На улице еще стояла темень, когда я натянул сапоги и вышел на крыльцо. Муни замолчала и теперь просто лежала, совершенно измотанная. Земля почти просохла, если не считать грязных следов, которые я, должно быть, оставил вчера.

Отец вышел, поправляя подтяжки и нахлобучивая поношенную кепку. Увидев меня, он удивленно поднял бровь.

– Готов? – я чуть не выпрыгивал из штанов от нетерпения.

– Ты идешь со мной?

Меня кольнуло раздражение.

– Ну да? А как иначе? Я же все это нашел.

Отец лишь пожал плечами, сел в пикап и завел мотор. Я подхватил ведро с зайцем, закинул в кузов и запрыгнул в кабину, накинув на колени обглоданный мышами ремень безопасности.

Когда мы разворачивались на подъездной дорожке, я кое-что заметил. Те грязные следы... они огибали весь дом. И, что странно, вели прямиком к моему окну. Я не помнил, чтобы проходил там вчера днем.

Отец проехал по ухабистому пастбищу сколько смог, но когда под колесами снова начала чавкать грязь, он не захотел рисковать и велел идти пешком. Со вчерашнего дня топь раздалась еще шире. Пастбище за одну ночь каким-то образом превратилось в липкое болото.

Муни в этот раз за нами не пошла, то ли выдохлась вконец, то ли просто чуяла недоброе.

Мы месили грязь в полном молчании. Жижа доходила почти до краев голенищ сапогов. Никогда не видел ничего подобного.

Когда мы подошли к холму, я заметил кое-что новое. На фоне неба над гребнем возвышалось нечто странное – будто звезда на дьявольской елке. Отец прищурился, но с нашего места было не разобрать, что это.

Я вытер пот со лба. Черная грязь была горячей, словно впитала в себя все вчерашнее солнце, оставив нам только тучи. На востоке занимался рассвет, но небо не окрасилось, только чернота переходила в серость.

Мы обогнули холм и вышли к куче. Я чуть не врезался в отца – он замер как вкопанный. Я выглянул из-за его плеча, и сердце ушло в пятки. Не знаю, почему я надеялся, что там не будет ничего нового.

Это было ужасно. Еще одно животное. На этот раз тушу водрузили на самый верх, даже не пытались спрятать. Наоборот, выставили напоказ. Зачем еще было так ее усаживать?

Это оказалась овца из нашего стада, с нашей биркой. Бедная старушка H32. Три весны назад я помогал принимать ее первого ягненка. Теперь с ней обошлись как с тряпичной куклой: усадили в человеческой позе, скрестив ноги. Голова свесилась вперед, а горло вскрыто от уха до уха. Ее убили и выставили на нашей собственной земле ради какой-то извращенной шутки.

Я почти слышал, как колотится сердце отца. Он был в ярости.

А этот человек никогда не выходил из себя.

Я посмотрел на север, туда, где вчера видел того парня. Он вернулся. Стоял, привалившись к деревянному столбу изгороди. И на этот раз был не один.

Рядом с ним обнаружились женщина и еще один мужчина. С теми же скорбными бровями и широкими желтыми оскалами они наблюдали за моим отцом, который, открыв рот, не мог оторвать взгляда от своей овцы.

Они не разговаривали друг с другом. И почти не моргали. Просто сверлили отца взглядом, словно всю ночь ждали здесь этой секунды – увидеть его реакцию.

Я дернул его за край рубашки и прошептал.

– Это он. Вон тот, у забора.

Отец резко обернулся в их сторону и шумно, прерывисто выдохнул.

– Стой на месте, – он ткнул в мою сторону перепачканным грязью пальцем, и зашагал на север. К ним. Я затаил дыхание и в сотый раз пожалел, что отец оставил карабин в пикапе. Эти люди не были обычными.

Отцу потребовалось время, чтобы добраться до ограды. Он остановился в нескольких шагах от группы. Я понял, что они говорят, но слов было не разобрать. Отец яростно жестикулировал, а потом ткнул пальцем в сторону кучи, где стоял я, выкрикивая что-то невнятное.

Мужчина за забором продолжал улыбаться, игриво склонив голову набок, будто ему ни капли не было стыдно. Он что-то ответил – губы шевельнулись лишь на миг, прежде чем снова растянуться в оскале.

Они замерли так на секунду – ни движений, ни слов. Это мгновение показалось вечностью. Я наконец смог выдохнуть, когда отец развернулся и зашагал обратно ко мне с таким видом, будто, так или иначе, проблема решена.

Все это было настолько странным, что казалось нереальным. Мужчины и женщина остались у забора, словно им некуда было идти.

Когда отец подошел, я засыпал его вопросами.

– Что ты сказал? А они? Это они убили овцу? Кто они такие?

Отец не ответил ни на один. Он прошел мимо, и я увидел, что его кулаки сжаты до белизны. Он больше не выглядел сердитым – это было нечто большее. Он казался вне себя от ярости, доведенным до предела.

– Уезжаем. И чтобы ноги твоей здесь больше не было. Слышишь?! – его голос дрожал. Я быстро опрокинул ведро, вытряхнув зайца обратно в кучу, и поспешил за отцом к грузовику.

Он высадил меня у дома, но одного оставлять не захотел. Разбудил мать и велел ей забрать меня с собой в город на весь день. Она ничего не понимала. Впрочем, как и я.

Отец уехал работать, и мне пришлось весь день терпеть недовольство матери. Она была не в восторге от того, что я таскаюсь за ней хвостом, но я рассудил, что это все же лучше, чем сидеть дома и изводить себя мыслями о новых «соседях» с севера.

Вечером по дороге домой я заметил, что надвигается шторм. Погода в этом году била все рекорды по странности. Мать ворчала, что это из-за климата, но отца это не волновало. Тучи на западе обещали дождь, а дождь – это жизнь для нашей земли.

Уже на подъезде к ферме я увидел, что ливень идет буквально в миле от нас. Темно-синий каскад воды, в котором мы так нуждались, упорно отказывался падать на наши поля.

– Похоже, мы опять не с той стороны, – пробормотала мать.

Мы поужинали под сериал Have Gun – Will Travel. Погода вскоре прояснилась, будто шторм возник лишь для того, чтобы полить одно конкретное пятно на карте. Ни облаков, ни даже ветра. Только горячий неподвижный воздух и зловещая, абсолютная тишина.

Пикап загрохотал на подъездной дорожке. Отец вернулся, но в тот вечер я не стал его расспрашивать. Он был тише обычного, и я гадал, расскажет ли он матери о случившемся.

В конце концов он заговорил, но дождался, пока я уйду в свою комнату, что только распалило мое любопытство. Я сделал вид, что мне все равно, но дверь оставил приоткрытой на щелочку.

Услышав начало их разговора, я округлил глаза. Затаил дыхание, чтобы не пропустить ни слова.

Отец спросил мать, не знает ли она о новых фермерах на севере и не приходил ли кто к дому. Она ответила «нет», и повисла пауза. Голос отца звучал глухо, будто он осознал что-то пугающее. Я не расслышал все, но понял: он рассказал ей о утренней встрече и о том, что эти люди – большая проблема.

– Ну? И что они сказали? – спросила мать. Я подался вперед. Сердце пропустило удар от предвкушения.

– Я спросил их, что они творят и зачем подбрасывают падаль на нашу землю, – произнес отец. – Он просто ответил, что у нас прекрасная земля... – Он замолчал. Я нахмурился в замешательстве.

– И это все? – в голосе матери не было заинтересованности.

– И еще... что у меня прекрасная семья.

Наступила тишина.

По спине пробежал холодок. Я запутался еще сильнее, чем прежде.

Той ночью я оставил окно открытым лишь на узкую щелочку. Я обливался потом от жары, но открыть его шире было слишком страшно. Я то засыпал, то просыпался от кошмаров: гигантские волки, липкая грязь и эти проклятые улыбки за забором. Если подумать, возможно во всем виновата жара.

Муни долго лаяла, но к полуночи затихла. Наступила мертвая тишина. Даже насекомые смолкли. Казалось, я наконец-то смогу проспать до утра и забыть про кучу падали, про фриков на севере и все это безумие. Но такой роскоши мне не полагалось.

Около трех часов ночи, когда я был на грани сна, случилось это.

Ужасающий вопль. Он пронесся над прерией – гортанный, раздирающий душу крик, от которого я подскочил на кровати. Я уставился в окно, гадая, не сон ли это, не игры ли воспаленного от жары разума.

Я прислушался, ожидая продолжения. Ничего. Ни звука, ни дуновения ветра.

Я не мог просто так это оставить. Не после всего, что было. Я выскользнул из постели и прокрался в гостиную, где отец обычно спал в кресле. Он громко храпел, погруженный в глубокий сон, но мне нужно было подтверждение, что я не сошел с ума.

Я потряс его за руку.

– Пап... – прошептал я. Он не шелохнулся. Я тряхнул сильнее, так что кресло качнулось.

– Пап, ты слышал? – повторил я. Он застонал.

– Что такое... – пробормотал он сквозь сон.

– Ты слышал шум на улице? Похоже на крик.

Я сглотнул, не сводя глаз с открытого окна, в которое лился ровный голубой свет луны.

– Это пумы... – ответил он и снова затих.

– Ты уверен? – переспросил я, но ответа не дождался. Храп возобновился мгновенно. Отец не проснулся бы, даже если бы я затрубил в паровозный гудок ему в самое ухо, так что я сдался и поплелся в свою комнату.

Наверное, это и правда была пума. В конце концов, у них как раз был сезон спаривания. Смущало только одно: всего один вскрик. Обычно эти кошки кричат снова и снова. А может, просто воображение разыгралось.

Я весь взмок от пота. Нервы сдавали. Должно быть, так оно и было. В итоге я решился распахнуть окно настежь в надежде поймать хоть каплю ночной прохлады.

И мне, наконец, удалось уснуть.

***

Следующий день прошел как обычно: я прибрался в доме, собрал яйца, покормил скотину, потрепал Муни по холке и стал ждать родителей. Вот только мать так и не приехала.

Я прождал весь вечер, и в душу закралась тревога.

Зашел в ее спальню – поискать записку или хоть что-то, объясняющее задержку. Вместо этого я обнаружил, что ее шкаф почти пуст. Исчезла любимая подушка и даже зубная щетка.

Я стоял как громом пораженный, пытаясь осознать увиденное. Она собралась в поездку? Хотела устроить сюрприз и сегодня расскажет?

Я по-детски наивно уселся на ее кровать, ожидая, что она вот-вот войдет и все объяснит. Ждал, когда свет фар разрежет сумерки на подъездной дорожке. Но в доме стояла тишина.

Как только отец переступил порог, я обрушил на него лавину слов, в панике спрашивая, не говорил ли он с ней.

Он лишь бросил:

– Ты же знаешь, твоя мать давно не была здесь счастлива, – и добавил пару вялых догадок о том, куда она могла уехать и через сколько дней позвонит.

Она так и не позвонила.

Конечно, я ждал, что рано или поздно она уйдет, но не думал, что это случится так внезапно и без единого слова на прощание.

О людях за забором отец больше не заговаривал. Он просто начал каждое утро объезжать северную границу наших угодий на вездеходе. Потом купил мне собственную винтовку, я решил, что теперь мы будем бдительнее охранять землю. Проследим, чтобы они не таскали наших овец и больше не смели нарушать границы. Я часто думал о тех людях: торчат ли они все еще у забора, осмелятся ли зайти к нам снова и когда это кончится.

Странная погода и не думала меняться. Стало только хуже. Несмотря на то что прямо к северу от нас щедро лили дожди, наша земля сохла и превращалась в пустыню. У отца ничего не всходило, а овцы стали все чаще скидывать ягнят. Куры перестали нестись. Даже сухая степная трава не выдержала и рассыпалась в пыль.

Я не переставал гадать о новых соседях. Прошло несколько месяцев, любопытство стало невыносимым, и я тайком прокрался к куче падали. Знал, что если отец поймает – мне конец, но я должен был увидеть.

Грязи стало гораздо меньше, что ожидаемо, но поразило другое: кости, гнилая плоть, остатки высохших шкур – все, что должно было там быть, исчезло. Словно все это просто всосалось в землю, пока не было сожрано без остатка. Ни звука, ни намека на то, что здесь было раньше.

А за забором творилась какая-то космическая несправедливость. Это было настолько дико, что мне хотелось одновременно и смеяться, и плакать.

Трава там была живой, сочно-зеленой. Ряды высокой густой кукурузы и ярко-золотистой люцерны укрывали их землю, словно джунгли.

Вдалеке я увидел дом – новенький, ослепительно белый, с красивыми клумбами перед входом.

Я подошел к самой проволочной изгороди, за которой теперь никто не следил. Оттуда доносился сладкий запах влажной, богатой черноземом почвы.

И тут он вышел на крыльцо – в щегольских сапогах и ковбойской шляпе. Тот человек стоял на своей веранде, обозревая владения, как гордый часовой. Но больше всего мой разум поразило полное отсутствие техники или рабочих. Ни сеялок, ни опрыскивателей, ни культиваторов. Словно все это выросло само по себе, по какому-то тайному велению.

Каким-то образом он заметил меня или почувствовал мой взгляд. Повернулся в мою сторону – его оскал был виден даже за милю. Поднял руку и начал махать.

Я не помахал в ответ.

С тех пор за весь год у нас было от силы пять недель дождя. Земля теперь почти бесполезна. Пыльные бури поднимают в воздух высохшую почву, а почти половина нашего стада передохла от пневмонии.

Но когда ветер дует с севера, я чувствую запах их дождя. Он приносит с собой тот самый сладковатый аромат, от которого меня теперь выворачивает наизнанку.

Я до сих пор не знаю, кто эти люди и люди ли они вообще. Я потерял надежду когда-либо снова увидеть мать. Думаю, тот крик посреди ночи принадлежал ей.

Не знаю. А кому-нибудь из вас доводилось слышать, чтобы пума кричала всего один раз?

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Для начала: если вы не знаете, что такое «куча падали», вы не одиноки. Скорее всего, просто никогда не жили на ферме.

Это специальное место, обычно на отшибе, чтобы вонь и падальщики не докучали обитателям дома, куда свозят дохлых животных и оставляют гнить.

Так заведено, потому что, когда разводишь овец или кур, держишь кошек и собак, кто-нибудь из них неизбежно погибает. Не копать же яму для каждой тушки. Сжигать их тоже нет смысла – природа сама отлично справляется с работой.

Со временем туда приходят стервятники и обгладывают гнилое мясо, стихия разрушает туши, а бактерии доедают остатки, пока не останутся одни кости.

Зрелище довольно мерзкое: мухи, личинки, кишащие в гниющем мясе... Но там можно найти отличные черепа, полностью очищенные от плоти. Собственно, так и определяют, что на пустыре когда-то была такая свалка: в земле лежат сотни костей, наполовину ушедших в почву и заросших травой.

В общем, все это случилось около года назад. С тех пор наша семья и ферма изменились навсегда, и я решил, что пора рассказать правду.

В марте прошлого года, когда погода наладилась и снег почти сошел, остались лишь редкие упрямые пятна, я отправился на дневную прогулку с нашей собакой Муни. Это пиренейская овчарка, как и остальные наши собаки, но ее работа – охранять дом.

Она сторожит те немногие деревья, что матери удалось вырастить в сухой почве прерий, гоняет оленей и не дает койотам задирать домашних кошек. И те и другие выходят в основном по ночам, так что днем у Муни был отдых.

Думаю, она считает меня частью своего стада, поэтому всегда ходит за мной по пустым полям – защищает. Но скорей всего ей просто любопытно.

Я шел на север, пересек грунтовку, которая через много миль вывела бы к цивилизации, и поднялся на бурые холмы. Они были укрыты пожухлой травой по колено, ждущей своего часа, чтобы зазеленеть.

Смотреть там особо не на что: только изгороди, кромсающие землю на участки, да поросшие лишайником глыбы песчаника, разбросанные по неиспользуемым пастбищам.

Во время прогулки слышались только мои шаги, шуршание лап Муни по сухой траве да ветер, из-за которого волосы постоянно путались. В этих краях всегда стоит белый шум. Других звуков нет.

Вскоре я обогнул травянистый склон и добрался до места. Из-за талого снега под ногами хлюпало, и я пожалел, что надел сапоги с треснувшим носком – грязь уже пропитала носок.

Куча была небольшой. Сильно вонял только свежий ягненок, лежащий с краю. Явно мертворожденный: обрывки плаценты еще прилипали к пушистому тельцу. За Муни я не переживал – она знала, что такую гадость трогать нельзя. Казалось, собака его даже не заметила: она пристально смотрела в открытую прерию, словно что-то увидела. Я проследил за ее взглядом, но не обнаружил ничего, кроме обычного забора в сотне футов к северу.

«Наверное, услышала кого-то», – подумал я. Полевку или луговую собачку.

Я побродил вокруг, разгребая носком сапога обломки бедренных костей и челюстей, в надежде отыскать целый бараний череп с рогами. Хотел принести его домой, отбелить и поставить в мамин цветник. У нее в апреле день рождения, вышел бы неплохой подарок. Я готов был на все, лишь бы она лишний раз улыбнулась.

Мне не повезло: попадались только разбитые кости, к тому же начало холодать. Тучи наплывали друг на друга, превращаясь в темную плотную стену. На западе небо стало угрожающе синим – верный признак скорого града.

Пора было возвращаться. Придется придумать другой подарок. Но перед уходом я заметил странность. Обошел кучу по периметру, проверяя догадку – нет, он был такой один. Сначала я его пропустил, но внимание привлекли торчащие длинные уши. Тушка зайца лежала неестественно прямо сбоку от кучи, зажатая между костями так, что ее почти не было видно. Серая шерсть служила отличным камуфляжем.

Раньше я не видел на нашей свалке зайцев. Мы их не разводили, а под технику в полях они попадали редко. Но дело даже не в этом: по тушке было видно, что ее не переехали. Что еще страннее – горло было перерезано. Будто кто-то убил его просто так, без всякой цели. Глаза уже остекленели, но само тело было целым – падальщики еще не добрались, значит, зайца подбросили совсем недавно.

Вряд ли это сделал отец, но кто еще мог пользоваться нашей кучей или хотя бы знать, где она? До ближайших соседей пятнадцать миль.

Я посмотрел на Муни, которая стояла, высунув розовый язык.

– И что это значит, по-твоему? – спросил я ее.

Она лишь моргнула, развернулась и потрусила на юг, к дому. Всем видом давала понять: надо уходить, пока не накрыло бурей.

– Спрошу у отца, – пробормотал я и пошел за собакой.

В голове крутились варианты: «Может, заяц был бешеный? Вряд ли. Заболел или поранился, и отец избавил его от мучений? Возможно, но откуда он взялся и почему ему просто не свернули шею? Может, охотник забрел на наши земли?» Ни одно объяснение не казалось убедительным.

Я успел до бури. Мать сидела на крыльце в кресле-качалке и ждала меня.

– И куда это ты ходил? – спросила она, не отрываясь от вышивки. Порывы ветра стали непредсказуемыми, а воздух слишком теплым для начала марта. Он казался странно тяжелым.

– Просто гулял, – ответил я, стараясь не выдать секрет с подарком (вдруг пригодится на День матери). – Отец скоро будет?

– Думаю, да. Только буря и заставит его уйти из поля. – Она покачала головой с явным раздражением. Я кивнул и взбежал по ступеням, скинул грязные сапоги и поскакал в дом на одной ноге, чтобы помыть вторую в ванной.

Сначала ветер принес раскаты грома, затем небо окончательно почернело, и с него посыпались ледяные шары. Я устроился в гостиной и включил «Шоу Энди Гриффита» к приходу отца – он смотрит только эти старые передачи.

Пришлось прибавить громкость: лед с грохотом лупил по металлической крыше, а гром рокотал без умолку.

Мать в конце концов зашла в дом, а через полчаса я услышал дребезжание отцовского пикапа на дороге.

И тут же двор осветила мощная вспышка, а последовавший за ней удар грома сотряс стены.

Свет погас, телевизор смолк.

Электричество вырубилось. Обычное дело для такой погоды, вопрос времени.

Мать вздохнула.

– Найди свечи. Я не вижу, куда тыкать иголкой.

Я уже шел за ними и сам. В доме было хоть глаз выколи, поэтому я осторожно пробрался к буфету, нащупал ящик и достал зажигалку и несколько оплывших свечей в подсвечниках.

Отец открыл дверь и быстро захлопнул ее, пока ветер не сорвал ее с петель. Я расставил свечи на кухне и в гостиной, одну прямо под руку матери, чтобы она могла продолжить работу.

Дождался, пока отец умоется. Мать терпеть не могла, когда он разносил по дому грязь и машинное масло, хотя этот запах въелся в него намертво, сколько бы он ни тер кожу мочалкой.

Закончив, он уселся в свое кресло, потянулся и зевнул, как старый кот.

– Пап, я тут спросить хотел…

– Ну и погодка, да, Крис? – перебила меня мать. Я недовольно зыркнул в ее сторону, но она и не смотрела на меня – все внимание было приковано к иголке и ткани.

– Ага. Влаги много не бывает, – отозвался отец.

Снова воцарилась тишина. Я предпринял вторую попытку.

– Пап, а ты зайцев в последнее время не видел?

Он почесал бороду, раздумывая.

– Что-то не припомню. В это время года они обычно в скалах прячутся. А что? – Он прищурился, и я засомневался: не врет ли? Но зачем врать, если убил зайца по какой-то житейской причине? Скорее всего, он действительно понятия не имел, о чем я.

– Да просто любопытно. Показалось, видел одного сегодня в поле, – полусоврал я, все еще пытаясь скрыть от матери поход к куче падали.

Я прислушался: град стучал по крыше все реже. Такие бури обычно быстро захлебываются.

Свет мигнул, темнота, вспышка, снова темнота и наконец загорелся. Телевизор ожил, и голос помощника шерифа Барни резанул по ушам. Я схватил пульт и принялся неистово жать на кнопку уменьшения громкости.

Вечер тянулся раздражающе обыденно, но мысли о куче падали не давали покоя.

Родители вскоре ушли спать, я тоже отправился к себе. Закрыл дверь и распахнул окно: всегда любил свежий запах после грозы.

Надо вернуться туда. Отец не пойдет со мной просто ради забавы, а дохлятины на ферме сейчас нет, чтобы был повод. Заберу зайца и покажу отцу. Может, он поймет, кто или что его прикончило.

Я свернулся калачиком под одеялом, проваливаясь в сон, но готов поклясться: последний порыв ветра, влетевший в окно перед тем, как я отключился, пах приторно-сладким. Пах гнилью.

***

На следующий день я сделал то, что задумал, только на этот раз надел нормальные сапоги и прихватил пустое пластиковое ведерко из-под мороженого.

Дождался, пока мать уедет на работу. Она мотается в город присматривать за стариками, которые хотят доживать свой век дома, но сами уже не справляются.

Отец ушел еще до рассвета – он всегда так делает.

Земля после шторма стала еще жиже, небо низко нависло тяжелым серым пологом.

Мы почти подошли к куче. Я уже приготовился запихнуть зайца в ведро. Муни снова бежала следом, но ярдах в пятидесяти от места вдруг замерла.

Я огляделся, пытаясь почуять то же, что и она. Без толку. Не видел ничего, кроме верхушки кучи, выглядывающей из-за холма.

Странно, но я пошел дальше. Обернувшись, увидел, как Муни пытается сделать шаг вперед, но тут же пятится.

Чем ближе к куче, тем топче становилась грязь. Наверное, в этом все дело.

«Лапам неприятно», – решил я.

Еще несколько шагов и я на месте. Но что-то было не так. Куча выглядела иначе.

Каждый шаг давался с трудом. Грязь стала глубже, гуще. Она засасывала сапоги, как деготь.

Я подошел вплотную, пытаясь понять, что изменилось. Заяц был на месте, нетронутый. Но кости, жилы и полусгнившая шкуры вокруг него сместились.

Куча стала выше, плотнее. Будто что-то снизу выталкивало ее вверх.

– Что за чертовщина... – прошептал я, подходя еще ближе.

Воняло жутко, куда сильнее, чем вчера. Я встал у самого края и наклонился. Сквозь нагромождение костей и тканей в темной пустоте внизу что-то виднелось. Похоже на собаку, но уверенности не было.

Нужно было это выкопать.

Я использовал ведерко как совок, отгребая мех и кости. Они с сухим стуком катились вниз.

Наконец показалось тело. Точно, койот.

Я замер, глядя на него. Тяжелое дыхание сливалось с посвистом ветра в поле.

Эта находка сделала все еще более странным. Становилось по-настоящему жутко.

У койота была такая же рана на горле, мех свалялся от запекшейся бурой крови. Его будто запихали в кучу хвостом вперед, поставили в позу, словно он вот-вот выпрыгнет, и забросали сверху останками.

Крепкий был койот, шкура целая, если не считать этого смертельного разреза. Ума не приложу, зачем кому-то это понадобилось. Ни один охотник в здравом уме не бросил бы такую добычу гнить – это же живые деньги. И ни один фермер не станет резать ножом то, что в десять раз проще пристрелить. Все это было в корне неправильно.

В этот момент грязь, на которой я стоял, не выдержала. Сердце екнуло, нога соскользнула, и я рухнул прямо в кучу лицом вперед. Лицо оказалось в считаных дюймах от личинок, копошащихся в развороченном пищеводе туши.

Разило мочой и приторной вонью разложения. Я оттолкнулся, выбираясь из чавкающего месива. Желудок подкатил к горлу, но я сглотнул и сумел удержать завтрак внутри.

Муни, почуяв неладное, дважды глухо гавкнула. Она стояла на вершине холма.

– Все нормально, Муни! – крикнул я ей. Принялся отряхивать рубашку, опасаясь, что нахватал личинок.

Но собака продолжала лаять. Снова и снова. Я удивленно посмотрел на нее и понял, что она лает вовсе не на меня. Собака рычала – злобно, по-настоящему. Раньше я ее такой не видел. Она смотрела мне за спину, на север. Я обернулся и застыл.

За проволочной изгородью стоял человек. Лицо его расплылось в широкой счастливой улыбке, но брови были сдвинуты так жалобно, что казалось, он вот-вот заплачет.

Предупреждающий лай Муни эхом разносился по холмам. Она была в ярости. От одного взгляда на этого типа по коже поползли мурашки. Обычный парень в джинсах и клетчатой рубашке. Но какого черта он там стоит? Он даже не помахал, просто сверлил меня взглядом.

Я его не знал, хотя знаком со всеми фермерскими семьями в округе. Но этого видел впервые.

Я поднял руку и помахал – просто чтобы сделать хоть что-то нормальное. Он не двигался несколько секунд. Я уже собирался уходить, когда он вытянул руку и указал пальцем. Прямо на кучу.

Я посмотрел на дохлого койота и зайца, потом снова на человека.

Мучительно медленно он убрал руку и показал большой палец. И начал так же медленно кивать. Эта жуткая улыбка не сходила с его лица.

«Это он убивает животных?» – мелькнуло у меня в голове.

Прежде чем я успел что-то сказать, парень просто развернулся и пошел прочь. Вглубь пустыря, деловито, будто на работу.

Муни перестала лаять, но не сводила с него глаз.

Я решил, что пора сматываться. Уходить без улик не хотелось, поэтому я сделал то, за чем пришел: скинул зайца в ведро, оставив койота в куче.

Перед уходом еще раз посмотрел туда, куда ушел незнакомец, но его уже не было видно, наверное, скрылся за холмом.

Я зашагал к дому, Муни практически прилипла к моему бедру, в руке висело крепко сжатое ведро с зайцем.

– Погоди, Муни, вот отец увидит, – сказал я собаке, похлопав по косматому боку.

Я оставил ведро на крыльце.

Необычная погода не закончилась ночным штормом. На улице стремительно теплело. Пока я шел домой, температура подскочила градусов на десять. Казалось бы, должно выглянуть солнце, но нет – небо оставалось таким же хмурым и затянутым.

Я скинул сапоги и заскочил в дом.

Время за ланчем пролетело быстро. Я съел сэндвич с ягнятиной, посидел на веранде с радиоприемником, впитывая это странное тепло. Весь остаток дня прошел в заботах: собрать яйца в курятнике, прибраться в доме, покормить скотину. Но все это время я буквально изнывал от нетерпения, поджидая отца.

Мать, как обычно, приехала первой. Стоило ей хлопнуть дверцей машины и подняться на крыльцо, как она тут же растеклась в своем кресле-качалке. Выглядела она как всегда – пустой. Я часто гадал, почему таблетки, которые она пьет, ни капли не помогают ей почувствовать себя лучше.

– Как прошел день? – спросил я.

Она глубоко вздохнула, будто даже просто ответить стоило ей колоссальных усилий.

– Ничего нового.

Я решил сам приготовить ужин, чтобы хоть немного разгрузить ее.

– Что будем есть? Могу пожарить картошку. Или мясо?

– Делай что хочешь. Я не голодна, – прошептала она с закрытыми глазами.

Я знал, что она ненавидит жизнь здесь. Почти каждую ночь я слышал, как она плачет. Единственный раз, когда я видел ее оживленной – это когда она просматривала объявления о продаже недвижимости в городских газетах. Я приготовил ужин на троих, хотя знал, что ее порция так и останется нетронутой в холодильнике. Она легла рано, и это было мне на руку, наконец-то удастся поговорить с отцом с глазу на глаз.

Когда он наконец вернулся, я выбежал на крыльцо, схватил ведро с добычей и встретил его прямо у машины.

– Пап, глянь, что покажу.

Отец выбрался из пикапа, подняв облако пыли с сидений, и уставился на ведро. Я поднял его повыше, к самому его лицу.

– Это еще что за хрень?

– Я принес его оттуда. Он лежал на куче падали! – начал я.

– Ты его убил? – Он приподнял зайца за уши, но, заметив насекомых, тут же брезгливо бросил обратно.

– Нет! В том-то и странность. Его кто-то подбросил. И койота тоже. У обоих перерезано горло. – Я указал на север, надеясь, что он поймет, в чем дело, и мои вопросы наконец закончатся.

– Кто это был? Скотти?

Я покачал головой. Скотти иногда заезжал к нам поработать на тракторе или починить технику, но это был не он.

– Нет. Я его не знаю.

Отец нахмурился – так он делал всегда, когда в грузовике что-то ломалось.

– Хм, – буркнул он и зашагал к дому.

Я застыл в недоумении, а потом бросился за ним.

– Ты разве не хочешь пойти посмотреть? – это прозвучало скорее как мольба, чем как вопрос. Я не понимал, как он может просто отмахнуться от такого.

– Посмотрю. Завтра.

Похоже, он не считал ситуацию такой уж срочной, но было поздно, я устал и не стал настаивать. Пойдем утром.

Той ночью я не сомкнул глаз. Стояла такая жара, что укрываться было невозможно. Я распахнул окно, молясь хотя бы о легком дуновении ветерка. Тревога в груди и лай Муни не давали забыться. Муни всегда лаяла по ночам, но не так. Это был непрерывный, неистовый вопль. Я удивлялся, как у нее еще не сели связки за шесть-то часов, но больше всего меня пугало, что именно ее так завело. Пару раз, ворочаясь с боку на бок, я готов был поклясться, что слышу, как она тяжело дышит и ходит взад-вперед по комнате за моим окном.

Ночь тянулась мучительно долго, но едва скрипнули пружины в отцовском кресле, я сорвался с постели.

Я был готов идти к куче.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Ущелье Эбони не похоже на другие национальные парки.

Людей тянет сюда по причинам, которые они сами не до конца понимают: рейнджеров, туристов, кочевников, посетителей. Они приезжают, даже не зная, куда направляются, а когда уезжают, не помнят, что это место когда-либо существовало.

Здесь растут деревья с пульсирующими венами. Летают птицы, которые вовсе не птицы. Появляются двери, которые никогда не должны открываться.

И никто не знает почему.

Теории, конечно, есть. Идеи, гипотезы и шепотки в наглухо запертых комнатах. Но в конечном счете все это – лишь догадки.

***

Телефон Хизер – моей подруги-рейнджера, которая якобы «уволилась», – лежал у меня в ладони. Я выудил его из щели между подушек дивана. Совершенно очевидно: что-то случилось. Она не могла уехать без предупреждения, но что, если она вообще никуда не уезжала? Нужно было рассказать Вайноне или Ленор. Вопрос лишь в том, кто из них двоих внушал меньше ужаса.

Я выбрал Ленор. Но уже перед самой дверью передумал и поплелся к хижине Вайноны… потом снова засомневался и повернул к Ленор… потом–

Дверь распахнулась.

– Да постучи ты уже, – бросила Ленор. – Тошно смотреть, как ты мечешься под окном.

– А! Да. В общем…

Она хмуро уставилась на меня. Я протянул телефон и попытался изобразить дружелюбную улыбку (безуспешно).

– Это телефон Хизер. Нашел у себя, но вы говорили, что она уволилась.

– Наверное, забыла.

В устах Ленор, которая проводила дни в глуши, молча созерцая пустынный ландшафт в добровольном одиночестве, это звучало логично. Но для любого нормального человека в наше время? Если бы Хизер потеряла телефон, она бы его искала. Пришла бы ко мне проверить.

– Ты видела, как она уезжала? – спросил я. – Села за руль и выехала за ворота парка?

– Шеф сказала. – Она пожала плечами. – Вчера упомянула.

– Дай угадаю: поздно ночью и когда никого не было рядом?

– Откуда ты…

Ее глаза не расширились (Ленор выше подобных эмоций), но взгляд стал острее. Она наверняка слышала о моем фиаско в первую ночь дежурства и встрече с фальшивой Вайноной. Она все поняла.

Даже не потрудившись выругаться, Ленор захлопнула дверь и зашагала к лесу. Я устремился следом.

– Куда мы?

– «Мы» никуда.

Я мог бы пойти домой, но у меня все еще был выходной. Рыбалка после исчезновения Хизер в голову не шла, так что я остался ждать. Ленор вернулась через час после наступления темноты.

– Есть что-нибудь?

Она едва удостоила меня взглядом. Я плелся за ней до самого ее крыльца, понимая, как глупо и навязчиво выгляжу, но мне было плевать.

– И что теперь? – не отставал я. – Начнем поиски? Пойдем к белой часовне?

– Будем надеяться, что она никогда не вернется.

Ленор попыталась захлопнуть дверь, но я подставил ногу.

– Что это значит?

– Это значит, что твоя подруга ушла с концами. Она не просто пропала. Ее нет. Лучшее, что она может сделать – не возвращаться. А лучшее для тебя – перестать искать. Если она нагрянет с визитом, будет только хуже.

– Откуда такая уверенность? Ты не могла обыскать весь парк.

Ленор стерла пятно грязи со щеки. Ее и без того мрачное лицо потемнело еще сильнее.

– Мне и не нужно. Я уже ее нашла.

Больше она не проронила ни слова. Справедливости ради, она заперлась на засов, так что говорить через тяжелую дубовую дверь было бы затруднительно. В последующие дни у меня сложилось четкое ощущение, что она меня избегает – сильнее, чем обычно.

В этом не было злобы. Я давно понял: Ленор не так плоха, как утверждали коллеги. Не похоже было, что она скрывает какую-то великую тайну, скорее – детали, которые не могла переварить сама. Или, что вероятнее, считала, что их не переварю я.

Я не хотел сдаваться. Если бы можно было сделать хоть что-то, я бы вцепился в эту возможность, какой бы безрассудной она ни была. Но ничего нельзя было поделать. Оставалось только бесцельно бродить по зарослям в надежде наткнуться на те «останки», что уже нашла Ленор.

Я пытался забыть. Занять себя работой, гостями, всякой ерундой. Пытался отвлечься. Через неделю в этом отпала необходимость.

***

Стук раздался как раз в тот момент, когда я начал проваливаться в сон. Я не сразу понял, было ли это наяву или навеяно дремотой. Стук повторился.

Я натянул футболку, надел кепку и открыл. Никого. Выглянул, посмотрел по сторонам, подождал. А потом закрыл дверь, но не лег в постель, а замер у самого порога.

Это не походило на детские шалости. Дома рейнджеров стоят далеко от кемпингов, да и это все-таки Ущелье Эбони. Если что-то кажется зловещим, скорее всего, так оно и есть. Тот, кто стучал, вернется.

И верно: через пару минут грохот возобновился. Я рванул дверь прямо во время очередного удара и увидел… ничего. Холод пробежал от кончиков пальцев до затылка.

В третий раз, когда раздался стук, я даже не пошевелился. В четвертый – всерьез подумал залезть под кровать, как ребенок. В пятый – решил бежать. В конце концов, у двери никого нет, а до Ленор всего один рывок. Может, она знает, что происходит.

Стиснув зубы и приготовившись к спринту, я распахнул дверь. Она стояла там.

Там, где секунду назад была пустота, в лунном свете на фоне деревьев застыла тень. Хизер. Словно изваяние – неподвижная, без единой эмоции. Она подняла палец, маня за собой, и скрылась в лесу.

«Вот и все», – была моя первая мысль. Пойдешь за ней – и конец. Я знал, как это бывает: идешь за зловещей фигурой и натыкаешься на серийного убийцу, отделяешься от группы – и вампир выпивает тебя досуха. Идти за Хизер было безумием. Нужно было найти Ленор.

И все же… Ленор бы меня отговорила, в этом я был уверен. Другого шанса не будет. Я никогда не узнаю правду.

Фонарик на поясе бил по бедру, но я его не включал. Хизер маячила в лунном свете на пределе видимости. Иногда она исчезала, заставляя меня идти вслепую, но я всегда нагонял ее. Она ни разу не обернулась.

Высоко над каньоном сияла полоса ярких звезд. Под ногами хрустели листья и ломались ветки. Я нарушал все принципы охраны природы, о которых читал лекции туристам: шагая по нетронутой листве, нарушая естественную среду обитания. Мне было все равно.

Когда я наконец вышел на песчаную прогалину у отвесной стены, Хизер даже не шелохнулась. Она сидела, скрестив ноги, и смотрела прямо перед собой. Перед ней в грубой скале была дверь. Открытая.

Я ждал. Из бездонной черноты за порогом никто не выходил. Дверь выглядела современной: покрыта белой краской, три симметричных матовых стекла. Такая могла стоять в доме из моего детства или в мебельном магазине.

Сколько я там простоял – не знаю. Час? Всю ночь? В конце концов Хизер встала. Словно в трансе, она скользнула в открытый проем.

Дверь за ней захлопнулась.

***

После этого она стала приходить часто.

Иногда требовалось несколько заходов, прежде чем я просыпался. Иногда я вскакивал после первого же удара. В конце концов стало проще не ложиться, а сидеть у кровати, ожидая приглашения. Я ни разу не воспротивился.
Все всегда повторялось. Я шел за Хизер, или тем, что от нее осталось, через лес. Она по нескольку минут неподвижно смотрела на дверь, а затем уходила, плотно притворяя ее за собой.

Из прохода никто не пытался вырваться. Не было ни белой часовни, ни лопающихся окон. Ночь за ночью я ждал, когда треснет чаша, разлетится стекло или фарфоровая ваза рухнет с пьедестала – но ничего не случалось. На меня никто не охотился. Кроме нашей рутины, вообще ничего не происходило.

Изменения были настолько тонкими, что поначалу я их не замечал.

Шли дни и недели, и волосы Хизер темнели. Светлые локоны налились чернотой, выпрямились и стали длиннее. Вскоре они уже волочились по земле, задевая листву при ходьбе. Когда она сидела, они каскадом ниспадали вокруг.

Рот растянулся. Уголки губ ушли далеко к челюсти. Появились нити, стягивающие губы воедино. Все туже и туже.

Глазницы ввалились. Глаза исчезли совсем. Она смотрела на дверь черными пустыми провалами.

В голове всплывали слова Ленор: «Будем надеяться, что она никогда не вернется» и «Если она нагрянет с визитом, будет только хуже». Она была права. Я понимал это даже тогда, но остановиться не мог. Моя потребность в ответах превратилась в нечто большее, чем простое любопытство.

Одержимость? Жажда?

Я с трудом выполнял работу, измотанный отсутствием сна. Кофеин перестал помогать. Грань между реальностью и кошмаром стерлась. Я видел, как ночные вылазки истощают меня, выпивают саму душу, но не мог их прекратить.

В конце концов это заметил кое-кто еще.

– Я же говорила тебе отпустить ее.

Это был первый голос, прорезавший тишину за все время моих визитов к двери. Передо мной все так же застыла Хизер. Я не стал оборачиваться, и так было ясно, кто говорит.

– Не хочешь присоединиться? – спросил я.

– Тебе не следует здесь находиться, – произнесла Ленор.

– Я знаю. Как думаешь, почему я тебе не рассказывал?

Мы стояли в тишине.

– Как она стала такой? – спросил я.

– Пошла за предыдущим.

Хизер вдохнула. Где-то вдалеке порыв ветра всколыхнул деревья, но до нас он не долетел. Даже ветер не рисковал приближаться к дверям.

– Надо завязывать с этим, – сказала Ленор.

– Знаю. Но вряд ли смогу.

– Это все из-за нее?

– Я не идиот. Для Хизер все кончено. Даже глаз не осталось. Если бы мы собирались ее спасать, пришлось бы…

– Не из-за Хизер. Из-за Рэйчел.

Я резко вдохнул.

– Откуда ты?..

– Мы проверяем биографии, – ответила она. – Вайнона попросила меня помочь. Простые вещи: списки сексуальных преступников и все такое. Я пробила тебя в гугле задолго до найма. Нашла кучу статей о той аварии. Твое имя там фигурировало. Она была твоей невестой.

Я промолчал, но Ленор продолжала. Впервые она была такой многословной.

– Тебе нужны ответы про эти двери, потому что ты так и не получил ответов про нее. Ведь так? Она погибла, и это твой способ справиться. Кажется, если ты разберешься, что происходит в Эбони, то сможешь отпустить то, что случилось с Рэйчел.

Хизер поднялась. Она подошла к двери и исчезла в проеме. Створка закрылась с едва слышным щелчком.

В конце концов Ленор ушла. Ушел и я.

После этого она появлялась лишь изредка. Не каждую ночь, но достаточно часто, чтобы я перестал удивляться ее присутствию. Она не пыталась увести меня силой и не грозилась доложить Вайноне. Большую часть времени Ленор молчала, но и она, и я знали: она здесь для того, чтобы я не натворил… глупостей.

– Я собирался уйти, – признался я ей неделю спустя. Облако закрыло луну, погрузив нас во тьму. – От Рэйчел… поначалу все было отлично. Нам было весело, правда. Но после помолвки она изменилась. В ней открылась жестокая черта, которой я раньше не замечал. Она манипулировала мной, а когда я ловил ее на этом – рыдала, пока я сам не начинал извиняться. Если ей не уделяли внимания каждую секунду, она впадала в ярость. Кричала. Швыряла вещи. Она не была злой. Не пойми неправильно. Но она была губительна для меня – да и для любого, если честно. Я планировал расстаться с ней как раз на той неделе, когда случилась авария, но… ты читала, что произошло. Потом ее семья хотела, чтобы я оставался частью их жизни. Звали на обеды каждую неделю. Они понятия не имели, что я планировал, да я и сам уже не уверен. В этом и проблема. Мне не дали дочитать последние страницы этой книги. Их просто вырвали, и я остался…

– В неведении, – закончила Ленор.

– В неведении.

Облако ушло. Свет залил резкие черты ее лица.

– Что ж, – сказала она. – Тогда тебе придется решать. Если продолжишь приходить, Хизер предложит тебе выбор, как когда-то предложили ей. Ты сможешь войти и все узнать. Или остаться.

– Но неужели у тебя нет никакой догадки? – я обвел руками все вокруг. – Хоть какого-то предположения. Неужели нельзя остаться и знать? Скажи, что у тебя есть хоть какая-то теория.

– У меня есть теории, – Ленор пожала плечами. – Но они только мои.

После этого разговора Ленор больше не приходила.

А в конце следующей недели все случилось именно так, как она предсказывала.

Хизер больше не была Хизер. Это было существо из чистой тьмы, полностью поглощенное ночью. Лицо, одежда, зубы, кожа – все стало цвета пустоты, которая воцарится в конце времен. Любое человеческое выражение исчезло. Единственной различимой чертой оставалась щель рта, зашитая наглухо.

В ту последнюю ночь она не стала садиться. Как только мы вышли на поляну, она сразу направилась к двери. Но перед тем как войти, она сделала то, чего никогда не делала раньше. Обернулась, улыбнулась изуродованными губами и поманила меня за собой. В этот раз, когда она вошла, дверь осталась открытой.

Иди и узнай.

Останься.

Я подошел ближе. В голове вспыхнули огни скорой помощи, крики, хрипы и пронзительный писк кардиомонитора в стерильной палате.

Тьма звала меня в бездну финала. Сверху подглядывал полумесяц, безмолвно подталкивая вперед. Я замер на пороге – на последней странице почти законченной истории.

А затем я закрыл дверь, коснувшись только ручки. Вставил ключ, который тайком взял на станции рейнджеров.

И повернул его.

***

В последнюю неделю моей сезонной работы Вайнона вызвала меня в кабинет. Ничего необычного – она проводила итоговые интервью со всеми временными сотрудниками. Но стоило мне сесть, стало ясно: что-то изменилось.

– Что ж, – сказала она.

– Что ж, – ответил я.

Она щелкнула ручкой по столу. Один раз, потом другой.

– Один из штатных сотрудников уходит в конце сезона. Как я ни пыталась его уговорить, он твердо решил уволиться. Нам нужна замена.

– Ты предлагаешь мне остаться?

– Не будем забегать вперед.

– Да. Прости.

– Но – да. Вопреки здравому смыслу, я предлагаю тебе испытательный срок на постоянной должности рейнджера. Судя по всему, кто-то из коллег считает, что ты идеально подходишь.

– Это Ленор сказала?

– Неважно, кто это сказал…

– Да ладно, это ведь была Ленор, верно?

– Если не заткнешься, я отзову предложение, и ты уедешь отсюда в мешке для трупов.

Я замолчал.

***

Ущелье Эбони не похоже на другие национальные парки.

Для начала, мы меньше. У нас всего один кемпинг, а штат рейнджеров невелик. Гости редко заглядывают к нам дважды, а когда заглядывают – нам приходится уводить их с троп, которых технически не существует, и просить не трогать трехметровые пирамиды из камней в глуши. В стенах каньона полно дверей всех форм и размеров. Каждую четверть луны мы по очереди запираем их.

Об Ущелье Эбони ходит много теорий. У туристов они свои, у персонала – свои. Днем над ними смеются, а ночью шепчутся у костров.

Иногда я уверен, что разгадал тайну. Во время моего дежурства, когда луна разрезана пополам, а лес в каньоне затихает, меня накрывает теплое чувство ясности. Кажется, я понимаю, что здесь происходит. Я уверен в этом.
Но чаще всего – нет.

Все, что нам остается – это догадки. Те, кто проработал здесь дольше всех, не исключение, и я в том числе. Но именно мы знаем: лучше держать эти догадки при себе.

У меня есть свои теории. Разумеется, есть.

Но они только мои.
~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Посетители Ущелья Эбони никогда не возвращаются.

По сравнению с другими национальными парками, наш совсем небольшой. Всего один кемпинг, а разделение ролей между рейнджерами размыто – это вам не Йосемити. Тем не менее, поток гостей стабилен.

Семьи, скалолазы, студенты, влюбленные пары – они проносятся мимо нашего поста, разложив карты на приборной панели, засыпая нас вопросами и не отрывая глаз от слоев песчаника на стенах каньона. К сумеркам, когда на выезде скапливается очередь, они становятся куда менее энергичными, но все еще довольны и клянутся вернуться сюда в следующем году.

И не возвращаются.

Они не выкладывают селфи в инстаграм. Не оставляют отзывов и не бронируют места заранее. Ущелья Эбони не существует в сети. О нем нет ни слова в справочниках Службы парков, а наши маршруты не найти на AllTrails. И все же, как ни странно, не этот вопрос терзает меня по вечерам, заставляя резко садиться в кровати за секунду до того, как удастся уснуть.

Для внешнего мира Ущелья Эбони нет.

Так как же они все нас находят?

***

Если б я надеялся, что столкновение с белой часовней сделает нас с Ленор лучшими друзьями, это было бы ошибкой – к счастью, я на это и не рассчитывал.

Ленор оставалась Ленор. Да, мы обменялись парой скупых слов солидарности у костра под влиянием адреналина, но на следующий день она снова стала угрюмой и нелюдимой. Два дня пути к цивилизации мы провели в тяжелом молчании, а по возвращении она вела себя как прежде: игнорировала меня, будто забыла о моем существовании.

По крайней мере, в лицо.

На следующий день после возвращения шеф вызвала меня к себе.

– Следующая смена твоя.

– Смена?

– Двери? В эту субботу? Четверть луны? Боже, если не можешь запомнить элементарные вещи, купи себе блокнот в центре.

– С вашими-то ценами? Ну уж нет.

Она уставилась на меня.

– То есть… да. Понял. Я буду.

Весь разговор она была холодна, но я понял. что произошел обмен мнениями. Мне протянули оливковую ветвь. Если Вайнона возвращает меня к дверям, значит, увольнять меня в ближайшее время она не планирует. Я более чем подозревал, что Ленор приложила к этому руку.

Жизнь наладилась.

Я дежурил на выдаче разрешений и расчищал заросшие тропы. Инструктировал туристов, как вести себя при встрече с пумой, а когда пришло время запирать двери, выполнил все без происшествий (да, на этот раз в нужную ночь). Даже Вайнона и ветераны перестали пропадать так часто. Казалось, последствия моей первой ошибки заглажены.

Я начал подмечать другие странности Эбони.

Сорняки здесь воскресали. Утром я мог пройти мимо засохшего чертополоха, а вечером его стебли уже наливались сочной зеленью.

В песке попадались странные монеты: иногда мексиканские песо или китайские юани, но чаще – монеты с непонятными символами, которые невозможно было идентифицировать в сети.

Иногда на картах парка сами собой «прорастали» фальшивые тропы.

– Арка Висельника? – спросил я коллегу, указывая на пунктир у северного входа. Читаю описание: «Легкий круговой маршрут на три с половиной километра, потрясающие виды, идеально для семей с маленькими детьми». Это что, новая версия брошюры?

Он выхватил ее у меня, пробежал глазами и швырнул всю стопку путеводителей в урну.

– Подмени меня, – бросил он, выходя из визит-центра. – Надо проверить, не сунулся ли туда кто-нибудь.

Позже он лишь пожал плечами: “Иногда случается.”

В общем-то, этого придерживались все. Другие рейнджеры замечали странности, но им было все равно. Нормальные люди уже требовали бы ответов, проводили бы расследования в свободное время, штурмовали бы кабинет Вайноны. Но это не были нормальные люди.

С ними все было в порядке – они не были опасными или безумными отшельниками, но чем дольше я работал в Эбони, тем отчетливее становилась картина. Ленор была права: в обычной жизни я не тряпка, но я – хронически стараюсь угодить людям. Из-за этого я хорошо их чувствую. Интуиция подсказывала правду: остальным рейнджерам не нужны были ответы, потому что они были такими же, как я. Они прятались.

Но в отличие от них, я был новичком – глупым, наивным и безрассудно любопытным.

– Я знаю, что ты скажешь «нет», – начал я, когда мы с Вайноной закрывали офис, – но я все равно спрошу про парк.

– Нет.

– Круто. Теперь, когда с этим покончено…

– Серьезно, Уэйд, нет.

– Шеф, этот разговор все равно случится. Ты не похожа на человека, который любит откладывать дела в долгий ящик.

Она заперла заднюю дверь и вздохнула. Справедливо – я вел себя бесцеремонно.

– Я не дам тебе того, чего ты хочешь, – сказала она. – Советы, байки – пожалуйста. Хочешь послушать про встречи в белой часовне? Или страшилки про тех, кто касался дверей? Ты достаточно зануден, чтобы вытянуть из меня пару историй. Но тебе же нужно «почему», так? Этого я дать не могу.

– У тебя должны быть свои теории.

– Есть. Но они только мои. Мой лучший совет? Найди, на что отвлечься.

Для меня этот совет был пыткой. В детстве я не умел ждать подарков на Рождество: находил их, снимал упаковку, а потом аккуратно заклеивал обратно. Каждое воскресенье я решал судоку в газете, даже если ненавидел их, просто потому что не выносил незавершенности. Неизвестность была для меня невыносима.

Тем не менее, я попытался последовать совету Вайноны.

Другие рейнджеры были скрытны, но оставались такими же фанатами активного отдыха, как и я. В эту профессию, даже ради побега, не идут без определенной доли любви к природе. Они показали мне лучшие маршруты для боулдеринга, лазания по ущельям и местам для рыбалки.  Одна девушка, сезонница по имени Хизер, с особым энтузиазмом вызвалась показывать мне Эбони. Ее пыл прояснился во время нашей первой вылазки вдвоем, когда она прижала меня к стене каньона и начала целовать в шею.

Я хорошо читаю людей, но романтическое влечение – исключение.

Не то чтобы между нами было что-то серьезное. В Службе парков это обычное дело: возьмите охапку одиноких людей от двадцати до тридцати, заприте их на краю света и поселите в соседних комнатах. Угадайте, что будет дальше.

Ничего серьезного. Иногда мы целовались, ходили на скалы, ели бургеры в местной кафешке. Мы не встречались и не хотели этого.

– Давай сразу уточним, – сказала она в первый же вечер у меня в комнате. Мы сидели на диване, я перебирал ее волосы. – Я не ищу официальных отношений.

– Я тоже.

– У меня было достаточно драм, чтобы понять: мне это больше не нужно.

Я грустно улыбнулся. Золотистый солнечный свет падал на нас через окно.

– Я когда-то был помолвлен. Больше не планирую.

– Вот и отлично.

Мы продолжали целоваться.

Я делал то, что советовала Вайнона: был занят, постоянно в движении, отвлекался на кучу мелочей. Пока однажды утром я не постучал в дверь Хизер, и мне никто не ответил. Постучал снова. Тишина.

– Ее нет, – донеслось сзади. Ленор. Это был один из немногих случаев, когда мы заговорили после того похода. На плече у нее висела сумка со снаряжением.

– В смысле – нет? Куда она делась?

– Уволилась вчера вечером. Сказала, уезжает насовсем.

Ленор пожала плечами и пошла дальше.

Странно. Хизер ни словом об этом не обмолвилась, да и непохоже было, чтобы у нее были какие-то проблемы. У нас обоих впереди было два выходных. Мы собирались порыбачить на реке, но вместо этого она просто… исчезла.

Несмотря на замешательство, в глубине души я почувствовал облегчение. В чем риск привязаться к кому-то слишком сильно, если ты больше никогда этого человека не увидишь? К сожалению, ее отъезд означал, что у меня впереди два свободных дня и абсолютно никаких планов.

И тогда я сделал то, что Вайнона строго запрещала.

Заскучал.

***

Куртвилл. Так назывался городок прямо у границ парка.

Каким бы странным ни был каньон, город снаружи выглядел типичным поселением у национального парка: тематические мотели, закусочные, пара музеев. Ухоженная главная улица постепенно переходила в обшарпанные трейлерные парки и заросли полыни. В Куртвилле не было никаких дверей или чего-то пугающего. Горожане наотрез отказывались посещать парк. Это было сплоченное, благополучное сообщество, максимально далекое от опасностей Ущелья Эбони.

Другими словами, сплошной обман.

Я проехал мимо Центра индейского наследия к одному из местных исторических музеев. Белая часовня по архитектуре напоминала постройки времен пионеров, остатки которых встречались и в самом Эбони – школа, амбар, сад. Но там висели лишь расплывчатые таблички. Я надеялся, что в Куртвилле найду больше информации об основании парка.

Я ошибся.

Сначала я не мог понять, что не так. Музей в здании старого суда выглядел стандартно: витрины, плотницкие инструменты, кожаные сапоги ручной работы, даже реконструированный фургон девятнадцатого века. Все казалось правильным, если не начинать вчитываться.

Брошюры и пояснительные тексты были пустышками. Это напоминало низкопробный текст, сгенерированный нейросетью: звучит умно, но за научными терминами – ноль смысла. Исторические детали писались для туристов, которые хотят лишь сделать вид, что они просвещаются: важно хмыкнуть и перейти к следующему экспонату.

Никаких дат. Ничего об основании города или племенах. Только общие фразы: «суровая жизнь на фронтире», «экспансия на Запад».

Я закончил свою неудачную попытку исследования в местной пиццерии, совершенно расстроенный. По крайней мере, там была пицца.

Единственное важное событие произошло перед моим уходом.

– Вам нравится в Куртвилле? – спросила кассирша бородатого мужчину.

– Вполне. Собираюсь сегодня в парк.

– Говорят, там красиво в это время года.

– Да, – ответил бородач. – Я был здесь в этом же месяце в прошлом году. Поразительно, сколько зелени в такой пустыне.

Кассирша судорожно вздохнула. Я тоже. Этот человек утверждал, что приехал в Ущелье Эбони во второй раз. Такого не бывало. Судя по реакции кассирши, она тоже о таком не слышала.

Я не раздумывал. Желание получить ответы, которое я подавлял, пока Хизер была рядом, требовало выхода. Я умел располагать к себе людей – побочный эффект патологического желания нравиться. Мне не составило бы труда втереться в доверие к этому человеку…

Он взял коробку с пиццей и вышел через боковую дверь. Когда я выскочил следом, его уже не было.

Второй выходной я потратил на два других музея, которые оказались столь же бесполезны. Экспонаты были, объяснений их существования – нет. В кузнице гид демонстрировал ковку инструментов, на другой табличке описывали флору, но все это было лишь ширмой, отвлекающей от отсутствия подлинной хроники.

Я снова был на грани срыва. В затылке пульсировало горячее, импульсивное раздражение. Я подошел к пожилой женщине за стойкой.

– Извините, я понимаю, вы заняты, – она листала ленту в телефоне, – но мне интересно: почему сюда пришли первые поселенцы?

Она даже не подняла глаз, просто протянула брошюру.

– Я читал это. Там ничего нет.

– Читайте таблички.

– И их я читал. Этот музей – полная туфта, и вы это знаете.

Она подняла взгляд, слегка нахмурившись. Брови сошлись на переносице.

– Людям интереснее смотреть на капоры, чем слушать уроки истории. Советую вам последовать их примеру.

Это было так нарочито провокационно, что я едва не перешел к крайностям. К чему-то радикальному, чтобы выдавить информацию, либо вырвать телефон у нее из рук, либо к чему-то похуже: к откровенному флирту с женщиной поздних средних лет… Но тут звякнул колокольчик. Вошел тот самый бородач. Мой желудок сделал сальто. Я дождался, пока он купит браслет и скроется в лабиринте витрин, а затем показал даме язык и последовал за ним.

– Хей! – я нагнал его у витрины с наконечниками стрел. – Звучит странно, и я не маньяк, честно, но я слышал вчера, что вы собирались в Эбони. Удалось доехать?

Он тепло улыбнулся. В глуши люди охотнее идут на контакт.

– Сами планируете посетить? – спросил он.

– Вроде того. Как там погода? Народу много?

Улыбка его дрогнула. Взгляд стал расфокусированным.

– Я… я не доехал. Дела появились. Думал, сегодня получится.

И все же он был здесь. В захолустном музее. Его лицо стало словно застывшим. Казалось, если я не щелкну пальцами, он простоит в трансе часы.

Я принял решение.

– Подвезти вас? – спросил я. – Я сам туда еду. Я рейнджер, могу провести персональную экскурсию.

Бородач заколебался. На его лице промелькнуло что-то, похожее на страх, но потом он решительно кивнул:

– Почему бы и нет? Все равно еду туда. Заодно на бензине сэкономлю. Глупо проделать такой путь и не попасть в парк.

– Согласен, – усмехнулся я.

Пока мы ехали, я изо всех сил старалась поддержать разговор. Откуда он был? Работал ли он? Чем занимался по выходным? Почему он решил приехать в Эбони-Гордж?

Он с удовольствием рассказывал о своей семье и увлечениях. Посетители всегда были рады. И только когда мы затрагивали темы, связанные с парком, у них напрягались мышцы шеи. Их речь была медленной, бессвязной, как будто их мысли просачивались сквозь сито. Бородатый мужчина ничем не отличался от них.

– Как вы узнали о парке в прошлом году? – спросил я.

– Я… – он нахмурился. – Просто решил, что это хорошая идея.

– А почему не доехали вчера?

– Я почувствовал… я устал.

Это было неважно. Расспросы не имели значения. Главным был сам парк. Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее бородач нервничал. На лбу выступил пот. Он перестал отвечать, лишь мычал или бросал короткое «угу». Его взгляд метался по салону, не задерживаясь ни на чем. Он барабанил пальцами по приборной панели все быстрее и быстрее.

Но я продолжал вести машину.

– Нет, – бормотал он себе под нос. – Не сегодня. Завтра. В другой раз.

Мужчина начал тереть руку. Сначала просто поглаживал, потом принялся неистово чесать.

– Все в порядке, – успокаивал я. – Тише. Вы в безопасности.

Показался приветственный знак парка.

– Нет, – всхлипнул он. – Нет, нет, нет. Пожалуйста.

– Мы почти на месте. Прямо по курсу.

Мне стоило остановиться. Стоило прислушаться к его стонам, притормозить, развернуться и отвезти его обратно в город. Но я позволил адреналину взять верх. Я нажал на газ.

Мужчина завыл во весь голос. Он обхватил голову руками и закричал.

Я ударил по тормозам. Мы замерли в нескольких метрах от въезда. Его раскачивало из стороны в сторону.

– Все нормально, – я попытался отнять его руки от лица. – Ничего не…

Из его глаз потекли темные струйки. Он выглядел так, будто находился в состоянии глубочайшего шока. Зрачки расширились, а лицо исказилось от невыносимого ужаса.

– Не пойду. Не заставляйте. Не могу, не могу, не могу...

Мужчина нащупал ручку, распахнул дверь и буквально вывалился из машины.

– Эй, подождите!

Пришлось медленно ехать за ним, бредущим шатаясь по обочине обратно в сторону города. Сколько бы я его ни звал, бородач не оборачивался.

Через некоторое время его взгляд сфокусировался, кровотечение замедлилось, а походка выровнялась. Теперь, если бы не кровавые слезы, он мог сойти за обычного пешехода на дневной прогулке, но он по-прежнему не отвечал на просьбы сесть в машину. Больше двух часов автомобиль плелся за ним на черепашьей скорости с включенной аварийкой.

Злился ли он? Или правда меня не слышал?

В конце концов удалось добраться до мотеля на окраине. Мужчина дошел до номера, отпер дверь и скрылся внутри, ни разу не оглянувшись.

Единственным свидетельством его пребывания в машине остались пятна на ручке пассажирской двери.

***

Возникла мысль найти Ленор, но она бы наверняка отшила. Был вариант поговорить с Вайноной, но она предупреждала не зацикливаться на парке. Рисковать работой и попадать в черный список не хотелось.

Вместо этого я позвонил Хизер.

Это стоило сделать раньше. Как только стало известно, что она уволилась, нужно было убедиться, что все в порядке. Она просто ушла, это вообще не вписывается в понятие “нормально.” Должна быть причина, и эта причина могла стать ответом на многие вопросы….

Вот он я. Телефон прижат к уху, ключи звенят в замке квартиры. В голове уже готов список вопросов. Дверь открывается...

И в тишине комнаты раздается звонок.

Рука с телефоном опустилась. Трель рингтона не утихала. И точно: в щели между подушками дивана обнаружилось что-то прямоугольное и жужжащее. Мое собственное имя высветилось на экране определителя номера, и меня настигла мысль, далекая, бесстрастная.

Посетители никогда не возвращаются.

Но что, если некоторые никогда и не уезжали?

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

В национальном парке Ущелье Эбони есть белая часовня, которая никогда не стоит на одном месте.

Обычно ее нет нигде – она либо прячется в самой глухой глуши, либо вообще находится за пределами нашего мира. Она может исчезать на месяцы. Даже на годы. Но когда она появляется, то всегда в новом месте: у ручья, в березовой роще или иногда на самой окраине городка у границ парка. Говорят, она является, чтобы помочь путникам в беде.

Другие говорят – чтобы поохотиться на них.

Чего бы она ни хотела, мы, рейнджеры, сошлись в одном: входить туда просто так не стоит. Это освященная земля.

Правда, какому богу она посвящена – никто не знает.

***

Судя по вашим вопросам к моему прошлому рассказу, многих интересует, чем закончился инцидент с дверями. Скажу честно: внятного ответа у меня нет. Тогда я еще не понимал всех последствий.

По крайней мере, поначалу.

Когда я рассказал Вайноне, старшему рейнджеру Ущелья Эбони, о той ночи – как меня разбудили, как я запирал двери и как одна из них оказалась открытой, она вскочила и выругалась. Никогда не видел у нее такой бурной реакции.

Схватив ключи, она бросила короткое «жди здесь» и вылетела из кабинета.

Я ждал. Часами. Пропустил смену в визит-центре, сидя в ее кресле скрученный узлом от страха. Чувствовал себя школьником в кабинете директора в ожидании исключения.

Все. Меня уволят. Ущелье Эбони было последней надеждой сбежать от прошлой жизни, а я, возможно, выпустил на волю нечто, что нельзя удержать. Вдруг я все испортил?

Когда Вайнона вернулась – форма в смоле, сапоги в грязи, я уже знал, что должен сказать.

– Если нужно со мной расстаться, я пойму, – выдохнул я.

Часть меня, воспитанная на диснеевских мультфильмах и сериалах про напарников-копов, ждала, что она положит руку мне на плечо, подмигнет и скажет: «Все ошибаются. Ты новичок, могло быть и хуже».

Вместо этого она с размаху швырнула шляпу на стол.

– Отлично. Скорее всего, так и будет.

– А. Ясно. Хорошо.

– Что ты здесь до сих пор торчишь? Проваливай.

В следующие пару недель ничего радикально не изменилось. Никто внезапно не исчез. Не было лесных пожаров, огней в небе или ночных визитов моей фальшивой начальницы. Единственным признаком беды было отсутствие самой Вайноны.

Она пропадала чаще обычного вместе с парой самых надежных штатных рейнджеров. Куда они уходили – никто не знал. Они исчезали по ночам, а нам, сезонникам, приходилось пахать за двоих.

Перед следующей четвертью луны я предложил взять смену: «чтобы помочь с дверями». Вайнона даже не удостоила меня ответом. Только посмотрела с любопытством.

–  Правда, все, что угодно, – настаивал я. – Я просто хочу помочь.

Она продолжала пристально смотреть на меня, пока я не попятился из ее кабинета, как от горного льва.

Каждый день я ждал удара гильотины. Если не сегодня, то завтра. Если не завтра, то через день. Знание о том, что мое время в Ущелье Эбони подходит к кровавому финалу, висело над головой, пока я проверял разрешения и направлял заблудившихся туристов.

И вот, спустя почти месяц после инцидента, Вайнона постучала в мою каморку.

– Все еще хочешь помочь?

– Чем угодно.

– Умерь энтузиазм, сынок. Подхалимство мне не по вкусу.

– Э-э-э... Ладно.

– Слышал о малышке, которая пропала в паре миль к северу?

Я задумался. Если под «парой миль» она имела в виду больше сотни, то да. О Руби всю неделю трубили в соцсетях. Она исчезла из спальни на ферме, не попав ни на одну камеру. Секунду назад была в кроватке – и вдруг помехи на видео, и комната пуста. Я сам видел отрывки из этой записи.

– Дочь фермера? – осторожно уточнил я.

– Она самая. Один из наших поисковиков помогает в поисках. Ей нужен напарник. Поход на несколько дней, а тебя заменить проще всего.

Оскорбление я проглотил. Как и очевидный вопрос: что делать здесь трехлетнему ребенку, пропавшему за сто миль отсюда? Но я был в слабой позиции и слишком хотел выслужиться.

– С кем я иду?

Она назвала имя. И в ту секунду я пожалел, что не отказался.

***

Вот что нужно знать о Ленор.

Если вам предстоит выбрать между комнатой с удавом и комнатой с Ленор, выбирайте обе. Может, пока Ленор будет потрошить удава, она немного запыхается, прежде чем возьмется за вас.

Не поймите неправильно: она не была злой. Но и просто слово «пугающая» к ней не подходило.

Однажды, когда семья поставила палатку не в том месте, она просто разобрала ее и заковала отца в наручники на глазах у детей. В выходные она уходила в лес с одним ножом и возвращалась с лосем под мышкой. А год назад, по рассказам, она добилась увольнения парня за то, что тот израсходовал всю горячую воду в общем душе. У штатных рейнджеров было много власти, а у нее, как будто, больше всех, хоть она и была ненамного старше меня.

Необщительная, угрюмая и порой агрессивная. С ней мне предстояло провести от трех до семи дней в полной глуши. Идеальное место для несчастного случая. Или преднамеренного убийства.

Она тоже была не в восторге.

– Только попробуй заставить меня сбавить темп из-за этого задохлика, – бросила она шефу.

– Харрис настаивает на работе в парах. Новые правила безопасности. Это его решение, не мое, – ответила Вайнона. Харрис был суперинтендантом парка и боссом Вайноны. – К тому же, парень не посмеет жаловаться. Он слишком боится, что я его уволю.

– А ты планируешь? – спросила Ленор.

– Скорее всего.

– Я вообще-то здесь стою, – вставил я.

– Заткнись, – отрезала Ленор.

– Понял.

Первый день мы шли в напряженном молчании. Ленор вела, всегда на два шага впереди. Или я на два шага позади, не знаю. Мы спускались по красным скалам на дно каньона, мимо тополей и пихт. И все это в жутковатой тишине.

Вечером, когда мы кипятили воду для сублиматов, я не выдержал:

– Куда именно мы идем?

Ленор притворилась, что не слышит.

– Послушай, – сказал я. – Я не пытаюсь подлизаться, но мы ведь ищем Руби? Если я буду понимать задачу, я смогу помочь. Есть же причина, по которой мы думаем, что она здесь.

Ленор задумалась. Она крутанула ручку горелки, гася пламя.

– Слышал о белой часовне?

Я кивнул.

– Мы ищем ее. Иногда дети… оказываются там.

Второй день пути был таким же безмолвным. Я и раньше ходил в одиночные походы по Ущелью Эбони, но так далеко в глушь мы еще никогда не забирались. Здесь все было иначе. Даже на популярных тропах в безлюдные дни всегда есть метки на деревьях или пирамидах из камней, указывающие путь по четко обозначенным тропинкам. Здесь же была первозданная пустота.

Единственным признаком присутствия человека были ломающиеся ветки под нашими ногами, а единственным звуком – наше дыхание. Во всем этом чувствовалась какая-то неправильность. Я замечал это еще со случая с дверями, но здесь, в самой глубине каньона, ощущение усилилось. Раньше во время походов мне казалось, что на меня смотрят сотни глаз со всех сторон. Теперь осталась лишь одна пара.

Почему-то это пугало еще сильнее.

Чуть за полдень Ленор замерла. Я едва не врезался в нее и проследил за ее взглядом. В ближайшей стене каньона виднелась светлая дверь из еловой древесины.

– Не думал, что они бывают так далеко, – заметил я.

– Их и не должно быть, – прорычала она и двинулась дальше.

Вторую половину дня мы карабкались по заброшенным серпантинам, чтобы выбраться на вершину. Наверху Ленор долго осматривала каменистую пустыню, где на горизонте расплывался силуэт скальной арки. Похоже, она ожидала увидеть то, чего здесь не было. В конце концов мы снова спустились вниз.

На третий день я уловил систему. Мы не просто бродили. Ленор знала этот каньон. Она приводила нас в определенное место, оглядывалась, а затем тут же возвращалась назад и вела в новую точку. С каждой остановкой ее раздражение росло.

Белая часовня. Другие рейнджеры говорили, что она никогда не появляется в одном и том же месте дважды, но вдруг это не так? Что если есть точки, где она возникает чаще, и старожилы о них знают?

Когда мы разбили лагерь на третью ночь у кромки пруда, Ленор даже не взглянула на меня. В ее глазах отражалось пламя горелки. Она забралась в спальник, я последовал ее примеру. Сколько еще дней это продлится, прежде чем мы сдадимся и повернем назад? Еды оставалось в обрез.

Ответ пришел спустя четыре часа.

Я проснулся дрожа от холода. Пруд освещала только луна. Воздух стал холодным. Намного холоднее, чем должен быть. Мы не брали вещей на такие заморозки, и…

Я резко вдохнул.

На противоположном берегу, наполовину скрытая клочьями тумана, на меня взирала часовня. Белоснежный шпиль, чистый деревянный каркас. Судя по архитектуре – что-то из времен после Гражданской войны, как и другие постройки первых поселенцев в Ущелье Эбони.

– Ленор. – Я начал выбираться из спальника. – Ленор, проснись… Ленор?

Ее не было. Спальный мешок лежал полностью расстегнутым на земле. Ботинки стояли там же, где она их оставила вечером. Рядом валялся налобный фонарь.

– Ленор! – снова прошипел я, но даже в полусне понимал, куда она ушла.

Чем ближе я подходил к белой часовне, тем ниже падала температура. Поверхность пруда у самого берега затянуло ледяной паутиной. Я обхватил себя руками, зубы стучали, но это не помогало. С карниза над распахнутыми дверями свисала одинокая сосулька.

Вдоль стен тянулись высокие витражи, украшенные чем-то похожим на лица. Впереди возвышался алтарь. И там, на этом алтаре…

– Ленор!

Она не шелохнулась. Я и не ожидал. Она была босой, в изорванной ночной одежде, голова безвольно склонилась на бок на каменном блоке. Там, где колени стояли на камне, расплывалось темное пятно.

Я колебался лишь мгновение, прикидывая, насколько это безумная затея, а потом отбросил сомнения. Переступил порог и подошел ближе.

Ее глаза были открыты, но смотрели в пустоту. Руки нелепо сложены в подобии молитвы, хотя все тело обмякло. Она никак не реагировала на мои толчки.

Сверху на алтарь капнуло что-то темное. Высоко над ней потолок вздулся, словно пузырь с жидкостью, пробивающийся сквозь слои краски. Он готов был лопнуть в любую секунду. Родить что-то на свет.

– Нам пора, – сказал я.

Тишина.

Я подхватил ее на руки как мог и приподнял. В этот момент ближайший витраж взорвался.

Я закричал от неожиданности и закрыл лицо рукой, едва не выронив Ленор. Но она уже пришла в себя и вскочила на ноги. Она дико замахала руками, словно тонула или отбивалась от невидимого врага.

– Валим! – заорал я, когда лопнуло второе окно. Я схватил ее за запястье и потащил к выходу. Мы неслись сломя голову. Позади раздался хлопок и всплеск – сотни галлонов жидкости хлынули на каменный пол. Но пугало не это. Отовсюду дождем сыпалось стекло, разрезая одежду и кожу.

Мы выскочили из часовни, когда разбились последние окна. Мы бежали и бежали, пока не обогнули пруд.

Когда мы оглянулись, белой часовни уже не было.

***

Час спустя мы сидели по разные стороны костра далеко-далеко от того злополучного пруда. Холод отступил. Жара летней ночи вернулась, но нам нужно было это призрачное сияние огня, чтобы успокоить ту внутреннюю часть нас, что все еще мерзла в часовне.

– Ты так и не назвал свое имя, – произнесла Ленор.

– Уэйд.

Мы снова замолчали.

– Пожалуй, ты не такая уж тряпка, – огонь подчеркивал резкие черты ее лица. – Просто со стороны так кажется.

– Это комплимент?

– Ты просто в отчаянии. Тебе так нужно остаться в этом парке, что ты готов на что угодно. В обычной жизни ты наверняка другой.

– Я бы не хотел об этом говорить.

– А я и не спрашивала.

Снова тишина.

– Что теперь? – спросил я. – Мы нашли часовню, но это не помогло найти девочку. Ищем дальше?

Ленор покачала головой. Из кармана она достала осколок стекла – один из тех, что осыпали нас в храме. Не представляю, как он там оказался. А может, так и должно было быть.

Она протянула его мне.

– Мы возвращаемся.

В свете костра на меня смотрела девочка. Пухлое лицо младенца, созданное из сотен цветных мазков, навсегда застывшее в стекле.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

В скалах этого каньона есть двери.

Их не открывают. На них не задерживают взгляд. Но дважды в месяц, когда луна разрублена ровно пополам, вы обязаны пойти и запереть их.

– А, я понял, – сказал я в свою первую рабочую неделю. – Посвящение. Я здесь новенький, и ваше эго требует какого-нибудь безобидного обряда, прежде чем мне будет позволено с вами подружиться.

Старший рейнджер не улыбнулась. Она даже не моргнула.

Я примирительно поднял руки:

– Все в порядке. Правда. Я прошел через студенческое братство. Сделаю все, что скажете, лишь бы коллектив был доволен. Хотите, чтобы я караулил эти двери по ночам вместо сна? Мазал их куриной кровью? Я в деле.

И я действительно был готов на все. Это сезонная должность, и если бы ради продления контракта потребовалось совершить убийство, я бы не раздумывал.

– Держись подальше от дверей, – только и бросила мне шеф.

На этом разговор был окончен.

Это была не шутка. Я быстро это понял. Двери в стенах каньона не были розыгрышем, как не был им и сам парк. Другие рейнджеры были вполне милы – утренние приветствия в жилом секторе и все такое, но само Ущелье Эбони… чем дольше я там работал, тем меньше в нем оставалось милого.

По утрам птицы молчали. Они начинали щебетать только от заката до наступления темноты, а в остальное время просто пялились на тебя с веток.

Посетители никогда не приезжали дважды. В базе данных бронирования не было ни одного случая, чтобы кто-то останавливался в наших кемпингах более одного раза. И никто из тех, с кем я общался в центре для посетителей, не упоминал о прошлых посещениях. Ни разу.

Даже ландшафт плевал на логику. Вокруг расстилалась пустыня: отвесные обрывы и причудливые скалы из песчаника. Однако внутри самого Ущелья бушевал густой зеленый лес. Здесь не было полноводной реки, дожди шли редко, но растительность каким-то образом процветала.

Оглядываясь назад, я понимаю: мне стоило насторожиться еще на этапе приема на работу.

Служба национальных парков – это не армия, хотя многие путают. Нас никуда не «распределяют». У нас нет обязательных контрактов на годы. Обычно мы подаем заявки на вакансии, как и все остальные, и конкуренция там бешеная. Вы удивитесь, как много людей мечтает стать переутомленным и низкооплачиваемым госслужащим.

У меня не было шансов на эту должность. Летом во время учебы я волонтерил в местном парке, но в остальном квалификация подкачала. Я изучал биологию и три года проработал в лаборатории исследований питания. Да, в свободное время я ходил в походы с рюкзаком, но когда подал заявку на место рейнджера в незарегистрированном национальном парке, это был минутный порыв без всяких ожиданий.

После серии собеседований работа досталась мне.

Я был так счастлив, что даже не смутился, когда узнал название – Ущелье Эбони. Парк, о котором нет ни одного упоминания в сети. Приехав и увидев двери, впрессованные в стены каньона, я тоже не смутился.

Так ведешь себя только в отчаянии, получив последний шанс. Ты не уходишь. Ты просто смотришь в другую сторону с улыбкой на лице.

У некоторых дверей были латунные ручки. У других – петли. Одни были целиком из дерева или металла, другие – лишь контуром на камне, похожим на петроглиф. Их объединяло два фактора: все они находились далеко от туристических троп и все были плотно закрыты.

Я приехал в Ущелье Эбони, чтобы сбежать от настоящей жизни. Я был так благодарен за это место, что беспрекословно следовал странным правилам. Я игнорировал странности: пульсирующие фиолетовые вены на стволах деревьев или трехметровые каменные пирамиды в глуши, с которых иногда стекала кровь.

Я мог мириться с дверями, потому что остаться здесь было лучше, чем вернуться домой.

Пока все не изменилось.

***

– В следующий раз твоя очередь, – сказала мне Вайнона (наш старший рейнджер) за несколько дней до следующей четверти луны. – В конце недели.

Через пару дней добавила:

– Выспись хорошенько. Тебе понадобятся силы.

За день до моего выхода она напомнила дважды: «Завтра» и «Будь готов». В конце концов я не выдержал и рассмеялся. Вайнона была молчаливее валуна, и вдруг такая забота о моем распорядке дня.

– Не волнуйся, Винни, – сказал я. – Я не забуду. Клянусь… напомни, в какого бога ты веришь? Клянусь им. Так спокойнее?

– Я Вайнона, – уголки ее вечно бесстрастного лица опустились. – А лучше – Шеф.

– Понял. Виноват.

Несмотря на мою уверенность, я подскочил от испуга, когда она растолкала меня посреди ночи.

Я последовал за ней на станцию, закрепил рацию на поясе и снял со стены связку костяно-белых ключей. К этому моменту я уже окончательно проснулся.

– А мне разве не положен напарник?

– Не сегодня. Он не сможет, а рейнджер восточного сектора уже ушел. Считай это своим боевым крещением.

– Ах, вот оно что.

– Иди быстрее. Нужно запереть их все до рассвета. Если начнет светать раньше, чем закончишь, – немедленно остановись. Это не лучший вариант, но технически они и так должны быть закрыты. К самим дверям руками не прикасаться. Помнишь, в какую сторону крутить ключ?

– Вправо – закрыть.

– Влево – закрыть. Ты меня вообще слушал?

– Прости.

– Чего стоишь? Ты и так опаздываешь.

– Уже ухожу!

Но прежде чем споткнуться о порог в своей вечной попытке угодить, я задал последний вопрос:

– Ты сказала, они уже должны быть закрыты… А если нет?

– Должны, – она замолчала. – Но если какая-то окажется открытой – беги. Беги изо всех сил. Или нет. В конечном счете, разницы никакой.

– Не совсем понимаю…

– Иди уже.

Ночь была темной. Очевидно, конечно, но есть колоссальная разница между чернотой пригорода и тьмой национального парка в зоне «темного неба». Мой фонарь отбрасывал красный свет на морщинистые стволы деревьев, под ногами хрустели ветки и сухая земля.

Я быстро добрался до первой двери – кедровая рама с золотистой отделкой. Я уставился на нее. Нам запрещали смотреть на них прямо, но сегодня был особый случай. Чем дольше я всматривался, тем труднее было понять, существует ли она на самом деле. Возможно, это лишь складка реальности. Мираж во вселенной.

Даже спустя месяцы работы в Ущелье Эбони я не мог избавиться от ощущения чужого взгляда на затылке. Неважно, сколько одиночных обходов я совершал. За мной наблюдали с деревьев, с неба, из-под земли, днем и ночью. Есть ли чувство хуже, чем осознание, что за тобой следят?

Сегодня, пока я смотрел на дверь, она смотрела на меня в ответ.

Я вставил ключ, стараясь не коснуться рукой самой поверхности, и повернул влево. Сердце немного успокоилось.

Ничего сложного.

Все шло гладко. Ущелье было огромным, но восточную сторону взял на себя другой рейнджер, а у меня был квадроцикл, чтобы перемещаться между точками. Я переходил от двери к двери, запирая (или проверяя) их, полный решимости проявить себя. Иногда между остановками проходил час пути пешком, но времени было достаточно.

Достаточно, чтобы заметить одну деталь…

Рядом с дверями не стрекотали сверчки. В подлеске не было шорохов. Чем ближе ты подходил к ним, тем тише становился даже ветер.

Дольше всего я возился с дверью, которая была всего лишь рисунком на скале. Несколько минут я хмуро разглядывал ее, пока не заметил отверстие в нарисованной дверной ручке – как раз там, где должна быть скважина. Ключ вошел внутрь и повернулся с тем же приятным щелчком, что и на остальных дверях.

Осталась последняя, и я официально свободен.

Я так спешил закончить, что почти не смотрел по сторонам. Эта дверь находилась глубже всего в лесу, мили за две от любой мало-мальски пригодной дороги. Нервное напряжение смешивалось с облегчением: скоро я вернусь в домик и заберусь под теплое одеяло. И только подойдя вплотную, я понял, что в этот раз все иначе.

Дверь была открыта.

Этого не могло быть. Вайнона ясно сказала, что они будут заперты. Это же мой первый выход, ну какие шансы, что именно сейчас что-то пойдет не так? Обвинит ли она меня, если узнает?

“Беги.”

Но я замер.

Ни взмаха птичьего крыла.

Ни шороха листвы.

А потом из непроглядной черноты за порогом потянуло сквозняком. Словно в разгар лета: теплый, тяжелый и липкий воздух. Через секунду он стих. А потом подул снова. Этот ритм вдоха-выдоха казался до боли знакомым, как гул отопительной системы зимой. Что-то, что крутилось на языке, но никак не вспоминалось.

Беги. Уходи. Немедленно.

Послышались шаги. Не мои. Где-то в глубине за дверным проемом босые ноги шлепали по голому камню. Звук становился громче, неистовее, быстрее. Все ближе. Ближе. Почти здесь.

В самый последний момент я бросился к двери и с силой захлопнул ее. Что-то с размаху ударилось о дерево с той стороны, но я уже вставлял ключ. Поворот влево – и я сполз на землю, прижавшись спиной к скале. Сердце колотилось, а я все слушал, слушал, слушал…

Прошло минут десять. Наконец донесся приглушенный звук: существо за дверью побрело обратно туда, откуда пришло. Я просидел на земле еще полчаса в абсолютной тишине ночи.

И только когда я вернул костяно-белые ключи на станцию и рухнул в кровать, за мгновение до беспамятства я понял, на что был похож этот теплый ветерок.

Дыхание.

Я поспал сколько удалось и заступил на смену сразу после полудня. Но прежде чем отправиться в визит-центр – мой пост на сегодня, нужно было кое о чем поговорить.

– Прошлой ночью кое-что случилось, – сказал я Вайноне в ее кабинете. – Думаю, тебе стоит знать.

Я внутренне приготовился объясняться, ожидая упреков и обвинений, но она заговорила первой:

– Что бы там ни было, надеюсь, ты хотя бы выспался.

– Выспался? В каком смысле?

Она недоуменно моргнула:

– Боже, ты так раздражался, когда я тебе напоминала. Твой обход дверей? Сегодня ночью? В каждую четверть луны, помнишь?

– Нет. – Несмотря на протест, весь ночной ужас вернулся с новой силой. – Ты же разбудила меня несколько часов назад. Я проспал, помнишь? Все это уже произошло прошлой ночью.

– Не может быть. Четверть луны – сегодня.

– Ты сама меня будила! – предпринял я последнюю попытку.

Она взглянула на доску объявлений, и я проследил за ее взглядом. Там, на календаре, сегодняшний день был обведен жирным синим кружком. Четверть луны.

– Я не могла тебя будить, – лицо Вайноны помрачнело. – Я проспала всю ночь.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

В пятницу было солнечно, и я не придал этому значения. Было полшестого, я только вернулся с работы. Увидев открытую дверь, решил, что она просто выгружает что-то из машины. Зашел к себе и занялся привычными делами: сбегал на пробежку, приготовил ужин для нас с женой.

Тревога закралась лишь вечером, когда я вывел собаку на последнюю прогулку. Стояли навигационные сумерки – мое любимое время для прогулок, когда горизонт еще виден, но мир уже погружается в ночной покой. Бэйли радостно прыгала вокруг, пока я затягивал на ней шлейку, и мы вышли в прохладную ночь. Спустя пару секунд я поднял взгляд: дверь дома напротив все еще была открыта. Странно и то, что при стоящей на дорожке машине в окнах не горело ни огонька – внутри царила кромешная тьма.

Я перешел улицу. Мою соседку зовут Изабель, ей чуть за двадцать. Милая девушка, хотя друзьями нас не назовешь: весь наш контакт сводится к обмену лимонов с моего дерева на ее инжир. И все же вид распахнутой двери внушал беспокойство. Вдруг ей стало плохо и она лежит без сознания прямо на пороге?

Едва я ступил на ее участок, поводок натянулся. Бэйли уселась на землю и наотрез отказалась двигаться дальше, несмотря на уговоры. Уши торчком, взгляд прикован к дому – будто ждет чего-то. Она не рычала, но эта настороженность и нежелание подходить ближе передались и мне. Я решил окликнуть хозяйку, не пересекая порога.

– Изабель? Это Брайан из дома напротив. Ты меня слышишь?

В ответ – тишина. Я уже собирался бросить поводок и подняться по ступеням, когда из темноты донесся голос.

– Привет, Брайан. – Она один раз кашлянула и прочистила горло. – Прости, я тут ужинаю. Что-то случилось?

Я с облегчением выдохнул.

– Да нет, просто увидел, что дверь открыта. Решил убедиться, что все в порядке.

Снова затяжная пауза. Она явно была совсем рядом, раз мы могли так спокойно разговаривать, так к чему эта заминка?

– Изабель?

– Ой, как мило с твоей стороны! Да, я знаю про дверь. Просто сегодня такая жара, захотелось впустить немного прохлады. Скоро закрою.

– Конечно. Доброй ночи!

– И тебе!

Я потянул Бэйли за собой, мы закончили прогулку, и я лег спать, довольный, что с соседкой все хорошо.

Суббота выдалась ленивой. Проснулся в десять, съел завтрак, который приготовила Элис, а затем провел некоторое время на заднем дворе с ней и Бейли. К трем часам небо затянуло, и дождь загнал нас обратно в дом. Жена ушла болтать по телефону с сестрой, живущей на окраине нашего района, а я устроился в гостиной перед телевизором. Но стоило бросить взгляд в окно, как я замер: дверь Изабель снова была открыта.

Снова? Или ее так и не закрывали?

Я подошел вплотную к стеклу. Дождь усилился, серые тучи превратили день в подобие ночи. Но в доме напротив по-прежнему не горел свет. Проем казался не входом в жилье, а черным прямоугольником, нарисованным на стене. Бэйли лежала на диване и тоже не сводила глаз с окна. Прижав уши, она коротко взглянула на меня и снова уставилась наружу. Трудно было понять: просто ли она наблюдает за улицей или тоже чувствует неладное.

В комнату вошла Элис. Она уже закончила разговор и встретила меня странной, нервной улыбкой.

– Ну и разговор выдался, – произнесла она, садясь рядом с собакой.

– Что-то не так?

– Даже не знаю... Клара видела женщину, которая заглядывала к ней в окна несколько ночей назад.

– Что?

– Жутко, правда? И она не одна такая. Говорит, на ее стороне города уже несколько человек жаловались на то же самое. Вроде ничего не украли и никто не пострадал, но все равно не по себе. Давай сегодня получше запрем все двери.

Я невольно подумал о соседке. Спросил жену, как выглядит эта женщина. Изабель недавно тяжело рассталась с парнем, и хотя связь между ней и таинственной незнакомкой казалась притянутой за уши, кто знает? Горе толкает людей на безумства.

Элис помедлила.

– Ну, ты же знаешь Клару. Она вечно все драматизирует и верит в мистику. Вечно сочинит чего-нибудь.

– К чему ты клонишь?

– К тому, что не стоит принимать ее слова за чистую монету.

Но когда она пересказала описание той женщины, по моей спине пробежал холодок. Клара утверждала, что та была высокой и такой истощенной, что сначала ее приняли за мужчину. Кожа будто слишком туго обтягивала лицо, а глаза сидели неестественно глубоко в глазницах. Заметив, что ее обнаружили, женщина широко улыбнулась и скрылась в ночи.

И улыбка оказалась слишком зубастой.

Я промолчал, не зная, как реагировать на эти бредни.

– Дорогая, а утром у Изабель дверь была открыта?

Жена задумалась, поглаживая Бэйли.

– Кажется, да.

Решив, что стоит хотя бы предупредить Изабель, я накинул дождевик и вышел на улицу, осторожно ступая по мокрой подъездной дорожке. Едва спустился к тротуару, как за спиной раздался неистовый лай. Обернувшись, я увидел в окне Бэйли: она уперлась лапами в подоконник и скулила, переходя на рык, впрочем, шум дождя заглушал звуки. Элис пыталась ее успокоить, вопросительно глядя на меня. Я лишь пожал плечами и перешел дорогу.

Остановившись у крыльца, я прислушался. Внутри кто-то был, но звуки доносились странные – какой-то сочный, влажный хруст, будто что-то рвали на куски. В доме стояла все та же непроглядная темень. Из глубины раздался голос:

– Брайан?

– Привет еще раз, – ответил я, лишь потом удивившись, как она поняла, что это я. – Извини за беспокойство, я хотел кое-что сказать. Можешь выйти на минутку?

– Брайан, – повторила она почти с упреком. – Сейчас не вовремя. Ты вечно ловишь меня прямо за едой.

– Это не займет много времени, – попытался я настоять. Ответа не последовало, и я поднялся на пару ступеней. – Изабель, тут в округе видели подозрительных людей. Я знаю, тебе нравится сквозняк, но лучше бы сегодня закрыть дверь.

– Ой, а мне так удобно здесь, на диване... Может, ты сам... закроешь дверь?

На диване? Она же только что сказала, что ест. К тому же голос звучал так отчетливо, будто она стояла всего в паре шагов от меня. Может, она прячется за дверью?

Я преодолел оставшиеся ступени, пытаясь воскресить в памяти планировку дома, я был внутри всего пару раз. Помнил, что сразу слева от входа гостиная, где, скорее всего, и сидела Изабель. А еще прямо у двери должен быть выключатель.

Черт с ним. Зайду на секунду, поздороваюсь и сам закрою эту проклятую дверь.

Мне жизненно необходимо было ее увидеть, а не просто слышать голос.

Я оглянулся на свой дом. Бэйли продолжала неистово лаять, и это действовало на нервы, но вид Элис, наблюдавшей из окна, немного успокаивал.

«Это просто дом, – твердил я себе. – Обычный дом, в котором сидит обычная соседка».

Сделав глубокий вдох, я замер на пороге. Поразительно, но даже вплотную нутро дома оставалось непроницаемо черным. Я протянул руку внутрь, и она исчезла, словно в толще мазута. Пока я шарил по стене в поисках выключателя, пальцы коснулись чего-то твердого. Чего-то податливого и теплого. Я отдернул руку, уверенный, что задел человека.

– Изабель? – позвал я в пустоту, и в ту же секунду в паре дюймов от меня раздался смех. Глубокий, хриплый, издевательский. Он ни капли не походил на голос моей соседки. Не успел я среагировать, как послышался частый топот. Звук стремительно удалялся, кто-то со всех ног бежал вглубь дома. Через пару секунд донесся хлопок – кажется, открылась и закрылась задняя дверь.

Я снова сунул руку в темноту и на этот раз нащупал клавишу. Вспыхнул свет, и на мгновение я испытал облегчение, увидев привычный интерьер: обычная прихожая, обычная вешалка, полка для обуви. Никаких жутких пришельцев. Но радость была недолгой. Я повернул налево, вошел в гостиную и застыл. Передо мной была соседка. Вернее, то, что от нее осталось.

Она была распростерта на диване. Голова безжизненно свисала набок, пустые глазницы и беззубый, широко разинутый рот зияли на лице тремя черными дырами. Само лицо было ярко-красным и не от крови, как я подумал вначале, а потому, что на нем не было кожи. С нее сняли скальп. Освежевали не только лицо, но и руки, и верхнюю часть торса. Похоже, кто-то методично пробирался вниз по телу, пока я его не прервал. Парализованный ужасом и непониманием, я стоял как вкопанный. Ждал, когда этот кошмар кончится. Ждал, что Изабель выйдет из соседней комнаты и скажет, что это всего лишь муляж на Хэллоуин. Я простоял так непозволительно долго, прежде чем в предынфарктном состоянии вывалиться под дождь.

Вернувшись домой, я тут же вызвал полицию, хотя едва мог подобрать слова, чтобы описать увиденное. Копы приехали быстро, опросили нас с Элис и отправились в дом напротив.

Прошло уже несколько дней. Несмотря на мои бесконечные звонки в участок, мне ничего не говорят. Я не нахожу ответов, не могу спать, не могу есть. В голове по кругу прокручивается та сцена: голос, прикосновение к плоти в темноте и, конечно, вид этого изуродованного трупа. Вопросов слишком много, но три из них не дают мне покоя. С кем, черт возьми, я разговаривал? Как они умудрились так идеально сымитировать голос моей соседки?

И почему каждую ночь с тех пор, как нашли тело, Бэйли сидит у нашей входной двери и не перестает рычать?

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я был безработным ровно восемь месяцев и двенадцать дней, когда во входящих появилось это письмо. На банковском счету – беспросветный минус, на кухонном столе – стопка уведомлений о выселении, а мой рацион состоял из пустой порции риса, коробку которого приходилось растягивать на неделю. Отчаяние меняет восприятие риска. Когда терять абсолютно нечего, тревожные звоночки кажутся не более чем праздничными флажками на ветру.

Предложение поступило от элитной юридической фирмы, занимавшей огромный небоскреб из черного стекла в центре города. Неделю назад я откликнулся на заурядную вакансию оператора данных через какой-то сайт-агрегатор и напрочь забыл об этом, пока со мной не связались, чтобы назначить собеседование на полночь. Натянув единственный чистый костюм, я сел на ночной автобус. Когда прибыл, здание было совершенно пустым. Молчаливый охранник проверил документы и указал на служебный лифт, который ходил только вниз.

Интервью проходило не в отполированном до блеска зале заседаний с махагоновыми столами и кожаными креслами, а в бетонном подвале без окон, залитом резким, гудящим светом люминесцентных ламп. Человек, проводивший собеседование, был в дорогом сшитом на заказ костюме, который выглядел совершенно неуместно в этой стерильной пыльной дыре. О моем прошлом опыте он почти не спрашивал. Его интересовала личная жизнь: живу ли я один, есть ли поблизости близкие родственники и насколько хорошо я переношу полную изоляцию. Я отвечал честно: я абсолютно одинок и отчаянно нуждаюсь в стабильном доходе.

Работу мне предложили немедленно. Озвученная зарплата ошеломляла – за месяц я бы получил больше, чем за три предыдущих года вместе взятых. Должность называлась «техник по утилизации архивов», смена с полуночи до восьми утра. Единственная обязанность – управлять промышленным шредером размером с комнату, уничтожая старые судебные дела и секретные корпоративные документы.

Я согласился не раздумывая. За такие деньги я бы согласился подметать токсичные отходы.

Мужчина кивнул, вручил мне тяжелую латунную ключ-карту и подвел к большому стенду на бетонной стене рядом с машиной. На пробковой доске висел единственный лист ламинированной бумаги.

– Это инструкции по эксплуатации, – произнес он бесцветным, лишенным эмоций голосом. – Прочтите внимательно. Следуйте им неукоснительно. Я вернусь в восемь утра, чтобы сменить вас.

Он развернулся и ушел к лифту. Тяжелые металлические двери сдвинулись, лифт загудел, поднимаясь вверх, и я остался в полном одиночестве в гулком подвале.

Я подошел к стенду. Ожидал увидеть стандартные предупреждения по технике безопасности: не совать пальцы в шестерни, носить защитные очки. Вместо этого на листе было напечатано всего четыре предложения.

Правило № 1: Не читайте содержимое красных папок.

Правило № 2: Если шредер заклинит и из него начнет сочиться красная вязкая жидкость, отключите его от сети и стойте лицом к углу, пока гул не прекратится.

Правило № 3: Если в куче документов вы найдете свою фотографию, немедленно уничтожьте ее, не разрывая с ней зрительного контакта.

Правило № 4: Если в три часа ночи вы услышите стук в тяжелые стальные двери лифта, не впускайте того, кто стучит.

Я долго стоял, уставившись в бумагу. Правила были лишены всякой логики. Это походило на розыгрыш, на ритуал посвящения, которым старожилы пугают новичков в ночную смену. Я решил, что руководство просто проверяет мою исполнительность и готовность следовать приказам без лишних вопросов. Элитные корпорации славятся своей эксцентричной паранойей в вопросах безопасности. Что ж, я просто буду делать то, за что мне платят: скармливать бумагу машине и ждать чека.

Я осмотрел шредер. Массивная махина занимала центр помещения. Широкая резиновая лента конвейера уходила вверх, в тяжелый стальной бункер, где ряды острых как бритва металлических валов были готовы превратить что угодно в микроскопическое конфетти. Рядом с машиной до самого потолка высились десятки картонных коробок, доверху набитых бумагами.

Я нажал большую зеленую кнопку на панели управления. Машина взревела. Звук был оглушительным – глубокий механический скрежет вибрировал в бетонном полу и отдавался в зубах.

Подтащив первую коробку к конвейеру, я принялся хватать папки горстями. Я бросал их на движущуюся ленту и смотрел, как они ползут вверх, прежде чем исчезнуть в стальном нутре. Зубья подхватывали бумагу с громким хрустом разрывая папки. Машина пожирала документы без усилий, выплевывая струю мелкой белой пыли в огромный прозрачный пластиковый мешок, прикрепленный к вентиляционному отверстию..

Работа была бездумной и монотонной. Первые несколько часов руки действовали автоматически: схватить, бросить, потянуться за следующей порцией. Изоляция подвала давила на барабанные перепонки под рев мотора. Люминесцентные лампы мерно жужжали. В воздухе стоял тяжелый запах бумажной пыли, горячего металла и горький аромат машинного масла.

Я опустошал четырнадцатую коробку, когда заметил первую аномалию.

Среди стандартных бежевых папок лежала одна ярко-красная. Плотный картон был абсолютно чистым – ни этикеток, ни штрих-кодов, ни пометок.

Я вспомнил первое правило. Крепко схватив папку, собирался швырнуть ее на ленту, не открывая. Ладони, покрытые слоем пыли не удержали, и папка выскользнула из пальцев. Она ударилась о край бункера и плашмя упала на бетон у моих ног.

От удара папка раскрылась. Стопка листов вылетела наружу, веером рассыпавшись по пыльному полу.

Я опустился на колени, чтобы собрать их, твердо решив запихнуть все обратно, не читая. Но шрифт на верхней странице был необычайно крупным, и глаза инстинктивно выхватили слова прежде, чем я успел отвернуться.

Документ напоминал детальный протокол вскрытия или анализ места преступления. Холодный, профессиональный язык описывал нечто невозможное. Речь шла об убийстве, где жертву полностью выпотрошили, заменив внутренние органы плотно спрессованным пеплом.

Ниже был подробный, нарисованный от руки чертеж существа, попиравшего все законы биологии. Иллюстрация изображала зыбкую, туманную форму, состоящую из густого переплетения линий. Подпись гласила, что это призрачная сущность, существующая исключительно в двухмерном пространстве. Она охотится, прикрепляясь к теням людей. Текст предписывал строгий протокол содержания: “любой, кто заметит тень, должен поддерживать с ней непрерывный зрительный контакт, иначе она оторвется от поверхности и пожрет физическое тело наблюдателя.”

Я торопливо собрал бумаги, запихивая их обратно в красную папку. Встал и отряхнул пыль с колен. Сердце забилось чуть быстрее, но рациональный ум тут же состряпал объяснение. Юридические фирмы ведут самые разные дела об интеллектуальной собственности. Наверняка они представляют интересы крупной киностудии, разработчика видеоигр или автора хорроров, втянутого в иск об авторских правах. Эти файлы просто описание игровой вселенной, черновики сценария или концепт-арты, которые нужно надежно уничтожить. Мне даже стало неловко, что выдуманная история о монстре напугала меня посреди пустого подвала.

Я забросил красную папку на конвейер. Она поползла вверх, достигла края и рухнула в пасть к вращающимся стальным лезвиям.

Машина тут же издала жуткий, скрежещущий визг. Тяжелые металлические валы резко, с силой остановились, отчего по бетонному полу прошла мощная дрожь. Конвейер замер. Оглушительный рев шредера мгновенно сменился низким, натужным электрическим гулом – мотор боролся с мощным препятствием.

Я отступил, не сводя глаз с бункера. Густая темно-красная жидкость начала сочиться вверх прямо из-под замерших лезвий.

Жидкость была тягучей и вязкой и обильно заливала заклинившие шестерни. Это не было похоже ни на гидравлическое масло, ни на чернила для принтера. Насыщенный темный цвет и тяжелая консистенция заставили мой желудок сжаться.

В мозгу вспыхнуло второе правило.

Если шредер заклинит и из него начнет сочиться красная вязкая жидкость, отключите его от сети и стойте лицом к углу, пока гул не прекратится.

Я посмотрел на тяжелый черный шнур в промышленной розетке. Посмотрел на темный угол бетонного зала за спиной. А потом подумал о своем банковском счете. О стопке уведомлений на кухонном столе. Меня только что наняли на работу с астрономической зарплатой, и в первые же четыре часа я умудрился сломать оборудование стоимостью в сотни тысяч долларов. Если я выключу машину и встану в угол, как наказанный ребенок, утром придет супервайзер, увидит сломанный шредер и тут же меня уволит. К полудню я снова окажусь на улице.

Я решил, что не могу позволить себе следовать странному, эксцентричному правилу. Нужно устранить засор, запустить машину и вытереть эту жижу, пока никто не узнал.

Я подошел к краю стального бункера и заглянул внутрь. Красную папку изжевало в клочья, но под обрывками картона я увидел истинную причину поломки. Плотная стопка тяжелой глянцевой фотобумаги намертво застряла между главными валами, не давая им вращаться.

Осторожно опустив руку в бункер и стараясь не задеть острые края лезвий, я ухватился за край пачки фотографий. Я сильно потянул, раскачивая глянец из стороны в сторону, пока он не выскользнул из зубьев.

Вытащив пачку, я подставил ее под резкий свет ламп. Большим пальцем стер мазок красной жижи с верхнего снимка.

Я взглянул на изображение, и по телу разлился глубокий, парализующий холод.

На фото маленький мальчик стоял посреди небольшой, захламленной спальни. В руках он сжимал игрушечного динозавра и лучезарно улыбался в камеру. Комната была мне до боли знакома. Плакаты на стенах, узорчатое постельное белье, специфическая форма оконной рамы. Моя детская спальня. Мальчик на снимке – это я, лет семи.

Я смотрел на свою фотографию, которую никогда раньше не видел.

Мой взгляд скользнул с улыбающегося лица вглубь кадра. Комнату освещала вспышка, отбрасывая четкую темную тень на крашеный гипсокартон за спиной моего маленького «я».

Эта тень не принадлежала семилетнему мальчику.

Тень на стене была огромной и деформированной. Длинные многосуставчатые конечности тянулись через весь потолок, а голова распадалась надвое зазубренной беззубой пастью. Это была в точности та сущность, что изображалась на схемах из красной папки.

Руки задрожали. Я перелистнул снимок.

Фото с выпускного в старшей школе. Я на футбольном поле в синей мантии и шапочке. Тень, растянувшаяся по траве за мной, была массивной, ее длинные призрачные пальцы обвивали лодыжки других учеников, стоявших рядом.

Следующее фото. Снято всего пару месяцев назад: я сижу один на своей тесной кухне, выгляжу изможденным. Уродливая тень была уже не только на стене. Она разрасталась, пожирая края фотографии, ее темная масса медленно ползла к моему физическому телу на снимке.

Я стоял в холодном подвале без окон со стопкой невозможных фотографий, с ужасом осознавая, что попал в ловушку парадокса.

Третье правило гласило: если найдешь свою фотографию, немедленно уничтожь ее, не разрывая зрительного контакта.

Мне нужно было скормить снимки лезвиям прямо сейчас. Но шредер заклинило, он стоял. Чтобы починить его, я должен был выполнить второе правило: выключить питание, отвернуться от машины и встать лицом в угол.

Я не мог исполнить третье правило, потому что нарушил второе.

Я уставился на верхнее фото со своей детской комнатой. На моих глазах темные чернила, из которых состояло теневое существо, начали шевелиться. Сначала едва заметно, легкой рябью по пигменту. Затем двухмерная тень повернула свою уродливую голову независимо от застывшего изображения маленького меня. Безликая зазубренная пасть развернулась, глядя на меня прямо сквозь глянец бумаги.

Сущность двигалась внутри плоского пространства снимка.

Одновременно с этим натужный гул мотора изменился. Жужжание стало глубже, перейдя в тяжелый ритмичный стук, вибрирующий в подошвах моих ботинок. Это звучало как бешеное сердцебиение, эхом отдающееся из стального чрева машины.

Красная жижа в бункере начала источать невыносимый запах – едкий дух сырой меди с металлическим ароматом озона. Жидкость закипела, переливаясь через край и выплескиваясь на пол. Пятна на бетоне начали вытягиваться вопреки гравитации, расползаясь, как пульсирующие вены, медленно подбираясь к носкам моих рабочих сапог.

Свет в комнате вдруг изменился. Единственная лампа прямо над моей головой начала яростно мигать.

С каждой вспышкой тьмы моя собственная тень на стене меняла форму. Человеческий силуэт вырос. Руки удлинились в невозможные паучьи конечности. Голова раскололась.

Моя реальная тень повторяла облик монстра с фотографий.

Я вспомнил протокол из красной папки: поддерживать непрерывный зрительный контакт, иначе она оторвется от поверхности и пожрет вас. Третье правило требовало того же: уничтожить снимки, не разрывая контакта.

Нужно запустить шредер. Нужно прочистить валы, не спуская глаз с извивающегося существа на фото в моей левой руке.

Я подошел ближе к массивной стальной машине. Подняв стопку фотографий до уровня глаз, пристально смотрел на зазубренную, призрачную фигуру, искажавшуюся внутри глянцевой бумаги снимка детской спальни. Глаза горели от напряжения – нельзя было даже моргнуть.

Правая рука вслепую опустилась в бункер заклинившего шредера.

Пальцы погрузились в плотную горячую жидкость. Она обжигала кожу, казалась густой и тяжелой. Ощущение было таким, будто рука погружена в груду живой, пульсирующей ткани.

Стиснув зубы и игнорируя дискомфорт, пришлось на ощупь искать причину засора среди стальных валов. И полагаться только на периферийное зрение, чтобы рука не соскользнула на режущие кромки лезвий.

Пот катился по лбу, застилая глаза. Гул мотора становился громче и быстрее, вторя паническому ритму сердца. Темные потоки жидкости на полу начали обволакивать подошвы ботинок, плотно сжимая щиколотки.

Пальцы наткнулись на твердый, плотный предмет, застрявший глубоко между двумя главными цилиндрами. Объект был гладким и невероятно твердым.

Крепко обхватив его и упершись ботинками в край стального бункера, я тянул вверх изо всех сил.

Затор сдвинулся с резким скрежетом и внезапно выскочил из шестеренок. Рука дернулась вверх, отбрасывая твердый предмет в сторону на бетонный пол.

Промышленный шредер мгновенно ожил с оглушительным металлическим визгом. Тяжелые стальные барабаны бешено завращались, перемалывая остатки затора и выбрасывая в воздух мелкие брызги горячего красного тумана.

Внезапно вернувшийся оглушительный шум на долю секунды сбил концентрацию. Взгляд метнулся в сторону от фотографии.

Люминесцентная лампа над головой разбилась вдребезги, осыпав мои плечи дождем искр и стеклянной крошки. Комната погрузилась в густую тьму, едва подсвеченную красным сиянием панели управления.

Уродливая тень оторвалась от поверхности бетонной стены. Ее гнетущая тяжесть заполнила все помещение, сдавливая грудь так, что стало трудно дышать. Волна леденящего холода пробежала по моей коже, когда массивная зазубренная пасть опустилась с потолка.

Я резко опустил голову, заставляя себя снова посмотреть на стопку фотографий, которые держал в левой руке. Сосредоточил взгляд на движущихся очертаниях на глянцевой бумаге, отказываясь моргать, заставляя глаза оставаться открытыми, даже когда слезы боли и паники потекли по щекам.

Неукоснительно следуя правилу номер три, я вытянул левую руку вперед и запихнул всю стопку фотографий прямо во вращающиеся, ревущие лезвия измельчителя.

Стальные зубья мгновенно подхватили бумагу, затягивая ее в механизм с хищным хрустом.

В тот миг, когда лезвия коснулись первого снимка, тело пронзила резкая волна тошноты. Острая, ослепляющая боль вспыхнула в затылке, и мне показалось, что длинная, горячая игла вонзилась прямо в мозг. Я упал на колени на бетонный пол, схватившись обеими руками за голову, хватая ртом воздух, в то время как машина продолжала поглощать образы моего прошлого.

С каждой уничтоженной фотографией давящая тяжесть в комнате немного отступала. Резкий, пронзительный звук, похожий на скрежет металла и влажный треск разрываемого мяса, эхом разнесся по подвалу. Этот звук шел не от машины, а от тени, бившейся о стены.

Шредер затянул последний снимок, превращая бумагу в мелкую пыль.

Резкий звук оборвался. Остался лишь ровный механический гул. Боль в голове сменилась тупой пульсацией и постепенно затихла. Тошнота отступила. Дышать стало легче.

Я медленно открыл глаза и посмотрел на бетонную стену. Тень вернулась к нормальному состоянию – обычный человеческий силуэт, слабо освещенный красным светом панели управления. Опустил взгляд на свои ботинки. Струйки красной жидкости полностью высохли, превратившись в безвредный темно-серый тонер, который рассыпался, стоило пошевелить ногой. Я посмотрел на правую руку. Жгучая, пульсирующая красная перчатка исчезла, оставив на коже только безвредные, липкие красные чернила.

Тяжелое биение мотора выровнялось, превратившись в привычное механическое урчание. Конвейерная лента мерно двигалась.

Остаток ночи я просидел на холодном бетонном полу, тупо глядя на вращающиеся лопасти. Я не трогал больше коробки. Не двигался. Просто слушал жужжание машины и ждал, пока пройдут часы.

Ровно в восемь утра тяжелые двери лифта разошлись. В комнату вошел супервайзер в дорогом костюме с чашкой кофе в руке.

Он остановился в паре шагов, изучая взглядом бетонный пол. Заметил серый тонер у моих ботинок, осколки люминесцентной лампы и красные чернила на моей правой руке.

На лице его проступила медленная, искренняя улыбка.

– Хорошая работа, – произнес он, отхлебнув кофе. – Честно говоря, не думал, что вы переживете эту ночь. Текучка в полуночную смену просто невероятная.

Я медленно поднялся, ноги слегка подкашивались. Я смотрел на него, пытаясь осознать события прошедших часов.

– Что это за место? – спросил я хриплым и дрожащим голосом. – Что это за машина? Что это были за файлы?

Супервайзер подошел к панели управления и нажал красную кнопку, отключая ревущий шредер. Внезапно наступившая тишина оглушила.

– Мы юридическая фирма, – спокойно ответил он, прислонившись к стальному борту бункера. – Но мы не представляем интересы людей и не занимаемся обычным корпоративным правом. Мы защищаем базовую реальность. Наш мир постоянно пересекается с другими измерениями, полными сущностей, которые попирают биологическую логику и физические законы. Когда они просачиваются к нам и провоцируют инциденты, мы документируем события, изолируем аномалии и уничтожаем улики.

Он похлопал по толстому стальному корпусу промышленного шредера.

– Человеческая вера – мощный якорь, – пояснил он. – Если люди помнят об этих существах, если концепции пускают корни в коллективном сознании, сущности получают возможность проявляться здесь постоянно. Чтобы вытравить память из умов, мы используем эту машину. Уверен, вы уже заметили: это не просто механический измельчитель. Это изолированная, спроектированная структура, созданная для поглощения и стирания концептуальных якорей. Когда она уничтожает файл, знание о событии медленно вымывается из самой реальности.

Он посмотрел на меня, и улыбка сменилась серьезным, профессиональным выражением лица.

– Вы первый техник за последний год, кто пережил первую смену, – сказал он. – Предыдущий сотрудник нарушил четвертое правило. В три часа ночи он услышал стук в тяжелые стальные двери лифта и впустил того, кто стучал. Тело мы так и не нашли. Можете гордиться собой: вы успешно справились со сбоем. Будьте готовы. Сегодня вечером поступит огромная партия новых дел.

Я подошел к столику в углу и взял куртку. Вытер сухие чернила с руки бумажным полотенцем.

Направился к служебному лифту и нажал кнопку вызова. Я смирился с тем, что вернусь сюда в полночь. Смирился с тем, что мне нужны деньги.

И что ради этой работы придется по частям скармливать остаток своей жизни ревущим лезвиям машины.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я возвращаюсь к патрульной машине офицера Кристин, как она представилась. Кен уже сидит на переднем сиденье. Оба не сводят глаз со здания, напряжение в воздухе можно резать ножом.

– Вы сказали, приедут другие офицеры? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает Кристин.

– Но они ведь просто пойдут внутрь, верно?

– Я... не знаю, какова теперь стратегия.

Я смотрю на время. 3:15 ночи.

– У меня есть идея, – говорю я. – Возможно, глупая.

– Какая?

Вскоре мы втроем уже стоим у входа.

В руке я сжимаю свой телефон, обмотанный бечевкой и для верности обклеенный скотчем. Включаю камеру на запись.

Затем, абсолютно уверенный, что этот шаг убьет меня, приоткрываю дверь здания, которое никто не может покинуть. И,задействовав всю свою зрительно-моторную координацию, я очень тщательно забрасываю телефон внутрь, стараясь, чтобы он пролетел как можно дальше и приземлился экраном вверх. Получается – телефон проскальзывает мимо стойки администратора и исчезает в узком коридоре за ней.

Дверь закрывается, бечевка остается лежать под стеклянной рамой.

Мы замираем. Минуты растворяются в воздухе. Затем…

Кен приоткрывает дверь, я тяну за бечевку и выуживаю мобильник из бездны.

Нажимаю «стоп», и мы сбиваемся у экрана, как стайка испуганных овец, просматривая ролик.

На пыльном черном фоне отображается следующее:

Потолок вестибюля.

И далекий звук. Стук. Будто в другой комнате что-то происходит.

И...

Музыка?

– Это что, Dancing Queen? – спрашивает Кристин. Я подношу телефон к самому уху. Зернистый звук идет откуда-то из глубины, но прислушиваюсь, сомнений не остается: это узнаваемая мелодия ABBA.

ДЗИНЬ! Лифт. Двери открываются. Двери закрываются.

Затем слышится медленное царапанье. Кто-то ползет. Тяжелое, мучительное дыхание. Голос едва хрипит, словно никогда не знал воздуха.

– Мне... так... жаль.

Видео застывает на кадре с потолком, а потом телефон вытягивают наружу. Ролик заканчивается моим растрепанным отражением, тыкающим в экран.

Внутри шевелится необъяснимое чувство.

Я оглядываюсь. Замечаю увесистый камень у подножия ступеней. Спускаюсь, хватаю его и взбегаю обратно.

– Ты что творишь? – спрашивает Кен.

– Выбиваю окно. Что бы там ни происходило, нам нужно привлечь внимание...

– Думаешь, это нам поможет? – вмешивается Кристин.

– Мы не можем просто сидеть сложа руки!

Внезапно на одном из верхних этажей мигает свет.

Мы одновременно задираем головы и видим...

Окровавленную ладонь, прижатую к стеклу в одной из освещенных комнат.

Так высоко. Рука держит лист бумаги.

Бинокль. Я выхватываю его из рюкзака и ловлю фокус. На листе корявая надпись:

НЕ ПЫТАЙТЕСЬ НАС СПАСТИ

Кажется, это пишет первоклассник: каждое следующее слово более неряшливое, чем предыдущее, будто разум угасает с каждой буквой.

Рука продолжает бить листком по стеклу.

– Что там? – спрашивает Кен.

Я передаю ему бинокль.

Он взглядывает вверх и замирает.

– Это рука Мэй, – слова вылетают из него мгновенно.

– Что?! – хором переспрашиваем мы с Кристин.

Кен отдает мне бинокль, в его голосе слышится отчаяние.

– Кажется, это рука Мэй.

– Кажется?

– Да... то есть, может быть...

– Стой, Кен, подожди...

– Там синий браслет, – он выглядит так, будто уже не принадлежит этому миру. Я снова приставляю бинокль к глазам, но рука исчезает, остаются лишь кровавые разводы.

Был ли там браслет? Я... не помню.

– Я его видел, – продолжает он отрешенно. – Точно такой же, как у нее. Если она в опасности, я должен идти.

Он направляется к двери. Кристин бросается за ним.

Черт бы все это побрал.

– Достань телефон! – кричу я.

– Что?

– Если решил строить из себя героя...

– Мэтт, какого хрена?! – вклинивается Кристин.

– Если решил идти, – продолжаю я, – ответь на мой звонок и рассказывай все, что видишь. А мы придем за тобой.

Я жду, что он одумается, что реальность ударит по нему и храбрость улетучится. Но он не сомневается.

Кен вытаскивает телефон.

– Звони мне.

Он набирает номер. На долю секунды, пока гремит звонок, я представляю, что это Элла, но тут же прихожу в себя и нажимаю «ответить».

– Так, – говорю я в трубку, игнорируя ошарашенный взгляд Кристин. – Описывай все, что видишь. И не смей замолкать.

Он кивает, прижимая телефон к уху, и входит в здание.

Я остаюсь на линии. Кристин стоит рядом, затаив дыхание.

– В вестибюле темно, – произносит он.

– Говори все. Не упускай ни детали.

Я вижу его сквозь стеклянные стены: он идет медленно, осторожно пробираясь вглубь холла.

– Ты его убил, – шепчет Кристин.

– Не говори так, – огрызаюсь я. И в трубку: – Что ты видишь, Кен?

– Все еще вестибюль, темнота. Захожу в коридор. Вижу кого-то... что-то у лифта. На полу. Выглядит плохо. Я вижу... – он осекается. – Вижу...

В трубке снова слышится та же далекая музыка. Новая песня.

– Что?

– Вижу, – повторяет он.

– Что ты видишь? – переспрашиваю я.

– Вижу. Вижу. Вижу.

– Кен! – кричит Кристин.

– Вижу.

– Приди в себя, мужик! – это уже я.

– Вижу.

– Кен!

– ...

– Скажи хоть слово! – Кристин срывается на крик.

– ...

– Кен!

– ...двадцать... три...

У меня не находится слов.

– Двадцать три, – повторяет он.

– Что это значит, Кен? Ты же только что был с нами...

– Двадцать три.

Я слышу, как телефон с грохотом падает на пол. Звук шагов. Тишина, если не считать шипения фоновой музыки, а затем…

ДЗИНЬ!

Лифт прибывает.

Кристин выхватывает у меня трубку и злобно сбрасывает вызов.

– Ну что, – процеживает она, – получил что хотел?!

– Он бы все равно туда пошел, – отрезаю я. – Нам нужно понять, что произошло.

– Нам ничего не нужно. Это уже работа для Национальной гвардии.

– Мы не можем больше ждать. И так проходит слишком много времени. Там моя жена.

– Да. Как и его.

В голове теснятся кошмарные образы. Я стараюсь заглушить этот шум. Должен быть путь.

– Очевидно, – продолжает она, – там внутри на него что-то нашло.

У меня появляется безумная теория. И за нее стоит ухватиться.

– Звук, – говорю я.

– Что?

– Вот что подчиняет всех. Что-то зашифровано в песнях. Какое-то подсознательное воздействие.

– И ты поставишь на это свою жизнь?

Элла – моя жизнь.

Ирония в том, что мой рывок к патрульной машине и попытки вырвать запертую дверь зеркально отражают недавнее отчаяние Кена. В каком-то болезненном смысле его нетерпение заставляет меня осознать: я двигаюсь слишком медленно.

Кристин вздыхает, глядя, как я рву ручку двери.

– Поможешь? – спрашиваю я.

– Что ты задумал?

– Защитить слух. Есть хоть что-то, что блокирует шум?

***

В последний раз мы стоим перед входом. С планом, шитым белыми нитками, наготове.

– Ты уверен?

– Ни в чем я не уверен.

На нас обоих надеты стрелковые наушники, плотно прижатые к голове.

– Но если я буду ждать и она умрет, – добавляю я, – я себе этого не прощу.

Я поправляю амбушюры и шагаю к дверям. Говорю Кристин, что она не обязана идти со мной – может ждать подкрепления. Но в отражении стекла я вижу, как она поправляет свои наушники и движется следом.

Мы входим.

Мебель в холле тонет во мраке. Где-то брезжит слабый электронный свет, отбрасывающий призрачные тени на стены. Я не слышу собственных шагов, обходя стойку администратора. Задираю голову – дорогая люстра и светильники свисают с высокого потолка.

Сердце колотится так, будто в дверь ломится грабитель. Я заглядываю в узкий...

…коридор. И тут же опускаю взгляд: на полу лежит нечто чахлое, умирающее. Плоть обвисла на костях и органах, как старая ткань на манекене. Это человек. Или был им.

Я поднимаю глаза на огромный телевизор на стене. Там стоковое фото: маленькая девочка улыбается в камеру, протягивая цветок, на заднем плане нереально мирное зеленое поле.

Внизу экрана мутно-кровавым цветом горит число: 23.

Оборачиваюсь к Кристин, хочу что-то сказать, но тут вижу ее глаза...

Взгляд отсутствующий. Она буквально прилипла к изображению. И губы беззвучно произносят: «Двадцать три». И снова.

– Кристин! – я трясу ее за плечи, безуспешно.

Инстинктивно я сам едва не поворачиваюсь к фото – будто хочу «окирпичить» собственный мозг, чтобы все понять, но вовремя отворачиваюсь.

Кристин направляется к лифту. Ее движения становятся механическими.

Нажимает кнопку вызова.

ДЗИНЬ!

Двери открываются в стерильное нутро кабины. Я заскакиваю следом. Она уже нажала кнопку 23-го этажа.

Когда створки съезжаются, я замечаю, что у существа на полу на остатках руки болтается синий браслет.

Я срываю наушники и бросаю их на пол. Теория со звуком оказывается пшиком.

– Мне... так... жаль... Ке... Ке... – слышу хриплый голос. Интересно, успел ли Кен узнать ее, прежде чем потерял себя?

Лифт стремительно идет вверх. Я смотрю на Кристин: она стоит с видом человека, перенесшего лоботомию, а из динамиков льется стерильная корпоративная музыка.

Она ушла. Совсем.

Мы приближаемся к 23-му этажу. Ужасающая мозаика звуков начинает нарастать.

Раздумываю, почему это не берет меня, почему я не «сломался», как остальные, и внезапно решаю, что лучше всего будет подражать Кристин. Действовать как она. Решение созревает ровно за долю секунды до...

ДЗИНЬ!

Приехали.

Двери открываются прямо на стену с огромным экраном. На нем – то же фото. Девочка с цветком. И новое слово внизу, кроваво-бордовое:

НАЛЕВО.

Кристин тут же поворачивает в коридор. Я следую за ней, стараясь попадать в такт ее шагам. Тот же ритм. Тот же темп. Те же безжизненные, механические движения.

В конце коридора – еще один дисплей. Снова девочка, и надпись:

НАПРАВО.

Кристин резко поворачивает. Я за ней, уверенный, что глупо иду прямо в лапы смерти.

«Я иду, Элла».

И совсем не ожидаю музыкального вступления.

Гремит синтезаторный рифф Queen – «I Want To Break Free». Пока мы мерим шагами длинный коридор, к нему добавляются драм-машина, бас и гитара. А затем –

I want to break free

Мы продолжаем марш. Я едва шевелю губами: «Кристин, ты там?» – ни ответа, ни кивка. Впереди очередная стена, экран, фото и команда:

НАЛЕВО.

Снова поворот в длинный коридор. Я следую за своей партнершей по танцу.

I want to break free from your lies, you're so self satisfied, I don’t need you…

На полу я замечаю кровь.

А впереди – тело, чертово тело...

Оно ползет. Это существо... человек... что бы это ни было, выглядит не по-человечески. Пытаюсь не отстать от бодрого шага Кристин и едва успеваю заметить перекошенные черты и переломанные конечности.

God knows, God knows I want to break free…

Конец коридора. Экран. Девочка.

НАЛЕВО.

Мы подчиняемся. Кажется, почти у цели.

But I have to be sure, when I walk out the door…

Теперь экраны повсюду, по обе стороны коридора. Фото девочки множится бесконечно. На дисплеях пульсируют новые слова, мелькая в периферийном зрении:

ПРОДОЛЖАЙ

НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ

ГОТОВЬСЯ СБРОСИТЬ ОБОЛОЧКУ

ОТПУСТИ ВСЕ

Впереди распахиваются двери в огромный зал.

Я внутренне сжимаюсь. Входим в гигантскую комнату.

Сцена, представшая перед глазами, не поддается описанию.

Ряды и ряды... людей? По крайней мере, некоторые еще походят на них.

Другие – абсолютно неузнаваемы. Большинство на полу. Мертвые, жизнь из них выжата до капли, будто они состарились на сотни лет за миг. Щеки ввалились. Веки слиплись.

Некоторые дрожат. Содрогаются всем телом, стоя на четвереньках. Разорванные связки. Растущие новые конечности. Меняющиеся формы.

В темноте зала под электронным сиянием огромного экрана я бы назвал их существами. За гранью инопланетного. Тени, лишенные смысла.

Замечаю, что Кристин тоже начинает мелко дрожать, и подражаю ей. Те, кто в конце зала, включая Кена, которого я замечаю неподалеку, бьются в конвульсиях. Обливаются потом. Лысеют на глазах. Покрываются странными язвами. Но все еще остаются людьми.

Уверен, почти все работники этого здания согнаны сюда.

Музыка продолжается, инструментальный проигрыш заканчивается, и снова вступает вокал.

Я заставляю себя поднять глаза на гигантскую проекцию девочки с цветком во всю стену – мы все словно зрители в кинотеатре. Читаю слово внизу:

ЭВОЛЮЦИОНИРУЙ.

Фредди поет:

But life still goes on. I can't get used to living without, living without, living without you, by my side…

Элла.

Что они с тобой сделали?

Я замечаю человека, идущего между рядами. Волосы до плеч. На удивление приличный костюм для такого жуткого побоища.

На нем темные очки. Единственный, кто не смотрит на экран.

Как и я, он кажется невозмутимым.

God knows, got to make it on my own

Он подходит все ближе, непрестанно бормоча под нос одно и то же слово:

Эволюционируй

Осматривает присутствующих с безразличием инструктора по йоге.

So, baby, can't you see, I've got to break free

Он подходит совсем близко, и тогда я узнаю. Это лицо с сайта – один из близнецов-основателей.

Он минует дрожащего Кена («Эволюционируй»), проходит мимо впавшей в транс Кристин («Эволюционируй»), и когда его глаза встречаются с моими...

– Эволюционируй.

Я перестаю притворяться.

Всем весом навалившись, я впечатываю его затылок в пол. Пальцы мертвой хваткой смыкаются на горле.

Но даже когда я начинаю выжимать из него жизнь, он смотрит на меня лишь с любопытством.

– Как... на тебя... не действует?..

– Говори, как это остановить, – хриплю я.

Он улыбается, давая понять, что этого не случится.

– Изображение... – продолжает он. – Почему оно... не работает?..

Ответ приходит ко мне сам собой.

– Дальтоник. Не различаю красный и зеленый.

– Мы работаем... над версией... и для таких... тоже...

Я сжимаю пальцы сильнее. Боль – единственный мой инструмент.

– Где Элла?

– Так ты... тот самый муж...

– Где она?!

– Я так... так ею горжусь... она доказательство... наша теорема... верна...

– Ты убил ее?!

– Совсем... наоборот... благодаря ей... наши с братом имена... будут жить... вечно...

Я вытравливаю остатки воздуха из легких этого урода. Он извивается, но я не разжимаю рук еще долго после того, как сопротивление иссякает. Песня заканчивается.

Зазвучит новая – Dancing Queen.

Под эту мелодию я пробираюсь сквозь ряды застывшего ужаса, прямо к проектору. Швыряю его на пол. Топчу. Рву провода.

В исступлении уничтожаю источник заразы.

Наконец изображение исчезает.

Я оглядываюсь: море химерической смерти, все тонет во мраке. Живыми в конце зала выглядят от силы человек двенадцать.

Я бросаюсь к ним. Первой оказывается Кристин.

– Что... за хрень... – выдавливает она.

Я срываю темные очки с трупа основателя.

– Это изображение, – говорю я. – Оно подменяет разум. Дает команду.

Она все еще приходит в себя, не понимая слов.

– Надень их, – я вкладываю очки ей в руку, – и уходи из здания.

– Но как ты...

– Уходи.

Она жадно глотает воздух, пытаясь заземлиться. Будто выбралась прямиком из ада.

– Остальные, – я обращаюсь к Кену и остальным, – завяжите глаза. Используйте рубашки, что угодно. Кристин выведет вас.

Немногие выжившие в растерянности озираются на кошмарное месиво из тел вокруг.

– Не медлите! – повторяю я. – Уходите. Глаза закрыть или завязать. Кристин главная.

Она надевает темные очки и смотрит на меня.

– А как же... что ты будешь...

– Обо мне не беспокойся.

Я отхожу от группы в глубь зала. Оглянувшись, вижу, как сквозь слезы и панику выжившие собираются с силами: кто-то закрывает лицо руками, кто-то натягивает куртку на голову. Кристин ведет их к выходу.

Я молюсь, чтобы Кен не задерживался в холле на первом этаже. Молюсь, чтобы он не увидел, во что превратилась Мэй.

Я иду дальше. Взгляд мечется от одного истекающего кровью существа к другому. Химеры. Монстры. Редкие человеческие трупы среди этих аберраций.

Сев посреди этого разрушения, я в последний раз набираю ее номер.

Сразу автоответчик.

«Привет, это Элла-элла-элла, э-э-э.

Я сейчас не у тела...»

Слезы текут сами собой. Я, на самом-то деле, едва держусь – тело начинает оплакивать потерю раньше, чем мозг осознает ее.

Внезапно снаружи доносится громкий звук.

Я бросаюсь к окну. Снаружи на ближайшем рекламном щите вспыхивает новое изображение: то самое фото девочки.

Я смотрю дальше. Билборд за билбордом, экран за экраном – везде эта девочка с цветком. И слово внизу: ЭВОЛЮЦИОНИРУЙ.

Я вспоминаю запись в машине Кристин. Мужчина, вышедший из здания. Должно быть, это брат. Второй основатель. И он завершает свою половину этой психопатической работы.

Впрочем, это уже не имеет значения. Элла ушла. Жизнь для меня закончена.

И тут в голове раздается голос.

– Мэтт.

Я вздрагиваю. Звук отчетливый. Слишком живой.

– Мэтт, все хорошо, я здесь.

Это голос Эллы.

– Где?! Где ты? Я... это правда?

– Все в порядке, милый. Теперь ты можешь сбросить оболочку.

Я иду на голос в сторону входа, пытаясь найти источник.

– Я не могу измениться... – бормочу я. – На меня это не действует... да я бы и не хотел...

– Холодно.

– Холодно?

Пячусь.

– Теплее.

Я оглядываюсь по сторонам.

– Скажи, что это дурной сон, Элла...

– Я знала, что ты придешь. Я все время подаю тебе знаки светом.

Снова движусь в глубь зала.

– Еще теплее.

Голова кружится. В глазах все плывет.

– Совсем тепло.

– Светом, Элла?

– Каждый раз, когда включаются лампы. Это я. А теперь – эволюционируй, чтобы мы всегда были вместе.

Дыхание учащается. Накатывает новый вид ужаса. Я замечаю дверь в начале зала, скрытую в тени. Она едва приоткрыта.

И оттуда кто-то выглядывает.

– Элла...

Внезапно вспыхивает весь свет. Будто по команде невидимой силы.

В залитой мертвенным сиянием комнате я встречаюсь взглядом с кошмаром, который смотрит на меня из проема.

– Элла? – спрашиваю я.

– Нашел.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Она предупреждала, что задержится допоздна.

Я хорошо помню ту первую ночь. Половина десятого вечера – ее все нет. Наверное, завалили делами.

Мелькнула мысль: при нынешнем положении на рынке это даже неплохо. Работа на дороге не валяется. Бывают вещи и похуже, чем сверхурочные.

Я заставил себя лечь, зажмурился и стал ждать, когда придет сон.

На следующее утро, не обнаружив ее рядом, я убедил себя, что она вернулась в одиннадцать вечера, а ушла в шесть утра – пронеслась по дому и упорхнула еще до того, как я успел раздвинуть жалюзи.

Первое сообщение я отправил в 8:48, сидя в неудобном кресле в своем еще более неудобном офисном закутке.

Работа тебя совсем доконала, да?

Стало совестно: я до сих пор толком не понимал, в чем заключается ее новая должность. Официально она числилась «менеджером проектов», но для меня это всегда звучало туманно. В памяти всплыли обрывки ее рассказов: нейросети, визуальная обработка данных. Кажется, они готовили какой-то важный этап к сдаче.

Я тогда понимающе кивал. Я всегда киваю.

Отложив телефон, я погрузился в рабочую текучку. В конце концов, если постоянно смотреть на чайник, он никогда не закипит. Стоит отвлечься, забыться и она обязательно объявится. Корпоративная бюрократия удерживала мое внимание несколько часов, пока...

Бззт.

Телефон завибрировал. Я тут же схватил его. Глупый мем от друга, с которым не общался сто лет. Великолепно.

Внутренний запрет «не думать об этом» окончательно рухнул.

Я написал снова:

Эй, солнце, ты где?

И для верности позвонил.

Ответил автоответчик:

«Привет, это Элла-элла-элла, э-э-э.

Я сейчас не у тела-тела-тела, э-э-э.

Так что ты набери-ка, ри-ка, ри-ка, да-да-да.

Это очень грустно...» – послышался смех, ее дурашливая пародия на Рианну оборвалась, и раздался писк сигнала.

Я ждал, что телефон завибрирует. Ответного звонка. Хоть чего-то.

Когда ничего не произошло, в голову пришла мысль:

Должен ли порядочный муж немедленно звонить в полицию, если не знает, где его жена?

Или я просто себя накручиваю?

Я ушел с работы пораньше. Всю дорогу домой я был словно в тумане. Гнал по шоссе, торчал в пробках, ждал зеленого, я дальтоник, так что ориентируюсь по расположению сигналов, заезжал во двор... и все это в каком-то полузабытьи.

Дома я мерил шагами паркет. Шесть вечера сменились семью, затем девятью. Иногда я хватал пульт, листал стриминги в надежде, что всевидящий алгоритм подкинет что-то, способное отвлечь от тревоги. Тщетно.

В десять вечера я позвонил в полицию.

После недолгого ожидания на линии, когда я пояснил, что ситуация срочная, но, возможно, не критическая, хриплый голос на том конце уточнил, когда я видел Эллу в последний раз, случалось ли такое раньше и не вела ли она себя странно в последнее время.

Я ответил, что нет – это совсем на нее не похоже, и нет, до сегодняшнего дня все было как обычно. Диспетчер записал данные ее машины и прав, пообещал отследить геолокацию телефона и заверил, что со мной свяжутся при первой возможности. Может, даже пришлют офицера.

«Мы занимаемся этим», – короткая фраза, которая принесла облегчение, пока я не осознал, что это стандартная отговорка, которую они твердят всем подряд.

Активные действия подстегнули мозг. Ее коллеги.

Может, я и параноик, но все же – коллеги.

Я слишком долго подбирал слова для сообщений Джеймсу и Прити, ее сослуживцам, с которыми пару раз виделся на вечеринках.

Когда меня подрезают на дороге, я желаю людям смерти. Но при этом мучительно выверяю степень искренности в смс почти незнакомым людям.

«Может, тебе стоит сходить к психологу?» – прозвучал в голове ее голос.

Не сейчас, дорогая. Я пытаюсь тебя найти.

Я отправил сообщение:

Привет, Джеймс, надеюсь, у тебя все хорошо. Хотел узнать, Элла еще в офисе?

Прити – то же самое.

И снова ожидание. В вязком мареве тревожной монотонности я сполз на диван, крутя в руках телефон, и заказал через DoorDash большой мокко-фраппучино за 18 долларов, просто потому, что в тот момент это казалось разумным финансовым вложением.

Я следил в приложении, как иконка ползет по улицам. Курьеру по имени Дженнифер оставалось сделать еще пару остановок.

Вдруг на экране высветилось новое сообщение.

Привет, это Мэтт?

На этот набор цифр с местным кодом я ответил:

Да, это Мэтт.

Не успел добавить ни слова, как внизу замигали три точки, и сообщения посыпались одно за другим:

Меня зовут Кен. Не знаю, помнишь ли ты, мы виделись в боулинге два месяца назад.

ПИНГ!

Моя жена Мэй работает с Эллой. Они в одной команде. Тот поход в боулинг организовали коллеги, можно было брать с собой пары.

ПИНГ!

У нас была группа в WhatsApp, чтобы договориться, как добраться. Оттуда и номер. Надеюсь, ты помнишь. Извини, что пишу вот так, без предупреждения.

Я все понял, Кен, и я тебя помню, но, пожалуйста, ближе к де...

ПИНГ!

Моя жена вчера не вернулась с работы. Я пытался связаться с коллегами. С друзьями, со всеми. Никто не знает, где она.

Вот оно что.

Я набрал его номер.

Гудки шли один за другим – я же только что отвечал на твои сообщения, ну же, ради всего святого...

– Алло? – наконец ответил он.

– Кто-нибудь из коллег тебе ответил? – спросил я вместо приветствия.

– Что?

– Ты сказал, что пытался с ними связаться. Они ответили? Сказали, что не знают, где она?

– Нет... никто не перезвонил.

– Думаешь, что-то случилось? В офисе? – мне самому не нравилось то, что я произносил. – Я перезвоню.

Я повесил трубку и положил телефон на стол.

Бззт

Кен уже звонил в ответ.

Я глубоко вздохнул и загуглил адрес высотки, где работала Элла.

Новое здание. Вспомнилось, как она впервые рассказывала об этом месте:

«– Малыш, глянь, просто посмотри! Тут целая страница про их фишки и удобства...

– Прости, я сейчас завален делами.

– Все нормально. Не хотела мешать.

–Я посмотрю. Позже обязательно гляну. Обещаю...»

Разумеется, я так и не посмотрел.

Внезапный стук в дверь. Азарт и облегчение накрыли одновременно, но стоило открыть, как я увидел лишь пакет из «Старбакса» на коврике.

Зачем я так с собой? Зачем даю этой надежде вспыхнуть?

Я занес пакет в дом, вернулся к ноутбуку и приготовился увидеть заголовки о каком-нибудь кошмаре в этом здании.

Никаких новостей.

И все же я засомневался: стоит ли туда ехать? Хотя бы просто чтобы исключить этот вариант. Бездействие только сильнее вгоняло в штопор.

Бззт

Снова Кен. К этому моменту у меня уже было несколько пропущенных от него.

От этого туннельного зрения я становился резким, как заведенный. Я ответил.

– Привет. Я еду к зданию.

– О, – выдохнул он. – Ладно. Может... поедем вместе?

– Я уже в пути, – соврал я. – Встретимся там?

– Э-э, ладно. Я позвоню, когда будешь...

Я отключился и пошел к машине.

На фоне ночного города мысли были только о ней.

У Эллы были рыжевато-каштановые волосы. Когда она пылесосила, то всегда слушала ABBA в наушниках. Только ABBA. Больше всего она любила тыкать мне в лицо телефоном, показывая мемы, которые казались ей дико смешными, хотя на деле были ни о чем. Обожала шутки про астрологию. Ненавидела пляжи. Почему? Даже не знаю.

Наш брак в последнее время трещал по швам. Мы даже ходили к консультанту. Проблема была не в ссорах, а скорее в... дистанции. Она часто повторяла: «Я всегда была готова на жертвы и перемены ради нас, а ты – нет». Я застыл на месте. Стал неповоротливым. Неспособным измениться…

Я пристегнул ремень и в этот момент увидел новое сообщение.

От Джеймса. Ее коллеги.

НЕН ПНЕ РИЕЗЖАЙ

Теперь стало по-настоящему тревожно. Я написал в ответ, прося уточнить, что значит эта абракадабра. Пытался дозвониться. Раз за разом.

Ничего. Сердце заколотилось. Решено.

Я поехал.

***

Выруливая на огромную парковку у подножия башни, ожидаю увидеть зарево пожара, взрыв, что-то ужасающее.

Но всё выглядит мирно. Вот только припарковаться оказывается на редкость трудно. Стоянка практически забита, несмотря на полночь буднего дня.

Кое-как пристроившись в темном углу, я выскакиваю из машины и бегу к зданию.

На бегу замечаю машину Эллы. Ее потрепанная «Тойота Камри» просто стоит там, как брошенная вещь. Я заглядываю сквозь запотевшее заднее стекло – ничего примечательного.

Но это означает одно: либо она ушла куда-то пешком, либо, что вероятнее, она все еще здесь. В здании.

Я двигаюсь дальше. Стеклянная башня нависает надо мной, отражая окнами лишь темноту. Подойдя ближе, я понимаю, что почти на всех этажах свет выключен, а жалюзи опущены.

Хруст гравия под шинами за спиной. Очередная машина кружит по парковке. Звонит телефон.

Снова Кен.

– Это ты? – спрашивает он. Я вижу мужчину в машине через два ряда от меня: он прижимает телефон к уху и смотрит в мою сторону.

– Да, – бросаю я. – Паркуйся. Встретимся у центрального входа.

Сбрасываю вызов.

И вот я у подножия лестницы. Странное сообщение Джеймса не идет из головы.

Бетонные ступени ведут к широкой площадке перед стеклянным входом. За дверями – пустой, роскошный вестибюль. Гнетущая тишина безжизненного фойе кажется зловещей.

– Эй! – слышу я голос Кена сзади, но продолжаю сверлить здание взглядом.

Снова набираю жену.

Сразу автоответчик. В этот раз даже без гудков.

«Привет, это Элла-элла-элла, э-э-э.

Я сейчас не у тела...»

Кен встает рядом. Волосы с проседью. Я вспоминаю наш поход в боулинг – историю о том, как они с Мэй переехали из Южной Кореи после того, как он получил отличную работу. Вспоминаю и то, как паршиво я тогда играл.

– Зайдем внутрь? – спрашивает он.

– Думаю, да, – отвечаю я.

И тут в голову бьет мысль: слишком поздно.

Я снова звоню в 911.

– 911, что у вас случилось?

– Я звонил насчет жены около часа назад. Эллы. Я... я нашел ее машину, она припаркована у ее...

В этот момент я слышу вой сирен и вижу вспышки полицейских мигалок, разрезающие темноту парковки. Машины с госномерами въезжают на территорию.

– Сэр? – переспрашивает оператор.

– Кажется, ваши уже здесь.

Я вешаю трубку как раз на словах «Что вы имеете в виду?» и вместе с Кеном начинаю наблюдать за прибытием полиции.

– Твою мать, – выдыхает он. – Как думаешь, что там произошло?!

– Не знаю.

Четыре полицейские машины одна за другой рвутся прямо к входу. Мы с Кеном пятимся. Он в панике звонит жене. Дыхание учащается: он ждет ответа, который, как я чувствую, не придет.

– Мэй, перезвони мне, как получишь это...

Я переключаю внимание на прибывших. Из машин сыплются люди в форме, человек тринадцать. Оттеснив нас с Кеном, они взлетают по ступеням и принимаются натягивать желтую ленту перед входом, выстраивая оцепление. Следом появляется новая группа – пятеро в тактическом снаряжении.

– К входу готовы, – слышу я голос одного из спецназовцев в рацию на плече. Он тянет на себя стеклянную дверь, за которой зияет тьма вестибюля, и шагает внутрь. Остальные следуют за ним.

Я пытаюсь заглянуть в проем, но распахнутая дверь не открывает ничего нового. Остальные полицейские остаются за лентой.

Осторожно поднявшись по ступеням, я оборачиваюсь. Кен не движется с места. Видимо, не хочет знать жутких подробностей того, что может твориться внутри.

В чем-то мы похожи. Но я должен знать.

На верхней площадке меня перехватывает офицер. Разговор напоминает попытку глухого объясниться со слепым.

– Здравствуйте, подскажите...

– Мы не можем разглашать информацию.

– У меня там жена, можно мне...

– Группа уже внутри, но, к сожалению, мы не...

– Просто скажите, там захват заложников?

– Как я уже сказал, никаких комментариев.

К нам подходит другая сотрудница. Помоложе, с темными кругами под глазами.

– Не думаю, что это захват заложников, – произносит она.

Ее напарник вскидывает бровь.

– В смысле, я сама толком не знаю, что там, – поправляется она. – Наверное, это... самое честное, что мы можем сказать, верно?

Я на секунду завис.

– Чего?

– Я... – начинает она, но осекается. Видимо, понимает, что сболтнула лишнего. Развернувшись, они с напарником отходят.

Не зная, что делать дальше, спускаюсь к Кену.

– Что они сказали? – спрашивает он.

– Говорят, не заложники. Разбираются. Послали людей...

– Внутрь, да, я видел.

Я снова смотрю на здание. Оно словно подначивает меня войти.

Разворачиваюсь и шагаю к машине. Чувствую, что Кен хочет спросить, куда я, но он молчит.

Снова тот темный угол парковки. Я перебираюсь на пассажирское сиденье и откидываю спинку до упора. Понятия не имею, что происходит.

Но если долго смотреть на чайник...

Тяжелые веки смыкаются, отрезая меня от мира. Элла совсем рядом. Там, в этом здании. Мне просто нужно отвлечься. Копы разберутся. Все будет хорошо.

Я проваливаюсь в сон.

***

Просыпаюсь разбитым. Во рту пересохло. На парковке все так же темно. Быстрый взгляд на часы – два ночи. Поспал полтора часа.

Выхожу из машины и снова направляюсь к башне, ожидая увидеть там суету и толпы людей. Боюсь жутко, но иду вперед.

Шаг. Шаг. Еще шаг.

В ожидании плохих новостей.

Шаг. Еще шаг.

Мне как-то приснилось, что она умерла. Детали стерлись по большей части, но ощущение не забыть. Будто жизнь закончилась и все потеряло смысл.

Шаг. Шаг. Еще шаг.

Ноги снова выносят меня к ступеням, и сцена, предстающая передо мной, одновременно и масштабней, и пустее прежней.

Полиции прибавилось – машин, по крайней мере, стало больше. Но вокруг царит странная тишина. Ни души. Только Кен сидит, ссутулившись, на дорожке: глаза полуприкрыты, сам в полузабытьи.

– Где все?! – кричу я.

Слышится шевеление. Из-за патрульной машины выходит та самая женщина-офицер, вид у нее всклокоченный.

– Вам лучше уехать, – бросает она.

– Куда они все делись?!

– Они... – она заминается. – Они ушли внутрь.

– И что? Что они передают?

– Они... э-э… – Ей требуется несколько секунд, чтобы закончить фразу. – Они не отвечают.

В этот момент в здании вспыхивает свет. На всех этажах. В каждой комнате. И прежде чем я успеваю хоть что-то сказать – снова гаснет.

Я застываю, не в силах даже моргнуть.

– Что за чертовщина...

– Час назад было то же самое, – нервно произносит она.

– Все, кто вошел, – я пытаюсь переварить информацию, – они просто... перестали выходить на связь?

– Да. Первая группа не ответила на первую же попытку связи. Вторая – так же. Потом еще одна. Теперь осталась только я. На подходе подкрепление, – быстро добавляет она, словно прочитав мои мысли. – Мне велели оставаться здесь для координации.

– Моя жена там. Вы хоть что-то знаете?

– Нет. Ничего.

Но по ее лицу видно: она лжет.

– Пожалуйста, – взмоляюсь я.

Пауза.

– Мне прислали кое-какие записи.

– Изнутри?

Она обводит рукой парковку.

– Нет, с наружных камер. Перед тем, как все началось.

– Покажите.

Она смотрит на меня как на сумасшедшего.

– У вас все люди пропали, – продолжаю я. – Если сейчас не время нарушать правила, то когда еще?

Она шумно вздыхает. Едва заметный кивок. Мы идем к ее машине. За нами припускает Кен, вскочивший со своей дорожки. Офицер оглядывается с немым вопросом: «Серьезно?».

– Моя жена тоже там, – отрезает он, вероятно подслушав конец разговора.

Она ничего не говорит, просто открывает патрульный автомобиль. Мы с Кеном залезаем на заднее сиденье. Она разворачивает к нам монитор, нажимает пару клавиш. На видео в ускоренном режиме мелькает вход в здание. Час за часом, люди только заходят, никто не выходит. Вот последняя группа копов заходит внутрь – и запись обрывается.

Затем она нажимает кнопку перемотки. Часы бегут назад. Последние двое суток в обратном порядке... пока не замирают на отметке «48 часов назад».

На экране кто-то выходит из здания.

Мужчина в повседневном костюме, волосы до плеч. В момент выхода изображение за его спиной на секунду дрожит и погружается в темноту, а потом снова стабилизируется.

Офицер ставит запись на паузу.

– Сорок восемь часов назад. Последний раз, когда кто-то покидает здание.

– Вы знаете, кто это? – спрашиваю я.

– Пока нет. Неясно, причастен ли он вообще или ему просто повезло выйти последним.

Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть пиксельное лицо.

И тут меня осеняет. Открываю дверь и выхожу.

– Куда? – начинают они оба…

– Я скоро. Внутрь не ходите.

***

Мчусь домой.

Ключ в замок, поворот. Долго роюсь в ящиках, пока не нахожу бинокль. Кидаю в рюкзак. Следом – скотч и моток бечевки из корзинки Эллы для рукоделия.

Собрав все необходимое, сажусь за ноутбук.

Просматриваю информацию о компании, в которой работала Элла, перехожу на их веб-сайт…

Снова и снова всплывают модные слова о передовых исследованиях в области когнитивного моделирования и визуализации восприятия.

«Это открывает новый этап технологической эволюции человечества».

Я перехожу к разделу о руководстве компании. Прямо в глаза бросается огромное фото двух основателей. Обоим на вид около сорока пяти. Солидно одеты. Близнецы.

Я пытаюсь вспомнить лицо того человека с камер наблюдения. Трудно сказать, совпадает ли оно с тем, что я вижу сейчас, но, по крайней мере, прическа один в один.

Отгоняю мысли о том, являются ли эти двое просто ложным следом или они действительно пытаются запустить гребаный Скайнет…

Я решаю еще раз набрать Эллу. Вдруг она все-таки в другом месте, и мне не придется об этом думать? И эта хрень останется проблемой городских властей…

«Привет, это Элла-элла-элла, э-э-э…»

Сбрасываю вызов.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.