рту он почувствовал сладкий вкус металла. С большим удовольствием кончиком языка он нащупал кровоточащий зуб. Ловко он поддел его и с хрустом тот вышел из небольшой ямки. Ему стало особенно приятно от этого действия. В обычной жизни такой роскоши он себе позволить не мог. Он проделал нехитрую манипуляцию с оставшимися зубами. Они послушно поддались. Поочередно в солдатскую шеренгу зубы выстраивались на ладони. Леша ловко жонглировал ими. Зеваки останавливались поглядеть на бесплатное представление. Кто-то начал аплодировать, привлекая еще больше внимания. К этому Леша был не готов. Он взглянул на толпу, которая сливалась в одного человека, внимательно наблюдая за ним. Руки задрожали, зубы посыпались на пол. Он проснулся.

Вряд ли кого-то могут обрадовать такие пьяные сны. Но, Леша проснулся с несвойственным ему чувством воодушевления. Наконец, что-то случилось, кроме вялой повседневности, пускай хоть - это и был сон.

Такое утро, как сегодня не замечаешь. Их тысячи, сливаются в один сплошной ручей. Он выглянул в окно, все было на своих местах. Осенняя сырость, кашель легких, куро-люди бегали туда-сюда, лай собак, медлительный трамвай, близняшки во дворе.

Он уныло взглянул в конверт, где хранил свои запасы. Достал последнюю пятку и тут же погрузил ее в колпак. Зашипело, запахло, в голове стало легко, совсем бездумно. Временно. Нервное тепло отдало в конечности. Стало приятно, а от этого и мерзко. Будет трудно, сегодня он собирался бросить, и даже начать новую жизнь.

В этих мечтаниях он чуть снова не заснул. Его пробудил голос матери :”не сутулься”, - повторяла она. Леша почувствовал удар по горбу. При его высоком росте, он всегда выглядел не выше подростка. Потом ее голос снова зацокал: “какая пыль, какая грязь!”. Затем голос стих. Только позже он вспомнил - мать была в сотне километров от него. 

В углах комнаты лежали пушистые комочки грязи. Посуда неровной горкой лежала в раковине. Она давно заросла серо-ядовитой плесенью. Кладбище усеянных носков на полу. Кто-то бы с удовольствием назвал - это творческим беспорядком. Но Леша осознавал, что - это отражение его апатичной никчемности. Вот уже три года, как он жил в беспорядочной грязи. 

Его повторяющейся молитвой было: “завтра”. Когда наступало, то самое заветное завтра, с воодушевлением Леша повторял свою молитву вновь. Таким образом завтра превращалось в послезавтра, так по кругу. 

Он был настроен решительно, как никогда. Его решимость только усилилась, когда мимолетно на оборванном календаре он увидел дату: десятое октября. Был его день рождение. Ему исполнялось двадцать три. Он давно уже не следил за временем, впрочем как и за всем остальным. Течение жизни, казалось ему вялым и лихорадочно-больным. Но, так или иначе человеку со временем приедается даже счастье, что уж тут говорить об отстраненной отвлеченности? День рождение показалось ему верной датой, чтобы завтра превратить в сегодня.

Мысль взять себя в руки, прекратить превращать организм в помойку, завязать с дурманом - очаровывала своей простотой. Казалось, он мог достигнуть счастья, благодаря лишь такой очевидной манипуляции. И все те, кто чувствовал свою никчемную слабость, могли победить ее, последовав его примеру. От этой очевидности ему стало смешно, и он долго и нервно хихикал под простыней.

Свойственно любому человеку Леша хотел найти обходной, легкий путь к своей цели. Ему не хотелось сразу приступать к изменению своей жизни. Сначала он должен был почувствовать несвойственную легкость внутри себя, чтобы приступить к делу. И до вечера провалявшись в несвежей постели, он наконец придумал, что ему может в этом помочь.

Это была самая обыкновенная тумбочка советских времен. На ней стерся лак, что придавало “винтажный вид”, как выражаются местные хипстеры. На самом деле она только портила вид и без того скудной комнаты. Никогда Леша ей не пользовался, но теперь она должна была послужить ему с пользой. Он открыл дверцу и сложил во внутрь все, что ему мешало жить: банки с пивом, пачки сигарет, холодные полуфабрикаты, прокуренный колпак. Мысленно за этим он поместил туда свою лень и апатию. Его идея состояла в том, чтобы запереть в старой тумбочке, все то, отчего он хотел избавиться. 

Конечно, на прощание со своим прошлым он выкурил последнюю сигарету, чтобы еще раз почувствовать горький вкус, и каменный налет на зубах, который так ярко выделяется, если пройтись языком по всей полости рта.

Оставалось только ждать.

Проснувшись непривычно рано утром Леша почувствовал что-то чужеродное внутри себя. Ему захотелось заняться уборкой. Пыль, разводы, грязная посуда - все это раздражало его. И он поскорей хотел покончить с беспорядком.

Когда уборка была сделана и квартира преобразилась до неузнаваемости, он вышел прогуляться. Леша долго ходил по городским улицам, насмешливо наблюдая за пьяницами-подснежниками, которые неряшливо росли возле лавочек. Омерзительно люди сосали табачный дым. Лешу от этого передергивало, и он ощущал свое превосходство над ними, хоть буквально вчера с удовольствием курил последнюю сигарету, пытаясь растянуть ее как можно дольше.

В его сознании торжественно играло: “работает”. Жизнь Леши стремительно менялась в лучшую сторону, а утроба тумбочки наполнялась все больше ненужными элементами его уже прошлой жизни. Последним, что он поместил в хранилище пороков, была его давняя и излюбленная привычка - мастурбировать. Его план работал безотказно.

Каждый шаг теперь был сродним с полетом над бездной. Он задористо и безнаказанно смеялся над ее безвластием перед ним. Леша даже полюбил внимание людей, хоть ранее он всегда стыдливо прятал глаза, когда на него кто-то смотрел. В зеркале красовался новый человек, сотканный из серебряных нитей решимости. Он с легкость стал заводить новые знакомства и получал колоссальное удовольствие от общения. Его ранее скудно обставленная квартира приобрела новый вид. Она пахла домашним бытом, вместо привычного сырого запаха гнили и мусора. Леша обставил ее по-новому, только ту заветную тумбочку так и оставил скучно стоять в углу.          

Ночь была холодна и спокойна. Тихо танцевали деревья за окном. Леша блаженно спал, его вовсе не тревожили сны. Внезапно он резко подскочил с кровати от близкого и громкого крика. Он доносился из той самой тумбочки стоявшей в углу комнаты. Хриплый, еще до конца не окрепший, но высокий визг врывался в комнату и впитывал в себя все пространство. Сердце Леши стремительно застучало, рассеивая панику.

Он настороженно подошел к тумбочке и в страхе открыл дверцу. Внутри лежало крохотное тельце. «Должно быть это чья – то злая шутка, наверняка меня решили разыграть», - думал он. Леша вытащил находку и включил свет, чтобы повнимательней ее разглядеть. Это было маленькое, до невероятной степени уродливое подобие ребенка. На него было омерзительно смотреть. Оно нервно шевелилось и издавало нечеловеческие звуки. Кряхтело и булькало воспаленными легкими. Все тело покрыто свежими рубцами. Сквозь подобие крохотных огрызков зубов, вылетал сиплый звук. Кисти больных рук покрыты шершавым наростом, походившим на засохшую корочку. Оно извивалось конвульсией пойманной рыбы, дергало тонкими крючками-ножками. Из отверстий вытекала мутная, смрадная жижа. Пришелец источал вонь гниющего мусора на летнем солнце. Лешины кишки сжались в тошнотворном позыве. Взгляд существа выражал тупую, безжизненную пустоту. В этом мимолетном пересечении взглядов длиной в секунду, Леша увидел свое прошлое отношение к жизни. Ему стало еще противней, не столь от уродца, а от появившегося сладострастного чувства ностальгии по тому вялому течению. На мгновение в его воспаленном разуме даже появилась мысль приютить существо и вырастить. Но его руки сами потянулись к холодной и липкой шеи. Он жадно ее обхватил и сжал. Чужак задергался в конвульсиях, разбрасывал слюну, рыдал издыхающем воем. Это продолжалось недолго, Леша вложил все силы в руки и вскоре существо лопнуло, разбросав ошметки по комнате.

Обессиленный Леша повалился на кровать. Он почувствовал как на него вновь навалилось тягостное ощущение существования. “Надо бы убрать ошметки”, - промелькнуло в его голове. Затем старая и хорошо знакомая пластинка: “завтра уж точно займусь этим”. Он встал и подошел к тумбочке взять сигареты. Ему непременно надо было снять стресс. Рука потянулась к заветной пачке, но тут он резко остановился. Тумбочка росла на глазах. Ей хватило всего лишь пару секунд, чтобы стать размером с целую комнату. Причмокивая она зашагала к Леше. Он хотел было убежать, но ноги вросли в землю от страха. Вылетел последний тяжелый крик и тумбочка проглотила его. Еще долго она пережевывала тело Леши. По батареи стучал сосед, чтобы те не шумели. Завтра ему нужно было вставать рано на работу.

1   

Затычкина тяга

В мире современном, стремительном и быстром сложно удивить.  Слова сказаны, песни спеты, все земли открыты... Иногда появляется что-то. Внимание приковывает, ненадолго правда. Рассеивается, пылинками оседает. Сдувают их, за ненадобностью. Потом бегут, бегут куда-то без оглядки. Спотыкаются, головы почесывают. Ну, вы ведь – это знаете все сами, правда? Туда-сюда как мышки. В чудо верить перестали. Да и куда нам до него? Перерыв рабочий минут пятнадцать. Сигарету всосать, да кофе хлебнуть, чтобы сердце тук-тук-тук об клетку грудную постучало. Напомнило о себе. Жив еще, не сон ведь все. А дальше гляди: ипотека, детки-конфетки, отдых Египет-Турция – в духе все в таком. Живи не тужи. Оглянуться бывает сложно. Шея затекает, механизм скрипит. Удастся если, увидишь - года растекаются, разводами бензина. Радужно даже, бесполезно только. Чуда так и не узнал, не поверил.  

Откуда Марат Затычкин дар свой получил, он не знал. Всевышнему благодаря, в эволюции ходе, экологии благоприятной, молоку парному — ответ загадкой был. Данностью стал воспринимать. Есть и есть, гадать нечего тут было. Гадал, зато он о другом, предугадывал точней. Впервые лет в десять проявилось это. Объявил матери, что зря она купила кур тех, нести не будут. Так и случилось. Списали на случайность, мало ли чего. Сказал потом, что отец к Любке уйдет. Случилось. Мать поверила уж тут, прислушивалась потом. Новость о том, что Марат со способностями — быстро облетела деревню. Бегали за советами. Спрашивали, лица вытягивали, цокали, кланялись, ушами прислонялись, впитывали все, что скажет. По сторонам оглядывались, чтобы не подслушал кто, не опередил пакость сотворить. Затычкину все это  в радость было. Целью жизни считал он, что должен таким способом людям помогать. Во благо себе никогда не пользовался. За, что еще больше ценили.

Со временем в большой город решил перебраться. Чтобы помочь еще большему народу. Деревенские отговаривали. Но помогать Затычкин хотел. Собрал он вещи и поехал на ближайшем автобусе. Дорога пыльная, рыхлая была. Потом гладко, по асфальту. Когда Марат приехал, то сразу потерялся. Высоко было, неба не видать. Люди ходят толпами, и друг на дружку не глядят. Непривычно. Утыкаются, кто в пол, кто в экранчик телефона. В деревне друг друга знали все, здоровались. Марат шагал по городской улице, робко спотыкаясь. В толпе терялся. Терлись плечами и другими телесами. Затычкин привычке следуя приветствовал всех проходящих, улыбку растягивал. Людей много было ведь. Пустотой слова его проносились, летели куда-то вдаль городских сплетений. Там и терялись.

Стал Затычкин думать, как провернуть все так, чтобы люди его услышали. Ничего лучшего не придумал, как следовать чему-то древнему, и проверенному. Несмотря на прогресс, некоторые вещи остаются прежними.

Марат пришел на площадь центральную. По бокам высотки башнями стоят, солнце светило на них. Мыльным бликом поблескивают, а остальное чернота стекольная всасывала в себя. Затычкин потеряно стоял. Ходили люди. Руками рупор сделал, чтобы громче слышно было. Глаза закрыл, волновался как перед экзаменом. Потом полилась речь из него. Предостерегал: о речке смерти Усмань, о Камчатке и лесных пожарах сибирских, об обвале валюты и многом другом. Закончил когда, свободно стало на душе. Груза будто лишился. Блаженно и спокойно, воздух сладким казался. На вкус сахарная вата. Открыл глаза, темнота рассосалась. Краски, образы, портреты и все мелькает. Тени за собой следы оставляют и все спешат без оглядки. Несколько пар увидел глаз — вовсе равнодушных. Кто-то качал головой сочувственно. Думали может, безумен, или горем сломлен. Но безумных в городе было итак много, всем времени не уделишь. Проходили дальше. Каблучки стучали только, да бумаги в чемоданчиках шелестели.

Затычкина за ногу дернули. Маленький цыганенок возле него вытанцовывает и глядит темными, как вода в колодце глазками. Не понять намерений в таких глазах, не разглядеть их. На футболке «человек паук» в сальных пятнах. На лице усики светлые, ранние прорастают. Слышит Марат только: «Дядя, уходи». Он молчит в ответ и голову вытягивает, не понимает. «Дядя, быстрее уходи» — попугаем снова чирикает чертик. За ним приходит старший. Цыганенок уже настырней дергает Затычкина. Перетекает толстая цыганка без глаза. Похожа она на черного кота, который прячется в стенах. Тут они его толкают и повторяют, что не место ему тут. Не уплачено и находится он не может здесь. Затычкин так и не понял, за, что платить он должен. Но, когда подошел еще один цыган с чем-то тяжелым в руках, Марат быстро удалился. Оглядывался, глядел на них, без упрека, непонимающе. Все семейство стало, в углах разных на площади. Руки протягивали, к людям обращались.

Тщетно предсказания нести Затычкин пытался в других местах. В переходе метрополитена, например. Процедуру повторил, остановил тогда его полицейский. Кожа ящерицы, глазки из угла в угол, запах зверя. В черной форме, походил он на сального рыцаря. Дубинкой пригрозил, понять сразу дал. Затычкину удалиться вновь пришлось.

Решил Марат стратегию свою изменить. К массам обращаться сложно было, слова терялись в толпе. “Отдельному человеку проще будет донести-то” - так Затычкин думал. Сбережения кое какие у него были. После разговора с женщиной, которая походила на неотесанный пенек, повторяла она: «квартира только для славян» - снял посуточно. Подал Марат пару объявлений. К нему стали приходить с вопросами.. В основном: «Смогу ли я сделать бизнес? Будет ли изменять муж? Стоит ли брать крипту? От меня ли ребенок?». Задычкин работал в поте лица. Закрывал глаза так и сидел в трансе, пока ответы подыскивал. Брал он сумму символическую за свои услуги, иногда даже отказывался. Казалось ему теперь, что наконец на своем он месте.

В душный день (даже птицы замертво падали), постучали в дверь. Затычкин открыл простодушно, следуя привычке. В деревне вообще дверей не запирали. Трое зашли. Первый с жиденькой бородкой, в руках бусы перебирает. Кулон на шеи поблескивает, на нем руны славянские изображены. Остальные крепкие ребята — широкие шкафы. Взгляд недобрый. Прошлись они по Марату хорошенько, так, что темно-серые синяки остались. Все его тело теперь украшали. Голова гудела, как у пьяного с похмелья. Взяли они Затычкина под руки и в черную машину запихнули. Привезли на вокзал и посадили в автобус, рукой ехидно махая в дорожку.

Марат вернулся в родную деревню. Радовались все. Выстраивались в очереди. Но вскоре бесполезным стало это ему казаться. Одни и те же лица, задавали одни и те же вопросы. Однотипные — давили они на грудь. Крутилось все вокруг собственного «я». Затычкина стали волновать вопросы глобальные. Нести их он хотел в массы. Распространял среди своих, они носы воротили от этого, и давай все по новой: «Какую лучше коровку купить? От кого Светка беременная? Куда сыночку поступать?».

Затычкин к технологиям прибегнуть решил. Избегал он их ранее. Считал, что не свойственно — это человеку быть должно. Гаджеты руки холодили, механизмы крутились зловеще внутри, игриво электричество пробегало и кусало. В болоте цифровом тонули люди, мозги себе вытесывали. Отчаялся Марат, и гонимый отчаянием все же решился на такой шаг.

Зарегистрировался Марат в новомодном приложении «Титикок», где люди разменивали время, с удовольствием и особым пристрастием. Людей было там много. Кто — пел, кто — пил, танцевал в угаре, разными частями тела играл. Привлечь к себе внимание в таком потоке сложно было. Снимал Затычкин видео в привычной себе манере. Все о катастрофах, событиях мировых, конфликтах вооруженных. Предостеречь хотел. Но все это было никому не нужно.

Затычкин стал изучать инфобизнес, ведь должна была быть загвоздка где-то. Анализировал, углублялся. Пытался понять, к чему люди интерес проявляют. Понял, наконец. Их привлекали другие люди, те, кто «чего-то в жизни добился». Словом — знаменитости всякие. Наблюдали за ними пристально, желая свою жизнь на их променять.

Все стало ясно Затычкину. Снял он видеоролик об одной знаменитой птице, что с ней будет в скором, за кого замуж выйдет и какие интрижки будут вертеться. Сначала все бранили его, но как время прошло и сбылось все, так сразу поверили. Обрушилось на Затычкина известность, требовали люди еще предсказаний.

Теперь окруженный вниманием Затычкин начал говорить о вещах глобальных. Митинги грядущие, политические заключенные, события в государстве соседнем, ракеты Израиля и Палестины. Об этом он и трубил. Широкая масса прислушалась, впервые. Репортеры к Затычкину приезжали. Глаза вспышками слепили, микрофоны в ряд выстраивали, вопросы каверзные задавали, охали, сомневались иногда, друг друга перебивали, в живую массу превращались.

Решил Затычкин отпраздновать успех свой бутылкой красного сухого. Пил он впервые за долгое время. Пил сам. Пил не жадно. Но осушил в конце всю бутылку, во дворе своего дома, где куры клевали зерна. Светило солнце, светило в глаза, светило в темное стекло, светило и грело в голову. Закипела, затрещала, закружилась она. На стульчике Затычкин так и уснул. В темноту провалился, глубокую и бездонную. Долго летел, потом плюх! В вязкое во что-то угодил. Глядит наверх, щелка маленькая виднеется, а в ней часики. Стрелкой туда-сюда, стремительно, чуть ли не из циферблата вылетают. Тик-так, тик-так прорывает эхо пустынное. Потом бац! Остановились. Ровно 12:00. Цифры затем выпрыгивают, пританцовывают. Хороводы водят и складываются - 25.05.2021. Исчезают и хихикают. Потом все светом озаряется ослепительным. Какое-то время Затычкин не может открыть глаза, а как открывает видит звезду мерцающую. Взгляд она  приковывает. Сияет вокруг, снежинками сыплет. По телу блаженно проходит, гусиная кожа выступает. Все замирает, останавливается, Марата нечто поднимает вверх прямо к звезде. В бесконечной эйфории он растворяется и плачет. Слезы счастья падают вниз и слышно кап-кап-кап. С лица его не сходит улыбка. Чувствует он счастье и только его.

Проснувшись озарение к нему пришло. Случится, неделя вовсе осталась. Голова Затычкина была с похмелья, но в пришествии он был уверен. Спустится вскоре Бог, и наконец, ступит праведной стопой по земле грешной. В тревоге ролик записал. Шлепали губы, зубы стучали, горели глаза. О благодатном рассказал свете, пришествии, о дате и времени, обо всем, что знал. Разлетелся ролик, миллионами просмотров.

2  
                Случайные попутчики и великое пришествие

Красный трамвайчик скрипуче по рельсам старым ехал. Останавливался иногда. Людей подбирал, путь дальше продолжал. В окошко открытое залетал запах сырого асфальта. Дождь кончился недавно. Пасмурно было. Абрикосом пахло еще. Бутоны деревьев расцвели, платьями белыми. Жизнь пробуждалась. Трепетало внутри. Даже в трамвайной банке, думалось мечтательно.  Гриша держал в руках смартфон. На нем мельтешил Затычкин, громко рассказывая о пришествии. Звук пролетал через весь вагон. «Это же сегодня, через десять минут», — промямлил вяло Гриша. Этой новости он не придал особого значения. До дел духовных было некогда ему. В животе его переваривалась лапша быстрого приготовления. Сосало под ложечкой где-то. Смартфон был его новенькой марки – «IDROCH 25».  Гриша думал о деньгах, всего лишь через полгода выходит новая 26 модель. Кумиром его был создатель линии «IDROCH» Алексей Наживайкин. Мечтал Гриша стать таким же «из грязи в князи». Даже возле иконки в доме матери, повесил фотографию Наживайкина. “Вот такие люди — двигатель прогресса, да и люди они вообще? Не, это даже что-то выше, мозги иметь такие”, — думал Гриша. Он закрыл глаза и представлял себя на месте Наживайкина. Вот он, стоит в черной, обтягивающей водолазке и новую линию смартфонов представляет.

Когда трамвай встряхнуло на неровной шпале Людмила Простакова будто бы пробудилась. «Молодой человек, уступите место» - обратилась она к Грише. В ответ ноль внимания. Людмила тяжело вздохнула. Держалась она хорошо для своих лет. “Потому что, люди раньше крепче были, трава зеленей, а пломбир вкусней” - думала Простакова. И вожди были, что надо. С усами все - печатью мужества. Сейчас ни одного такого не найдешь, за исключением. Размышляя об этом, вспомнила она смерть их вождя. Много-много лет уже утекло. Страна тогда вся плакала, и она вместе с ней, будучи 15-летней девчонкой. Даже сейчас спустя пелену лет, на лице ее проступили слезы. Они усилились сильней, когда сквозь окошко увидела она туристический плакат. На нем приглашали посетить Таллин. Они были вместе там с мужем, в 70х, по путевке. Людмила ласково звала его Марсик. Они гуляли по Пирите (набережная в Таллине), скупали джинсы и жвачку для перепродажи. С того времени осталась она одна. Вождь – мертв, муж – мертв, два Бога жизни ее канули в бесконечность.

Андрей Похмелов рад был бы место уступить. Он томительно глядел на старушку. Но, не решился все же. Дурно было ему. Его кишки ныли, то знобило, то кидало в жар. Голова была как чугун и клонилась к земле. Вчера он пиво глушил, так, что на время оглох. Вечером его было много, а с утра не осталось вовсе. Андрей Похмелов на пивоварне работал. Пиво таскал домой в тихую. Так делали все, а хуже всех он не был. Беда была одна, что сколько не говорил он себе оставить на утро поправиться, стаканчик хоть — все выпивал. Наполнялся бочонком в пять литров, и сопел томительно. Газики пускал. Грезил сидя в трамвае, только о пиве. Усатое лицо подмигивало, в руках кружка до краев. Ему мерещился веселый пивовар с обложки. Андрей Похмелов молился на усача, чтобы поскорей после смены с ним уединиться. Он являлся в его больном воображении без спроса и всегда так соблазнительно. Казалось, он так близок, что Андрей может протянуть до него руки. Но он хватал только мираж.

Жужа — маленькая болонка загавкала на пробегающую за окошком собачку и попыталась спрыгнуть с рук. Руслана Вкалывающего. Он отлип от окошка, в котором засмотрелся на новенький автомобиль марки “неостановимый”. Машина заглохла и из нее вышел красный от злости мужичок. “Ну, ничего бывает же, заводской брак или неисправность, за всем не уследишь!”— думал Руслан. “Все же наш автопром лучший, как и все остальное” — добавил он в спешке. Каждый день на заводе вот уже 15 лет к ряду, он собирал машины. Только для себя так и не собрал, финансы не позволяли. Но все же, надежда была. Евгений Завтрешний — начальник его, обещал повышение. Пару лет назад. Но верить ему можно было, мужик он хороший и слово держит. Иначе не стал бы директором завода. Любил его он крепкой, сильной, мужской любовью. Так только мужчины любят. Часто думал о нем, особенно когда засыпал. С Завтрешним редко виделся он, отчего грустил часто. Хороших людей каждый день отрадно видеть! Последний раз было – это года пол назад. Человек он занятой ведь был. Но Руслан Вкалывающий терпеливо по-мужски ждал, встречи с ним. Даже не повышения ради, а просто, чтобы увидеть того. Уж правда он был хороший мужик.

Тут Жужа громко залаяла, и Руслан старушку заметил наконец. Встал место уступить.

Резко трамвай остановился. Через окна свет яркий ворвался. Заслепил пассажиров. Все рты пооткрывали. Гул в воздухе повис, неземной нотой. Будто из неба трубили. Креститься кто-то начал даже. Затем молчание повисло. Только сердца в унисон марш выстукивали тук-тук-тук. Дверь трамвая открылась. Заходили в нее поочередно: молодой и свежий Марсик, усатый вождь держался за руки с усатым пивоваром, тот потряхивал пенной кружкой, Наживайкин легко шагал и демонстрировал новый смартфон 26 серии, как-то в трамвай въехал на “неостановимом” Завтрешний задорно сигналя, а самой последней забежала молоденькая сучка породы бордер колли. Потянулись к ним пассажиры, каждый к своему Богу. Но тут все затряслось, будто землетрясение началось. Вошедшие всасываться друг в друга начали, пока не превратились в однородную массу, и тогда из нее появился безликий, высокий человек. Только улыбку можно было разглядеть, от которой исходило притягательное тепло, как для мотылька оно исходит от ночного фонаря. И еще резвей потянулись пассажиры к Богу, и из глаз их лились чистые слезы. Все замерли в ожидании, что же Бог скажет, наконец, неземным голосом он обратился к людям:

- Так-с, дистанцию держим, пассажиры! У нас тут сезон простуды на носу. Так и чья это собака, а? Чего по вагону бегает без намордника?  Все готовим билетики и проездные на проверку. У кого нет — штраф.

Уверенно по вагону зашагала тучная контролерша. Трамвай с места двинулся, покачиваясь, скрипя.

Подступал канун нового года. Начиналось праздничное шевеление. Артем стоял на остановке, дожидаясь автобуса. Через полчаса он должен был быть на работе. Несмотря на то, что у многих людей был выходной, Артем попросил смену именно в этот день. Оставаться дома он вовсе не хотел. Максимум на, что он мог рассчитывать — это напиться вусмерть. Это он мог сделать и в любой другой день. К тому же, под воздействием алкоголя его всегда пробивало на сентиментальность, он судорожно начинал набирать бывшую, но через мгновение приходил в себя, и сбрасывал трубку. Три месяца назад она снова от него ушла. Он вполне уже привык к этому непостоянству, неверной псины, но на этот раз решил, что это точно в последний раз. В новом году Артем собирался начать жизнь с чистого листа. К черту прошлое.

Друзей в этом городе у него не было. Сидеть просто со знакомыми ему было противно. Равносильно, что разговаривать с соседом, с которым встретился случайно возле лифта, и с ним приходиться вместе ехать. Да к тому же, он уже давно не чувствовал вкус праздника. Ему не хватало пьяных родственников, рассказов, повторенных уже тысячи раз, жирных салатов оливье и селедки под шубой. К остановке приблизился автобус. Артема чуть не обдало из лужи. Снова зимой шел дождь. В этом городе никогда не бывает снега.

Уже три года он жил за границей. Это была не его прихоть, а скорее случайное совпадение, которому он предался равнодушно. Артему пришлось эмигрировать из родной страны из-за военного конфликта. Со временем он выучил язык и поступил в местную школу. Польский Краков — изначально казался ему сказочным городом. Старые здания, высокие шпили, каменные фигуры святых, цветастые витражи костелов. Все это захватывало дух и воображение. До поры до времени. Потом все превратилось в унылую повседневность. Ко всему привыкаешь.

Артем опаздывал, он не знал насколько точно — это его не волновало. Что с ним могли сделать? Вынести выговор, вычесть деньги из зарплаты или уволить? Для него это были сущие пустяки. Его глаза слепили новогодние гирлянды, в ушах звенел гул пьяных туристов. Он растворился в толпе, медленно шагая среди людей, ощущая себя их тенью. Проходя мимо питейного заведения «Пьяная вишня», он снова вспомнил ее.

Они часто здесь напивались вишневой наливкой. От сладкого алкоголя Артема всегда тошнило и под вечер он заблевывал туалет. На самом деле он не переносил этот напиток, предпочитая крепкую водку, от которой горит все нутро. Но ей нравилось, и он покорно соглашался. Дальше по улице «Баштовая» находился маленький уютный дворик, где после пьянки они взрывали по плотному косяку. Этот дворик служил также местом примирения, когда они снова сходились вместе, то всегда проводили тут долгие часы. Она часто ему изменяла. Он ей тоже. Они друг друга стоили. От воспоминаний ему стало одновременно сладко и омерзительно. Он быстро зашагал на работу. Убегая от места воспоминаний и от себя самого.

Лицо рецепциониста презрительно взглянуло на Артема. Он опоздал на двадцать минут.

 - Курва, ну и где ты ходишь? Я опаздываю на праздник. 

Артем сделал виноватое лицо, притворно извинился и пожелал хороших праздников. От кресла воняло застоявшемся бельем и пОтом. Слишком долго и много задниц на нем сидело. Просиживая свое время в видимости работы. Он покосился на угол стола. «Опять Томаш оставил после себя немытую тарелку на рецепции».

Приближалась ночь. Артем знал, что она будет неспокойной — это его угнетало. Люди будут гудеть в новогоднем преддверии, шумя и слоняясь туда-сюда. У него была лишь одна надежда, что они не будут приходить на рецепцию, которая находилась в здании напротив, в трех шагах от самого хостела. Вообще ему нравилась эта работа, особенно в нетуристический сезон. У него было полно времени, чтобы проводить его с самим с собой. Обычно он читал, жадно впитывая слова, и мечтая когда-то стать великим писателем. Каждый божий день он клялся, что вот-вот и начнет писать. Но всегда ссылался на усталость, и говорил себе, что завтра непременно сядет писать. Потом он тупо таращился остаток смены в монитор.

Конечно, в туристический сезон людей было валом. Тогда ему иногда удавалось словить какое-то странное чувство мимолетных знакомств. Заграничные гости часто были дружелюбны, они улыбались во весь рот. Особенно американцы или шумные испанцы. Люди из бывшего союза, чаще всего были закрыты и мрачны. Они ему больше симпатизировали, чем улыбчивые европейцы.

Путешествия были для них чистым полем, где им встречались только светлые и добрые люди. Потому для них открывалась лишь одна изнанка города или страны. Иную они предпочитали не замечать, чтобы не портить впечатления. В их временном мирке путешествий, не существовало ни страхов, ни бедности. Артем считал их «временными друзьями». Прелесть состояла в том, что им он мог рассказать, все что угодно, и даже правду о себе, которую предпочел бы умолчать. Иногда он так делал, чтобы свалить с себя груз. Бесплатная психотерапия. Он их видел первый и последний раз, потом они уедут к себе в Милан или в Питтсбург.

В частности вывалить, все что на душе удавалось с земляками, рабочими мужиками. Они приезжали толпами в Польшу заработать деньжат. Дома их ждали семьи. Они останавливались в дешевых хостелах, по типу, где работал Артем. Неизменным оставалось, что всегда они раздавливали бутылочку пива или чего покрепче. Артем с охотой присоединялся к ним. 

Особенно ему нравились ночные смены. Темнота растекалась черным полотном за окном пели ночные насекомые. Люди хором сопели и храпели, казалось, что их слышно даже через здание. Обычно многие брезговали ночными сменами, но Артему они подходили по нескольким причинам. Большую часть жизни он любил проводить в томительном одиночестве. Он страдал от бессонницы, впрочем, слово «страдал» тут излишне. К ней он относился как данности. Но все же иногда, когда его тело пробивала усталость, он всегда мог кимарнуть пару часиков на старом диване в подсобке. В такие моменты, на рецепцию всегда заваливался какой-нибудь украинец, приехавший в Польшу на заработки. Артема он принимал за своего, и на остаток всей ночи присаживался ему на уши. Артем покорно выслушивал эти одинаковые истории, не в силах послать того к черту, он совершенно не умел отказывать людям. К тому же он считал это своим долгом, некой кармой, ведь он сам частенько так поступал.

Часы пробили ровно 00:00. Артем жевал холодный бутерброд запивая пивом. На рецепцию вбежала пожилая пара поляков. Они жаловались на шум. Артем объяснил, что не в силах, что-либо сделать. Ночь нового года была судной ночью в сфере веселья. Его было не остановить. Оно разрасталось все сильней, с каждым выпитым бокалом шампанского. Правила этой ночью не работали.

- Прошу прощения, но я ничего не могу сделать. Новый год как-никак. Это всего лишь одна ночь. -  Ответил им Артем и тихо отрыгнул пивом. 

Прознав его восточный акцент, полячки еле слышно выдали:

- Pojebany ukrainec. (ебанный украинец) — на этих словах, они хлопнули дверью рецепции.

В его сердце не было зла. Он знал, что поляки далеко не националисты. У некоторых из них есть предупреждения по поводу восточных гостей, которые эмигрируют в их страну. В свою очередь поляки выезжают на запад. Все идет в порядки вещей, круговорот людей в природе. Просто в каждой семье есть урод, и иногда с ним сталкиваешься.

Артему не удалось остаться самому. За недовольными поляками, вбежал перепуганный испанец. На ломаном английском он лепетал, что кому-то стало дурно. На, что Артем логично ответил, чтобы просто вызвали скорую, но испанец не унимался. Стало очевидно, что ему так и не дадут добить уже не очень свежее пиво «Tatra». (Дешевое польское пиво. Стоит около 40 центов. Пользуется особой популярностью у местных малоимущих пьющих).

В душевой кабинке открытой настежь лежалой голое, старое, похожее на сухофрукт тело. Артем задумался о скоротечности жизни. Испанец за его спиной вопил что-то на своем языке. «Вот блядь», - подумал Артем, ступая по мокрой плитке, пытаясь закрыть душевой кран, чтобы его полностью не залило водой. Гул испанца усиливался. «Заткнись», — пробормотал про себя Артем. Вслух обронив лишь: 

- Please be quiet!

Зашел случайный турок. Пошатываясь видимо от праздничного алкоголя, он увидел такую вот картину: голый старый мужик валяется плашмя на плитке, из него вытекает вода, и приобретает желтоватый цвет, над ним стоит Артем, пытаясь перевернуть пострадавшего, чтобы разглядеть, что с ним не так, а сзади них верещит как баба какой-то испанец. Турок робко вышел из душевой, искоса поглядывая на стоявших. Когда Артему удалось перевернуть старичка, и он увидел его бородатое лицо, оказалось, что – это мужик средних лет, довольно плохо сохранившийся. Рядом лежал шприц с чем-то мутным. Дешевые хостелы всегда набиты разношерстной публикой: рабочие, гуляки, алкоголики,  экономные туристы, наркоманы, бездомные, парочки, которым негде потрахаться. Артема данная картина не удивляла. 

Он попросил испанца помочь отнести бедолагу, но как тот увидел  шприц – сразу же удалился. «Оставлять его так нельзя. Будут проблемы. Ментов вызывать — не вариант, долго и муторно», — подумал Артем. Мужичок был живой, об этом свидетельствовало его тяжелое дыхание. Артем вспомнил пострадавшего, несколько дней назад он его заселил. Немец с виду был интеллигентным, хоть и помятым. Артем и не догадался, что тот торчит, максимум сошел бы за алкоголика. Омерзения Артем не чувствовал, осуждать не хотел. Если бы он знал о джанке ранее, все равно бы заселил мужика. Каждый волен выбирать, главное, чтобы выбор не мешал другим. Немец вряд ли мог навредить как-то окружающим, он занимался вредительством исключительно по отношению к себе. Его порода была ясна. Артем потащил его на себе в кровать, в общей комнате на шесть человек. За собой они оставляли мокрые следы. Когда Артем втащил его голое тело в комнату – всем было плевать. Праздник был в разгаре, в воздухе пахло липким вином. 

Вернувшись на рецепцию, Артем заметил двух полицейских. Один из них походил на рослого бычка, другой же был наоборот комично мал. «Прознали», - тяжело выдохнул Артем, предвещая долгое мероприятие. Малыш вопросительно на него взглянул, оценивая работает ли тут Артем. Видимо тот факт, что его не было долго на месте, Малыша немало интересовал.

- Вы тут работаете?

Артем ответил положительно.

- Гжегож Пятница тут снимает комнату?

Артем устало посмотрел в монитор. Через несколько минут он нашел его фамилию в списке гостей. Он ответил положительно. Малыш объяснил ему, что они взяли Гжегожа, когда тот продавал травку туристам на Суконных рядах.(Центральная площадь в старом городе). Тот оказался проворным, и сумел сбежать. Но у Малыша и Бугая остался его кошелек (в котором они нашли визитку из хостела) и немного стаффа. 

 - Сука, почти в наших руках! Нам нужно осмотреть его вещи, где он живет?

Артем дал ключи от комнаты. Менты ушли. Он остался сам. Из хостела были слышны громкие звуки. Люди продолжали веселиться. Артем взял бутылку теплого пива. Дверь рецепции снова открылась. Он поставил бутылку на место. Зашел бездомный. Они часто пытались заночевать в хостелах. Им нередко отказывали. Артем был исключением. Не из-за святости. Ему было неловко отказывать под предлогом социального разделения того, кто может ночевать в хостеле, а кто нет. Ему это казалось страшной глупостью. Но на этот раз места не было. Артем посоветовал другой хостел неподалеку. Мужик огорчился и попросил молока. Грех отказывать в такую ночь от кружки молока. Артем прошел на общую кухню недалеко от рецепции. Открыл холодильник. Взял бутылку. На ней было написано: «Sebastian». ( В хостелах и гостиницах, если кто-то пользуется общим холодильником принято подписывать свою еду именем).

Артем налил молоко и дал его бездомному. Его ногти были желтые, потрескавшиеся. Либо грибок, либо от долгого курения. Наверное, все вместе. Глаза серые, потухшие. Длинное, грязное пальто, запах мочи. Он выпил жадно молоко, забрал пакеты, в которых видимо были все его пожитки, и на прощание бросил: «Спасибо и хороших вам праздников». «Скорее всего в другом хостеле тоже не будет места, надо было проверить», — спохватился Артем, но догонять его он уже не стал.

Малыш и Бугай вернулись обратно. Тот, что побольше держал в руках портфель. Как бы хвастаясь, он приоткрыл его, показывая улов. Малыш объяснил, что у бедняги Гжегожа нашли весь стафф, который тот хранил в комнате, в обычном портфеле. Артему подсунули бумагу на подпись об изъяне. Он сначала прочитал бумагу. На ней было написано, что изъят такой-то товар, в каком именно количестве написано не было. Видимо, этим должны заниматься другие ребята. Артем подписал. «Ну, а теперь ждем», сказал малыш.

Спустя минут пять со стороны улицы послышались наезжающие друг на друга вопли. Затем они усилились. Вскоре их сменили тяжелое дыхание и удары об плоть. Малыш выбежал на улицу. Происходила драка. Подогретые алкоголем дерущееся вовсе не замечали Малыша, войдя в адреналиновый кураж.  Он пытался разнять их, но как маленькая собачка крутился вокруг. Дерущимся было все равно, они не видели ничего, кроме моментной ярости. Тогда на помощь выбежал Бугай, оставив портфель с вещдоками на рецепции, прям перед носом Артема. Соблазн вскипел в его крови. На расстоянии вытянутой руки, в открытом кармане портфеля лежали «пчелки». (Закладка перетянутая желто-черной изолентой, напоминающая толстую пчелу). Целая гора расфасованной шмали. Времени оставалось мало. Бойцы заметили Бугая (его не заметить было невозможно), и начали в страхе успокаиваться. Недолго раздумывая Артем зачерпнул хорошую жменю «пчелок» и быстро засунул их себе в глубокий карман балахона. Риск был минимальным. По крайней мере Артем на это надеялся. Камеры на рецепции не было. Хозяин – скупердяй, решил сэкономить на этом, каждый день пересчитывая и забирая всю выдержку. Сердце Артема сильно билось, он чувствовал нервный трепет в грудной клетке.

Бугай и Малыш вернулись. Пьяных отпустили, ссылаясь на новый год. Выписали предупреждение. К тому же дела были поважней. Через двадцать минут приехал другой патруль. Шмаль взвесили, и Артем подписал еще бумаги о количестве стаффа. Менты уехали. Артем наконец, остался сам. 

На часах ровно 06:20. Смена опаздывала. Видимо карма. Девушка, принимающая смену была изрядно пьяна. «Кутила целую ночь. Впрочем, правильно. Хотя бедняге сидеть еще до 18:00. Я бы застрелился степлером», -  подумал Артем.

Выйдя на улицу он вдохнул полной грудью. Сонное, уходящие веселье, на улицах превратилось в головную боль. Слонялись тени, кисло пахло от луж. Сначала он не поверил глазам. Но когда она подошла к нему, обдавая запахом забродившего шампанского, он утвердился, что ему не мерещиться. 

- С ночной? — спросила она, икая.

- Ага.

Вид у нее был помятый, полный кутежа. Помада размазана, волосы взъерошены, стоит шатается. “Еблась наверное”,  — Подумал Артем. 

- Есть че? - Спросила она. 

Артем нащупал в кармане балахона жирную пчелку.

- Ага, — ответил он.

Они сели в знакомом дворике на Баштовой улице. Артем достал стафф, пах он крепким, польским дубасом, скорее всего индика. Ее глаза раскрылись в удивлении.

- Откуда столько взял? 

- Премию получил, — отшутился Артем.

Он взглянул на нее. Все было на месте: длинные ноги в чулках, полные груди выпирающие из-под куртки, милая мордашка, выжженные волосы от постоянной покраски. Ему даже вновь захотелось вернуть ее, насладиться телом, моментным затишьем, а потом вновь нырнуть в реку скандалов и ревности. 

На улице моросило. Кот вылез через открытую форточку. В окне бабушка поливала цветы. Мужик выносил мусор после новогодней ночи, гремя бутылками. Трубил «хейнал». (Короткая мелодия издается трубачом каждый час с башни Мариацкого костела). Артем взорвал косяк, затянулся, потом затянулась и она. Дым подпрыгивал молочными следами растворялся в воздухе. Она положила голову ему на плечо. Артема торкнуло от стаффа. В нутре растеклось приятным посторонним теплом. Он еще раз взглянул на нее. “Нет уж, на этот раз точно к черту”, — подумал Артем. От дубаса всегда накрывает апатичной волной, и сейчас она очень кстати. Скоро он придет домой и заснет сладким сном. Днем его ждет томик новой книги, горячий чай и куча травы. На несколько дней он засядет в своей коморке в полном одиночестве. Эти мысли его особенно греют. 

Сергей Проживайкин в плохо проветриваемом офисе сидел. Часы медленно шли. Он нервно ручкой дергал. В лицо ярко монитор слепил, ранние морщины освещал. На стене плакат висел с тропическим островом. Рядом календарь был. Сон пеленой накрывал. Мутной как молоко. Но разглядеть еще можно было. Снилось, что манекеном стал. Гладким по всей поверхности. Пластмассовым, даже пахнул. Хорошо было, приятно. Внутри пусто, темно совсем. Эхо только отбивается, прыгает. Вязким чернота киселем липла. Нравилось. Оттого, что только почувствовать ее и мог. Выдернули потом его. Резко, нахально. Похлопали сзади по плечу. Он обернулся. Сверху на него лицо смотрело. Выбритое, прилизанное, улыбка белая – красивая как фильм.

- Что же вы Сергей Андреевич с такой миной кислой сидите?

Сергей равнодушно поглядел на него.

- Ну, ну мы тут мечту продаем! Понимаете «меееечту», - мечтательно протянул он.

Сергей улыбку натянул, скулы его напряглись. Почувствовал инородное что-то.

«Мечту, мечту» - напевал тот, когда довольный проходил рядом с водяным кулером.

В микроволновке Проживайкин две котлеты разогрел. Полуфабрикат. Присел за стол. Отломил кусочек, положил в рот. Внутри холодны котлеты были. Они молча ели. Он и какой-то парень из соседнего отдела продаж. Глаза тоже испуганные, словно сон. Ни разу они не заговорили за два года.

Напротив Проживайкина сидела пожилая пара. У него глаза навыкате, постукивает пальцем об обивку кресла. Она возбуждено говорит, прерывая каждую фразу вздохом мечтательным.

- Мы уже были там, а знаете, сколько там черных?!  – ахала женщина.

«Еще два часа. Дождь передавали. Надеюсь, не будет его», - отвлеченно подумал Проживайкин. Замечтавшись немного, он спросил у пары:

- Может Греция?

- Может Греция? – воодушевленно в ответ она переспросила супруга.

- Может Греция, –  утвердительно ответил тот, скрипя в кресле.

«Все же, наверное, не будет дождя», продолжал думать Проживайкин.

Пропускает людей сначала. Один человек, два человека, три человека... Проживайкин задумался. Подталкивает его сзади мужик в фуражке. Торопят. Он внутрь заходит и в уголку садиться. Попутно на ногу наступают. «Будто душу заморали», - думает Проживайкин. Осторожно, двери закрываются. Смотрит он на чужую обувь. «Как отражение людское», - думает. «Что на ногах, то и внутри», - бубнит дальше. Нагибается, вытирает обувь рукой. В окно захотелось поглядеть. Не видно ничего, тьма коридорная. Вагон скорость набирает, только фонарики мелькают. Газету рядом с ним читают. Проживайкин от скуки поглядел. Политика одна. Зевнул и дальше в темноту глядеть продолжает. Почувствовал случайное касание. Ему голос: «Извините». Как-то от этого чудно стало, хихикнул даже. Оставшийся путь весь, касание на себе чувствовал. И хихикал.

Дети играли возле церкви, в мяч. Задорно смеялись как колокольчик. Крест возвышался. Облачко прорезал даже. Пополам, буханку хлеба как. Воду в бутылках носили. Крестить может. Лебедь из шины недалеко стоял. Бабка в платке накричала на мальчиков. Прогнала их. Мальчуган язык показал, и побежал. Проживайкин тоже зашагал. Не играли в мяч больше, не на, что глядеть.

Почки на ветках проглядывались. Стебельки черную землю рвали. Голубь крупицы хлеба клевал. «Хорошо быть птицей». Проживайкин задумался, куда он бы улетел. Не придумал. «Не так уж и хорошо», - заключил Проживайкин. Где-то трамвай скрипел. Каблучки у девушки стучали. Высокие, ноги стройные. Старичок в ответ ногами шаркал. Старость пришла. Возле перехода мелочь собирали. Проживайкин на лавку сел. Неровные лучи солнца ударили в лицо. Подул ветер прохладный, но холодно не было. Рабочий день ушел. Проживайкин предоставлен сам себе. Что самим собой делать не знал. Сонный мужичок пил кофе. Немного пролил, на белую рубашку. Пятно будет. Подошла старуха с железной кружкой. Цок-цок – раздается металлический стук. Проживайкин положил пару монет. Старушка отошла, цок-цок послышалось чуть дальше. «Хорошо, когда тебя не замечают», - подумал Проживайкин. Он застыл, казалось во времени. Толстый кот важно прошел мимо. Проживайкин позавидовал. «Человеком тяжелей», - засопел он. Завибрировал телефон. Черный текст рекламы. Он нажал «выключить». Пение послышалось. Голос чистый, бархатный. Приятно молча слушать.

В витрине пестрой сон свой углядел. Ушедший он ему казался. Тот же манекен. Проживайкин в лицо ему смотрел. Казалось, будто в зеркале запечатлен. Долго так стоял. В шапочке вязанной окликнула женщина его. Сухенькая была. "Вы пиджак хотите?",- голосом зацепила. Он даже испугался как-то, что обращаются к нему. Скрылся с места. Отряхивался потом, от слов произнесенных. Прилипли мухи.

Пахло сыростью подъезда. Проживайкин на накипь чайника смотрел. Прям как перхоть. Он налил чаю теплого. Ложки три сахара кинул. С горсткой. Отпил, зубы заболели. Возле темного окошка сел. На фонарь желтый посмотрел. Зарябило в глазах. Взглянул на острый полумесяц. Как рогатка. Примерился к нему рукой. Обхватил. Натянул. Запустил звездочку одну, утонула. Запустил другую, волна пошла. Наигрался и обратно положил. Отпил еще чаю, зубы заболели. Достал из холодильника рыбеху. Жир через газету проступал. Соленным пахло. Откусил и сладким чаем запил, зубы уже не болели. Захотелось ему нащупать себя, но он воздух только хватал. «На работу завтра», - Проживайкин думал. Взглянул на часы, рано было. Вечерние новости за стеной играли. Сосед в преддверии выл. Он дембель, вернулся недавно. Завыл снова. На сегодня значит все. Третий с утра будет. Поэтому Проживайкин рано встает.  Петухи не нужны, свой есть.

Скучно. Хочется в молоке растворится. Проживайкин выкидывает мусор: консервные банки, бумажные салфетки, ушные палочки, шкура от картофеля, шкура от апельсина, гнилой помидор, пачка прошлогодних таблеток. С земли все собирает. Пакет порвался. Ему машина сигналит. Нервный смешок с окна. Собрал, завязал, как-то несет. Решил покурить возвращаясь. Встал от дома недалеко и курит. Пепел ему на тапок осыпается. Струсил серый комок. Докурил. Окурок в асфальта дыре пропал. Бумажки разноцветные платьица колыхает ветерок. Хулиган какой-то поджигает. Быстро пламя охватывает. Проживайкин глядит сначала, и думает: "красиво". Подбегает, тушит как-то. Рукой. Cвитер погорел. Запахло пряжей жженой. Желтое уцелело. Глядит он и читает:

«Чтобы жить - нужно не тужить. Живем за вас, ради вас. На рынке с 1996 года. Дублер жизни по номеру ... Звонить в любое время».

Проживайкин сорвал одно уцелевшее. По краям горелое было.

Поднялся домой. Долго не думал. Номер набрал. Гудки прозвучали. Затем голос мужской.

- Слушаю,  – сказал тот.

- Я по объявлению, – ответил Проживайкин, волновался как перед экзаменом.

- Адрес? – послышался голос.

- Соборная 12/23, – выдавил он.

- Ожидайте-с.

Проживайкин сел томительно. Не уходила скука. Над ним нависала. Тяжело. Даже плечи болели. Замечал во всем ее. Весенним вечером особо. Родился может с ней. По-другому не жил. Не умел. На рыбий глаз взглянул, и растворился. В дверь звонили. Он открыл.

Зашло их трое. Не разулись. В черном все. Глядели по углам. Фото в рамах осмотрели. Проживайкин был там. Маленький еще. Потом постарше. Года школьные. Года университетские. По возрастанию шло. Новых не было. Один из них бумагу дал. На подпись. Проживайкин взглянул. «Акт о заступничестве на место жизни Проживайкина Сергея Андреевича». Дальше все в таком духе и подпись. «Хорошо хоть ручка есть, просить не нужно», - думал Проживайкин подписывая. Они руки пожали, и двое спустили его к машине. Черная тоже. Иномарка. Возле витрины проезжали. Остановились. Вывели его. Поставили возле манекена. Того, что видел ранее. Как влитой стал. Уехали потом. Дождь об стекло витрины стучал. «Все же пошел», - подумал Проживайкин стоя.