Начнём с того, в чём мы с РРП полностью согласны. Товарищи правы, когда говорят о необходимости политической работы и когда критикуют позицию «самоизоляции» — ухода от любых контактов с КПРФ, отказа от использования её легальных возможностей и ожидания «чистого» рабочего движения, которое, видимо, должно возникнуть само собой.

Наша организация, критикуя КПРФ как структуру, тем не менее, призывает работать с её низовыми активами, школами наблюдателей, отдельными депутатами и кандидатами, но делаем мы это вовсе не потому, что КПРФ хорошая партия, а потому, что на сегодняшний день она (при всех своих недостатках) остаётся единственной легальной площадкой, где можно встретить политически активных рабочих, провести агитацию, обучить наблюдателей, получить трибуну для своих требований. Всё это — вынужденная тактическая работа с конкретными людьми и конкретными возможностями, а не стратегическая поддержка партии в целом.

И здесь возникает первое расхождение.

Что такое критическая поддержка?

Давайте начнём с того, что зафиксируем, что именно РРП понимает под «критической поддержкой», иначе нас могут обвинить в манипуляциях и приписывании того, чего товарищи не говорили.

Не так давно РРП выложило фрагмент с «семинара левых сил» (где РРП выступали против бойкота выборов). Их представитель сказал следующее:

«Мы в РРП придерживаемся тактики критической поддержки КПРФ. Не поддерживаем КПРФ полностью и прямо. Мы не выходим за Зюганова, не выходим за слои буржуазии, которые идут вместе с КПРФ, потому что им это выгодно. Мы поддерживаем низовой актив КПРФ, поддерживаем низовых депутатов, которые действительно выступают за рабочих. Например, Леонида Воробьева… Мы должны использовать такие возможности взаимодействия с массами как трибуну для левого движения. Потому что некоторые депутаты КПРФ, которых действительно можно поддерживать, избираются дальше и продвигают левую риторику в Думе. Да, им приходится прогибаться под КПРФ. Именно поэтому мы не поддерживаем КПРФ полностью. Весь буржуазный парламент — фикция, но мы должны использовать Думу как трибуну. Отказываться от этого — превращаться в маленькие секты.»

Хорошо. Но в устном выступлении можно оговориться, преувеличить или выразиться недостаточно чётко. Поэтому обратимся к тексту их статьи, где определение даётся более развёрнуто:

«Тактика критической поддержки КПРФ на практике означает поддержку политически активных рабочих, как непосредственно в низах КПРФ, так и в её окружении, и, одновременно, критику оппортунизма, ревизионизма и бюрократизма правящей верхушки КПРФ перед рабочими массами.»

Пока что разногласий нет. Действительно, поддерживать рабочих — правильно, критиковать бюрократию — тоже правильно, и как будто бы расхождений нету, а есть лишь недопонимания. Проблемы возникают дальше, когда авторы переходят к конкретике, а именно к выборам:

«Конкретно на выборах в буржуазный парламент тактика критической поддержки КПРФ подразумевает: поддержку прогрессивных пунктов программы КПРФ с одновременной критикой реакционных пунктов; поддержку протестного голосования слева; ориентацию на настроение масс, голосующих за КПРФ как за абстрактный социалистический выбор, какой бы кандидат этот выбор не представлял — условный Николай Бондаренко или условный Николай Харитонов. <...> работу в предвыборном штабе любого кандидата (!), выдвигаемого КПРФ.»

Обратим внимание внимание: «любой кандидат». Не «только проверенные низовые депутаты», не «только те, кто реально помогает рабочим», а любой, в том числе тот, кто голосует за репрессивные законы, организует круглые столы с националистами, поддерживает Z-операцию и т.д.

Здесь же можно обратить внимание на то, что РРП ориентируется на так называемые «прогрессивные пункты КПРФ». Но общие программные слова за всё хорошее против всего плохого ничего не значат перед общей провластной линией. На одну хорошую программу или инициативу (например, закон за свободный интернет) приходится десяток поддержанных плохих (арест имущества релокантов, блокировки интернета по указу ФСБ, ужесточение призывных мероприятий и прочее, о чём мы не раз писали). Стоит ли менять одну кампанию на десяток репрессивных законов?

Хорошо, возможно, мы опять что-то не поняли. Давайте возьмём другую статью «Проблемы тактики» от 10 апреля 2024 года. Касаемо конкретно тактики «критической поддержки» автор тянет линию с 90-х годов. Историю мы опустим и перейдём к самому главному, для чего обратимся к пункту «Выборы». Здесь нам придётся привести практически полную цитату с небольшими сокращениями:

«Чтобы понять сущность КПРФ, за исходный пункт анализа нужно брать не саму КПРФ, а расклад классовых сил и его выражение в политической системе в целом и рассматривать, какую роль в этом раскладе играет КПРФ (выделено нами), т. е. исходить из «тотальности» по Лукачу и брать КПРФ как момент целого.

Если мы возьмем непосредственно вопрос о выборах, то прежде всего надо исходить из того, что выборы — это часть классовой борьбы. …

Объективно, а отчасти и субъективно КПРФ играет роль выразителя интересов рабочего класса и других угнетенных слоев. Люди голосуют за нее, рассматривая ее как левую, социалистическую, коммунистическую партию («патриотический» электорат еще в нулевые перебежал к Путину). Однако, в виду соглашательского характера верхушки КПРФ и связи ее с правящим классом, выражение интересов трудящихся со стороны КПРФ преломляется через это обстоятельство, что выражается в сливах, предательствах, соглашательстве, непоследовательности. Разумеется, никто из нас этих фактов не оспаривает. Если бы КПРФ была адекватным выразителем интересов рабочих, надобности в существовании РРП просто не было бы.

Расклад на выборах, таким образом, выглядит предельно просто: если вы за КПРФ, вы на стороне рабочего класса, если на стороне Едра (СР, ЛДПР) — на стороне буржуазии. Личности конкретных кандидатов ничего не меняют сами по себе в этом раскладе. Конечно, для нас лучше, чтобы вместо евросоциалиста Кумина выступал бы последовательный большевик, но если последовательного большевика нет в избирательном бюллетене, то это не значит, что мы должны покидать поле боя.

Победа или просто хороший результат на выборах КПРФ (даже в лице совсем негодного кандидата) оказали бы огромный эффект на расстановку классовых сил. Это в любом случае означало бы, что общество левеет, идеи социализма становятся популярнее, и недовольство политикой властей растет именно с левых позиций. Это, в свою очередь, повлияло бы на уверенность в собственных силах левого и рабочего движения, а власти вынуждены были бы больше оглядываться при проведении очередных «непопулярных» реформ.

Надо понимать, что в данном случае мы агитируем в первую очередь за знамя, вывеску, а не за личности. Это вопрос нашего классового выбора. И не в последнюю очередь это необходимо для нашего собственного понимания нашей роли в классовой борьбе. С одной стороны, мы с КПРФ по одну сторону баррикад, а с другой — между нами принципиальная разница: они — партия соглашательская, мы — последовательная и марксистская.

Таким образом, мы исходим из того, что мы агитируем в первую очередь за знамя, и личности конкретных кандидатов и не имеют решающего значения. Критическая поддержка КПРФ означает не то, что мы поддерживаем их «хороших» кандидатов и не поддерживаем «плохих», а то, что поддерживая КПРФ на выборах, мы оставляем за собой право ее критиковать, что агитируя как за список КПРФ, так и за одномандатников, мы должны со своих позиций разъяснять, почему за них необходимо отдать голос, в том что мы используем предвыборную кампанию для донесения до масс нашей собственной программы.

Примером удачного проведения такой тактики как раз были избирательные кампании на пост мэра Москвы в 2018 г, в Мосгордуму в 2019. В ходе этих кампаний наши ораторы получили слово на десятках митингах и доносили нашу позицию до простых избирателей.

Ситуации, исключающие поддержку кандидата от КПРФ, действительно могут встречаться, но лишь как исключение. Каждый случай тут необходимо анализировать отдельно, но очевидно что такое положение сейчас сложилось относительно Новосибирского губернатора от КПРФ Анатолия Локтя, который на своем посту в своей политике оказался, возможно, даже правее «Единой России», и его по этой причине не поддерживает актив собственной партии.»

Статья 2024 года, на которую ссылаются в статье «Критика критиков»,  расставляет всё на свои места. И это писалось всего лишь 2 года назад, когда уже вовсю развернулась СВО и когда многие члены КПРФ уже показали себя во всей красе!

Получается, что РРП сознательно отделяет «знамя» от «личностей». Ей не важно, кто именно идёт под этим знаменем — «хороший» депутат или совсем негодный кандидат. Главное — чтобы голоса пошли за КПРФ, потому что это укрепляет «левый фланг» и показывает рост социалистических настроений.

Но вот в чём загвоздка: если мы голосуем за «негодного кандидата», мы тем самым даём ему депутатский мандат, следовательно, право голоса в Думе, и он воспользуется этим правом в первую очередь для продвижения политической линии, которая включает в себя принятие репрессивных законов, разжигание межнациональной розни, поддержку курса режима, истерию вокруг традиционных ценностей и т.д.

Как же тогда работает «критика», которую РРП оставляет за собой?
А работает она так, что на одного «хорошего» депутата, который помогает с агитацией и пропагандой, «критическая поддержка» своей тактической логикой протаскивает десяток функционеров, и эти функционеры своим голосованием в Госдуме нивелируют «пользу» от «хорошего». Они штампуют законы и решения, которые усложняют и без того непростую политическую жизнь.

Можно ли критиковать депутата, которому РРП сама помогла пройти в Думу? Может быть, можно, может быть, нельзя. Руководство РРП не даёт чёткого ответа, поскольку это поставило бы вопрос о целесообразности именно «критической поддержки».

Не приведёт ли такая тактика в конечном счёте к тому, что рабочие разочаруются не только в КПРФ, но и в тех, кто призывал за неё голосовать?

Автор подытоживает: «личности не имеют значения, важно знамя». Но не знамя-то голосует в Думе! Не знамя принимает драконовские законы и легитимизирует империалистическую авантюру, а конкретные люди — те самые «личности», которых РРП объявляет неважными применительно к выборам.

А если личность кандидата не имеет значения, как это пояснили в статье, то зачем вообще нужна «критическая поддержка»? Почему бы просто не сказать: «мы поддерживаем КПРФ, потому что она — левое знамя, а всё остальное неважно»? Именно это РРП и говорит на деле, хотя на словах обещает критиковать «оппортунизм и бюрократизм».

Методологические ошибки РРП

Прочитав две статьи разных лет, мы можем заметить определённую разницу. Меняются аргументы, которые сначала были чисто теоретическими с подгонкой под это примеров, а в новой статье стали более «практическими». Мы сделаем скидку на то, что РРП «модернизировало» свои взгляды, поэтому в дальнейшем будем опираться на новую статью, но старую будем иметь в виду.

Тем не менее, читая всё это, возникает естественный вопрос: что РРП кладёт в основу своей тактики? Какие теоретические принципы позволяют им утверждать, что «критическая поддержка» КПРФ — это стратегическая линия, ведущая к политическому успеху в виде просвещение и организации рабочих?

Из текстов РРП можно выделить два ключевых методологических основания.

Первое: КПРФ рассматривается как «массовая рабочая организация», с которой необходимо работать потому, что она выражает интересы рабочего класса — пусть и в искажённой форме, через оппортунистическое руководство.

Второе: тактика должна строиться на принципах «единого рабочего фронта» и работы внутри массовых организаций с целью завоевания влияния. Конечно, РРП не исповедует тактику «энтризма», говоря, что «для выхода на низовой актив КПРФ и рабочих активистов, аккумулировавшихся вокруг КПРФ, вполне достаточно честного внешнего взаимодействия, в то время как открытый энтризм (а только такой энтризм мог бы иметь смысл для искренних марксистов) провоцировал бы «охоту на ведьм» со стороны руководства КПРФ и мог бы дискредитировать нас в глазах рабочих масс». Тем не менее, обоснование своей тактики она черпает не только из собственного опыта, но и пытается подтянуть к этому опыт группы «Милитант» в Британии, Теда Гранта, Ленина и Троцкого.Что ж, придётся разбираться в этой мешанине.

Посмотрим, насколько эти теоретические основания соответствуют реальному положению дел. Начнём с Теда Гранта.

Тактика работы с массовыми организациями

В своей работе «Вопросы работы в массовых организациях» Грант опирается на конкретный исторический опыт — работу тенденции «Милитант» внутри британской Лейбористской партии. Чтобы понять, насколько корректно РРП применяет его теорию к КПРФ, необходимо ответить на вопрос: что представляла собой Лейбористская партия второй половины XX века? Так мы поймём, что хотел сказать нам Грант.

Лейбористская партия Великобритании являлась классическим примером массовой рабочей организации, какой её и понимали марксисты. Основанная в 1900 году, она с самого начала опиралась на мощную организационную и финансовую поддержку профсоюзного движения. К моменту 1977 году партия насчитывала около 6,5 миллиона членов, из которых 5,8 миллиона состояли в профсоюзах на правах коллективных членов. Такая структура означала, что руководство Лейбористской партии не могло игнорировать давление снизу: профсоюзы формировали политику и имели возможность влиять на партийную верхушку. Помимо этого, внутри партии были разрешены фракции, велась открытая дискуссия, и рядовые члены могли бороться за партийную политическую линию.

Именно в эту среду в 1960–1970-е годы вошла группа «Милитант». Тактика энтризма заключалась в том, чтобы, находясь внутри массовой партии, завоёвывать доверие рядовых членов, профсоюзных активистов и молодёжи, постепенно радикализируя партию снизу. Грант обосновывал необходимость такой работы тем, что рабочие массы в периоды подъёма движения (мы хотим особо заострить внимание на том, что именно на подъёме, а не при спаде или стагнации) неизбежно тяготеют к традиционным организациям. Задача марксистов — быть внутри этого процесса, ускоряя процесс политического брожения в умах рабочих.

Цели такой работы, по Гранту, в общем и целом можно свести к нескольким пунктам:

• быть внутри массового движения, чтобы иметь возможность влиять на него;
• завоёвывать доверие и авторитет у тех слоёв рабочих, которые пока находятся под влиянием реформистов;
• готовить кадры для будущей революционной партии, используя опыт совместной борьбы;
• в моменты кризиса помогать радикализации масс и отрыву наиболее сознательных элементов от оппортунистического руководства.

Однако Грант подчёркивает, что всё это возможно только при наличии определённых объективных условий. Сам он (а до него — Троцкий) формулирует четыре ключевых условия, при которых работа как внутри массовой партии, так и снаружи вообще имеет смысл и может привести к успеху:

1. Предреволюционная или революционная ситуация — собственно, когда массы выходят на улицу, а старые формы управления рушатся.
2. Брожение в социал-демократии — внутри самой массовой партии должны быть предпосылки кризиса: левые фракции набирают силу и рядовые члены недовольны руководством.
3. Развитие левого крыла — т.е. должен существовать слой активистов, готовых бороться за революционную линию, а не просто «поддерживать знамя», как это писал автор статьи «Проблема тактики»
4. Возможность кристаллизации революционной тенденции — в случае обострения ситуации марксистское течение должно суметь быстро оформиться организационно и повести за собой массы.

Без этих условий работа что внутри, что около неё (т.е. не входя в состав, но проводя всю ту же линию) либо бесполезна, либо ведёт к разложению самой группы.

В своей работе «Вопросы энтризма» Тед Грант пишет, что

«Проблемы строительства революционной тенденции — были проблемами проникновения в лейбористской движение, особенно политически сознательные секции, организованные в лейбористской партии. ЛП — как политическое выражение организованного профсоюзного движения, представляла организованный рабочий класс, а также часть неорганизованных рабочих. Таким образом, единственный путь на котором работа революционеров не могла быть сведена на нет, была работа в массовом движении.»

Представляет ли из себя КПРФ организованный рабочий класс, мы будем разбираться позже, однако сейчас зафиксируем, что главное, что отличает тактику Теда Гранта внутри Лейбористской партии от работы внутри КПРФ — это работа с крупными объединениями рабочих, а не тактика голосования на выборах.

Между тем, теоретик, писавший статью, опирается и на другое сочинение Гранта, где КПРФ уделено намного больше внимания.

В своей статье «Вопросы работы в массовых организациях» Грант даёт характеристику КПРФ и берётся за анализ этой партии, которая сложилась в 1990-х годах. Он рассматривает её как массовую организацию, пусть и с оппортунистическим руководством. Но это было тридцать лет назад!

Да, КПРФ 1990-х была иной: она только формировалась, в ней было больше живого рабочего актива, она пользовалась огромной поддержкой населения (до 30% на выборах 1995 года). Грант, писавший в 1995–1996 годах, не мог предвидеть, что к 2026 году КПРФ превратится в партию, которая легитимизирует империалистическую авантюру, лишится реального влияния на рабочих и окончательно встроится в систему «управляемой демократии».

То, что работало в 1996 году, не будет автоматически работать в 2026.  Исторические условия изменились кардинально. Попытка натянуть конкретную ситуацию на современные обстоятельства вообще является одной из характерных черт тактики РРП во многих вопросах. В чём же конкретно ситуация в Британии 70-х отличается от той, которую сегодня мы имеем в России?

Так какие же условия сегодня в России?

Проверим указанные четыре условия на предмет их выполнения в сегодняшней России применительно к КПРФ.

Первое условие — предреволюционная или революционная ситуация. Её просто нет. Экономический кризис есть, но он пока не перерос в политический.

Второе условие — брожение в социал-демократии. Называть КПРФ социал-демократической партией, конечно, смешно, но даже если на минуту согласиться с этим допущением, никакого брожения не видно.

РРП ссылается на личные показания — мол, члены партии недовольны руководством. Мы не сомневаемся, что такие разговоры действительно есть. Но вот в чём проблема: эти разговоры тянутся уже не первый десяток лет и всё никак не перерастут в действие.

Есть огромная разница между «кухонным диссидентством» (посетовали на Зюганова и компанию, выдохнули и разошлись) и открытым недовольством, которое выражается в публичных действиях и требованиях. Последнего просто нет. Те, кто пытался перейти от слов к делу, либо замолчали под давлением верхушки, либо были исключены. Те, кто остался, в большинстве своём давно смирились с ролью «системной оппозиции». Не нравится Зюганов? Ну, потерпим, куда тут денешься.

Третье условие — развитие левого крыла. И этого тоже нет. Отдельные депутаты, которые иногда выступают с критикой правительственного курса, — это не левое крыло. Они не имеют возможности влиять на партийную политику. Повторимся, попытки организовать оппозицию внутри КПРФ в последние годы заканчивались либо исключением (как в случае с несколькими депутатами), либо полным подчинением.

Четвёртое условие — возможность быстрой кристаллизации революционной тенденции. При жёсткой вертикали власти, репрессиях и запрете фракций это невозможно. Даже если завтра начнутся события, предвещающие революцию, КПРФ, конечно же, расколется на огромный системный аппарат и малый процент смутьянов, и аппаратчики будут пытаться договориться с властью, как это было в 1993, 1996 и 2011 годах, а революционная тенденция, не имеющая корней внутри партии, окажется не у дел.

Как можно увидеть, ни одно из четырёх условий не выполняется. Значит, и классическая теория энтризма, на которую ссылается РРП, и её интерпретация в данном случае не работают.

Товарищи могут возразить, что мы передёргиваем, что РРП говорит о работе вне КПРФ, а не о вхождении в неё. Хорошо. Но тогда зачем автор статьи в таком случае апеллирует к тактике британской тенденции «Милитант»? Группа Гранта работала именно что внутри Лейбористской партии и критиковала все социалистические силы за отказ от организованного вхождения в Лейбористскую партию. РРП работает снаружи. Зачем же ссылаться на чужой опыт, который не имеет прямого отношения к вашей позиции и, более того, постоянно подвергался критике со стороны Теда Гранта? Вероятно, потому что на безрыбье и рак рыба.

Сможет ли рост голосов за КПРФ превратиться в политическую работу?

Итак, мы уже убедились, что в основу “критической поддержки КПРФ” положена скорее электоральная география, чем реальный анализ ситуации вокруг КПРФ. Ещё один аргумент из методологии РРП в поддержку этой позиции звучит так: если люди будут массово голосовать за КПРФ, это будет означать полевение масс. В своей статье они прямо пишут:

«Победа или просто хороший результат на выборах КПРФ (даже в лице совсем негодного кандидата) оказали бы огромный эффект на расстановку классовых сил. Это в любом случае означало бы, что общество левеет, идеи социализма становятся популярнее, и недовольство политикой властей растет именно с левых позиций. Это, в свою очередь, повлияло бы на уверенность в собственных силах левого и рабочего движения, а власти вынуждены были бы больше оглядываться…»

Это называется «логика урны». Т.е. вся политическая работа сводится к правильному поведению человека в день выборов. Вместо того, чтобы работать над самоорганизацией рабочих, над их сознательностью, их толкают просто поставить галочку за «правильную» партию. Тогда, мол, депутаты от КПРФ сами дадут оживление классовым силам.

Рост голосов за левую партию — это действительно ценный сигнал на политическом барометре, показывающий, что в обществе зреет запрос на перемены, что недовольство принимает антирежимную форму (но не обязательно коммунистическую). Как марксисты, мы обязаны фиксировать такие изменения и делать из них тактические выводы, спору нет.

Вот только РРП апеллирует к будущей фиксации этого сигнала как самоцели. Она утверждает, что голосование за КПРФ автоматически означает «полевение масс», а сам факт роста голосов означает набор популярности идей социализма. При этом упускается главное: избиратель, голосующий за КПРФ, может иметь в виду совсем не то, что РРП вкладывает в понятие «левое знамя».

«Но как такое может быть?»

Избиратель приходит на участок и видит в бюллетене знакомое название. Почему он ставит галочку за КПРФ и за её депутата? Вариантов масса. Кто-то хочет вернуть СССР. Кто-то просто против «Единой России» и голосует за любую альтернативу. Кого-то привлекла агрессивная антимигрантская риторика. Кого-то — патриотическая поддержка СВО. Кто-то — старый пенсионер, который по привычке отмечает знакомое название. У каждого своя мотивация.

Нет никаких оснований считать, что большинство голосующих за КПРФ — это сознательные рабочие, разделяющие именно «прогрессивные пункты» программы. Многие голосуют за реакционные пункты, которые в «программе победы» открыто не декларируются, но активно продвигаются депутатами. Миграционный кодекс Матвеева, «традиционные ценности» Останиной, поддержка Z-операции и красный патриотизм от Зюганова и Ко — всё это тоже часть образа КПРФ в глазах избирателя. Если РРП может разделить программу и политику КПРФ на «хорошую» и «плохую», то и «правые» делают тоже самое, только они поддерживают «плохую» сторону и поддерживают, надо сказать, с куда большим успехом, иначе КПРФ не стала бы заигрывать с шовинистической риторикой на низовом уровне и не привлекала бы к себе в союзники открытых националистов.

Допустим, мы не правы. Как же нам проверить, означает ли тотальное голосование за КПРФ полевение масс или нет? Очень просто. Смотрим, кто именно поддерживает КПРФ.

РРП чаще всего апеллирует к своему личному опыту, к убеждённости, что «где-то там в низах» рабочие презирают руководство, и её члены могут привести личные примеры. Допустим. Но есть другой опыт — публичный, доступный, который можно проверить на просторах интернета и в котором мы не обязаны верить на слово руководству РРП.

Для начала обратимся к показаниям самой КПРФ. Если посмотреть и обратить внимание на состав этой партии, то окажется, что «народная» партия давно и прочно состоит из двух несвязанных друг с другом частей: бедного и стареющего электората и живущего на госфинансирование начальства.

Если верить партийной отчётности за 2025 год, КПРФ удалось довести долю рабочих среди членов партии до 17%. Но это не меняет главного: основной костяк партии — это по-прежнему люди в возрасте. Только треть членов составляют люди до 40 лет. Общая численность партии оценивается в 150 – 162 тысячи человек, однако публично заявляемые показатели сильно разнятся, и неизвестно, сколько из них — действительно активные и платящие взносы товарищи.

При этом основной электорат КПРФ — это люди среднего и старшего возраста, ностальгирующие по СССР и недовольные социально-экономической политикой власти. По данным официального сайта КПРФ, 46% избирателей партии — это пенсионеры, а ещё 25% — предпенсионеры. Пусть руководство РРП постарается разъяснить, какое отношение к голосованию за коммунистическое знамя имеет каждый второй голос за КПРФ от пенсионеров.

Доклад КПРФ за 2024 год фиксирует, что с 2022 года поддержка партии среди молодёжи и избирателей среднего работоспособного возраста до 45 лет уменьшилась. Рейтинг среди данной категории находится на пониженном среднем уровне в 9%. Мало того — наблюдается четырёхкратное(!) падение рейтинга партии среди работающих избирателей возраста до 50 лет.

Кроме того в слитом внутреннем документе КПРФ (который всплыл в ЦИПКР) установлено, что за период президентских выборов партия лишилась поддержки 40% традиционного мужского электората.

«Рациональность и оппозиционность транслируемых партией пропагандистских нарративов серьёзно не удовлетворяют лево-ориентированную мужскую аудиторию».

Спустя год после доклада ЦИПКР в «Независимой газете» выходит материал под красноречивым заголовком «Аналитики КПРФ объявляют электоральную тревогу» — это прямая цитата из внутреннего исследования самих коммунистов. Партийные аналитики фиксируют резкое усиление недоверия граждан к коммунистам и констатируют, что КПРФ перестала интересовать самые перспективные для выборов группы: женщин, людей средних возрастов (30–59 лет), жителей крупных городов и образованных россиян.

Даже собственный протестный электорат уже не верит в КПРФ. Среди него существует устойчивое мнение, что партия «не сможет реализовать свою программу», и главный барьер — убеждение, что «всё равно к власти не пустят». Граждане критикуют коммунистов за «недостаточную оппозиционность», и это логично: нынешний показатель восприятия оппозиционности КПРФ составляет 8–10% при том, что ранее он достигал 20–30%. Разрыв между теми, кто теоретически готов голосовать за партию (55%), и теми, кто реально сделает это сегодня (9–10%), достиг катастрофической величины.

Доклад ЦИПКР констатирует невозможность для КПРФ вернуть поддержку на уровень 19–20%, который был у партии на прошлых выборах в Госдуму, без кардинальной смены стратегии. Главная рекомендация — радикализация по отношению к «Единой России» и к власти в целом. Аналитики требуют чёткого и жёсткого конфликта и противопоставления по линии «Мы — они», и, как мы можем наблюдать, КПРФ пытается разыгрывать противостояние, проводя «молодёжные» кампании и огромное количество популистских инициатив, но на реальную конфронтацию с “Единой Россией” не решится никогда, и избиратели в большинстве своём это понимают.

Доклад подытоживает: что произошли сначала размывание, потом старение, а затем и резкая потеря ядерного партийного электората.

КПРФ сегодня — это партия, чей электорат стремительно стареет и вымирает, чья риторика не цепляет ни молодёжь, ни рабочих среднего возраста, партия, которая всё больше напоминает инкубатор для бюрократов, живущих на госдотации. Если в 2021 году молодёжь и лица среднего возраста были доминантой в поддержке КПРФ, то сегодня они от партии отвернулись. Нужно уметь идти в ногу со временем , а не повторять заученные фразы 5-10 летней давности.

Поучительный эпизод: КПРФ и ботоферма националистов

Возможно, дело в том, что мы используем, как любят говорить сталинисты, “буржуазные источники”. Мы с удовольствием использовали бы исследования РРП на эту тему, однако единственное, что положено в основание уверенности в том, что поддержка КПРФ — это поддержка “левого знамени”, это собственный опыт. Опыт — вещь очень ценная, и у СРП есть свой опыт, который может проверить любой желающий.

Мы опубликовали пост о круглом столе Матвеева, где депутат КПРФ сел за один стол с «Русской общиной» и прочими националистами, и все дружно начали хаять трудовых мигрантов. После публикации на нас обратил внимание сам Матвеев, и в комментарии под постом защищать Матвеева вперемешку с ботами полезли откровенные фашисты и расисты. Они хвалили Матвеева, хвалили КПРФ за то, что она хочет прижать мигрантов, заявляли, что теперь будут голосовать за эту партию. Им важно, что КПРФ даёт площадку для их фашиствующей ненависти, которая щедро оплачивается православными олигархами.

Поучительный эпизод: челябинская организация КПРФ против “еврейства”

Но есть пример и пожёстче: в мае в Челябинске прошёл так называемый «III Международный антифашистский форум», организованный местной организацией КПРФ. Мероприятие называлось «Борьба против международного терроризма, произвола и агрессии. За мир и безопасность». Что там обсуждалось?

Ведущий форума, Н. Т. Шеремет, задал тему: «Какую победу сейчас мы ждём и что нужно сделать, чтобы эта победа была достигнута?» Члены челябинской КПРФ дружно заявили: они ждут победу над еврейством, которое правит миром. По их словам, евреи развязали Вторую мировую войну и все другие войны, а Украиной сейчас правят евреи-сионисты, и ключевая победа — победа над украинскими евреями. Сейчас, заявляли они, сложилась уникальная историческая ситуация: вместо того чтобы действовать из тени, евреи действуют открыто, поэтому ключевая цель «специальной военной операции» — победа над мировым еврейством. По мере выступлений тезисы обострялись. Даже Путин, приславший приветствие московскому форуму, для челябинских «антифашистов» оказался «очередным евреем». А среди целей СВО называлась также победа над мигрантами. Занавес!

Спрашивается: какое отношение эти люди имеют к социализму? Какое отношение имеет КПРФ, устраивающая такие форумы и не препятствующая такой риторике, к «левой партии»? Аудитория, которую КПРФ привлекает подобными мероприятиями, — это отнюдь не сознательные рабочие, а откровенные националисты и шовинисты. Именно они видят в КПРФ свою партию и будут голосовать за неё и пополнять её электорат.

Поучительный эпизод: московская конференция против блокировок

Пока мы писали эту статью, 8 июня в центре Москвы КПРФ провела большую очно-заочную конференцию. Заявленная тема — объединение тех, кто выступает против политики массовых блокировок. Давайте посмотрим на список спикеров и участников.

Среди основных выступающих — депутаты Госдумы Денис Парфёнов и Сергей Обухов (куда же без них), Клим Жуков (известный торговец «левизной»), военкор и открытый сторонник СВО Борис Рожин (ColonelCassad), депутат Гордумы Краснодара Александр Сафронов, Z-блогер Владислав Жмилевский (Жмиль), наш «любимый» жожефюрер социал-шовинист Александр Киященко (Мятежник Джек) и многие, многие другие столь же неприятные личности.

То есть на площадке, которая должна объединять «борцов за свободу интернета», главные спикеры — те, кто ежедневно оправдывает империализм, который и организует блокировки в интересах подавления доступа граждан к независимой от него информации. Как это сочетается с идеями социализма?

Итак, предположим, что это единичные случаи, которые не доказывают ничего; главное ведь — это полевение масс и всей политики в целом.

Допустим, благодаря критической поддержке КПРФ она получит на предстоящих выборах чуть больше мест, гипотетически поглотив часть электората «Новых людей» или других партий. Какую политику они будут проводить на следующий день?

Фракция КПРФ продолжит голосовать за те же репрессивные законы. Её лидеры продолжат встречаться с Путиным в Кремле и договариваться о «конструктивном взаимодействии». Депутаты будут по-прежнему делиться на «хороших» и «плохих», но партийная дисциплина не позволит первым делать то, что они считают нужным, если это идёт вразрез с линией руководства.

Получается парадокс: растут голоса за левую партию, а рабочее движение остаётся на том же уровне пассивности. Это и есть логика урны, которая ставит на первое место не работу с людьми в период выборов с целью разоблачения буржуазного характера выборов, фальсификаций, реакционных депутатов, а увеличение числа голосов за список, формируемый администрацией Президента по предложению Зюганова и Ко. Партия получает больше мандатов, но зависимость депутатов от избирателей не увеличивается — она заменяется зависимостью от партийной верхушки и, в конечном счёте, от государства.

Итак, неверная оценка КПРФ как массовой рабочей партии, где организованный рабочий класс вынуждает партийных боссов учитывать его интересы в каждом парламентском шаге, неизбежно приводит и к ошибке в области тактики, где голосование за КПРФ должно изменить расстановку классовых сил в Думе.

Единый рабочий фронт

В своё время Троцкий очень чётко определил политику единого фронта: это соглашение рабочих организаций — профессиональных, политических и иных — независимо от их принципиальной позиции, но во имя определённой практической цели и не постоянное; при этом предполагается, что в основе этого союза лежит массовая организация пролетариата под знаменем этих рабочих организаций. Это временный, тактический союз для конкретной боевой задачи.

Теперь смотрим, что пишут товарищи из РРП:

«Мы выступаем за единство действий различных пролетарских организаций. В том числе за единство действий РРП с другими рабочими партиями, главным образом, с КПРФ как с самой массовой, с профсоюзами, в настоящее время также с ДЗНС. Такое единство действий может осуществляться как через соглашения с руководством других организаций для совместных действий по конкретным вопросам политической и экономической борьбы, так и путём единого фронта «снизу» через соглашения с низовыми структурами этих организаций и апелляцией к их рядовым членам, если руководство уклоняется от совместной работы.

Краеугольный принцип тактики Единого рабочего фронта это политическая независимость РРП, полная свобода критики союзников по фронту, недопустимость отказа от каких-то из наших политических принципов, свобода в изложении нашей политической позиции.».

Отлично. Но что это за «единство действий»? Оно предполагает союзы для конкретных целей, или это просто красивое прикрытие для перманентной поддержки партии Зюганова? Где здесь вехи, после достижения которых можно отпустить тряпичную куклу «критической поддержки»? Где временные рамки?

РРП ссылается на Троцкого, который немало сил посвятил агитации за тактику Единого фронта КПГ и СДПГ. Он посвятил этому целую книгу под названием “Немецкая революция и сталинская бюрократия”, где помимо первых глав, есть ещё глава IX, в которой очень хорошо сказано:

Какой, в самом деле, смысл коммунистической партии или социал-демократической делить на равных правах трибуну с Брандлером, Урбансом и др. представителями организаций и групп, слишком незначительных, чтоб претендовать на особое место в движении? Единство фронта есть единство коммунистических и социал-демократических рабочих масс, а не сделка политических групп, лишённых масс.

Но  — возразят нам критики  — речь идёт о единстве пропаганды за коммунизм.

Но как раз в области пропаганды блок недопустим. Пропаганда должна опираться на ясные принципы, на определённую программу. Врозь идти, вместе бить. Блок только для практических массовых действий. Верхушечные сделки без принципиальной основы ничего кроме путаницы не внесут. И, наконец, повторимся -  для единого рабочего фронта тут есть все условия, кроме одного - рабочего класса.

Итак, неверная оценка КПРФ как массовой рабочей партии приводит к уверенности в том, что голосование за КПРФ будет означать полевение рабочего класса, а если РРП будет стоять при этом рядом, мы получим идеальные условия для Единого рабочего фронта. Если бы теоретические конструкции РРП определяли бы современные реалии, то мы, вероятно, уже жили бы при коммунизме! Между тем, политическая борьба требует не выдавать желаемое за действительное и вынуждает всякого независимого участника этой борьбы учитывать конкретные обстоятельства, а не красивые лозунги, прикрытые неверными ссылками на правильные положения классиков.

Что всё это означает для тактики РРП?

Если условия отсутствуют, то работа внутри и уж тем более «критическая поддержка» КПРФ не приблизят нас к тем целям, которые ставили Грант и Троцкий: завоевание масс, ускорение их прозрения, подготовка кадров.

Массы, оставшиеся в КПРФ — это электоральный актив с огромным количеством предрассудков. Новых кадров оттуда не приходит. РРП сама признаёт, что основная часть её новых членов — это молодёжь (с огромной кадровой текучкой), а не пришедшие из КПРФ. Хотя тут товарищи вертят данными как хотят. В одном только тексте «Критика критиков» несколько раз повторяется мысль, что РРП пополняется извне, пополняется из КПРФ, но в конечном итоге от неё осталось 3 работоспособных отделения. Чему тут верить? Но есть и другой показатель, по которому можно отследить, как меняется состав РРП и её численность. Речь идёт о порочной с точки зрения безопасности практике фотоотчётов, которые показывают постоянное (по нашим прикидкам, от 60 до 80%) обновление личного состава организации от съезда к съезду.

Нет сомнений, что необходимо использовать КПРФ как трибуну и “легальное прикрытие”. Однако для чего нужно агитировать за её список на выборах, за неё как за «знамя» и игнорировать плохих депутатов? Не достаточно ли работать с отдельными депутатами, зарекомендовавшими себя как люди, для которых коммунизм — это не пустой звук, и которые не на словах, а на деле уже помогли рабочему классу в конкретных эпизодах борьбы тех или иных трудовых коллективов?

Работа с отдельными депутатами — это хорошо. Вот только она НЕ требует:

• агитации за партийный список;
• голосования за «негодных кандидатов»;
• критической поддержки КПРФ вообще.

Вероятно, что ответ на этот вопрос существует, но он стоит где-то за рамками дискуссии о тактике.

Все те признаки, по которым КПРФ можно было бы отнести к массовым традиционным организациям, стёрты.

Формально — да, у КПРФ есть члены, около 150 тысяч человек по официальным данным. Но эти цифры практически не меняются на протяжении как минимум десятилетия, что указывает на застой. Да и кто эти 150 тысяч? Нет и речи о том, чтобы записывать сюда организации рабочих, движения или даже профсоюзы.

Финансовая опора КПРФ

В то же время для «традиционно массовой» доля членских взносов в бюджете партии ничтожна — от силы несколько процентов. Этот вопрос немаловажен, ибо проясняет, на кого ориентируется КПРФ в формировании своей политики. Основной же источник дохода, о котором мы писали неоднократно — государство. В 2024 году КПРФ получила из федерального бюджета 2,2 миллиарда рублей при общем объёме доходов 2,6 миллиарда, то есть 84,4%. В некоторые годы эта доля достигала 94%. Для сравнения: членские взносы по всей партии собираются в объёме около 100 миллионов рублей в год, что в десятки раз меньше бюджетных поступлений.

Какая же это массовая партия, если она минимум на 84% финансируется из казны, если её существование напрямую зависит не от рабочего класса, а от государства, которое она якобы критикует? Руководство КПРФ не поддаётся никакому давлению, кроме давления из АП, и будет оставаться верной частью системы, даже если КПРФ покинет половина её актива.

Профсоюзы

А как же связь с профсоюзами и рабочими коллективами? Формально КПРФ декларирует её необходимость. Проводятся комиссии, заседания, даже юридическая помощь обещается. Но всё это происходит внутри самой партии, а не в среде рабочего движения.

Возьмём, к примеру, прокси-организации профсоюзы «Молот» и «Дискурс». Это так называемые «независимые» профсоюзы, которые по факту оказываются карманными структурами КПРФ, и это даже не особо скрывается. «Молот» был создан на митинге КПРФ 7 ноября 2015 года, его костяк изначально формировался из работников «АвтоВАЗа», а деятельность активно освещается на партийных ресурсах. «Дискурс» — «независимый» студенческий профсоюз, но их активисты — члены КПРФ и комсомола, а их реальная активность часто существует лишь на бумаге. Проверьте это сами в любом региональном отделении КПРФ.

Электоральное давление и “Народный кандидат”

Итак, массовой рабочей партии у нас нет, нет профсоюзов, нет студенческого движения. Но, может быть, всё дело в том, что критическая поддержка КПРФ необходима, чтобы оказать поддержку конкретным левым депутатам, оказать давление, чтобы убедить руководство КПРФ поставить левых кандидатов на выборы в округах и по списку ?

Обратимся к уже имеющемуся анализу того, что влияет на выдвижение депутатов от КПРФ.

Осознавая катастрофическое падение рейтингов и потерю молодого электората, руководство КПРФ в феврале 2025 года запустило «Народный референдум». Эта программа была призвана создать шум и мобилизовать сторонников. Однако аналитический обзор ЦИПКР по проекту «Народный кандидат», который партия преподносила как свои «первые цифровые праймериз», демонстрирует обратный эффект: медийная кампания КПРФ провалилась. С 10 апреля по 1 июня 2026 года о проекте в СМИ и соцсетях вышло 8 718 сообщений (при этом пик пришёлся на первые дни запуска платформы 15–16 апреля, а к концу мая активность упала почти втрое), а «индекс вовлечённости» (лайки, репосты, комментарии) составлял десятые доли процента. Учитывая, что это выборы в Госдуму, такие цифры — не просто скромный, а катастрофический результат для партии, претендующей на статус «второй в стране».

Но куда важнее не количество, а качество. Главный репутационный удар по имиджу «народной партии» нанесли даже не внешние наблюдатели, а собственный доклад ЦИПКР. Аналитики центра констатировали: процедура «Народного кандидата» насквозь фальшива. Из 225 округов только в двух (!) — Якутии и Хакасии — была хоть какая-то конкуренция. Во всех остальных голосование было безальтернативным. Они честно пишут, что сравнение с праймериз «Единой России», которые всё же предполагают несколько кандидатов на округ, играет против КПРФ: её процедура выглядит ещё более закрытой и неконкурентной.

Вывод, который делают эксперты ЦИПКР, таков, что проект «Народный кандидат» с самого начала использовался руководством КПРФ не как реальный механизм народного выбора, а исключительно как инструмент мобилизации остатков электората и легитимизации заранее утвержденного партийного списка. Проще говоря, это была ширма для аппаратной игры, попытка создать видимость демократии там, где всё решено в кабинетах. Игру делает узкий круг людей в тесном контакте и по инструкциям Администрации Президента. Ситуация с силами, влияющими на выдвижение кандидатов, очень ярко соответствует структуре доходов КПРФ, о которой мы писали выше, а потому не нужно удивляться тому, что при 225 одномандатных округах в стране в абсолютном большинстве, кроме 2-3 округов, мы будем иметь в качестве кандидатов лиц, которые никак не зависят не только от критической поддержки со стороны РРП, но даже и от мнения своего регионального отделения. О первичных организациях КПРФ говорить в данном случае не приходится.

Неверные ссылки на Ленина

Невозможно спорить с тем, что отказываться от работы с ещё сохраняющимся низовым активом КПРФ или от использования её легальных возможностей было бы глупо. Вопрос заключается в том, как именно работать? С кем конкретно? На каких условиях? С какой целью? И главное — за счёт кого? Вот где проходит реальная граница, а не там, где её рисуют авторы «Критики критиков».

Все аргументы в поддержку участия в выборах всеми средствами собраны в классической работе Ленина “Детская болезнь левизны в коммунизме”. Даже если автор не ссылается на Ленина прямо, ему хорошо известна эта книга, и тактика его тоже хорошо известна. В главе, где Ленин полемизирует против сторонников бойкота выборов в Англии, мы найдем следующие слова:

"Мы выставили бы своих кандидатов только в самом ничтожном числе абсолютно надежных округов, т.-е. где выставление наших кандидатов но провело бы либерала против лабуриста (члена Рабочей партии). Мы вели бы избирательную агитацию, распространяя листки в пользу коммунизма и предлагая во всех округах, где нет нашего кандидата, голосовать за лабуриста против буржуа. Ошибаются тт. Сильвия Панкхерст и Галлакер, если видят в этом измену коммунизму или отказ от борьбы с социал-предателями. Напротив, от этого дело коммунистической революции, несомненно, выиграло бы.

Английским коммунистам очень часто трудно бывает теперь даже подойти к массе, даже заставить себя выслушать. Если я выступаю, как коммунист, и заявляю, что приглашаю голосовать за Хендерсона против Ллойд-Джорджа, меня наверное будут слушать. И я смогу популярно объяснить, не только почему Советы лучше парламента и диктатура пролетариата лучше диктатуры Черчилля (прикрываемой вывеской буржуазной «демократии»), но также и то, что я хотел бы поддержать Хендерсона своим голосованием точно так же, как веревка поддерживает повешенного; — что приближение Хендерсонов к их собственному правительству так же докажет мою правоту, так же привлечет массы на мою сторону, так же ускорит политическую смерть Хендерсонов и Сноуденов, как это было с их единомышленниками в России и в Германии."

Вот она, готовая тактика  — “голосуй за “лабуриста” против Черчилля”, говорит Ленин. “Голосуй за КПРФ против Путина”, говорит РРП. Звучит очень красиво, если не понимать того, чем английские лейбористы начала XX века отличаются от КПРФ.

Сам Ленин строго объясняет, почему голосование за лейбористов в данном случае — это голосование за социалистов; они, конечно, неизбежно реакционные по отношению к власти советов и революции, но они пользуются поддержкой масс, которые ещё не изжили иллюзий реформизма. Лейбористы были партией, которая ценна была именно тем, что стремилась к взятию власти парламентским путём, который затем должен привести её к социализму. Ленин предлагает голосовать за них, чтобы они сами испугались своей победы, т.е. ситуации, когда им придётся реализовывать свои же программные положения. В качестве того, что лейбористы — это сила, против которой стремятся объединиться партии буржуа, Ленин приводит слова британского премьера Ллойд Джорджа, которому за эту речь он, к слову, высказывает своеобразную “благодарность” в предисловии к книге.

“Ллойд Джордж в своей речи полемизировал с Асквитом (который был специально приглашен на собрание, но отказался придти) и темп либералами, которые хотят не коалиции с консерваторами, а сближения с рабочей партией. (Из письма в редакцию тов. Галлакера мы видели тоже указание на факт перехода либералов в Нез. рабоч. партию.) Ллойд Джордж доказывал, что необходима коалиция либералов с консерваторами и тесная, ибо иначе может победить Рабочая партия, которую Ллойд Джордж «предпочитает называть» социалистической и которая стремится к «коллективной собственности» средств производства. «Во Франции это называлось коммунизмом» -- популярно пояснял вождь английской буржуазии своим слушателям, членам парламентской либеральной партии, которые, вероятно, до сих пор этого не знали, -- «в Германии это называлось социализмом,в России это называется большевизмом». Для либералов это принципиально неприемлемо, разъяснял Ллойд Джордж, ибо либералы принципиально за частую собственность. «Цивилизация в опасности», заявлял оратор, ц потому либералы и консерваторы должны объединиться...

«...Если вы пойдёте в земледельческие округа, -- говорил Ллойд Джордж, -- я согласен, что вы увидите там старые партийные деления, сохранившиеся но прежнему. Там опасность далека. Там опасности нет. Но, когда дело дойдёт до сельских округов, опасность будет там также велика, как она велика теперь в некоторых промышленных округах. Четыре пятых нашей страны заняты промышленностью и торговлей; едва ли одна пятая - земледелием. Это - одно из обстоятельств, которое я постоянно имею в виду, когда я размышляю об опасностях, которые несёт нам будущее. Во Франции население земледельческое, и вы имеете солидную базу определённых взглядов, которая не двигается очень-то быстро и которую не очень-то легко возбудить революционным движением. В нашей стране дело обстоит иначе. Нашу страну легче опрокинуть (is more top-heavy), чем какую бы то ни бы то другую страну в свете, и если она начнёт шататься (трещать, to rock), то крах будет здесь по указанным причинам более сильным, чем в других странах».”

Читатель видит отсюда, что г. Ллойд Джордж не только человек очень умный, но и многому научившийся от марксистов… Интересно ещё отметить следующий эпизод из дискуссии, которая состоялась после речи Ллойд Джорджа:

“«Г. Воллэс (Wallace): Я бы хотел спросить, как смотрит премьер-министр на результаты его политики в промышленных округах по отношению к промышленным рабочим, из которых очень многие являются либералами в настоящее время и от которых мы получаем так много поддержки. Не будет ли возможный результат тот, что вызовет громадное увеличение силы Рабочей партии со стороны рабочих, которые в настоящее время являются нашими искренними помощниками?

Премьер-министр: Я держусь совершенно иного взгляда. Тот факт, что либералы между собою борются, несомненно, толкает очень значительное число либералов, с отчаяния, к Рабочей партии, где вы имеете уже значительное число либералов, очень способных людей, занятых теперь дискредитированием правительства. Результат, несомненно, тот, что значительно укрепляется общественное настроение в пользу Рабочей партии. Общественное мнение поворачивает не к либералам, стоящим вне Рабочей партии, а к Рабочей партии, это показывают частичные перевыборы» “

Что из этого похоже на ситуацию в России? Где наша рабочая партия, к которой поворачивает общественное мнение? Где наши “лабуристы”, которые выступают за “коллективную собственность”, которая “в Германии называлась социализмом, а России большевизмом”? Может быть, Администрация Президента опасается роста числа голосов за КПРФ так же, как Ллойд Джордж опасался сокращения поддержки своей либеральной партии и голосования организованных рабочих за лейбористов? Мог ли Ллойд Джордж, к примеру, договариваться с лейбористами по распределению мест в конкретных округах или, к примеру, платить им из британской королевской казны за голосование за них, как это происходит в случае российской власти и КПРФ?

Ссылка на авторитет, которую активно использует РРП, не является доводом. Точно так же доводом не является неверная ссылка на авторитет, а уж тем более ссылка на свой собственный авторитет, который РРП пытается применять так часто, что становится уже смешно.

Сталинисты и СДПГ

Отдельного разбора заслуживает пассаж РРП о сталинистах, которые «порвали с тактикой Ленина, выдвинув концепцию „социал-фашизма“, что привело к расколу и последующему краху рабочего движения во всём мире». И далее:

«Прямым следствием отказа сталинистов от ленинской тактики в Германии стал приход Гитлера к власти».

Да, сталинисты совершили фатальную ошибку, объявив социал-демократию главным врагом и отказавшись от какого-либо единства действий с СДПГ против нацистов, однако автор, апеллируя к этому примеру, как и ко многим другим, рассчитывает на незнание читателя: мол, смотрите, к чему приводит отказ от работы с массовыми партиями!

Он смешивает тактику «критической поддержки» с тактикой работы с немецкой социал-демократией и выдаёт одно за другое, перечёркивая весь исторический контекст, оставляя лишь отдалённое (если не сказать, чисто формальное) сходство. Ультралевая сектантская политика сталинистов действительно сыграла на руку Гитлеру. Но при чём здесь сегодняшняя Россия? Историческую параллель тут не провести: сегодняшняя КПРФ — это не массовая СДПГ времён Веймарской республики, а РРП — не Коммунистическая партия Германии. О чём вообще разговор и к чему этот пример?

Единственное сходство здесь, пожалуй — то, что Зюганов внешне некоторым образом напоминает Эрнста Тельмана, вождя КПГ.

Вся историческая аргументация РРП рассыпается всякий раз, когда мы начинаем копать чуточку глубже. Ни в случае с британской тенденцией “Милитант” и Тедом Гранатом, ни в случае с тактикой КПГ мы не имеем дело ни с чем, кроме собственной интерпретации положений марксистской тактики. С этим всё ясно, но уже пора перейти от исторических аналогий туда, где у РРП гораздо меньше шансов на манипуляцию.

КПРФ и СВО

РРП посвящает Z-операции небольшую главу, но именно эта глава вызывает наибольшее количество вопросов. Цитируем:

«С объявлением начала СВО, РРП заняла открытую принципиальную позицию интернационалистов. За что фактически была исключена бюрократами из протестного штаба КПРФ. Консервативное руководство КПРФ, её правое крыло, пытались дистанцироваться от неподконтрольных…»

Обратим внимание на одну любопытную фразу — о «правом крыле» руководства КПРФ. Если есть «правое крыло», то, по логике, должно быть и «левое». Иначе зачем это разделение? Автор, видимо, надеется, что читатель сам додумает, какие альтернативные силы скрываются за этим ярлыком. Но давайте посмотрим фактам в глаза и зададим простые вопросы. Кто эти люди? Где они?

Нам, конечно, ответят: под «левым крылом» имеется в виду низовой актив КПРФ. Хорошо. Но любая реальная политическая сила всегда имеет своих лидеров. Пусть назовут лидеров этого «левого крыла». Кто они? Депутаты, которые открыто выступают против линии партии? Активисты, организующие сопротивление внутри партии? Люди, за которыми идут тысячи? Да, конечно, были отдельные депутаты, но тот, кто мыслит масштабами отдельных депутатов в оценке политической силы, неизбежно окажется неспособен увидеть картину целиком.

Предположим, нам назовут неких лидеров этого левого крыла. Какова их судьба? Сколько людей реально выступают за своих лидеров? Могут ли эти лидеры оказать влияние на партию, если не способны защитить даже самих себя в борьбе с «правым крылом», которое на деле является не отдельным крылом, а самой бюрократической системой КПРФ, у которой хватило сил без всякого ущерба для себя подавить “левые тенденции”? Далее РРП пишет, что позиция КПРФ по СВО спровоцировала критику: одни вышли или были исключены, другие формально поддержали позицию, скрыв истинные взгляды.

КТО КУДА УШЁЛ И КТО КУДА ПРИШЁЛ?

Остановимся здесь и подумаем вот о чём. Если всех смелых выгнали, а остальные предпочли открыто не высказывать своих позиций — кто же тогда остался в КПРФ? Кого в таком случае «критически поддерживать»? Бюрократов, проголосовавших за изгнание своих же товарищей по партии?

Автор сам себе противоречит. С одной стороны, он гордится: «Только наша партия смогла пополнить ряды вышедшими из КПРФ и ЛКСМ активистами». То есть лучшие, самые смелые и принципиальные ушли из партии (допустим, действительно к РРП). Значит, в КПРФ остались худшие, или, во всяком случае, не лучшие.

После прочтения этого возникают два вопроса.

Первый: за что же тогда «критически поддерживать» партию, из которой ушли все, кто чего-то стоил?

Второй: если к вам перетекли лучшие кадры, ушедшие из КПРФ и ЛКСМ, почему бы не отказаться от тактики поддержки КПРФ? Зачем она остаётся в силе?

Но главное, о чём не пишет автор, — это откровенная, неприкрытая, публичная позиция лидеров КПРФ и их откровенное лицемерие. Об этом мы писали в нашей публикации «Почему нельзя голосовать за КПРФ?». Но для тех, кто ранее не читал нас, или уже забыл это, мы напомним.

Что сказала КПРФ 24 февраля 2022 года?

В день начала СВО Зюганов выступил с чётким заявлением, в котором не только согласился с решением президента, но и объяснил, что партия «понимает его решение, которое, прежде всего, направлено на обеспечение безопасности и установление мира на украинской земле и в Донбассе». Причиной происходящего Зюганов назвал США, которые «всё сделали для развращения нашей общей советской родины», а Украину — «фитилём», который Запад хотел поджечь, чтобы убрать Россию с мировой арены.

Уже 26 февраля он в эфире федерального телеканала заявил: «Войну надо останавливать на первой стадии, особенно когда касается фашистов, нацистов и бандеровцев». Партия с самого начала встала на сторону поддержки Z-операции, вычистив пацифистов из своих рядов.

Отношение КПРФ к частичной мобилизации в 2022

КПРФ поддержала и частичную мобилизацию. 21 сентября 2022 года Зюганов назвал её «шагом вперёд с точки зрения нормализации ситуации на фронте борьбы против фашизма, нацизма, бандеровщины и натовской агрессии, которые обрушились на Русский Мир». Он заявил, что каждый раз, выступая с трибуны Думы, говорил о необходимости мобилизации. Поддержка была полной и безоговорочной.

Статья о дискредитации ВС РФ

Мы не поскупимся на то, чтобы выделить под эту поправку отдельную главу, потому что из-за неё сидят сотни политических активистов, а те, кто находится на свободе, вынуждены использовать эвфемизмы и умолчания, чтобы хоть как-то описывать происходящее. И здесь КПРФ откровенно врёт своим избирателям и всем, кто её слышит. Начнём с показаний самой КПРФ.

Идём на сайт Тверского отделения КПРФ. Депутат Юрий Синельщиков (один из толкачей разработки и принятия ст. 282 УК РФ) заявляет, что «закон о наказании за дискредитацию государственных органов принимался с грубыми нарушениями Конституции и регламента Госдумы». Там же он жалуется, что печально, что указанные нормы предлагается рассмотреть с грубым нарушением существующего законотворческого процесса, и что эти законопроекты не проходили первого чтения, а были «прицепом» включены в законопроект, посвящённый ответственности за повреждение лесных насаждений.

«Фракция КПРФ поддерживать эти нововведения в закон не будет», — заявляет Синельщиков. — «Призываем не поддерживать и других депутатов».

Санкт-Петербургское отделение КПРФ. Та же речь, те же формулировки. Депутат разъясняет, что теперь будут недопустимы рассуждения о недостатках помощи ДНР и ЛНР, об экономическом ущербе, о неэффективности членства в ВТО, о просчётах российской разведки на Украине. И снова: «Фракция КПРФ поддерживать эти нововведения в закон не будет».

Астраханское отделение. Тот же текст, тот же Синельщиков, те же жалобы на то, что поправки были внесены с нарушениями, и тот же призыв: фракция не поддержит, призываем и других не поддерживать.

Мы могли бы пройтись по всем региональным сайтам КПРФ — Рязанскому, Кировскому, Севастопольскому — и везде увидели бы одно и то же.

Единый, отрепетированный, шаблонный текст. КПРФ хочет, чтобы вы поверили: «Мы против. Это не мы. Это их закон».

А теперь давайте проведём собственное небольшое расследование. Номер того самого законопроекта — 464757-7 «О внесении изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации». А вот соседний, административный, — 1197680-7. Именно их Госдума приняла 4 марта 2022 года. Открываем стенограммы этих двух заседаний; интересует нас третье, т.е. окончательное, чтение.

Сначала законопроект 464757-7.

Третье чтение:

40 членов КПРФ голосует «За», 17 – не голосует. Закон принят.

В тот же день рассматривался и другой законопроект.

Перейдём к административному брату этого закона – законопроекту 1197680-7 «О внесении изменений в Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях" (об установлении административной ответственности за совершение в интересах юридического лица сделок или финансовых операций с имуществом, полученным преступным путём, а также за публичные действия, направленные на дискредитацию использования Вооруженных Сил Российской Федерации, и за призывы к введению мер ограничительного характера в отношении Российской Федерации)».

Переходим к третьему чтению:

Куда же делось то самое «не поддерживаем!», о котором так громко вещали региональные сайты? Синельщиков гневно разоблачал нарушения, но подавляющее большинство его фракции проголосовало в поддержку, а оставшиеся трусливо не нажали кнопку.

А что потом? Потом этот закон начал работать. Законы, принятые при единогласной поддержке КПРФ, стали дубиной, которой власть била в том числе и по самим коммунистам.

Это циничный, гадостный, подлый обман избирателей. Они отдали свои голоса за партию «против режима», а партия тем временем сама этот режим и укрепляла.

Лицемерие КПРФ и поддержка блокировок

Как мы все знаем и помним, когда речь заходит о «борьбе за права граждан», КПРФ любит громко заявлять о своей принципиальной позиции. Из недавнего: депутат Денис Парфёнов в феврале 2026 года клялся:

«Мы выступаем категорически против тотальной зачистки информационного пространства от неугодной для правящего класса информации!»

и обещал голосовать «против» любых «Антифрод»-мер в сети. Красиво. Вот только слова — это одно, а реальные голосования в Думе — совсем другое.

Давайте и здесь проведём расследование по следам некоторых наших публикаций и посмотрим, как та самая «критическая поддержка» выглядит на деле.

9 июня 2026 года Госдума приняла во втором и третьем чтениях законопроект № 1110676-8, вводящий административную ответственность за нарушение правил авторизации пользователей на российских интернет-ресурсах. В третьем чтении 49 из 56 депутатов фракции КПРФ отдали голоса «ЗА».

В тот же день, 9 июня 2026 года, Госдума приняла закон о создании единой базы данных IMEI-кодов мобильных устройств. Теперь с 2028 года в российских сетях смогут работать только официально зарегистрированные устройства. Все остальные превратятся в «кирпичи». Результат голосования КПРФ по этому законопроекту таков: сдали первое и второе чтения (попросту не голосовали), а в третьем чтении 49 из 56 депутатов нажали «ЗА». Опять.

Закон № 1069501-8, также известный как закон об отключении связи по требованию ФСБ, освобождает мобильных операторов от ответственности, когда связь прерывается по требованию спецслужб «в целях защиты от угроз безопасности». Иными словами, ФСБ получает право отключать граждан от связи без суда и без объяснений. И что же мы видим в третьем чтении? 54 из 56 депутатов КПРФ голосуют «ЗА». Вся фракция, кроме пары отсутствовавших, сказала этому драконовскому закону твёрдое «Да».

Стоит ли продолжать? Можно, но, по нашему мнению, не нужно. И ведь так происходит из года в год, без какого-либо ощутимого сопротивления внутри партии. Зюганов, Афонин, Новиков, Кашин — в общем, вся верхушка КПРФ последовательно и публично поддерживала империалистическую политику, а за ними шли все остальные функционеры.

Но даже если закрыть глаза на все выкрутасы руководства КПРФ, автор всё ещё не берётся объяснить, почему тактика «критической поддержки» КПРФ не поменялась после начала СВО. СВО — это не рядовое событие, а рубеж, который для любой левой организации стал моментом истины: либо ты с интернационализмом, либо с социал-шовинизмом. Империалистический конфликт — главный политический вопрос современных условий, в которых ведётся борьба.

Тактика РРП осталась той же. КПРФ, поддержавшая Z-операцию и легимитизирующая её, проголосовавшая за мобилизацию и репрессии, по-прежнему называется «массовой рабочей организацией», которую нужно «критически поддерживать».

Что можно считать провалом тактики «критической поддержки»?

Здесь возникает ещё один вопрос, ответа на который РРП старательно избегает.

Если поддержка КПРФ на выборах — это всегда хорошо, потому что это поддержка «левого знамени», то никакого провала быть не может в принципе. Даже если КПРФ проголосует за новую волну мобилизации, поддержит снос памятников Ленину или превратится в филиал «Единой России», РРП всё равно сможет сказать: «Мы же предупреждали, мы критикуем руководство, но знамя-то левое!»

Это весьма удобная позиция. Она не предполагает политической ответственности, и РРП ни разу не взяла на себя ответственности, например, за Матвеева, за Останину, за Зю, Мельникова, Кашина, Коломийцева, Новикова и много кого ещё. Провал тактики можно объявить чем угодно, но только не собственной ошибочной линией.

Если товарищи из РРП не хотят или не могут сформулировать критерии провала, то мы им поможем. Провал тактики «критической поддержки» — это когда:

• партия, которую вы поддерживаете, не становится левее, а остаётся на тех же позициях или правеет;
• она не приближается к разрыву с системой, а наоборот, врастает в неё всё глубже;
• голоса критики с успехом подавляются внутри партии, а аппарат продолжает делать то, что делал;
• рабочие, которые приходят в КПРФ, получают социал-шовинистическую накачку от тех, кого партия не репрессировала.

И по всем этим критериям тактика провалилась.

Критическая поддержка на бумаге и в буднях

Отложим критикуемую статью и возьмём другую статью РРП — «Красное и белое», написанную коллективом авторов. Она посвящена уже ранее затронутому круглому столу, который организовал депутат от КПРФ господин Матвеев. Напомним, что за этим столом откровенные националисты сидели бок о бок с представителями КПРФ и бичевали трудовых мигрантов (одна из инициатив со стороны Матвеева — это «ценз осёдлости»; суть её в том, чтобы разделить людей на «правильных» и «неправильных» в зависимости от срока проживания в стране; Матвеев открыто заявляет, что для получения льгот, права на оружие или работы в госструктурах мигрант должен прожить в России не менее 10 лет, а для получения материнского капитала Матвеев требует учитывать «ценз осёдлости родителей», чтобы «отсечь вчерашних мигрантов»).

Казалось бы, вот он, момент, когда «критическая поддержка» должна проявить себя во всей полноте. Ведь Матвеев — не абстрактный пунктик программы, а конкретный депутат, организующий официальное мероприятие фракции, которое руководство КПРФ покрывает. Здесь и проверяется, чего стоит критика оппортунизма и бюрократизма на деле.

Читаем статью. Что мы видим? Перед нами текст, который можно назвать скорее вылизанным, нежели принципиальным. Да, авторы признают, что КПРФ якшается с националистами. Но что следует за этим признанием? Вот такой риторический вопрос:

«Какие выгоды надеется получить КПРФ от совместной работы с этакими „друзьями народа“ — остаётся тайной.»

«Остаётся тайной»? Товарищи из РРП, которых «критическая поддержка» вынуждает быть осторожными, на самом деле прекрасно понимают, в чём здесь выгода. Это циничный политический расчёт: собрать голоса на волне националистической истерии, прикрываясь красным флагом. Условно говоря, руководство КПРФ рассчитывает на голоса «критической поддержки» не только со стороны РРП, но и со стороны «Русской общины».

Дальше — ещё один пассаж из той же статьи:

«В условиях тотальных блокировок […] КПРФ могла бы бить в цель, аккумулируя народный гнев и отвечая на действительно имеющийся запрос, но вместо этого тратит время на общение с правыми.»

То есть, по версии РРП, КПРФ всего лишь «тратит время». Не предаёт интересы рабочих, не легитимизирует черносотенцев, а всего лишь «тратит время». Это ли та самая критика оппортунизма, которая, по замыслу авторов, должна звучать «перед рабочими массами»? С такой деликатностью никого не разоблачишь и не предостережёшь.

Обратим внимание на ещё одну деталь. В статье РРП нет фамилий кроме Локтя. Нет Матвеева. Нет других депутатов КПРФ — Обухова, Парфёнова, Коломойцева, — которые сидели за одним столом с националистами и вели тот самый «конструктивный диалог с патриотическими силами».

Почему так происходит? Ответ на поверхности. Назвать имя — значит перейти от абстрактной критики «бюрократизма» к конкретному обвинению конкретных людей. Это будет уже не «критическая поддержка», а конфликт. И тогда неизбежно встаёт неудобный вопрос: как можно призывать голосовать за партию, которая инициирует и укрывает подобные мероприятия?

РРП заявляет, что их «критическая поддержка» — это критика оппортунизма и ревизионизма в КПРФ. Но оппортунизм и ревизионизм — не абстракция. Это конкретные течения, у которых есть конкретные лидеры. У этих лидеров есть фамилии. И эти фамилии обязательно будут стоять в топе федерального списка КПРФ на предстоящих выборах. За этот список РРП и агитирует.

Простая, но принципиальная фраза: «Остерегайтесь господина Матвеева — он разжигает ненависть и предаёт рабочие интересы» — так и не появилась, и вряд ли появится. Потому что для РРП важнее сохранить рабочие отношения с… А с кем?

Если РРП боится, что их связи оборвутся только из-за критики неприкрытого врага рабочего класса, то не являются ли эти связи обременительными? Что это за политические отношения, в которых критиковать оппортунизм и ревизионизм можно, но нельзя назвать имена ревизионистов и оппортунистов, а иногда даже откровенных фашистов? По вопросам критики оппортунизма и ревизионизма мы неизбежно столкнёмся в сочинениях классиков с ворохом фамилий конкретных политических деятелей. Ленин, который говорит о "лабуристах" всегда точен в том кого он имеет ввиду. Тед Грант, к слову, который всегда был в высшей степени корректен с к своим оппонентам по социалистическому лагерю тем не менее не стеснялся называть правого лидера лейбористов Тони Блэра «ублюдком». У оппортунистов есть имена, и их надо назвать. Если для того, чтобы поддерживать контакты с «хорошими депутатами», нужно закрывать глаза на «плохих» и на партийную машину, которая их покрывает, — то зачем нужна поддержка КПРФ как «левого знамени»?

Если РРП не может потребовать публичного осуждения депутата, который организует площадку для националистов, — не является ли это ещё одним критерием провала тактики «критической поддержки»? Ведь одна из заявленных целей этой тактики — именно давление на оппортунистическое руководство через критику и работу в низах. Но если даже в столь вопиющем случае это давление не срабатывает, если РРП вынуждена молчать или отделываться общими фразами — значит, механизм не работает. Значит, «критическая поддержка» на деле оборачивается не рычагом влияния, а кляпом, который не даёт сказать правду.

И это всего лишь один круглый стол Матвеева! О скольких ещё подобных мероприятиях РРП умолчала?

А затем мы подходим к чрезвычайно забавному месту в статье РРП. Авторы пишут:

«Не стоит забывать, что в сталинистской (по форме, но социал-демократической по сути) КПРФ уставом запрещены фракции, что значительно затрудняет вести свободную открытую критику и агитацию за РРП будучи в её рядах. А если критика невозможна, то невозможна и тактика критической поддержки.»

Зачем автор решил написать эти строки? Неужели нас водят за нос? Это же утверждение, которое повисает в воздухе и разбивает всю его предшествующую аргументацию, поскольку автор приводит примеры борьбы РРП, но даже не удосуживается показать, как РРП критикует КПРФ.

Если в КПРФ запрещены фракции, если свободная открытая критика невозможна, то, по признанию автора, «критическая поддержка» неосуществима. Зачем же были написаны предыдущие восемь глав, где РРП так старательно лелеяла и обосновывала свою тактику?

Оговорились? Скорее, сами заблудились в трёх соснах.

Является ли история РРП доказательством успешности тактики «критической поддержки»?

Мы подошли к самому, пожалуй, болезненному для РРП вопросу, который мы уже частично затронули выше.

Итак, если тактика «критической поддержки» КПРФ столь эффективна, организация должна была бы расти и укрепляться. Однако всякому, кто знаком с РРП, известно: состав не только организации, но и её руководства меняется примерно на 60–80% каждые несколько лет. О какой преемственности можно говорить при такой текучке?

Но это всё, конечно, происки врагов РРП, поэтому мы обратимся к тому, что пишут сами авторы РРП. В главе про СВО они с гордостью сообщают, что их ряды пополнились активистами, вышедшими из КПРФ и ЛКСМ. Казалось бы, успех. Но буквально через несколько абзацев читаем:

«Абсолютно всех левых […] затронул серьёзный отток кадров. […] от партии откололось две крайности „теоретиков“ и „практиков“. В 2025 году […] осталось три работоспособных отделения: Московское, Ленинградское и Ростовско-Азовское…»

Осталось три работоспособных отделения. И куда же делись те самые протестные активисты, которые в таком количестве перетекли в РРП из КПРФ?

История РРП, описанная ею же, скорее опровергает успешность тактики, чем подтверждает. Если бы «критическая поддержка» работала, организация не съёживалась бы до трёх региональных ячеек.

Далее РРП пишет:

«Благодаря тактике критической поддержки КПРФ у РРП в том же году открылись партийные отделения в Саратове и Сыктывкаре — то есть в регионах с наиболее радикальными по меркам КПРФ отделениями и лицами партии (в Саратове это Александр Анидалов и Николай Бондаренко, а в Сыктывкаре депутат Государственной Думы — Олег Михайлов).»

Отлично! Только если посмотреть фотоотчёты по этих отделениям (например), то мы увидим, по большей части, что когда дело доходит до взаимодействия с КПРФ, РРП полностью в ней растворяется. Вот питерский отчёт, на котором мы видим только КПРФ.

Нам могут возразить: «Это просто неудачные отчёты, не показатель». Хорошо, поверим на слово. Но систематический характер этих «неудач» вызывает вопросы.

РРП настаивает, что нужно поддерживать «любого» кандидата от КПРФ, потому что важно «знамя», а не личности. Хорошо, снова делаем уступку в её же риторике. Готова ли РРП взять на себя ответственность за продвижение «плохих» депутатов — тех, кто голосует за репрессии, организует круглые столы с националистами, разжигает ненависть и поддерживает Z-операцию? Готова ли РРП уже сейчас взять ответственность за всё, о чём мы писали в пункте «КПРФ и СВО»? Ведь голос за партийный список идёт всем, включая тех, кого сами авторы называют «откровенными врагами рабочего класса». Готовы ли вы объяснить рабочим: «Мы поддержали этого депутата, он оказался негодяем, но мы не могли иначе — важно знамя»?

Но почему РРП может делать это так легко? Потому что их узкий локальный опыт транслируется на всю страну. В Москве и регионах уровень активности КПРФ разный, а значит, тактика не может быть единой. То, что (казалось бы) работало в столице, вряд ли применимо в Саратове, Мордовии, Орле, Хакасии, Ульяновске, Новгороде, Калининграде, Тольятти или Ростове.

И ещё один вопрос: какие механизмы контроля за депутатами (кроме Михайлова и кандидата Воробьева) есть у РРП? Готова ли партия нести ответственность за позицию фракции КПРФ в следующем созыве?

Но, может быть, «критическая поддержка» — это сознательная пропагандистская примитивизация, рассчитанная на то, чтобы рабочим было проще, а «сами-то мы знаем»? Если так, то это уже не марксизм, а манипуляция, которая рано или поздно подорвёт доверие к тем, кто её практикует.

Локальные достижения прошлых лет не могут служить оправданием тактики, которая не выдерживает проверки ни теорией, ни практикой. И если РРП уклоняется от ответственности, ссылаясь на «объективные условия» или «спад движения», это лишь подтверждает: «критическая поддержка» — удобный способ не иметь конкретных обязательств перед теми, кто идёт за вами.

Что же такое КПРФ?

РРП даёт такое определение (удобно давать определения без анализа и доказательств):

«КПРФ — традиционная массовая организация рабочего класса в РФ, представленная в буржуазном парламенте, руководство которой захвачено оппортунистами на фоне пассивности трудящихся масс».

Мы же дадим КПРФ более ёмкое определение: КПРФ – это традиционно бюрократическая, не такая уж и массовая партия системной оппозиции, отвлекающая протестно настроенный электорат, представленная в буржуазном парламенте, руководство которой принадлежит аппаратным функционерам-оппортунистам.

Узнаваема ли КПРФ? Да, узнаваема. Но это делает её не традиционно массовой, а просто партией «на слуху». Не нужно этой терминологической эквилибристики.

Является ли КПРФ традиционной? Да, но традиционно бюрократической партией, поскольку с самого начала её опорой была именно партийная бюрократия, а не рабочие организации. И даже там, где нам укажут на эти организации, мы увидим, что они в итоге просто-напросто вросли в аппарат КПРФ.

Является ли КПРФ массовой? По заявленной численности – да, электорально, как мы выяснили ранее – уже нет.

Автор пишет:

«Ключевое отличие этих близких по смыслу понятий состоит в том, что когда мы говорим о «традиционной организации рабочего класса», то имеем в виду прежде всего фактор узнаваемости организации в рабочей среде».

Опять же, как мы выяснили, узнаваемость КПРФ хороша, но поддерживать её хотят всё меньше и меньше людей.

Далее автор, пытаясь разобраться в своей же терминологии, пишет:

«Руководство которой захвачено оппортунистами из-за пассивности трудящихся масс» — руководство КПРФ состоит из буржуазных, наиболее правых элементов партийной бюрократии. Такое положение дел в организации — прямое следствие пассивности рабочего движения в РФ».

И это тоже интересный момент, который показывает, что автор не следит за своей аргументацией. Получается, что, раскладывая всё по полочкам, он сам себя загоняет в угол. Призыв к протестному голосованию за КПРФ вдруг сочетается с признанием, что голос протеста, по сути, уходит этим самым правым элементам в партии. И ничто этому не может помешать, потому что массы, по его же словам, пассивны. Так за кого голосовать, товарищи из РРП? Если руководство — оппортунисты, а массы не влияют на партию, то ваш голос идёт прямиком в поддержку тех самых «правых элементов», которых вы якобы критикуете.

«Тактический вывод: подлинным марксистам нужно бороться не с КПРФ, а с правящим классом, поддерживая политически активных рабочих в рядах КПРФ, их требования и прогрессивные пункты программы КПРФ, критикуя руководство КПРФ за оппортунизм, ревизионизм, бюрократизм, социал-шовинизм, буржуазный патриотизм, за отказ от борьбы, разоблачая те позиции руководства КПРФ, которые не выражают интересов рабочего класса.»

А зачем для этого нужна критическая поддержка? В каком виде осуществляется критика КПРФ с указанием адресатов? Где РРП публично разоблачала позиции руководства КПРФ? И прочие вопросы, на которые мы так и не получили ответа.

Итак, что мы имеем в итоге:

• Ложное понимание того, что такое КПРФ;
• Ложно убеждение в том, что голосование за КПРФ автоматически означает полевение масс;
• Прикрытие тактики неверными ссылками на авторитеты и неверными историческими аналогиями;
• Игнорирование идеологической повестки, которую толкает КПРФ;
• Игнорирование соотношения сил внутри партии.

Иначе говоря, вся эта публикация — результат игнорирования РРП критики и серьёзных вопросов как к тактике, так и к КПРФ в целом. Всё это в конечном итоге необходимо было собрать в одну огромную статью.

Что делать?

Нашу тактику называли чрезмерно сложной, с большим количеством условий, и говорили, что люди её просто не поймут. Но ведь не мы задали себе эти сложные условия. Их задала объективная реальность — авторитарное полицейское государство с “управляемой демократией”, “системной оппозицией” и слабым рабочим движением. Вести пролетарскую политику в таких условиях означает неизбежно усложнять свою тактику. Простых рецептов в такой ситуации нет.

КПРФ как партию поддерживать нельзя, но можно и нужно пользоваться теми возможностями, которые она предоставляет, тем более, что эти возможности — одни из немногих легальных способов борьбы на выборах.

КПРФ даёт легальную платформу: школы наблюдателей, встречи кандидатов с избирателями, митинги, доступ к людям, которые ещё не ушли в апатию и готовы слушать левую агитацию. Это инструменты, которыми нужно пользоваться, не вступая в партию, не агитируя за её список и не закрывая глаза на её деятельность. Нужно работать с отдельными депутатами от КПРФ, пользоваться тем, что даёт их положение. При этом важно понимать: не низовой актив определяет, выживет или умрёт КПРФ, а Администрация президента. Пока есть возможность — надо работать. Но это лишь один из компонентов нашей тактики.

Хороший депутат, тем более из рабочих, — это не просто мандат, а возможность через него расширять поле пропаганды, выходить на трудовые коллективы, подавать депутатские запросы, освещать проблемы масс. Таких депутатов очень мало. В большинстве регионов и округов избирателю предлагают либо откровенных аппаратчиков, либо популистов, либо тех, кто просто выполняет роль статиста для кандидатов от ЕР.

Что делать в таком случае? Наша тактика строится на нескольких конкретных действиях.

Прежде всего, идите в наблюдатели. Это самый прямой способ контроля за выборами, доступный любому гражданину. Наблюдатели нужны на каждом участке. Даже если вы не поддерживаете КПРФ, вы можете записаться наблюдателем от КПРФ — они проводят обучение. Это не означает, что вы за них голосуете — вы лишь используете их ресурсы для фиксации нарушений и составления актов.

Участвуйте во встречах кандидатов с населением. Каждая такая встреча помогает разоблачать классовую сущность кандидатов и выявлять оппозиционно настроенных граждан, с которыми можно установить дальнейшую связь. Никаких провокаций — только спокойные вопросы и разъяснения.

Наша главная задача — не обеспечить Зюганову побольше денег за голоса, а воспитать сознательных рабочих, которые перестанут надеяться на партии и начнут действовать сами. Выборы — это лишь повод для действия. Гораздо важнее то, что происходит до броска бюллетеня в урну.

Что касается самих выборов, то мы придерживаемся комплексной позиции. Людям предоставят два бюллетеня — за партийный список и за конкретного кандидата в округе.

Если в вашем одномандатном округе есть оппозиционный, проверенный кандидат , голосуйте за этого кандидата, а партийный бюллетень делайте недействительным.

Если такого кандидата нет, решающим становится вопрос о принуждении, т.е. если вас гонят на выборы под угрозой — не идите, чтобы чиновники не выполнили свой план по явке. Если не гонят — идите и делайте оба бюллетеня недействительными.

Всегда игнорируйте дистанционное электронное голосование. Голосуйте только очно, только бумажным бюллетенем, желательно в третий день голосования для того, чтобы усложнить жизни фальсификаторам.

Если вы одиноки в своей местности — ищите единомышленников, объединяйтесь в группы, даже из двух-трёх человек, и начинайте действовать по этой схеме. Не ждите сигнала сверху. Не тяните до последнего. Правящий класс уже готовится к сентябрю. Наша задача — использовать эту легальную кампанию для своей агитации, для поиска своих людей, для строительства силы, которая не будет зависеть ни от каких партий-декораций.

Поэтому наша тактика и кажется сложной. Она требует умения одновременно: критиковать КПРФ, использовать её ресурсы, работать с отдельными депутатами, агитировать против партийного списка, готовить наблюдателей, просвещать рабочих, строить независимые структуры. Это трудно и не укладывается в лозунг «голосуй за КПРФ» или «бойкотируй выборы», но другого пути в условиях, когда все партии — часть системы, просто нет.

Кто ищет простых ответов — тот ошибается. Вопросы, стоящие перед рабочим движением, никогда не были просты. Но именно в этой сложности и кроется наша сила, ведь мы учим людей думать самостоятельно и принимать решения, а не следовать готовым рецептам в день выборов, и граждане с проснувшимся политическим сознанием — единственные, кто действительно могут изменить ситуацию в долгосрочной перспективе.

Присоединяйтесь к Социалистической рабочей партии через бот в описании!

@AgitKom

Америка подарила всему миру огромное количество поп-феноменов - от песен The Doors и Арианы Гранде до фильмов Кубрика и картин Энди Уорхола, но с чем ей точно не везёт, так это с поэтами. Да, определённо многие знают Уитмена и Дикинсон, наиболее сентиментальные вспомнят Сильвию Плат, а наиболее поэтичные и модернистские – Роберта Фроста и Эзру Паунд. Фроста 31 (!) раз номинировали на Нобелевскую, но так и не дали (зато Пулитцера аж 4 раза вручили), Паунда загнобили за откровенное пособничество фашистам (и тоже 16 раз номинировали на Нобелевскую), Сильвия Плат покончила с собой: как видим, ситуация не особо обнадёживающая. Однако наш сегодняшний герой – один из немногих, кто покорил мир и за Атлантикой.

Ирвина Аллена Гинзберга достаточно тяжело классифицировать как определённого исторического деятеля – он был в первую очередь поэтом, но также занимался политикой, эссеистикой, фотографией, музыкой, буддизмом, преподаванием, гражданским активизмом. Идея-фикс Гинзберга, да и всех битников в целом – важность преломления объективного момента через призму самого себя, через внутренний протест и внешние несогласие.
Гинзберг родился 3 июня 1926 г. в еврейской семье. Родители, как и их сын, были людьми интересными, что сильно сказалось на творчестве Аллена. Луис был преподавателем и поэтом (сын пойдёт по стопам отца), а Наоми придерживалась ортодоксальных советофильских марксистских взглядов, но при этом страдала тяжёлыми психическими заболеваниями. Она водила детей (с братом Юджином) на партсобрания Компартии, читала им перед сном книги о борьбе рабочих и той нищете, в которой они существовали. Гинзберг закончил школу на своей родине, в Нью-Джерси, после чего поступил в Колумбийский университет. Стихи юный поэт начал писать ещё со школы, но главные работы были написаны им уже после формирования “бит-движения”.

Сам Гинзберг с раздражением говорил о битниках – да, говорили о чём-то, писали книги, но пути у них всех, по его мнению, были абсолютно разными. Гинзберг сам был против любых классификаций, он хотел вырваться из общего литературного потока, не любил ортодоксальных политиков и вообще что-либо постоянное. Но вернёмся сначала к битникам.
Послевоенная Америка, как вам известно, была на коне. Она победила во Второй Мировой и навязала Европе знаменитый план Маршалла. Тут же зародился рок’н’ролл, знаменитый фаст-фуд и телевидение в современном понимании; свою силу на международном уровне получала “американская мечта”. Однако, несмотря на перечисленные особенности, реальность была далека от идеала – рабочие за границами крупных городов живут в бараках, по всей стране действуют различные сегрегационные законы о расовом, гендерном и сексуальном неравенстве. Обычные люди искали цель, которая могла бы оправдать работу в не самых лучших условиях, жизнь в бараках, полицейский произвол и дорогостоящую медицину.

Битники всегда заявляли, что у них нет источников вдохновения, единой философии и идеи. Это, конечно, не совсем так. Разумеется, вдохновителями будут люди и явления, которые жили до самих битников, либо заставшие их уже в преклонном возрасте. Поскольку объект нашего исследования относится к американской культуре, то образцами были ключевые творцы страны янки и, в первую очередь, великий поэт и писатель Уолт Уитмен. Гинзберг обожал отца американской словесности с самого детства, заучивал его стихи в старших классах, а позднее делал отсылки на его строчки уже в своих произведениях. Определённое влияние на молодых битников оказали представители так называемой “маргинальной литературы”: Артюр Рембо, Генри Миллер, Луи Фердинанд Селин и другие. Автоматию письма битники позаимствовали у коллег с другого континента – у европейских сюрреалистов. Битники, как считал и сам Гинзберг, стали некой связующей нитью между, с одной стороны, движением хобо и хипстеров 40-х (которых не стоит путать с современными представителями “креативного класса”, которые покупают кофе за оверпрайс и работают в крупных корпорациях), и, с другой, хиппи бурных 60-х.

Интересная ситуация наблюдается и в области борьбы умов и идей. Как мы уже указывали выше, битников тяжело объединить в одно конкретное литературное направление, но всё же общие точки соприкосновения у них обнаружить возможно. Ключевая идея бит-поколения: бунт против конформистской Америки во всех её проявлениях. Та самая “обывательская жизнь типичного белого северянина” им противела в высшей мере, отсюда вытекает и стиль их жизни – долго не задерживаться на работе (во всех смыслах), постоянно сменять место жительства, стараться внести максимальную неожиданность в свою жизнь (отсюда, например, и особенности письма; вспомните тот же “Naked Lunch” Берроуза, читать который тяжело ввиду обрывистости письма и неожиданных лексических поворотов). Сама работа считается ими атавизмом и ненужным времяпрепровождением (с ними, мы думаем, согласился бы Дэвид Грэбер); из-за наличия 330 рабочего года, в те самые 30 дней отпуска никто не отдыхает, а имитирует отдых. Задумайтесь, сколько длится ваша работа? Наверняка вы ответите «8 часов», и с этим тяжело будет спорить, однако посудите сами – вы должны до этой работы добраться, вы должны приготовить обед, вы будете перед и после нее продолжать грузить себя руминацией по поводу и без. Восхваление этой самой бредовой работы, пуританских нравов, лицемерия общества и государства (перечитайте ещё раз эпилог) битники отказывались принимать, что стало одним из центральных стержней движения.

Бороться с этим раскладом битники предлагали (и практиковали) через субъективную критику реальности (как в знаменитом летовском “Государстве”). Они вели себя вызывающе, прожигали жизнь в бродяжничестве… и постоянно читали. Одной из центральных тем, которую мы, к сожалению, не можем в полной мере раскрыть здесь в связи с законодательством РФ, занимающих битников, являются средства, изменяющие сознание. Большую роль в становлении философии поколения сыграла, безусловна, огромная мода на буддизм. Гинзберг лично знакомится с Дайсэцу Судзуки, который как никто другой внёс огромный вклад в популяризацию дзен-буддийской культуры в США. После этого Аллен отправляется в начале 60-х в путешествие по Индии, итогом которого станет замечательная книги “Индийские дневники”, которая отлично проливает свет на тесные связи битничества и дзен-буддизма.

Как вы могли догадаться, чёткой политической линии у битников не было. Их учителей также нельзя назвать единой политической силой – варьировались они от разной степени левизны (условной) как Уитмен и Миллер, до самых крайних форм фашизма – Селин и Паунд. Самой real politics как таковой они занимались в разной степени, и больше всех, пожалуй, интересовала она именно Гинзберга. Поскольку 2 из 3 основателей бит-движения (Гинзберг и Берроуз) всю жизнь были открытыми геями, глобальное место в их творчестве занимало самопонимание и сексуальная раскрепощённость (за что, к слову, его легендарная поэма “Вопль” была запрещена в угоду закону “о содомии”).

Всю свою жизнь Гинзберг придерживался левых взглядов; сказались ли на политических взглядах его марксистский детский бэкграунд, его ориентация или в целом политическая обстановка 50-60х годов, сказать тяжело. Он всегда поднимал в своих речах, стихах и поэмах темы свободы слова и личности, борьбы за права рабочих, сексуальных и национальных меньшинств. После начала Вьетнамской войны он стал особенно яростно клеймить своё государство; для него оно навсегда осталось мировым рабовладельцем и империалистом, что нашло отражение в его творчестве (“Баллада о скелетах”, “Вопль”). Интересны и нетипичны были его отношения с коммунизмом. Как мы уже несколько раз упоминали, вырос будущий гений в семье с конкретным политическим уклоном. Гинзберг никогда не был членом никакой политической партии, хотя (исходя из его слов, дневников и мемуаров) возможно и был марксистом, но марксистом марксизма, который существовал только у него в голове (схожие отношения мы можем наблюдать и у Леннона). На протяжении 60-х годов, помимо Индии, Аллен успел посетить несколько деформированных рабочих государств – с Кубы его депортировали в связи с преследованием квир-персон (хотя сам Гинзберг всегда восхвалял Фиделя Кастро и восхищался им), а вот в Чехословакии на первых этапах приняли достаточно тепло, однако потом арестовали и депортировали из-за одной запрещённой травы. На почве политических взглядов и отношения к искусству он несколько раз сближался с знаменитыми музыкантами, такими как Боб Дилан, Патти Смит и Фил Оукс. Апогеем его музыкальной деятельности стали альбом «Songs of Innocence and Experience» и песня "The Ballad of the Skeletons", написанная в соавторстве с Полом Маккартни.

Жизнь и судьба Аллена Гинзберга в очередной раз ставит перед нами важный и сложный вопрос – вопрос взаимодействия культурной части общества и компартии. Как нам многократно показывала история, партийная дисциплина претит бОльшей части интеллигенции. Одной из ключевых характеристик интеллигенции как социальной группы является наличие устойчивого личного мнения, с которым окружающим в той или иной степени приходится считаться. Гинзберг как-то написал “It occurs to me that I am America”, ни в коем случае не претендуя на звание голоса целой и такой разнообразной страны. Его мысль была скорее в том, что поэт, как и любой другой человек искусства, наиболее тонко и сильно чувствует колебания общества. Он ненавидел капитализм за агрессию и неравенство, но был в корне не согласен с репрессивным характером соцстран XX века. Разные политические силы каждый раз пытались перетянуть его на свою сторону, но Аллен Ирвин Гинзберг, величайший поэт и одна из самых ярких персон Соединённых Штатов 20 века, так и остался верен исключительно себе.

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА НАШ TELEGRAM: t.me/praxis_doc

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ НАШЕЙ ПАРТИИ: t.me/Militant_swp

Вопрос о том, ошибся ли Маркс в оценке капитализма, всегда будет иметь место, пока ещё существует капиталистический строй. Часто стремление ответить на этот вопрос упирается в две крайности. Одна крайность сознательно перевирает Маркса так, чтобы, используя собственную трактовку, можно было получить вывод, который очень легко разоблачить и доказать, что “Маркс - это пророк, ни одно из пророчеств которого не сбылось”. Вторая крайность исходит из лагеря догматиков внутри самого социалистического движения, которые, почерпнув крайне поверхностные знания о Марксе и марксизме, пытаются отстаивать навязанный им тезис и часто опускаются до отрицания объективных изменений общества.

Рабочий XXI века в развитых странах действительно живёт иначе, чем фабричный рабочий XIX века. У него может быть жильё в ипотеку, автомобиль, смартфон, отпуск, доступ к медицине, образование и бытовой комфорт, который в эпоху Маркса был недоступен большинству трудящихся. Поэтому нельзя просто отмахнуться и сказать, что ничего не изменилось. Изменилось многое: производительность труда, структура потребления, роль государства, уровень социальной защиты, формы занятости и сама повседневная жизнь рабочего класса.

Но из этих изменений ещё не следует, что капитализм перестал быть капитализмом, а рабочий класс перестал быть рабочим классом. Если человек не владеет средствами производства, не распоряжается общественным богатством и вынужден продавать свою рабочую силу, чтобы оплачивать жильё, еду, лечение, образование и старость, то его положение остаётся пролетарским. Поэтому, чтобы правильно понять мысль Маркса по этому поводу, спор надо начинать с одного важного уточнения; в противном случае мы рискуем попасть в положение леворадикального студенчества 60-70х годов XX века, которое поставило рабочему классу диагноз “обуржуазившегося” и принялось искать новый революционный субъект. Этим, к слову сказать, грешат и многие нынешние интеллигенты в России.

Что у Маркса означает стоимость рабочей силы?

Итак, сразу - у Маркса рабочий продаёт капиталисту не «труд», а рабочую силу, то есть способность трудиться. Труд появляется уже после сделки, в процессе производства. Поэтому выражение «цена труда» у Маркса выступает как форма видимости, то есть поверхностно кажется, будто оплачивается весь труд рабочего, но в действительности зарплата покрывает стоимость воспроизводства его рабочей силы. В «Капитале» Маркс специально разбирает превращение стоимости рабочей силы в заработную плату и показывает, как именно происходит реальное деление рабочего дня на оплаченную и неоплаченную части.

Чем же определяется стоимость рабочей силы? Избегая цитирования, которое бы усложнило этот и без того немалый текст, просто скажем, прикрепив ссылку, что она определяется так же, как стоимость всякого товара: общественно необходимым рабочим временем для её производства. Но рабочая сила - особый товар, потому что её носитель - живой человек. Его надо кормить, одевать, лечить, учить, давать восстанавливаться после труда, а также воспроизводить новое поколение работников. Поэтому «стоимость жизненных средств» - это набор средств существования, который в данном обществе считается нормальным для воспроизводства рабочего класса.

При этом, в отличие от обычных товаров, стоимость рабочей силы содержит не только физический минимум, но и исторически сложившийся уровень потребностей. Для одной страны и эпохи нормой будет одно, для другой - другое.

Собственник рабочей силы, трудившийся сегодня, должен быть в состоянии повторить завтра тот же самый процесс при прежних условиях силы и здоровья. Следовательно, сумма жизненных средств должна быть достаточна для того, чтобы поддержать трудящегося индивидуума как такового в состоянии нормальной жизнедеятельности. Сами естественные потребности, как то: пища, одежда, топливо, жилище и т. д., различны в зависимости от климатических и других природных особенностей той или другой страны. С другой стороны, размер так называемых необходимых потребностей, равно как и способы их удовлетворения, сами представляют собой продукт истории и зависят в большой мере от культурного уровня страны, между прочим в значительной степени и от того, при каких условиях, а следовательно, с какими привычками и жизненными притязаниями сформировался класс свободных рабочих. Итак, в противоположность другим товарам определение стоимости рабочей силы включает в себя исторический и моральный элемент. Однако для определённой страны и для определённого периода объём и состав необходимых для рабочего жизненных средств в среднем есть величина данная. (Ссылка)

Поэтому смартфон, общественный транспорт, образование, интернет, отпуск, холодильник, отопление, медицинская страховка могут входить в норму воспроизводства рабочей силы современного капитализма, хотя в XIX веке такой набор казался фантастикой.

Следовательно, рост уровня жизни рабочего класса сам по себе не опровергает ничего из того, что обозначил Карл Маркс. Уровень жизни меняет конкретное содержание стоимости рабочей силы. И если для современного рабочего нормальное воспроизводство требует образования, связи, транспорта, лечения, доступа к цифровой инфраструктуре и определённого бытового комфорта, капитал вынужден учитывать этот уровень потребностей.

Теперь о тенденции к обнищанию. Её нельзя понимать плоско, будто бы Маркс утверждал неизбежное постоянное падение реальной зарплаты каждого рабочего во всех странах. Так рассуждают только плохо обученные в советских ВУЗах преподаватели общественных наук, которые ныне козыряют своим знанием Маркса так, будто “ошибка” Маркса - это нечто, понятное всем, кроме студентов-марксистов. Часто, к слову сказать, студенты-марксисты, как и марксисты вообще, оказываются намного более эрудированными и сообразительными людьми, чем это кажется даже учёному мужу, правота суждений которого обеспечивается исключительно его монопольным правом говорить на лекции.

Достаточно открыть “Наёмный труд и капитал” где Карл Маркс задолго до того, как его разоблачители появились на свет, различает номинальную, реальную и относительную заработную плату. Реальная зарплата может расти, то есть рабочий может позволить себе купить больше товаров, но относительная зарплата, доля рабочего в созданном богатстве по сравнению с долей капитала, может падать. То есть рабочий живёт лучше, но капитал растёт быстрее, концентрирует собственность сильнее и получает всё большую власть над обществом.

Заработная плата, кроме того, определяется в первую очередь своим отношением к барышу, к прибыли капиталиста; это — сравнительная, относительная заработная плата.

Реальная заработная плата выражает цену труда по отношению к цене остальных товаров, относительная же заработная плата выражает ту долю вновь созданной трудом стоимости, которую получает непосредственный труд, по отношению к той доле этой стоимости, которая достается накопленному труду, капиталу.

(ссылка)

Поэтому марксову тенденцию к обнищанию нужно понимать прежде всего как относительное обнищание и как усиление зависимости труда от капитала. Рабочий может иметь больше вещей, чем его прадед, но если производительность выросла в разы, общественное богатство выросло в разы, а контроль над этим богатством сосредоточился у собственников капитала, то положение рабочего относительно капитала ухудшается, но не потому, что у него стало меньше благ, а потому, что выросла пропасть между его жизнью и той общественной силой, которую он сам помогает создавать.

По данным World Inequality Report, беднейшая половина населения мира владеет только 2% мирового богатства, тогда как верхние 10% владеют 76%.

Рабочий класс может позволить себе больше благ, чем в XIX веке, но решающая собственность, то есть капитал, земля, крупные активы, финансовые ресурсы и контроль над производством, остаётся сосредоточенной наверху.

Отсюда надо правильно читать и известную формулу из главы о всеобщем законе капиталистического накопления. Когда Маркс говорит о накоплении богатства на одном полюсе и накоплении нищеты на другом, он описывает не бытовую бедность, а весь комплекс зависимости: безработицу, резервную армию труда, давление конкуренции между рабочими, истощение, неуверенность, подчинение рабочего накоплению. Капитализм может повышать потребление части рабочих, но одновременно производить “лишних” людей, нестабильность, долговую зависимость и политическое бессилие труда перед капиталом.

Итак, выдохнем и зафиксируем - Маркс не строил теорию на обязательной вечной нищете рабочего в бытовом смысле. Это миф, достойный только самой примитивной, а потому совершенно не выдерживающей проверки критики марксизма.

Бытовая собственность и неимущий класс

Никто никогда не говорил об отсутствии личных вещей у пролетариев. Речь идёт об отсутствии средств производства, с помощью которых человек мог бы жить не продажей рабочей силы, а самостоятельным производством или присвоением прибавочной стоимости. В «Капитале» Маркс прямо поясняет: чтобы продавать товары, кроме собственной рабочей силы, человек должен иметь сырьё, орудия труда и средства производства; если этого нет, ему остаётся продавать свою способность трудиться. Поэтому современный рабочий с автомобилем, бытовой техникой и квартирой не перестаёт быть пролетарием, если его жизнь всё равно зависит от зарплаты.

Часто говорят: мол, если у человека есть вторая квартира, которую он сдаёт - то он уже не рабочий, потому что не живет исключительно путём продажи рабочей силы. Допустим. Но выживет ли он и сможет ли он растить детей исключительно путём сдачи квартиры в аренду? Кончено, если речь идёт о квартире в пределах МКАД - вполне может, и тогда это будет мелкий буржуа-рантье, а не пролетарий. Но в абсолютном большинстве своём рабочий, который сдаёт доставшуюся в наследство от бабушки квартиру, использует эти средства для того, чтобы лишь немного улучшить свой личный уровень жизни, а зачастую быстро избавляется от неё путём продажи, чтобы улучшить свои бытовые условия, переехав из однушки в двух- или трёхкомнатную квартиру, и при этом во многих случаях с ипотекой, которую также необходимо гасить за счёт средств, полученных от продажи своей рабочей силы.

Рабочий продаёт рабочую силу «для того, чтобы жить». Классовая зависимость и состоит в том, что без постоянной продажи рабочей силы он быстро теряет возможность оплачивать жильё, еду, лечение, транспорт, образование детей и собственную старость. Личная собственность рабочего обычно обслуживает его воспроизводство как наёмного работника, тогда как капиталистическая собственность даёт власть над производством и чужим трудом.

Поэтому важно различать бытовое имущество и капитал, иначе говоря, личную и частную собственность. Квартира, машина, компьютер или телефон являются средствами жизни и потребления, но сами по себе они не превращают человека в собственника капитала. Более того, часть такой собственности прямо усиливает дисциплину наёмного труда, потому что упомянутые выше кредиты и ипотеки требуют постоянного дохода, а страхование и пенсия зависят от учтённого государством трудового стажа.

Почему рабочий класс стал жить лучше?

Ещё раз повторимся, что рост уровня жизни рабочего класса в развитых странах - это факт. Он связан прежде всего с ростом производительности труда, удешевлением товаров народного потребления и расширением мер социальной поддержки. В мировом масштабе крайняя бедность тоже сократилась: по данным Всемирного банка, в 2024 году около 700 млн человек, или 8,5% населения планеты, жили менее чем на $2,15 в день; для сравнения, в 1990 году, по оценке Всемирного банка, в крайней бедности находилось около 38% населения мира. Но тот же самый Всемирный банк утверждает, что после пандемии сокращение бедности почти остановилось, а почти половина населения мира живёт менее чем на $6,85 в день.

Второй фактор — борьба самого рабочего класса. Все уступки капиталистов в XX веке выбиты стачками, массовыми партиями и страхом правящих классов перед революциями. Это был сложный процесс, который имел свои прорывы и откаты, и даже сегодня улучшение не является прочным и равномерным: ОЭСР в 2026 году фиксирует, что реальная зарплата в большинстве её стран продолжала восстанавливаться, но восстановление замедлилось, а в четверти стран реальные зарплаты оставались более чем на 2% ниже уровня первого квартала 2021 года.

Третий фактор — место богатых стран в мировой системе грабежа. Часть высокого потребления в центре капиталистической системы опирается на дешёвый труд периферии и неравное распределение мирового дохода. Поэтому рост уровня жизни показывает, что капитализм умеет сочетать массовое потребление в одних зонах с тяжёлым трудом и бедностью в других. Реальная зарплата в 2023–2024 годах во всем мире для 11% наёмных работников остаётся менее половины медианной почасовой зарплаты. Это факт.

Но это верно для “бедных” стран, а нас интересуют прежде всего “богатые” или, как сказал бы Ленин, “передовые капиталистические страны”, где нет бедности, следовательно нет и революций - так поставлен вопрос. Давайте попробуем проследить, есть ли вообще какая-то связь между революцией и бедностью?

Бедность сама по себе не делает революцию

Из того, что рабочий класс может жить лучше, чем в XIX веке, ещё не следует, что революция невозможна, как и из бедности тоже не следует, что революция неизбежна.

В одном из подкастов, посвященных политической биографии Ленина, мы рассказывали, как сам Ленин в 1907 году перед самым началом эпохи реакции заявил на V съезде РСДРП:

…на основе переживаемого Россией затяжного экономического кризиса и в связи с крайним усилением правительственной реакции значительно обостряется классовая борьба между пролетариатом и буржуазией и углубляется и расширяется также борьба крестьян против старого строя;

Мнение о том, что экономический кризис усиливает революционную борьбу, в целом разделяли большинство русских марксистов той эпохи. Исключением был Троцкий, и он оказался абсолютно прав. В “Моей Жизни” он пишет: 

После периода больших боёв и больших поражений кризис действует на рабочий класс не возбуждающе, а угнетающе, лишает его уверенности в своих силах и политически разлагает его. Только новое промышленное оживление способно в таких условиях сплотить пролетариат, возродить его, вернуть ему уверенность, сделать его способным к дальнейшей борьбе. Эта перспектива встретила критику и недоверие. Официальные экономисты партии развивали сверх того ту мысль, что при режиме контрреволюции промышленный подъём вообще невозможен. В противовес им я исходил из того, что экономическое оживление неизбежно, что оно должно вызвать новую полосу стачечного движения, после чего новый экономический кризис может послужить толчком к революционной борьбе.

То есть, если развить эту мысль, можно сказать, что нищета сама по себе чаще производит не организованную борьбу за власть, а напротив усталость, страх, эмиграцию, локальный бунт, поиски религиозного утешения, националистическую злость или надежду на «сильную руку».

Если бы бедность автоматически рождала революцию, самые бедные страны мира десятилетиями жили бы в состоянии непрерывного социалистического восстания. История показывает обратное: страдания масс могут быть чудовищными, а политическая сила угнетённых при этом оставаться раздробленной.

Революция - не следствие бедности, а прямое вмешательство масс в исторические события. Важна не бедность сама по себе, а переход масс от терпения к действию, от частного недовольства к политическому вмешательству.

Поэтому революционный вопрос стоит так: при каких условиях рабочий класс, хоть бедный, хоть обеспеченный, перестаёт воспринимать старый порядок и начинает действовать как самостоятельная сила?

Бунт и революция

Бунт может начаться от голода, унижения, произвола начальства, роста цен или полицейского насилия. Но бунт сам по себе ещё не является революцией. Он часто направлен на ближайшего виновника, например, на чиновника принявшего то или иное решение, на директора, начавшего “оптимизацию” завода, министра, неспособного решить насущные задачи сферы своего ведомства, или же на полицейских, которые избили до смерти девушку, отказавшуюся носить хиджаб, как это произошло несколько лет назад в Иране.

В истории таких вспышек были тысячи. Они могли быть героическими, но без организации и постановки вопроса о власти они либо подавлялись, либо теряли силу после частичных уступок.

Революция начинается там, где недовольство становится самостоятельным действием рабочего класса. Забастовка учит рабочих видеть свою силу в производстве. Всеобщая забастовка показывает, что общество держится на их труде. Комитеты, советы, собрания, низовые органы координации превращают разрозненное возмущение в зачаток новой власти. Нужна организация. Такая организация есть именно в передовых странах, но это организация одновременно является и самым главным тормозом революционного процесса. Давайте разбираться, как же так вышло.

Рабочий класс богатых стран организован, но его организация ограничена

Повторимся, именно в богатых капиталистических странах сложились мощные и долговечные институты рабочего движения: профсоюзы, коллективные договоры, производственные советы, партии, страховые фонды, кассы взаимопомощи, кооперативы, клубы, образовательные общества и т.д. и т.п. Например, даже несмотря на отступление профсоюзов, коллективные договоры в странах ОЭСР охватывали 33,6% работников в 2024 году.

Но сама по себе организация не означает революционной самостоятельности. Вопрос заключается не только в наличии форм организации, но и в том, кто их контролирует и для какой цели они действуют.

Профсоюз может защищать зарплату и одновременно признавать рамки «конкурентоспособности национальной экономики». Партия рабочего класса может родиться из рабочего движения, а затем превратиться в парламентскую машину, зависящую от государственного бюджета. Страховой фонд или касса взаимопомощи могут начинаться как форма солидарности снизу, а затем стать частью государственной социальной системы, где решающие правила задаются законом, министерством, судом и бюджетом.

Особенно хорошо эта двойственность прослеживается в Европе. В одних странах низкая доля членов профсоюзов сочетается с очень широким охватом коллективными договорами, потому что договоры распространяются через отраслевые соглашения и государственные механизмы. В других же странах членство выше, но переговоры жёстко вписаны в национальные системы “социального партнёрства”. Так, во Франции и Италии охват коллективными договорами в 2018 году составлял около 98–100% работников, тогда как в США и Японии был ниже 20%, а средний показатель по ОЭСР составлял 32,1%.

И здесь нам начинает приоткрываться проблема ограниченной организации. Буржуазное государство не обязательно уничтожает рабочие институты. Буржуазное государство, которое уничтожает институты самоорганизации масс - это фашизм, который всегда отражает крайнюю степень напряжения классовой борьбы, где требуется уже не договариваться и подкупать, а “мочить” .

Современное парламентское буржуазное государство же признаёт рабочую самоорганизацию и считает более эффективным на данном этапе именно постановку рабочих институтов в под контроль и управление со стороны бюрократического аппарата, который действует в интересах правящего класса.

Рабочий класс в богатых странах имеет аппараты, процедуры, договоры, юридическое признание и даже политическое представительство. Но значительная часть этих форм встроена в буржуазное государство. Даже современная политика ЕС по коллективным договорам строится прежде всего через государственные планы: страны, где коллективными соглашениями охвачено меньше 80% работников, должны разрабатывать планы продвижения коллективных переговоров. То есть капиталисты стараются не подавить рабочую самоорганизацию, а возглавить этот процесс, направив в нужную для себя сторону. Знали ли об этом марксисты? Конечно знали, и ещё до того, как это стало повсеместной политикой.

Троцкий о профсоюзах в эпоху империализма

В день покушения, 20 августа 1940 года, на столе у Троцкого лежал черновик статьи «Профсоюзы в эпоху империалистического упадка», где он отмечал, что уже в современную ему эпоху профсоюзы всё сильнее сближаются с государственной властью, причём речь идёт не только о социал-демократических профсоюзах, но и о нейтральных, коммунистических и даже анархистских: сама эпоха толкает профсоюзный аппарат к роли посредника между трудом, капиталом и государством.

Это не означает, что революционеры должны отвернуться от профсоюзов. Наоборот, именно потому, что профсоюзы остаются массовыми организациями рабочего класса, борьба внутри них становится решающей. Вопрос состоит в том, кто контролирует эти организации: рядовые рабочие или аппарат, встроенный в переговоры, арбитраж, государственные комиссии, бюджеты и систему социального партнёрства. Профсоюз может быть школой коллективной борьбы, но при срастании с государством превращается в механизм дисциплинирования рабочих.

Опустим пока что революционные выводы, которые сделал в статье Троцкий, и попробуем проследить то, что Троцкий обнаружил на примере профсоюзов, только уже в более широком масштабе и в современную эпоху.

Как государство подчиняет рабочие организации?

Профсоюз, партия, касса взаимопомощи, больничная касса, рабочий клуб или социальный фонд - всё это формы самоорганизации трудящихся, которые так или иначе служат задачам борьбы пролетариата. Рабочие организации - это зачатки рабочего государства, которое вырастает уже внутри самого капиталистического строя. Это, конечно, составляет предмет беспокойства со стороны правящего класса, но повторимся ещё раз - буржуазное государство не всегда уничтожает рабочие организации прямым запретом. Гораздо чаще оно признаёт, регистрирует, лицензирует, финансирует, включает в переговорные процедуры, заставляет отчитываться. Так рабочие организации сохраняют внешнюю форму самостоятельности, но постепенно теряют функцию независимой классовой силы. Они начинают существовать не только за счёт членских взносов и борьбы, но главным образом за счёт выстроенной системы зависимостей, в центре которой всегда будет стоять самый надежный рычаг давления - бюджетное финансирование.

Рабочая организация получает легальность, доступ к ресурсам и официальный статус, но платит за это ограничением собственной инициативы.

Профсоюзу говорят: “ты представляешь рабочих, но действуй через установленную процедуру”.

Партии говорят: “ты выражаешь интересы избирателей, но получай деньги по формуле голосов и подчиняйся финансовому контролю”.

Социальному фонду говорят: “ты помогаешь трудящимся, но теперь работаешь как элемент общественной системы”.

Приведём несколько примеров из богатых стран.

Германия. Производственные советы здесь существуют и избираются на предприятиях с пятью и более постоянными работниками, но их полномочия, процедура выборов и границы участия определены законом о производственных советах. Немецкие больничные кассы тоже выглядят как самостоятельные институты, но являются корпорациями публичного права и выполняют задачи, возложенные на них государством. Партии получают государственное финансирование, причём распределение зависит от результатов на выборах и от того, насколько партия «укоренена в обществе». То есть рабочее и политическое представительство плотно оформлено юридически и бюджетно.

Добавим здесь только то, что стремление российской власти к постановке политических партий под контроль для устранения угрозы ухода их на службу к олигархам оформилось в реальности после дела ЮКОСа, и на сегодняшний мы имеем крепкую финансовую привязку партий к государству. “Коммерсантъ” в 2024 году указывал, что финансовая зависимость доходов, например, КПРФ от субсидий из госбюджета (по несколько сотен рублей за каждый голос поданный за КПРФ на выборах) составляет 94%.

Франция. Работодатели платят специальный взнос, который идёт на финансирование профсоюзных организаций работников и профессиональных организаций работодателей. Партии также получают помощь государства, которая, по данным Национального собрания, стала их главным источником финансирования, а её размер зависит от результатов на выборах.

Великобритания. Британская модель меньше похожа на континентальное “социальное партнёрство”, но государственный контроль там тоже хорошо виден. Certification Officer ведёт официальный список профсоюзов и объединений работодателей, принимает их ежегодные отчёты, рассматривает жалобы и следит за выполнением их требований. Парламентские партии получают публичное финансирование через, например, Policy Development Grants: 2 млн фунтов из средств парламента, распределяемые Избирательной комиссией между партиями, соответствующими условиям.

Швеция. Шведская модель труда строится на ответственности «социальных партнёров», то есть профсоюзов и организаций работодателей, за формирование зарплат и условий труда при поддерживающей рамке законодательства. Партии также получают государственную финансовую поддержку через Риксдаг. Кроме того, шведская система страхования от безработицы исторически связана с профсоюзными фондами и описывается так, что “профсоюзно связанные фонды встроены в публичную систему и опираются на значительные государственные субсидии”.

США. Профсоюз становится официальным представителем работников после процедуры выборов и сертификации: если большинство голосует за профсоюз, NLRB признаёт его эксклюзивным представителем для коллективных переговоров. При этом Министерство труда через OLMS собирает и публикует отчёты профсоюзов, данные о профсоюзных чиновниках, работодателях, консультантах и финансовых документах. То есть государство определяет процедуру его признания, статус представительства и режим публичной отчётности.

Канада. В Канаде профсоюзное представительство также проходит через административную процедуру сертификации: профсоюз должен предоставить Совету по трудовым отношениям доказательства, что работники хотят видеть его своим агентом переговоров. Право на забастовку тоже строго регламентировано: после примирения начинается 21-дневный период охлаждения, и только после выполнения установленных условий стороны получают право на забастовку или локаут. Зарегистрированной партии компенсируют 50% оплаченных избирательных расходов при выполнении условий по отчётности и результату. В итоге и профсоюзная борьба, и партийная политика проходят через фильтр государственно финансовых правил.

Отдельного внимания заслуживает крупное исследование “На пути к рабочему контролю и самоуправлению трудящихся” — М. 2001. — ISBN 5-9290-0013-1. — ISBN 978-5-9290-0013-3, одним из авторов которого выступает современный российский марксист Андрей Иванович Колганов, где на примере Австралии, Швеции и целого ряда других богатых стран даётся подробная картина того как государство сознательно выстраивает систему рабочих организаций на предприятиях, ставя их под строгий административный контроль.

Иначе говоря, в развитых странах рабочая организация редко существует в чистом виде как независимая сила снизу. Она почти всегда проходит через государственную оболочку. Поэтому борьба за рабочее движение сегодня означает не только создание организаций, но и борьбу за их независимость от государства, капитала и собственного аппарата.

Но если бы правящий класс просто открывал законодательное право для объединения, это было бы можно только приветствовать. В действительности и бюджетный крючок ещё не гарантирует подчинения; для этого нужна агентура правящего класса в рабочих организациях - рабочая бюрократия.

Рабочая бюрократия

Рабочая бюрократия возникает не только по причинам личного предательства; будет правильнее сказать, что её рождает положение аппарата рабочих организаций. Рядовой рабочий заинтересован в победе над работодателем здесь и сейчас ради зарплаты, а аппарат заинтересован ещё и в сохранении переговорного статуса, легальности, членской базы, доступа к политическим партиям, арбитражу и министерским кабинетам. Поэтому в крупных забастовках он часто играет двойственную роль: организует движение, без которого массы не вышли бы на общенациональный уровень, но одновременно удерживает его в рамках дней переговоров - процедур приемлемого для правящего класса давления.

Первый крупный пример - Франция 2023 года и борьба против пенсионной реформы Макрона. Масштаб движения был огромным: 7 марта, на шестой день общенациональной мобилизации, МВД насчитало около 1,28 млн демонстрантов, а забастовки затронули транспорт, школы и поставки топлива. В отдельных секторах движение переходило к возобновляемым забастовкам: Le Monde писал, что в ряде собраний железнодорожники почти единогласно голосовали за продолжение, а мусорщики Парижа блокировали мусоросжигательные заводы. Но общенациональная межпрофсоюзная стратегия долго сохраняла форму отдельных «сильных дней» давления на правительство. Даже после применения статьи 49.3, когда закон продавили без голосования в парламенте, профсоюзный фронт объявил новый день стачек и демонстраций на 23 марта вместо немедленного курса на бессрочную всеобщую забастовку. Это и есть главная проблема современных организаций рабочего класса в богатых странах -  массы открыто бросают вызов капиталистическому государству, а профсоюзы в решающий момент стремятся погасить это давление через стратегию, которая может дать только ограниченный успех, который потом можно будет записать в свои достижения.

Второй пример — Британия 2022–2023 годов. По данным ONS, только с июня по декабрь 2022 года в Британии было потеряно 2,472 млн рабочих дней из-за трудовых конфликтов, а забастовки охватили железные дороги, почту, госслужбу, образование и медицину. К слову, именно эти забастовки свалили консервативное правительство Бориса Джонсона, а затем и Лиз Трасс. Но бюрократия профсоюзов стремилась закрывать борьбу через раздельные сделки. В NHS правительство и лидеры медицинских профсоюзов согласовали предложение: разовую выплату за 2022/23 год и 5% повышения на 2023/24 год. Часть аппаратов повела членов к принятию: руководство GMB заявило, что будет голосовать за сделку после внутреннего голосования. Но внутри движения сопротивление было сильнее: медсёстры RCN отвергли 5% предложение, хотя руководство RCN рекомендовало его принять, а Unite также сообщил о голосовании членов против сделки.

Третий пример — США и железнодорожный конфликт 2022 года. Это почти учебник по сращиванию профсоюзного аппарата и государства. Переговоры велись годами, затем при участии администрации Байдена был согласован предварительный договор: он давал рост зарплаты, но не решал центральный вопрос оплачиваемых больничных. Четыре из двенадцати железнодорожных профсоюзов отвергли сделку, а рабочие крупнейшего профсоюза проголосовали против неё на фоне злости из-за больничных и графиков. После этого профсоюзные бюрократы обратились напрямую к президенту, который вместе с конгрессом навязал урезанный вариант соглашения, предложенный профсоюзами, чтобы предотвратить общенациональную забастовку. Государство и профосюзные чиновники просто забрали у рабочих реализовать забастовочную угрозу.

Рабочая аристократия: проблема реформизма

Откуда же берётся эта самая рабочая бюрократия, которая раз за разом тормозит массовую активность рабочих? Ленин объяснял это тем, что империализм создаёт материальную основу для устойчивого реформизма внутри рабочего движения. В статье «Оппортунизм и крах II Интернационала» он связывает это с военными и колониальными сверхприбылями. Попросту говоря, буржуазия обещает «тонкой корке рабочей бюрократии и аристократии» «крохи этих прибылей».

Экономической основой оппортунизма является союз незначительной верхушки рабочего движения со «своей» национальной буржуазией против массы пролетариата.

В «Империализме как высшей стадии капитализма» Ленин развивает эту мысль шире. Империализм, по его словам, делает возможным «подкуп верхних слоёв пролетариата» за счёт монопольных прибылей богатых стран и тем самым «порождает, оформляет и укрепляет оппортунизм».

Здесь важно отметить, что Ленин говорит не только о личной продажности лидеров. Он показывает, что колониальная и финансовая рента, монополии, экспорт капитала, положение богатых держав в мировой системе создают внутри рабочего класса более защищённые и более консервативные слои. Эти слои легче привязываются к национальному капитализму, к «своему» государству, к парламентским партиям, к легальным профсоюзам и к идее постепенных реформ.

В одном из наших текстов о национальном вопросе мы приводили пример того, как рабочая бюрократия в Англии пыталась поднять рабочих на поддержку военных операций в Индии:

Лондонский конгресс 1896 года принял красивую, но пустую формулу про «полную автономию всех национальностей», которая ничего не говорила о тактике в реальных конфликтах. Как только речь заходила о колониях, аргументы приобретали хорошо известный характер. Выступает ли лейбористская партия за независимость Индии от Великобритании? Конечно нет! Почему? Во-первых, это подорвёт источник ресурсов для нашей промышленности, начнётся кризис и "партия труда" потеряет социальную базу. Логично? Логично. А как быть с борьбой индусов? А к империализму надо подходить "диалектически". С одной стороны, он, конечно, качает ресурсы, но, с другой стороны, он ведь несёт цивилизаторскую миссию. А потому, если мы хотим помочь индусам встать на ноги и сохранить рабочее движение в Англии, нужно поддержать требование о сохранении британского протектората над Индией.

К слову, про цивилизаторскую миссию ныне говорят даже применительно к роли Китая в современной Африке: мол, Китай своими капиталовложениями создал новые полюса роста стран Африки. Польский коммунист Мархлевский когда-то хорошо сказал, что "Бернштейн и другие говорят о "цивилизаторской миссии" над угнетёнными народами, но мы, поляки, хорошо знаем "цивилизаторскую" роль, которую Польше почти 100 лет несёт русский царь".

Но ленинскую мысль нельзя огрублять. Рабочая аристократия не означает, что любой рабочий с высокой зарплатой автоматически становится агентом буржуазии. Речь идёт о тенденции к расколу рабочего класса, созданию привилегированных слоёв, получающих выгоду от империалистической политики и том, как буржуазия выращивает из них аппарат и политическое представительство, которое затем говорит от имени всего класса, но фактически удерживает его в рамках буржуазного порядка. Для Ленина борьба с оппортунизмом рабочей бюрократии была частью борьбы за самостоятельную классовую политику против тех сил, которые превращают рабочее движение в придаток «своей» буржуазии.

Почему ленинскую концепцию нельзя понимать упрощённо?

Ленинскую концепцию рабочей аристократии часто упрощают: мол, наверху есть небольшая «купленная» прослойка, а вся остальная масса рабочих будто бы стихийно революционна и только ждёт правильного лозунга. Такая картина слишком проста. Реформизм держится не только на подкупе отдельных лидеров или привилегиях узкого слоя. Он укореняется в повседневном опыте миллионов рабочих: в привычке к коллективным договорам, в страхе потерять работу, в зависимости от социальных выплат, в ипотеке, в пенсионных ожиданиях, в национальной системе образования, медицины и права. Рабочий может не принадлежать к «аристократии», но всё равно надеяться не на разрыв с капитализмом, а на более выгодное место внутри него.

Кроме того, рабочая бюрократия не совпадает полностью с рабочей аристократией. Рабочая аристократия обозначает более защищённые, лучше оплачиваемые, устойчивые слои наёмного труда. Рабочая бюрократия - это аппарат профсоюзных, партийных, страховых, парламентских, кооперативных организаций. Эти явления связаны, но не тождественны. Бюрократ может говорить от имени низкооплачиваемых работников, но его собственная функция уже отделена от их повседневной жизни. Его консерватизм вырастает из самого положения посредника между рабочими, капиталом и государством.

Есть и ещё одна опасность упрощения. Если объяснять пассивность рабочего класса только «подкупленной верхушкой», можно не заметить, что реформизм часто рождается из реальных частичных побед. Рабочие добились восьмичасового дня, отпусков, пенсий, больничных, коллективных договоров, защиты от произвола. Эти завоевания не являются обманом сами по себе. Но вокруг них вырастает аппарат защиты уже достигнутого, который боится резкого обострения борьбы.

Поэтому ленинскую концепцию надо понимать как указание на материальные корни реформизма и той роли, которую он выполняет в деле торможения революционного процесса. Империализм действительно создаёт привилегии, расколы и верхние слои рабочего движения. Но современный реформизм шире одной «тонкой корки». Поэтому недостаточно разоблачить верхушку: нужно строить рабочую демократию снизу, бороться внутри массовых организаций и показывать рядовым рабочим, что защита их частичных завоеваний невозможна без борьбы против всей системы, которая эти завоевания постоянно урезает, покупает и ставит под контроль. Этого не понимают сектанты, которые считают, что достаточно просто обругать предательское руководство. На деле единственный способ для рабочих отбросить реформистские иллюзии - это их собственный опыт борьбы, который поможет избавиться от заблуждений. Таков путь, потому что большинство рабочих, к сожалению, не учатся по книгам.

Кризис, революционный процесс и задача марксистов

Рабочая бюрократия может задерживать движение, переводить его в безопасные формы, дробить борьбу по отраслям и сводить её к переговорам, но она не может отменить сами противоречия капитализма. Кризисы возвращаются не потому, что профсоюзные лидеры плохо договорились, а потому, что капитализм снова и снова сталкивается с падением нормы прибыли, инфляцией, долгами, войнами, разрушением социальных гарантий, ростом стоимости жилья, деиндустриализацией, миграционными конфликтами и милитаризацией бюджетов. Бюрократия может смягчать удар и гасить пожар на одном участке, но она не способна устранить причины пожара.

Поэтому революционный вопрос возвращается даже в развитых странах через цепь конфликтов, где рабочие постепенно сталкиваются с пределами легальной борьбы. Сначала это может быть стачка за зарплату, затем борьба против пенсионной реформы, затем конфликт вокруг здравоохранения, жилья, войны, тарифов, долгов, приватизации, закрытия предприятий. В какой-то момент отдельные требования начинают упираться в один и тот же центр: государство защищает капитал, бюджет обслуживает капитал, суд и полиция защищают капитал, парламентские партии управляют в интересах капитала. Здесь и находится точка перехода экономической борьбы в политическую борьбу рабочего класса, то есть борьбу за социализм.

В развитых странах революционный процесс, скорее всего, будет выглядеть как нарастание массовых стачек, раскол традиционных партий, кризис доверия к профсоюзам, появление низовых комитетов, борьба за контроль над забастовкой и постепенное выдвижение вопроса о власти. Рабочий класс в богатых странах - это огромная сила прежде всего по своему положению в системе производства и воспроизводства общества. Транспорт, энергетика, медицина, школы, связь, склады, порты, железные дороги, коммунальная инфраструктура, промышленность и цифровые платформы держатся на труде миллионов наёмных работников. Когда такой класс действует организованно, он способен изменить всё общество.

Троцкий когда то в своей переходной программе писал, что:

Мировое политическое положение в целом характеризуется прежде всего историческим кризисом пролетарского руководства.

Рабочий класс не становится нереволюционным просто потому, что он «сыт». Он становится политически обезоруженным, когда организован нереволюционно. У него могут быть формы самоорганизации, но все они подчинены задаче переговорного процесса в интересах правящего класса, а не задачам социалистической революции.

Из вышесказанного, на первый взгляд, легко сделать вывод, что профсоюзы перестают быть рабочими союзами в империалистическую эпоху. Они почти не оставляют места для рабочей демократии, которая в старые добрые времена, когда на экономической арене правила свободная торговля, составляла содержание внутренней жизни трудовых организаций. В отсутствие рабочей демократии не может быть никакой свободной борьбы за влияние на членов профсоюзов. Из-за этого исчезает главная арена работы революционеров внутри профсоюзов. Однако такая позиция была бы ложной до глубины души. Мы не можем выбирать арену борьбы и условия для нашей деятельности в соответствии с нашими собственными симпатиями и антипатиями. В тоталитарном или полутоталитарном государстве бороться за влияние на трудящиеся массы бесконечно труднее, чем в демократическом. То же самое относится и к профсоюзам, судьба которых отражает изменения в судьбе капиталистических государств. Мы не можем отказаться от борьбы за влияние на рабочих в Германии только потому, что тоталитарный режим делает такую работу там чрезвычайно трудной. Точно так же мы не можем отказаться от борьбы внутри организаций принудительного труда, созданных фашизмом. Тем менее мы можем отказаться от внутренней систематической работы в профсоюзах тоталитарного и полутоталитарного типа только потому, что они прямо или косвенно зависят от рабочего государства или потому, что бюрократия лишает революционеров возможности свободно работать в этих профсоюзах. Необходимо вести борьбу при всех тех конкретных условиях, которые были созданы предшествующими событиями, включая в них ошибки рабочего класса и преступления его лидеров. В фашистских и полуфашистских странах невозможно вести революционную работу, которая не была бы подпольной, нелегальной, конспиративной. Внутри тоталитарных и полутоталитарных союзов невозможно или очень трудно вести какую-либо работу, кроме конспиративной. Необходимо приспособиться к конкретным условиям, существующим в профсоюзах каждой конкретной страны, чтобы мобилизовать массы не только против буржуазии, но и против тоталитарного режима внутри самих профсоюзов и против лидеров, насаждающих этот режим. Основным лозунгом этой борьбы является: полная и безоговорочная независимость профсоюзов по отношению к капиталистическому государству. Это означает борьбу за превращение профсоюзов в органы широких эксплуатируемых масс, а не в органы рабочей аристократии.

(Троцкий, “Профсоюзы в эпоху империалистического упадка”)

В связи с этим главная задача марксистов - это строить рабочую партию. Партийность здесь - ключевой компонент. Нужна устойчивая политическая сила, которая связывает частичные требования с вопросом власти, работает внутри массовых организаций, борется против бюрократии, защищает рабочую демократию и готовит кадры, способные действовать в момент кризиса. Без такой партии даже крупная стачка останется лишь эпизодом в переговорном процессе.

Для России этот вывод не менее актуален, чем для Франции, Германии или Британии. У нас слабее легальные профсоюзы, жёстче государственное давление и околонулевая организация рабочего класса. Но худа без добра не бывает - по крайней мере, нам неведома проблема устоявшейся в нескольких поколениях европейских рабочих иллюзии о том, что любую проблему можно решить путём обращения в профсоюз или переговоров. У нас проблемы другие, и нельзя сказать, что они лучше или хуже. Но чем слабее массовые рабочие формы, тем важнее сознательная партийная работа, терпеливое внедрение в реальные коллективы, защита низовой самоорганизации и борьба за то, чтобы рабочий протест не растворялся в какой-нибудь смене лиц, националистическом отчаянии или простом бунте без перспективы власти. Рабочий класс не становится революционным автоматически. Его надо организовывать революционно, и именно для этой задачи нам нужна Социалистическая рабочая партия.

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ НАШЕЙ ПАРТИИ: t.me/Militant_swp

Интервьюер: Первый вопрос: на каком предприятии ты работаешь?

Респондент: [Оборонный завод].

И: Какая у тебя должность?

Р: Формовщик третьего разряда.

И: Как ты попала на эту работу?

Р: Шла реклама по городу, открывался новый цех. Набирали большое количество людей, новые производства, всё новое — решила попробовать.

И: Чем занимается конкретно твой цех?

Р: Изготавливаем детали, из которых потом собирают готовые изделия.

И: Какой у тебя распорядок дня?

Р: На работе или вообще в жизни?

И: Давай в целом, в жизни и на работе.

Р: Я мама троих детей. Приходится совмещать: работа 12 часов, остаётся 12 часов пожить, из них хотя бы 8 на здоровый сон и 4 часа — покушать, приготовить, убрать, постирать, в магазин сходить. Такой распорядок.

И: А на работе много свободного времени на передышку?

Р: Полтора часа. Один час обед и два раза по 15 минут на чай. Но 15 минут — вообще ни о чём. Комната приёма пищи в соседнем крыле. Мне дойти минут пять, вскипятить чайник, залить в себя кипяток — и обратно пять минут. На чаи не хожу, эти полчаса теряются, остаётся только час обеда.

И: А перекур?

Р: План по перекурам никто не отменял. Руководство пыталось сделать регламентированные перекуры — в 9, в 12 и вечером. Но никотин выводится через 40 минут, поэтому, чтобы он не выводился полностью, ходим каждые 30–40 минут. А там одного встретил, другого встретил. Так что свои полчаса, не потраченные на чай, я с лихвой забираю.

И: В среднем получается 10,5 часов чистой работы?

Р: Да.

И: Какие условия на рабочем месте?

Р: Цех новый, три года назад было гораздо хуже. Стараются: закупают кондиционеры, меняют окна, сантехнику. Когда я пришла, по цеху ещё КамАЗы ездили, полы заливали. Сейчас, конечно, много чего хотелось бы, и это не какие-то излишества. Очень многое ещё нужно. Либо вопрос времени, либо…

И: Либо этого не будет.

Р: Либо этого не будет.

И: Можешь конкретнее — чего не хватает?

Р: Кулеров, чистой воды. Ужас! Питьевой воды нет. Проблемы с канализацией, душей не хватает. Раздевальных шкафчиков не хватает. Мы работаем в СИЗах, ящик должен быть из двух половин: в одной чистая одежда, в другой рабочая. Многим не хватает, приходится чистое с грязным в одной половине хранить, по два человека в одном ящике переодеваются. Это абсолютно неправильно. После работы человек не может принять душ, потому что душа нет. В ночные смены комната приёма пищи не вмещает всех, ходят в разное время: одни поели, вышли, другие заходят. Чайники и микроволновки работают 24 на 7, периодически ломаются, их всё меньше. Воду приходится ждать. Многие приносят термосы, заваривают чай, кофе на всю двенадцатичасовую смену.

И: Где вы пьёте чистую воду?

Р: Покупаем. С водой идём на работу.

И: Сколько душевых кабинок на цех?

Р: Очень мало. На две тысячи человек — может, десять кабинок.

И: Десять? Это смешно.

Р: Да. Восемь мужских и две женские.

И: Даже тут гендерное неравенство. Хорошо. Насколько заявленное на бумаге соответствует действительности? Когда ты устраивалась, наверняка много чего обещали.

Р: Единственное разочарование — профсоюз. Председатель выступал с пламенной речью: золотые горы, ипотека, материальная поддержка, куча плюшек. По итогу — подарки на Новый год, и то, как выяснилось, это от завода, а не от профсоюза. Детские лагеря — тоже от завода. Я работаю на вредном производстве, раз в год полагается санаторий — он от завода. Всё от завода. От профсоюза крайне сложно что-то выбить, а взносы берут ежемесячно. Работодатель обещал платить зарплату и индексировать каждый год — это выполняют. В январе подписываем новый приказ, оклад индексируется. Зарплата выплачивается точно в срок, задержек не было ни разу. Два раза в год выдают новые СИЗы: обувь, одежда, респираторы, перчатки, инструменты — всё по наличию. С инструментами бывает беда, но ходишь, напоминаешь о себе, и как появилось — получаешь.

И: Мы ещё вернёмся к профсоюзам. Можешь уже сейчас сказать: начальство завода и начальство профсоюза неразрывно связаны? Тебе так не кажется?

Р: Одна секта. У нас в цеху сказали: кто не вступит в профсоюз — будут увольнять. В добровольно-принудительном порядке всех заставили. Две тысячи человек, каждый месяц с нас высчитывают взносы.

И: Четыре миллиона в месяц?

Р: Четыре миллиона каждый месяц. И что я вижу от профсоюза? Ничего. Я ходила к главной профсоюзнице, просила ссуду — строю дом. Потребительские кредиты под ставку Центробанка от 22% — это очень высоко. Профсоюз даёт под 1%. Но чтобы попасть в число везунчиков, нужны поручители с завода. Мы все посторонние люди, кто пойдёт поручителем? Я тоже ни к кому не пойду.

И: Что значит быть поручителем?

Р: Если человек не станет платить, долг перейдёт на меня. Также и льготная ипотека от профсоюза — условий столько, что невозможно. Не должно быть ни квадратного метра за душой. А кто сейчас такой? Человек где-то живёт, прописан. Раз в год одобряют такую ипотеку одному человеку — как правило, из начальства, из мастеров. Видимо, у них ничего нет за душой. Простому человеку от профсоюза ничего не добиться. Единственное, что профсоюз исправно платит — материальная помощь на похороны родственника. Когда бабушка умерла, принесла свидетельство о смерти, выплатили три тысячи рублей. Есть на свадьбу, для первоклашек — небольшая материальная помощь. А когда устраивалась, говорили: «Да вы что, да вы что!» Популисты. Карточка члена профсоюза даёт скидки: в [сеть магазинов], на заправке [нефтяная компания] 6%. Но в целом…

И: Ты получаешь от профсоюза больше, чем отдаёшь?

Р: Конечно, нет. Я им в год отдаю больше двадцати тысяч. А что получаю? На 8 Марта подарили торт за 600 рублей. И всё.

И: Ты знаешь, что профсоюз создан отстаивать интересы работников, а не начальства, которому чаще всего достаются привилегии?

Р: Знаю.

И: Как ты к этому относишься?

Р: Отрицательно.

И: Почему так произошло?

Р: Мир поменялся. Деньги к деньгам.

И: В каком состоянии оборудование и инструмент?

Р: Сейчас уже в плохом. Закупают очень мало новых матриц — это то, с чем мы работаем. Нужно в разы больше, но их не покупают. Приходится работать с тем, что есть. Из плохой матрицы выходит некачественная деталь. Нас пугают, что будут списывать брак на нас, но дайте хорошую матрицу — я сделаю хорошую деталь. Не получится из брака сделать конфетку.

И: Кстати, о браке. Какая часть изделий уходит в брак?

Р: Много.

И: Раньше, когда оборудование было новым, было лучше? Какая сейчас тенденция по браку?

Р: Брака сейчас очень много. Выделили отдельный участок по устранению брака — что-то замазывают, ремонтируют. Работа связана с руками, это не станок, леплю сама. Есть люди, у которых руки не из плеч растут, они не стараются — брак по их вине.

И: Может, им слишком мало платят, чтобы они хорошо работали?

Р: А причём тут это? Любую работу нужно делать хорошо. Если пол мыть, я буду стараться. Посуду не вымою с одной стороны, а с другой оставлю жирной. Если делать — делать хорошо, либо не делать вообще. А есть такие, которым смена прошла и ладно, пусть другие исправляют. Вместо того чтобы делать новые детали, человек вынужден исправлять твой брак. Это один из пяти видов потерь на заводе. Брак был и есть. Сейчас он растёт из-за изношенных матриц. Говорят, матрица должна не больше трёх тысяч раз зайти в печку и выйти, потом её списывают. Думаю, по документации их уже много раз списали и якобы купили новые. Считают же использование. А их не меняют.

И: А деньги за якобы новые, наверное, куда-то уходят.

Р: Да, матрицы очень дорогие. Самая большая стоит больше миллиона. Другие по 100, по 500 тысяч. Если умножить на всё — сумма умопомрачительная. Другие цеха, где вырезают, сверлят, тоже гонят много брака: не так установил размеры, вырезалось криво. И из-за большой текучки: люди уходят, приходят. Пришёл неквалифицированный человек, ему сказали сделать — он испортил сто деталей. Всё в мусорку.

И: Почему такая текучка?

Р: Люди пробуют себя. Я через несколько недель хотела уволиться, думала, не моё. Кто-то не выдерживает, уходит сразу. Кому-то тяжело из-за ночных смен, у кого-то организм сдаёт — производство вредное, аллергия, проблемы со здоровьем. Семейные сложности.

И: Почему осталась ты?

Р: Из-за денег.

И: Конкретнее?

Р: Такую зарплату в нашем городе сложно найти. У знакомых зарплата в пять, а то и в десять раз меньше.

И: А сейчас тенденция по зарплате какая?

Р: У нас упала, потому что набрали очень много людей.

И: То есть зарплатный фонд делится на большее число работников. Как давно снижается?

Р: С осени прошлого года, полгода.

И: Насколько упала?

Р: Раньше было 200, сейчас стало 150. Упала на четверть, на 25%.

И: С осени 25-го года зарплата упала на 25%? Всё ещё продолжает падать?

Р: Сейчас выручают подработки, но расчётку за этот месяц ещё не получили. В начале мая скажу.

И: Давай поговорим о подработках и переработках. Заставляли перерабатывать?

Р: Конечно.

И: Можешь рассказать конкретнее?

Р: Говорят, гособоронзаказ перечёркивает все права и обязанности. Мы подписали контракты с гособоронзаказом, и они могут каждую смену задерживать на четыре часа. То есть вместо восьми — до двенадцати. И подработки обязаны брать.

И: Ты работаешь 12 часов, а могут заставить 16? Такое бывало?

Р: Нет, слава богу. Но в основную смену приходят с листочком и заставляют записываться на выходные. У меня три дня рабочих, три выходных — в один или два выходных я должна записаться.

И: Эти переработки оформляются как подработки? Юридически всё законно?

Р: Да, я расписываюсь за подработки. Раньше можно было выйти на любое количество часов — на восемь, например. Сейчас обязательно полная смена, с 8 до 8.

И: И только беря подработки, ты поддерживаешь прежний уровень зарплаты? Работаете больше, а получаете так же?

Р: Да, сейчас так. План очень вырос. Если раньше делали условно пять деталей, сейчас приходится делать десять. Людей больше, деталей делаем больше, а зарплата падает. Мы больше изделий изготавливаем, завод продаст их Министерству обороны за большие деньги — почему моя зарплата падает?

И: Это уже политэкономический вопрос. Что будет, если отказаться от переработок?

Р: Нас пугают, дадут листочек — пиши заявление по собственному желанию. Грозят увольнением. Сегодня пришла СМС: кто не вышел в ночную смену, будет писать объяснительные. Мы записываемся и расписываемся за подработку, а не вышли — заставляют объяснять. Всё очень строго. Некоторые мужики после зарплаты не выходят, на звонки не отвечают, потом говорят «больничный открыл», но все понимают: забухал. Любимая фраза начальства: «За забором полно желающих».

И: Если брать из-за забора, количество брака будет повышаться.

Р: Мы все пришли из-за забора. Коллектив разношёрстный: певцы, пекари, капитан корабля, директор школы, охранники, продавцы. Дирижёр ушёл из филармонии, потому что зарплата 25 тысяч. Директор школы — учитель высшей математики. Реставратор лепниной занимался — реставрировал старинные здания, музеи в [городе], дома купцов. Всю жизнь учился реставрации. Профессионалы, интеллигенция — кто на вокал, кто на дирижёра, кто лайнером управлял, в Атлантике по полгода плавал, в иностранные порты заходил. Капитан корабля! А теперь шпатели… Потому что здесь платят деньги.

И: Есть ли штрафы?

Р: Да, депремирование, денежные взыскания за нарушения: работа не по техпроцессу, грубые нарушения. Если пошёл спать — ловили. За серьёзный брак тоже наказывают.

И: У тебя лично много штрафов?

Р: Был один случай. Фальсификация чистой воды. Из-за личной неприязни женщина из ОТК — службы технического контроля — придралась. У меня на шпателе написано [имя], потому что у всех одинаковые белые шпатели. Она заявила, что шпатель не по техпроцессу, хотя функцию свою выполняет. В итоге записала на балансовую комиссию: лишние предметы на столе, шпатель не тот, операцию не выполнила — и ту деталь я даже не делала. Всё высосано из пальца. Оштрафовали на 12 000 с копейками. Я узнала только через два месяца. Пошла к главной профсоюзнице, просила разобраться, поднять журнал — кругом фальсификат, 12 000 на дороге не валяются. Пообещали провести расследование — тишина. Я забила. Теперь, когда ОТК заходит в цех, я просто ухожу на перекур. Прячу свои подписанные инструменты — шпатель в карман и ушла.

И: Это сюр…

Р: Обидно, грустно.

И: А были случаи, когда штрафы и депремирование использовали как инструмент давления на работников?

Р: Постоянно. Говорят: будем наказывать рублём, если не понимаете, как надо делать. В основном это из-за травм. Люди пренебрегают средствами защиты, потом уезжают в травматологию. За последние месяц-полтора уже надо батюшку вызывать и святой водой кропить: каждую неделю кого-то увозит скорая, или коллега отвозит. Зашивают, стёкла из глаз достают, переломы, ушибы, сотрясения, порезы.

И: Думаешь, дело только в пренебрежении?

Р: Да. Если б надел очки — в глаз бы не залетело.

И: Но ты ведь тоже не надеваешь респиратор, когда работаешь со стекловолокном?

Р: Тоже не надеваю. Очень жарко, тяжело дышать.

И: То есть условий для безопасного труда всё равно нет?

Р: Нет.

И: Давай поговорим о премиях. Сейчас распространена практика, когда штрафы подменяют депремированием, потому что законодательной основы для штрафов нет. Что скажешь?

Р: Не знаю. Честно, не знаю.

И: Какой процент от зарплаты составляет премия?

Р: Наверное, процентов 60.

И: Я правильно понимаю, что получишь ты премию или нет — зависит только от желания начальства?

Р: Да. У нас директор, учитель высшей математики, пытался высчитать зарплату и сказал, что это невозможно — начисляется по формуле сложных процентов. Даже он, с высшим образованием, говорит: «Невозможно высчитать нашу зарплату». По моему трудовому договору оклад 32 тысячи.

И: То есть вы сами не понимаете, по какому принципу начисляется зарплата?

Р: Вообще нет.

И: По большому счёту, всё по их воле?

Р: Да. У нас и у коллеги: работаем одинаковое количество часов, одинаково подписали коэффициент трудового участия — всем в конце месяца ставят единичку. Кто работал плохо, могут поставить 0,8–0,9 на усмотрение мастера. Мы с [коллегой] работаем день в день, всё одинаково, а разница в зарплате — несколько тысяч. Почему? Загадка.

И: Пыталась выяснить у начальства?

Р: Раньше ходили, выясняли. Они с умным видом в компьютер смотрели: «Всё правильно, всё нормально». Мне кажется, они сами не знают — компьютер у них как-то очень интересно считает. Обидно, когда коллега получает на десятку больше, а мы работали абсолютно одинаково.

И: Какие отношения с начальством?

Р: У меня хорошие. Здороваемся, можем поговорить. Дружелюбные, культурные, всегда «доброе утро».

И: А чем можно заслужить плохое отношение начальства?

Р: Если ты плохо работаешь, или слишком дерзкий, приходишь с претензиями: «Да вы мне должны». Они этого не любят. Начинать качать права.

И: Ты понимаешь, что есть конкретные недоработки и несправедливость. Почему твоё отношение к начальству остаётся хорошим?

Р: Ровное. Кто на что учился, как сказал [политик].

И: А ещё он говорил: «Денег нет, но вы держитесь».

Р: Наверное, перетерпеть надо. В девяностые вообще по полгода зарплату не платили на заводах. Кто-то работал на заводе хлопушек и петард, им зарплату петардами выдавали — чтобы не расстраивались, вышел, салют бабахнул.

И: [Изделиями]… Тоже вышел, бабахнул. То есть лишь бы не девяностые? Но ведь одним другим нельзя оправдать сегодняшнее. Коррупцию девяностых нельзя оправдывать коррупцией двадцатых. Прокомментируй.

Р: Сейчас совсем другое поколение. Если мне не заплатят месяц, а потом второй — я тут оставаться не буду.

И: А куда пойдёшь?

Р: Лучше дома буду сидеть на больничном, скажу, что больна. Буду получать от страховой компании. Сейчас у меня очень хорошие больничные: отчисления с зарплаты ведь большие.

И: Если предположить массовую невыплату зарплаты на заводе, ты всё равно не стала бы участвовать в стачке?

Р: Стачка — это разговоры разговаривать или громить всё? Громить бы не пошла. Попросила бы аргументированный ответ: как за свет и воду заплатить, чем детей накормить? Предложила бы нашей смене просто остановить производство.

И: Это и называется стачка, хотя многие считают, что это какие то беспорядки, но на самом деле стачка это просто забастовка

Р: А, ну окна бить не пошла бы. Предложила бы выйти на работу и сидеть — с термосами, пить чай, в карты играть. Не выйти — прогул и увольнение по статье. А выйти и сидеть до решения вопроса. Я произвожу продукцию, которую завод успешно продаёт, а мне не платят.

И: Ты бы участвовала в такой стачке?

Р: Да.

И: Такой запрос есть? Такая возможность рассматривается?

Р: Наверное, да.

И: Мы уже говорили о зарплате. Давай ещё раз: какая была, когда ты пришла, в пике и сейчас?

Р: Когда пришла — 50. На пике — 240. В основном было 200.

И: 240 было прошлым летом? Это разовая сумма или общая?

Р: Прошлым летом. Я получила без подработок. А так люди и по 300, и по 400, и по 500 получали — кто на подработки ходил.

И: То есть люди, которые брали подработки, сейчас получают… Если раньше 300, а сейчас 150 — это падение в два раза.

Р: Да, на 50%.

И: Теперь избитая тема — профсоюз. Что думаешь, есть что ещё рассказать?

Р: То, что это секта, я уже сказала. Выхлопа как от козла молока.

И: Был ли хоть один раз, когда они действительно отстаивали ваши интересы?

Р: Нет. Ни разу.

И: Профсоюз — это и есть начальство завода, между ними смычка. Согласна?

Р: Ну да.

И: Какие отношения в коллективе?

Р: У нас хорошие.

И: Между собой, между рабочими, тесные отношения?

Р: Да, конечно.

И: Есть ли контакт вне работы?

Р: Есть, некоторые приятели. В кафе можем сходить. Общаемся обо всём: о жизни, о прошлом, о будущем, о мечтах, о семьях рассказываем.

И: То есть очень тесные отношения. Какой-то корпоративный дух присутствует?

Р: Пьянство называется.

И: Любите прибухнуть?

Р: Кто не без греха!

И: Помню, на стажировке на [предприятии] в конце смены мужики заходят в рюмочную на углу: «Ну что, [имя], давай, как обычно». Пирожок и стакан.

Р: Ну вот.

И: Спасибо.

ПИШИТЕ НАМ О СИТУАЦИИ НА ВАШЕМ ПРЕДПРИЯТИИ И ПРИСОЕДИНЯЙТЕСЬ К СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ РАБОЧЕЙ ПАРТИИ: t.me/Militant_swp

До того, как мне удалось побывать на подобном мероприятии в Германии, я и сам придерживался подобного мнения. Но действительность оказалась куда сложнее, и по итогу с европейскими товарищами, как оказалось, общего у нас гораздо больше, чем предполагают многие. Об этом далее и пойдёт речь.

Прежде всего, следует сказать, что первое мая в Германии, по крайней мере, в Берлине, где я, собственно, и побывал, делится на две основные части — официальная и неофициальная.

Официальная часть представляет собой классическую демонстрацию. Это шествие, организованное заранее, согласованное с властями, проходящее под наблюдением и, более того, при прямом содействии полиции. В нём участвуют самые разные структуры левого спектра: от умеренных социал-демократов по типу СДПГ и Die Linke до более радикальных групп, включая анархистов.

По завершении шествия (примерно через полтора часа) люди стекаются на площади и в парки, где начинается продажа газет, книг, партийной литературы — своего рода ярмарка; в отличие от российской практики раздачи газет бесплатно, в Европе за газету даже по таким праздникам придётся отдать около 200 рублей.

Что же касается ярмарочного элемента, я не зря сделал на этом акцент. Помимо брошюр и книг, там в огромных количествах продаётся пиво, и, к сожалению, для значительного числа присутствующих представляет интерес именно оно, а отнюдь не политика. Рядом располагаются точки уличной еды и всё прочее, что обычно сопровождает массовые гуляния, да и цены в этот день выше обычных, что, впрочем, никого не останавливает.

Здесь можно заметить явное сходство с происходящим в этот день в России; коммерциализация праздника делает его идеально подходящим под это определение, но никак не под день памяти и борьбы рабочих за свои права. Хотя, возможно, этот тезис столкнётся с возражением, ведь наличие подобных дат и выходных в календаре — это одно из достижений борьбы трудящихся, хочется отметить, что европейские рабочие, которые, в отличие от российских, пока ещё имеют возможность выходить на улицы и митинговать, как мирно, так и не очень, вместо этого предпочитают посидеть на солнышке, потягивая пивко — прямо как у нас на выездах на шашлыки. Аналогично с нашими мероприятиями, в этот день преобладают не политические обсуждения, а повседневные диалоги о проблемах, которые известны каждому, но, впрочем, ответов прямых на них не находится, несмотря на наличие достойных политических организаций как у нас, так и у них.

Ну ладно, перейдём ближе к сути. Изначально позвал меня на это мероприятие мой товарищ. Он пригласил меня, дабы я поддержал их, помог раздавать их газеты, брошюры и прочие материалы. Но с прибытием вовремя у меня, увы, не задалось. Во всех более-менее крупных левых или окололевых ресурсах в социальных сетях организаций отсутствовали точные сроки начала шествия. Где-то говорили, что всё начнётся в 11, где-то указывали 9 утра, попадались и другие варианты. Но это только полбеды — основная проблема касалась общественного транспорта: помимо того, что в этот день он ходил с перебоями, к этому добавилось огромное количество людей — и молодёжи, и людей более старшего возраста — которые в этот день направлялись в Берлин со всей страны.

Но большинство, увы, хотят посетить столицу в этот день не ради поддержки митингующих. Помимо последних, в городе проходит огромное количество массовых мероприятий и тусовок, никак не затрагивающих политическую суть дня. И именно мотив отдыха и приятного времяпрепровождения, о котором я уже говорил, заставлял людей с самого утра тесниться в поездах.

Я же по этим причинам прибыл к месту назначения лишь к 12 — времени, когда улицы уже не были заполнены митингующими, а люди стали расходиться, и посему я застал лишь незначительную часть колонны, которая тоже, впрочем, находилась на финише своего маршрута. Тем не менее, красные знамёна на улице не могли не порадовать мой глаз.

Потом я встретился со своим товарищем и, собственно говоря, приступил к раздаче агитационных материалов. Хочется обратить внимание на самих участников этого мероприятия (послемаршевого). Молодёжи, которую ожидаешь увидеть в большом количестве, оказывается заметно меньше, чем можно было бы предположить; разумеется, молодые люди есть, но в подавляющем большинстве это как раз агитаторы. Люди там в основном среднего возраста или уже пожилые. С этим как раз связаны серии крайне неприятных эпизодов, которые мне довелось наблюдать: молодые люди подходили к бабушкам и дедушкам, которые уже допивали пятую-шестую кружку пива, и предлагали приобрести газету. Те, естественно, навеселе, а, может, и в ажиотаже праздника (об этом я достоверно знать не могу), протягивали им пятиевровую купюру и приобретали газету. Разумеется, делалось это не для агитации, а ради сбора средств, что, опять же, подчёркивает ограниченность данного мероприятия, ведь за отсутствием потенциально «сознательных» людей приходится исходить из того, что есть, и позаботиться хотя бы о средствах для организации. Молодые и особенно низовые организации не располагают внешними источниками финансирования, существуют за счёт собственных усилий и не спешат просить помощи и крупных левых партий, дабы сохранить свою политическую и идеологическую линию.

По итогу вновь можно отметить, что отечественное и западное левое движение имеют крайне схожие проблемы. Ведь и у нас на первомай вполне можно увидеть членов КПРФ со знамёнами, скандирующих слоганы, да и комсомольцы, раздающие газеты в этот день, не то чтобы большая редкость. Единственное различие — это, пожалуй, наличие множества левых течений, коих на Западе, во-первых, несоизмеримо больше, и которые, во-вторых, подвергаются несоизмеримо меньшим репрессиям с учётом того, что даже умеренно левые здесь являются оппозицией; да, тормозящей рабочее движение, да, с реформистской риторикой, но всё-таки оппозицией.

Действительное отличие — это, конечно, вторая демонстрация, неофициальная. Она начинается уже после дневной передышки, около 18:00, и проходит до позднего вечера в районе Кройцберга. Также она не являются агитационной, в отличие от дневной — там отсутствуют хоть сколько-то умеренно левые партии, профсоюзные активисты и прочее. Улицы наполняются ультралевыми и анархистами, которые тоже выражают свои идеи свойственным им способом — с применением насилия. Насилие, впрочем, зачастую провоцируется не ими, а полицией, которая уже не охраняет мероприятие, а выполняет задачу разгона. Разумеется, учитывая состав участников, такое стремление для сотрудников ничем хорошим не заканчивается. Берлин сам по себе город достаточно лёгкий на подъём, а по таким датам тем более, поэтому всё может как обойтись подожжёнными мусорками, так и обернуться беспорядками вплоть до сгоревших автомобилей, локальных погромов и сотен арестованных в один вечер. Мне, собственно, не довелось там побывать, ведь цель моего визита была иной, но можно обратить внимание на кое-что другое: молодёжь, которой так не хватало днём, вечером была на улицах и в подавляющем своём большинстве. Это, как по мне, является достаточно показательным моментом, который демонстрирует, какая часть населения в каких идеях заинтересована и какими методами готова свои интересы отстаивать.

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ НАШЕЙ ПАРТИИ: t.me/Militant_swp

Почему Ленин вообще пришёл к своей теории партии?

Серьёзно говорить о ленинском учении о партии можно только тогда, когда мы понимаем, откуда оно выросло. Ленин придумал свою организационную теорию не как набор технических правил для подполья. Это не всегда могут понять те, кто пытаются отыскать в ленинских сочинениях универсальный рецепт на все времена. Теория партии-авангарда родилась из самого хода классовой борьбы и из попытки ответить на главный вопрос марксизма: каким образом рабочий класс действительно может прийти к власти и удержать её? И в этом смысле учение о партии неразрывно связано с учением о диктатуре пролетариата, которая является центром политической программы марксизма.

По сути, ленинская теория партии опирается на три больших вывода:

1) На понимании того, что в эпоху империализма революция становится исторически актуальной прежде всего в странах с острыми противоречиями и неравномерным развитием.

2) На понимании того, что классовое сознание рабочих развивается сложно, рывками, через подъёмы и откаты, через опыт борьбы, поражений и новых попыток.

3)  На особое понимание самой марксистской теории, которая требует серьёзной политической и теоретической работы и, конечно, не может быть разработана в отрыве от организационной практики.

Рабочий класс сам по себе приходит к сопротивлению, к защите своих интересов, к стачкам, к борьбе за зарплату и условия труда. Но политическое сознание, то есть понимание всей системы, понимание государства, классов, революции и исторической задачи пролетариата, не возникает автоматически само по себе. Для этого и нужна партия - организация, которая соединяет марксистскую теорию с живой борьбой рабочего класса.

Часто можно услышать тезис, повторяемый теми, кто знает о ленинской концепции партии-авангарда только по книге “Что делать?”, что социалистическое, классовое политическое сознание может быть привнесено пролетариату только извне. Ленин действительно сказал это, но он никогда не повторял это больше ни в одном другом своём сочинении в последующие годы. Это было “перегибание палки” - Ленин сознательно обострял этот вопрос, поскольку ему необходимо было занять лидирующее положение в борьбе против экономистов, которые рассматривали классовую борьбу исключительно как борьбу рабочих за свои сиюминутные экономические интересы. Ленину нужно было вывести дискуссию на уровень политической борьбы рабочего класса. Если палка выгнута в одну сторону, то необходимо приложить изрядное усилие в другом направлении, чтобы вернуть её в прямое положение без каких-либо перекосов. Этому и была посвящена борьба Ильича за то, чтобы заставить интеллигенцию работать на социалистическое сознание рабочего класса.

Именно на этом поприще Ленин внёс важный вклад в марксизм. Он показал, что партия нужна не потому, что рабочие якобы «слишком слабы» или «не способны понять свои интересы». Причина в другом. Социалистическая революция по своей природе является самым трудным и самым сознательным переворотом в истории. Она требует такого уровня понимания, организации и политической воли, какого прежде не требовала ни одна революция.

Пролетарская революция отличается от прошлых революций сразу в нескольких отношениях. Прежде всего, это первая успешная революция, которую совершает низший класс общества. Буржуазия брала власть, уже имея в своих руках богатство, хозяйственную силу и влияние. Рабочий класс входит в борьбу, не владея фабриками, банками и государственным аппаратом. Его сила в другом - в месте, которое он занимает в производстве, в способности остановить хозяйственную жизнь и начать перестройку общества.

Кроме того, пролетарская революция впервые ставит задачу сознательно построить новый общественный порядок. Прежние восстания часто стремились вернуть старые вольности, восстановить утраченное равновесие или закрепить уже сложившееся экономическое господство. Социалистическая революция ставит перед собой куда более трудную цель. Она должна создать такие общественные отношения, которых раньше просто не существовало.

Есть и ещё одна особенность. Для буржуазии взятие власти означало завершение её восхождения. Для рабочего класса всё наоборот - завоевание власти только открывает самую трудную часть пути. После этого начинается долгая и сознательная перестройка общества, экономики, государства, культуры, самих человеческих отношений. Рабочий класс должен не просто победить старый строй, а переделать весь общественный порядок и в конечном счёте уничтожить деление общества на классы, включая самого себя как класс.

Наконец, пролетарская революция по своей природе международна. Она может начаться в одной стране, особенно в наиболее слабом звене мировой капиталистической цепи, но завершиться в национальных границах она не может. Пока капитал господствует в мировом масштабе, победа отдельной революции остаётся под угрозой. Поэтому Ленин связывал вопрос партии не только с российской действительностью, но и с логикой мировой революции, с неравномерным развитием стран и с тем, что революционные подъёмы происходят не одновременно.

Одной из главных предпосылок ленинского учения о партии является утверждение, что капитализм не рухнет сам собой. Он не развалится автоматически просто потому, что противоречия обострились. Для победы революции мало одного кризиса, мало бедности, мало даже массового возмущения. Нужен ещё и субъективный фактор. Троцкий в 1938 году справедливо написал, что нынешний кризис капитализма есть прежде всего кризис пролетарского руководства, то есть объективные предпосылки для социализма созрели, в то время как субъект, который должен взять власть в свои руки, каждый раз оказывается не готов к этому. Субъектом этим является рабочий класс, организованный в передовую партию, и если этого нет, революционная ситуация может закончиться поражением, а капитализм после потрясений снова временно стабилизируется.

Далее по тексту мы будем приводить несколько подобных примеров, таких как Испания 30-х годов или Германия периода Ноябрьской революции, но, чтобы читатель не заклеймил нас как археологов древности, скажем, что точно такие же процессы мы наблюдали в Белоруссии и в Казахстане несколько лет тому назад и наблюдаем сегодня на Мадагаскаре и в Непале.

Почему рабочий класс не становится революционным автоматически?

Маркс писал, что господствующие идеи любого общества являются идеями господствующего класса. На первый взгляд, отсюда можно сделать пессимистический вывод: если буржуазия контролирует школу, университеты, прессу, телевидение, интернет, церковь и прочие основные каналы влияния на сознание, то откуда у рабочих вообще могут взяться революционные устремления? Не означает ли это, что массы обречены думать чужими категориями и потому никогда не смогут стать силой, способной перевернуть общество?

Такой вывод был бы слишком простым и потому неверным. Господствующая идеология действительно давит на общество, но она не действует вечно и безраздельно. Пока старый порядок кажется прочным, пока власть буржуазии выглядит естественной и неоспоримой, идеи правящего класса действительно преобладают в головах угнетённых. Более того, первые формы недовольства рабочие нередко выражают на языке самого старого общества. В России это выглядит как попытки найти защиты у президента практически в любом трудовом конфликте.

Но по мере того, как кризис углубляется, как усиливается классовая борьба, как старый порядок начинает давать трещины, ситуация меняется. Тогда часть угнетённых начинает освобождаться от привычных представлений. Люди начинают видеть, что проблема не в отдельных чиновниках, не в плохом хозяине и даже не только в низкой зарплате. Они начинают сталкиваться с самой логикой системы. Именно в такие моменты из живой борьбы вырастает новое понимание. Классовое сознание возникает не потому, что буржуазия вдруг перестала влиять на массы, а потому, что сама жизнь начинает опровергать её идеи.

Ленин не считал, что рабочий класс целиком и сразу освобождается от буржуазного влияния ещё до революции. Напротив, только в ходе самой революции, в моменты огромного подъёма массовой активности, большинство угнетённых действительно начинают быстро учиться, быстро переосмысливать прежние представления и выходить за границы старого мира. Пока человек живёт в рутине капиталистического общества, изо дня в день продаёт свою рабочую силу, подчиняется тоталитарной дисциплине капиталистического производства, зависит от банков и конъюнктуры рынка недвижимости, старые отношения постоянно воспроизводят в его голове и старые привычки мысли.

Если бы капитализм держался исключительно за счёт полицейских дубинок, то мы бы жили в эпоху нескончаемых бунтов рабочих, однако буржуазия и её государственный аппарат ныне научились использовать идеологию не хуже, чем средства для разгона демонстраций. Некоторым это непонятно до сих пор, а вот Ленину это было ясно уже в начале прошлого века.

Именно поэтому Ленин рассматривал формирование политического сознания как противоречивый и неравномерный процесс. На полную мощность оно выходит лишь во время революции, но начаться должно раньше.

Чтобы понять ленинскую теорию партии, нужно различать по меньшей мере три компонента. Первый - это рабочий класс в целом. Речь идёт об огромной массе людей, которые объективно занимают определённое место в производстве, живут продажей своей рабочей силы и тем самым составляют класс независимо от того, как они сами в данный момент думают и действуют. Ленин исходит именно из такого понимания. Рабочий класс существует объективно, как социальная сила, даже если значительная его часть ещё пассивна, разобщена или политически дезориентирована.

Второй - это передовые рабочие. Рабочий класс никогда не бывает внутренне однородным. Одни прошли школу коллективных конфликтов и городского политического опыта. Другие только недавно вырвались из своего захолустья, работают на мелких предприятиях, живут в изоляции и почти не включены в организованную жизнь. Одни унаследовали несколько поколений рабочего опыта, другие происходят из мелкобуржуазной среды и ещё несут с собой старые привычки. Есть различия в образовании, в характере, в способности обобщать опыт, в смелости, в энергии. Поэтому внутри рабочего класса неизбежно выделяется слой людей, которые раньше других начинают понимать общие интересы класса и тянуться к организации.

И вот только на этой основе появляется третий - собственно революционная партия: организация, которая сумела установить реальные связи с передовой частью класса и доказала в борьбе, что способна выражать его исторические интересы.

Британский марксист Тед Грант когда-то назвал партию “памятью рабочего класса”. Это очень хорошее сравнение. Хотя научный социализм, который обобщает весь опыт борьбы рабочих за всю его историю, и связан с рабочим движением самым тесным образом, он не появляется автоматически из любого рабочего протеста. Чтобы овладеть им, нужна серьёзная теоретическая работа, обучение, отбор, проверка практикой. Именно поэтому революционная партия включает в себя не только лучших рабочих, но и революционную интеллигенцию, если та действительно порвала с буржуазией и вошла в общую борьбу пролетариата.

При этом Ленин вовсе не противопоставляет партию классу, как будто партия всё знает, а класс только ждёт указаний. Рабочий класс рождает борьбу, борьба выдвигает передовых рабочих, а уже на этой основе формируется организация, способная обобщать опыт, вносить политическую ясность и помогать классу подняться от разрозненного сопротивления к борьбе за власть. Без класса партия вырождается в секту. Без партии класс слишком часто остаётся на уровне частичных и разрозненных столкновений.

В этом и состоит одна из сильнейших сторон ленинского подхода. Он не идеализирует рабочий класс, но и не списывает его со счетов. Он показывает, что сознание масс растёт через внутренние различия, через выдвижение передовых слоёв, через разделение труда и через столкновение с самим капиталистическим порядком. Поэтому партия у Ленина нужна ещё и как исторический инструмент его политического взросления и революционного действия.

Как партия связывает стихийный протест и борьбу за власть?

Если рабочий класс неоднороден, если его сознание растёт неравномерно, а политическая ясность не появляется сама собой, то встаёт вопрос: как вообще соединяются масса рабочих, передовые слои и революционная организация? Иначе говоря, как из разрозненных вспышек недовольства может вырасти сила, способная бороться за власть?

Ленин дал нам ответ и на этот вопрос. Классовая борьба существует раньше любой теории о ней. Рабочие объединялись и до появления научного социализма. Говорят, что первая забастовка из известных человечеству произошла на строительстве пирамид в Древнем Египте. Элементарные формы борьбы, такие как забастовки, прекращение работы, требования повышения зарплаты, сокращения рабочего дня, улучшения условий труда, были всегда и всегда будут, пока существует рабочий класс. Почему-то часто принято считать, что это не имеет никакого значения. Ну какой прок “самой правильной революционной организации” от какой-то забастовки вахтовиков? Но даже такие, на первый взгляд, частные столкновения уже рождают важные вещи. Они создают зачатки организации и первые привычки к коллективному действию. Они же дают и начальные формы политического сознания. Человек, который вчера думал только о себе, в ходе борьбы начинает понимать, что один он бессилен, а вместе с другими может чего-то добиться.

Широкие массы учатся прежде всего через действие. Конечно, лучше всего учиться по книгам, но у рабочих нет на это времени - рабочие хотят отдохнуть от работы. Поэтому для многих знания о классовой борьбе приобретаются только на собственном опыте. Об этом можно было бы горевать, но это факт жизни, который нельзя взять и отменить. Рабочие не всегда с начала всё понимают, а потом идут в бой; часто бывает наоборот: вступая в борьбу, они получают опыт, делают выводы, меняют своё сознание. Без этого никакая пропаганда сама по себе не способна заменить живой коллективный опыт. Но в этой же точке начинается и главное противоречие. Масса обычно наиболее активна именно в момент подъёма. Когда забастовка закончилась, когда столкновение ослабло, когда пришли усталость, страх, бытовые заботы и необходимость снова зарабатывать на жизнь, значительная часть людей отходит назад в частную жизнь. Это естественно. Рабочий не может бесконечно жить в режиме постоянного восстания.

Но это масса, а как же передовые рабочие, о которых мы говорили выше? Передовые рабочие отличаются тем, что даже в периоды затишья не покидают поле борьбы. Они стараются сохранить то, что родилось в момент вспышки. Если во время стачки возникла критическая масса для сопротивления, они пытаются превратить его в постоянную организацию. Если листовки помогли сплотить людей, они приходят к мысли о постоянном рабочем издании. Если во время конфликта стало ясно, как важны знания и связь между предприятиями, они берутся устраивать собрания-кружки по их обмену. Иначе говоря, они вносят в классовую борьбу элемент непрерывности.

Но у этого передового слоя есть и своя граница. Его сознание чаще всего вырастает из практического опыта, а не из целостного понимания общества. Передовой рабочий знает, что без обращений к Бастрыкину или голодовки забастовка будет намного слабее. Они уже выучили, что без организации людей легче сломать, и знают, что случайная агитация хуже постоянной. Всё это крайне важно. Но такое знание ещё остаётся в значительной степени эмпирическим, то есть основанным на собственном опыте. Оно помогает лучше бороться, но само по себе ещё не даёт полного понимания капитализма, роли государства, кризисов перепроизводства и стратегических задач революции.

И вот здесь вступает в дело революционная организация. Её задача состоит не в том, чтобы заменить собой класс, а в том, чтобы внести в движение более высокий уровень сознания, основанный на теории. Но это возможно только при одном условии: если организация реально связана с борьбой рабочего класса. Теория, оторванная от практики, превращается в пустую схему, а практика без теории, как видно выше, легко остаётся на уровне местных столкновений. Ленин исходит из того, что подлинное развитие движения возможно только там, где эти две стороны постоянно соединяются.

Если говорить совсем просто и попытаться изобразить это схематично, то массы обычно идут от действия к опыту, а от опыта к классовому сознанию. Революционные кадры идут в обратном порядке: от классового сознания к действию, а затем проверяют себя опытом. Передовые рабочие находятся между этими двумя полюсами. Они ближе к практике, чем к теории, но уже способны удерживать и накапливать опыт, превращая его в классовое сознание. Именно поэтому они и являются решающим мостом между массой и партией.

Создание революционной партии есть не провозглашение программы, а соединение революционных кадров с передовой частью рабочего класса, а созревание предреволюционной ситуации есть не рост недовольства вообще, а такое развитие событий, при котором передовые рабочие начинают вести за собой всё более широкие массы. Революционная же ситуация возникает тогда, когда массовое действие соединяется с авангардом и ставит вопрос о власти.

Именно здесь становится понятной важность переходных требований. Массы поднимаются на борьбу не из-за теории, а из-за насущных, ближайших нужд. Их волнуют зарплата, цены, жильё, произвол начальства, репрессии, блокировки, мобилизация. Но задача революционной политики состоит в том, чтобы связать эти требования с общей логикой борьбы за социализм, не перескакивать через реальный опыт людей, а вести их от повседневной борьбы к вопросам, которые уже затрагивают основы буржуазного порядка. Без этого стихийное движение либо легко выдыхается, либо возвращается в рамки реформизма.

К слову сказать, такой подход помогает понять и партийность, которую очень часто понимают поверхностно. Роза Люксембург, выступая против Ленина, видела опасность в чрезмерной централизации и боялась, что если партия покроет собой всё и вся, то её центральный аппарат подавит инициативу снизу. На уровне чисто организационной тревоги в этом было рациональное зерно - любая революционная организация может выродиться в бюрократическую, если оторвётся от живого движения. Но в полемике с Лениным Люксембург недооценила главное: для него вопрос партийности был не техническим, а политическим.

Смысл ленинского подхода был не в том, чтобы всё подчинить приказу сверху, а в том, чтобы научить рабочее движение смотреть шире своего завода. Политическое сознание возникает тогда, когда рабочие учатся видеть всё общество в целом: все формы угнетения, всю внутреннюю и внешнюю политику правящего класса. Поэтому партия должна была собирать воедино все частные вспышки недовольства и демократические требования угнетённых и превращать их в общую политическую борьбу. Здесь и находится подлинный смысл партийности: политическое объединение разрозненных протестов против капиталистической системы целиком.

Хоть мы и упомянули о том, что он никогда не повторял более идеи о главенствующей роли интеллигенции в деле внесения классового сознания в пролетариат и что пролетариат сам спокойно способен выработать политическое сознание, на практике такая точка зрения оказывается чересчур оптимистичной. Крупнейшие рабочие подъёмы XX века не раз демонстрировали огромную энергию, самоотверженность и готовность идти далеко вперёд, но без подготовленного авангарда они снова и снова упирались в границы стихийности и прямого предательства со стороны реформистского руководства. Опыт сам по себе очень важен, но он ещё не гарантирует правильных выводов. Из одного и того же поражения можно вынести революционный урок, а можно сделать вывод, что лучше больше не рисковать. Этого даже в российском левом движении полным-полно.

Именно поэтому Ленин так настаивал на долгой предварительной работе. Передовые рабочие должны были не в момент революции, а заранее пройти школу программы, агитации, организационной дисциплины и политического анализа. Без такого слоя революция потрясёт общество, но может не суметь довести дело до конца.

Почему партия нужна и почему она же может стать проблемой

“А минусы будут?” - спросит нас читатель. Будут! В ленинской теории есть трудные вопросы, который сам Ленин в ранних спорах с меньшевиками увидел не сразу. Если партия необходима потому, что широкие массы ещё не обладают достаточной политической сознательностью, то из этого неизбежно следует и другое - партия в известной мере отделяется от массы. Она становится особой организацией с более высоким уровнем сознания и дисциплины. Без такого разделения авангардная партия просто невозможна.

Загвоздка тут вот в чём. Дело в том, что партия формируется внутри буржуазного общества, а буржуазное общество принуждает людей к разделению труда, поэтому и внутри рабочего движения появляется управленческий аппарат, который может начать жить собственной жизнью. Сначала он возникает как инструмент борьбы, но затем появляется риск, что он начнёт заботиться прежде всего о собственном сохранении, и о собственном положении и устойчивости. Тогда средство начинает подменять цель.

Именно в этом заключалась одна из причин вырождения крупнейших рабочих организаций XX века. И социал-демократические партии Второго Интернационала, и многие компартии Третьего Интернационала постепенно всё сильнее подчинялись собственной бюрократии. Руководящие слои начинали мыслить категориями парламентских комбинаций или сохранения собственных позиций.

Важно понять, что бюрократия в рабочих организациях не берётся просто из чьей-то злой воли. Она вырастает из реальных условий капитализма. Большинство рабочих при капитализме перегружено трудом, отрезано от систематического образования, от теоретической работы, от постоянного участия в управлении большими организациями. Поэтому неизбежно появляются люди, которые делают эту работу постоянно. Возникает слой функционеров. Сам по себе этот факт ещё не означает вырождения, но здесь уже заключено противоречие. Чем больше массы отстраняются от постоянного контроля и участия, тем легче аппарат отделяется от них и тем больше начинает смотреть на движение сверху вниз.

Ленин в начале XX века недооценивал именно эту сторону вопроса. В спорах с меньшевиками он видел главную опасность оппортунизма прежде всего в мелкобуржуазных интеллигентах и узком профсоюзном экономизме. Опасность бюрократического перерождения самой партийной машины он тогда понимал слабее. В крупнейших партиях европейской социал-демократии источником оппортунизма часто становились собственные партийный и профсоюзный аппараты, привыкшие к легальной работе и борьбе только за ближайшие реформы.

Роза Люксембург и Троцкий раньше увидели важную опасность. Они заметили, что между боевым напором масс и осторожностью партийного руководства может возникнуть разрыв. Рабочие внизу могут быть готовы идти дальше, а аппарат сверху будет удерживать их и возвращать в безопасные рамки. Троцкий ещё до Первой Мировой войны писал, что социал-демократические партии по мере роста своей организованности могут стать препятствием для открытого столкновения рабочего класса с буржуазией, и история подтвердила этот вывод с трагической силой.

Партия нужна именно потому, что без организации, программы и подготовленного авангарда массы слишком часто остаются на уровне стихийного протеста. Но та же партия может выродиться в аппарат, который уже боится движения масс и начинает охранять не революцию, а собственную устойчивость. В этом и состоит одна из самых трудных проблем всей ленинской теории организации.

Из этого, однако, не следует вывод, что сама идея авангардной партии ошибочна. Вывод другой. Революционная партия не может сохранять свой характер автоматически, просто по названию или по происхождению. Ей постоянно угрожает бюрократизация. Значит, вопрос стоит не только о необходимости партии, но и о том, как удержать её живую связь с классом и не дать аппарату превратиться в особый слой со своими интересами. На уровне самой партии это вопрос о том как сохранить внутри организации политическую жизнь и контроль снизу.

Именно здесь ленинскую формулу нужно понимать диалектически. Партия должна быть отделена от массы, иначе она не сможет выполнять роль авангарда, но она не должна отрываться от массы, иначе она перестанет быть авангардом и начнёт превращаться в отдельную силу, которая говорит от имени рабочего класса, но уже не ведёт его к освобождению. В этой тонкой, противоречивой грани и состоит одна из самых серьёзных проблем революционной организации.

Строго говоря, и внутри партии, и в общем деле рабочего движения соотношение руководства и самоорганизации низов не имеет какой-то одной устойчивой спасительной схемы. Правильнее скорее говорить о том, что роль авангарда у власти - это заполнить тот вакуум, который возникает в результате недостаточного уровня самоорганизации и степени идеологической подготовки низов. Без авангарда дело не пойдёт, но авангард не может делать всегда делать работу за массы, а потому чем более будут самоорганизованы рабочие в деле строительства социализма, тем в меньшей степени авангард должен будет выполнять функции контроля. Однако этот вопрос нуждается в отдельном исследовании.

Партия и демократия

Против ленинской теории организации часто выдвигали одно и то же возражение. Мол, сильная централизация неизбежно душит внутрипартийную демократию. Но в такой критике есть слабое место. Ленинская модель строится не на массе пассивных членов, которые появляются на собраниях только для голосования, а на активных участниках общей борьбы, которые находятся под постоянным коллективным контролем.

Когда рабочая организация становится крупной, перед ней обычно открываются два пути. Первый путь - это массовый клуб по интересам. Туда можно записать огромное число заинтересованных людей, но значительная часть таких членов остаётся пассивной, политически слабой и легко управляемой аппаратом. Тогда руководство получает удобную базу поддержки, которую можно мобилизовать в нужный момент. Решение споров в такой среде часто зависит от аппаратного влияния, привычки подчиняться и материальной зависимости от самой организации. В широком масштабе этот путь прошла и партия большевиков после смерти Ленина, когда генеральный секретарь ЦК Сталин выдвинул идею “Ленинского призыва”, чтобы под прикрытием расширения партийных рядов в связи с “огромной утратой для партии”, подавить левую оппозицию: например, на собрании первичной организации, где представителей левой оппозиции было 4 из 10 и они с большей вероятностью могли бы принять то или иное решение, после “Ленинского призыва” их оказалось 4 из 20, где уже большая часть организации находилась здесь по причинам личной выгоды и готова была полностью подчиняться руководителю.

Второй путь - это боевая организация, в которой членство предполагает реальное участие, хотя бы минимальный уровень сознательности и готовность к коллективной работе. Такая форма сама по себе ещё не спасает от бюрократизации, но всё же создаёт для живой демократии куда более прочную основу. В ней труднее удерживать власть исключительно за счёт аппаратных приёмов. Разногласия здесь чаще выходят наружу как политические споры, а не как закулисная борьба за места и влияние. Поэтому ленинская модель не отменяет партийную демократию и при правильном развитии даёт ей гораздо более устойчивую опору.

Но и этого недостаточно, если смотреть на революцию в целом. Как только начинается настоящий революционный взрыв, соотношение между партией и массами резко меняется. Массы в такой момент способны стремительно расти политически. Их инициатива иногда опережает даже те группы, которые считали себя самыми решительными.

Троцкий, описывая 1917 год, не раз отмечал, что на отдельных этапах русские рабочие и солдаты шли дальше, чем значительная часть большевистского руководства. И это правда. До возвращения Ленина с его апрельскими тезисами даже внутри большевистской партии сохранялась старая, уже недостаточная формула о демократической диктатуре рабочих и крестьян. Партия рисковала отстать от хода самой революции. Но важно увидеть и другую сторону. Ленин смог так быстро повернуть партию на свою точку зрения не только благодаря собственной теоретической силе, но и потому, что внизу уже существовал широкий слой рабочих-большевиков, воспитанных в революционном духе и подталкивавших развитие именно в эту сторону.

Часто приходится слышать, что ленинское учение о партии подготовило сталинизм. Если кто-то хочет вывести сталинизм прямо из ленинской концепции, он обязан объяснить, куда исчезла внутрипартийная демократия, без которой ленинская модель вообще теряет свой смысл. Победа сталинской бюрократии выросла не из присутствия этого элемента, а из его разрушения.

Здесь мы подходим к вопросу о советах. Советы рабочих депутатов оказались первой действительно универсальной формой, в которой рабочий класс сумел организовать собственную независимую деятельность в революции. Совет объединяет внутри себя самые разные слои и течения рабочего класса. Он даёт возможность открытого столкновения позиций, коллективного обсуждения и общего действия против классового врага. В этом его огромная сила. Совет есть живая форма единого фронта революции.

Поэтому между ленинской партией и подлинной советской демократией нет никакого противоречия. Наоборот, без систематической работы революционного авангарда советы либо очень легко попадают под контроль реформистов, либо теряют политическую чёткость в решающий момент. История Германии после Первой мировой войны и Испании в 1936 году показала, что одних только органов массовой самоорганизации недостаточно. Если нет силы, способной помочь массам осмыслить стратегические задачи, революционные органы начинают слабеть и уступают инициативу врагу.

Отсюда понятно, почему иллюзия, которую критик Ленина Антон Паннекук ещё при жизни Ленина возвёл в теорию о том, будто советы делают партии ненужными, ведёт в тупик. В лучшем случае она строится на наивной надежде, что само появление советов сразу устраняет все различия внутри рабочего класса и автоматически даёт верное решение всех тактических и стратегических вопросов. В худшем случае под прикрытием лозунга о беспартийности скрывается власть узкой группы, которая хочет говорить от имени масс, но без их участия.

Революционная организация нужна и в советской системе. Но нужна только при одном условии: если она стимулирует самостоятельность масс, а не душит её. Если партия подталкивает рабочих к действию, помогает им обобщать свой опыт, сохраняет память прошлых боёв и координирует общую борьбу, тогда она усиливает советскую демократию. Если же она начинает подавлять советы, заменять их собой и ссылаться на свою "ведущую роль" как на право командовать вместо убеждения, тогда перед нами уже оторванный от масс бюрократический аппарат.

История дала нам и такие примеры. Когда руководство действует против инициативы масс, оно тем самым показывает, что защищает собственные привилегии. Так было в Восточной Европе после Второй Мировой войны, так случалось и позднее, когда всякая независимая активность снизу объявлялась угрозой. Это уже полная противоположность ленинскому пониманию партии.

Ленинская концепция организации вовсе не сводится к жёсткой дисциплине или культу центра. В зрелом виде это идея партии как политического инструмента рабочего класса, организации революционного опыта, без которого даже самый мощный подъём может остаться незавершённым.

Кто вообще является революционным субъектом?

В центре ленинской теории партии стоит один решающий вопрос: кто при капитализме способен стать силой, которая перевернёт общество? Для Ленина ответ был ясен - такой силой может быть только рабочий класс. Но рабочий класс не может быть всегда готов к революции. История рабочего движения является чередой подъёмов и спадов. Поэтому партия и нужна как инструмент, который помогает передовым слоям класса удерживать память борьбы, превращать разрозненный опыт в политическое понимание и вести за собой более широкие массы в те моменты, когда история снова открывает революционные “окна возможности”.

Ленинская концепция авангарда тут расходится сразу с двумя ложными подходами. Первый подход - это оппортунизм. Для оппортуниста подлинный рабочий всегда остаётся таким, каким его видят на текущий момент. Если рабочие сегодня заняты только вопросами зарплаты и цеха, значит, надо ограничиться профсоюзной практикой. Если они поддались патриотической истерии, значит, партия тоже должна собирать гуманитарную помощь для армии. Если они пока не готовы к более широким политическим выводам, значит, и программа должна подстраиваться под их текущее настроение. Так появляется логика, по которой "массы всегда правы", а задача организации сводится к тому, чтобы идти за хвостом настроений.

Но у такой позиции есть тупик. Настроения масс меняются. Если политика строится только на приспособлении к текущему настроению, то она неизбежно превращается в тормоз в тот момент, когда сами массы начинают двигаться вперёд. Вчерашние приспособленцы начинают удерживать рабочих от тех шагов, к которым те уже пришли своим опытом. Так оппортунизм сначала подчиняется отсталости, а потом начинает бороться против пробуждения.

Вторая ошибка - это сектантство. Сектант тоже упрощает рабочий класс, только в обратную сторону. Он признаёт подлинным пролетарием лишь того, кто уже мыслит и действует как готовый революционер. Если рабочие колеблются, если у них смешанное сознание, если они ещё не приняли всю программу, то сектант склонен считать их чуть ли не потерянными для революции.

И оппортунист, и сектант по сути ошибаются одинаково. Оба не видят противоречивой природы самого рабочего класса. Один замечает только его приспособленность к старому обществу, другой хочет видеть только уже готовую революционность. Но реальный рабочий класс соединяет в себе оба начала. Он живёт внутри капитализма и потому несёт на себе его отпечаток, и он же способен выйти за пределы этого общества в борьбе. Ленинская теория организации исходит именно из этого живого, противоречивого положения.

Кто именно влияет на формирование классового сознания рабочих? Очень часто противники ленинизма пытались представить дело так, будто всякое "внешнее" идейное влияние на рабочее движение вредно и будто революционные марксисты, особенно интеллектуалы, только навязывают рабочим чужую волю. На первый взгляд это звучит радикально, но, если разобраться, такая критика крайне поверхностна.

Пока рабочий целиком погружён в капиталистический процесс производства, ему крайне трудно полноценно овладеть теорией и выйти за пределы узкого практического опыта. Партия становится первым шагом к преодолению старого разделения на физический и умственный труд внутри самого рабочего движения.

При этом недоверие к теории и к интеллигенции имеет и свою социальную основу внутри рабочего класса. Оно сильнее всего там, где сохраняются более узкие, полуремесленные, локальные формы существования. На небольших предприятиях, среди слоёв, которых сильнее пугает технический прогресс, среди рабочих с меньшим доступом к образованию и более замкнутым кругозором такая подозрительность встречается чаще. Наоборот, среди рабочих крупных городов и больших современных предприятий, где сама жизнь постоянно сталкивает человека с передовыми достижениями науки и техники, тяга к знаниям и пониманию общих процессов обычно сильнее. Там легче воспринимается и необходимость революционной теории, и роль организованного авангарда. Здесь надо несколько отойти в сторону и раскрыть характерное для некоторых групп презрение к “интеллигенции”.

Интеллектуальный труд, цифровой капитализм и новая база для союза интеллигенции с рабочим классом

Сегодня сам капитализм всё глубже втягивает интеллектуальный труд в непосредственный процесс извлечения прибыли. Программисты, аналитики, бухгалтеры, дизайнеры, кадровики, преподаватели, исследователи, работники медиа и офисного управления всё чаще выступают как наёмные работники, чьи задачи дробятся, измеряются, стандартизируются и встраиваются в общую машину капиталистической эксплуатации. По данным ОЭСР, около трети онлайн-вакансий в десяти странах ОЭСР относятся к профессиям с высокой подверженностью влиянию ИИ, и речь идёт как раз о профессиях людей с высшим образованием, включая бухгалтеров, финансовых аналитиков, разработчиков ПО и менеджеров. Международная организация труда в 2025 году заявила, что примерно каждое четвёртое рабочее место в мире может быть заметно преобразовано генеративным ИИ.

Капитал всё активнее подчиняет себе и труд умственный. Алгоритмическое управление уже стало не частной особенностью платформ, а общей тенденцией. Оно всё шире применяется и в традиционных рабочих средах, особенно в логистике и на складах. Такие системы используются для наблюдения, оценки и дисциплинирования работников, а их распространение связано с ростом нагрузки, усилением давления по времени и сокращением автономии. Инструменты алгоритмического контроля и оценки работников в ряде стран уже стали массовой практикой, особенно в США, но и далеко не только там.

В 2020-е годы в состав наёмного класса всё заметнее входят слои, которые раньше многим казались «внешними» по отношению к рабочему движению. Сюда относятся не только инженеры и программисты, но и огромный слой работников цифровых платформ, удалённого микротруда, модерации, маркировки данных, контентного обслуживания, онлайн-обучения и научно-образовательного сектора.

При этом речь идёт не о «демократизированном знании», которое само по себе подтачивает капитал. Напротив, цифровой капитализм отличается чудовищной концентрацией. По данным ЮНКТАД, к июлю 2025 года семь из десяти самых дорогих компаний мира были цифровыми гигантами, а совокупная доля продаж пяти крупнейших цифровых транснациональных корпораций выросла с 21 % в 2017 году до 48 % в 2025 году.

По той же причине меняется и положение университетской, научной и образовательной среды. ЮНЕСКО в конце 2024 года писала о росте нестабильной занятости в высшей школе, о зависимости от временных, частичных и аутсорсинговых контрактов, о низкой оплате младших позиций и о давлении показателей, которое подрывает и качество жизни, и академическую свободу. Значит, преподаватели, исследователи и значительная часть научной интеллигенции всё меньше похожи на устойчивый привилегированный слой и всё больше сталкиваются с теми же чертами капиталистического труда, что и другие наёмные работники.

Но из этого ещё не следует автоматический радикализм. Техническая и научная интеллигенция в 2020-е годы остаётся внутренне противоречивой. Одна её часть обслуживает контроль, а другая втягивается в режим наёмного труда. Поэтому задача революционной политики здесь та же, что и раньше: не идеализировать этот слой, но и не отталкивать его.

Именно поэтому союз между передовыми рабочими и критически настроенными слоями технической, научной и образовательной интеллигенции становится не менее, а более важным, чем в прошлом. Без такого союза рабочий класс остаётся под постоянным давлением цифрового контроля, а с таким союзом он получает возможность понимать саму систему современного механизма эксплуатации и главное использовать средства технического и идеологического противостояния этому механизму. Возьмите хотя бы пример массовых блокировок в России в 2026 году, которые уже с огромным трудом можно преодолеть так, чтобы при этом решалась задача не личной свободы в интернете, а сохранение устойчивого канала взаимодействия рабочих и авангардной социалистической партии.

Между тем, сами по себе рост цифрового контроля, расширение наёмного умственного труда и даже сближение части интеллигенции с положением обычных работников ещё ничего не решают. Эксплуатация не превращается в революционную политику сама собой, также как техническая грамотность не превращается автоматически в классовое сознание. Наоборот, весь этот новый опыт часто остаётся раздробленным: у одних он выражается в усталости и страхе перед алгоритмическим надзором, у других в борьбе за профессиональную автономию, у третьих в тихом молчаливом недовольстве государством. Именно поэтому встаёт главный ленинский вопрос: каким образом это разрозненное недовольство может подняться до уровня общего политического понимания системы?

Как из недовольства рождается революционное сознание?

Нельзя учить весь рабочий класс одним и тем же способом. Масса рабочих, передовые рабочие и организованные революционные кадры учатся по-разному. У каждого слоя свой темп, свой опыт и своя форма усвоения политики.

В периоды спада, когда класс отступает, когда люди устали, когда враг кажется стойким, никакая самая правильная линия сама по себе не создаст быстрое массовое влияние. Надежда на то, что достаточно просто провозгласить верные лозунги, и вокруг сразу начнут собираться тысячи людей - это разновидность пустого рационализма. Так не бывает. В плохие периоды революционная работа может не давать громких результатов, но она не становится бесполезной. Наоборот, именно в это время идёт подготовка к будущему повороту.

Когда борьба снова поднимается, решающее значение вдруг получает вся та незаметная работа, которая раньше казалась малозаметной. Если передовые рабочие до нового подъёма уже слышали о рабочем контроле, об общественном контроле над производством, о связях между локальными конфликтами и общим устройством системы, если они уже спорили о переходных требованиях и пробовали доносить их до других, тогда в момент крупной стачки или политического кризиса они могут резко продвинуть движение вперёд и гораздо больше будут склонны доверять нашей партии.

Чтобы выполнять такую роль, революционной организации мало знать набор готовых формул. Она должна обладать двумя вещами сразу. Во-первых, она должна знать историю международного рабочего движения. Во-вторых, она должна уметь серьёзно анализировать современное общество - не вообще капитализм, а конкретный капитализм своей эпохи, своей страны и нынешнего времени. Без анализа настоящего нет ориентации, в противном случае можно опуститься до лозунгов, которые откровенно дискредитируют социализм. Так, некоторые сектантские группы не стесняются пичкать рабочих низкосортным нейрослопом, призывая при этом к установлению карточной системы. Это яркий маркер полного отрыва от реальности, в которой живёт рабочий класс. Конечно, с теми, кто агитирует в 2026 году за карточную систему или занят вместо реальных проблем вопросами “правды о катынском расстреле”, нам не по пути.

Поэтому разговоры о том, что новому революционному движению надо просто забыть старые споры и не копаться в прежних разногласиях, звучат респектабельно, но на деле уводят в сторону. Крупные споры внутри рабочего движения никогда не были капризами отдельных людей. Эти вопросы не ушли в прошлое. Каждое новое поколение сталкивается с ними снова и снова, просто в других формах. Поэтому когда наша партия критикует сталинизм, мы говорим не о каком-то историческом периоде, а о полноценной ревизии марксизма, которая скрывает за собой целый перечень вопросов от роли партии и вопросов организации труда до методологии, которая привела добрую часть современных сталинистов на путь отрицания необходимости партии или поддержки империалистических военных авантюр.

Мы не можем отказаться от критики просто ради того, чтобы сохранить формальное единство левого лагеря. Те, кто берётся учить других, сами должны учиться, и дискуссия в этом деле имеет очень важное воспитательное значение для кадров революционной партии, но теория не даёт права на высокомерие. Она имеет смысл только тогда, когда проверяется живой борьбой и помогает реальному росту сознания рабочего класса. Иначе говоря, партия не просто воспитывает, но и сама перевоспитывается в ходе борьбы. Именно в этом и состоит подлинно марксистская педагогика революции.

Короче говоря, ленинское учение о партии остаётся актуальным как ответ на живую проблему современного капитализма, при котором рабочий класс стал сложнее, контроль ещё крепче и тоньше, а стихийное недовольство само по себе всё так же не превращается в революционную политику. Именно поэтому нам всем нужна организация, которая умеет связывать повседневный опыт эксплуатации с общим пониманием системы, связывать передовых рабочих и революционные кадры, переводить частную борьбу в политическую и не подменять класс собой, а помогать ему вырастать до сознательной силы. В этом и состоит главный вклад Ленина в марксизм: он показал, что без партии рабочий класс слишком часто остаётся на уровне разрозненного сопротивления, а без живой связи с классом сама партия вырождается, поэтому революционная организация должна быть одновременно и школой, и инструментом борьбы, и формой исторической памяти всего пролетариата.

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА НАШ TELEGRAM: t.me/praxis_doc

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ НАШЕЙ ПАРТИИ: t.me/Militant_swp

К началу 1920-х годов РСФСР выходила из Гражданской войны в состоянии хозяйственного истощения и растущего разрыва между партийным аппаратом и рабочей массой, который стал выходить за пределы временных мер. Мы не видим смысла в который раз озвучивать причины данного разрыва между руководством и низами, да и для полного понимания лучше ознакомьтесь с нашей моднейшей статьёй “Дрова, паровозы и резолюция о единстве партии”. В этих условиях вопрос о том, какую роль должны играть профсоюзы в сложившейся ситуации, был немаловажен, не в последнюю очередь потому, что исход гражданской войны предполагался большевиками гораздо иначе. Известная формула перехода от коммунизма военного к коммунизму непосредственному оказалась, мягко говоря, чересчур оптимистической, и потому дискуссия сама встала на повестке, когда стало ясно что экономику придётся восстанавливать без интернациональной помощи. Во время войны профсоюзы выполняли мобилизационные функции, с переходом же к попыткам восстановления экономики возникла дискуссия: должны ли профсоюзы оставаться инструментом государственного управления или вернуться к роли органов защиты интересов рабочих. Группа, которая позже окрестит себя «рабочей оппозицией», выступала непосредственно за последний вариант.

Её корни лежат не столько в теоретических расхождениях, сколько в практическом опыте низовых работников. Профсоюзные активисты, хозяйственники, часть старых большевиков, непосредственно вовлечённых в производство, отмечали, что управление промышленностью всё более переходит от самих рабочих к назначаемым сверху органам, при отсутствии на то необходимости и обстоятельств. Такие изначально задуманные непостоянными практики, как система главков, которых на момент 1920 года насчитывалось 71, и милитаризации труда, по-прежнему применялись в стране.

На этом фоне оформляется фракция, связанная прежде всего с профсоюзной средой. Её наиболее известными выразителями становятся Шляпников и Коллонтай; их позиция строилась на том, что управление народным хозяйством должно быть передано всероссийскому съезду производителей, то есть фактически профсоюзам, объединяющим рабочий класс как непосредственного носителя производственного опыта.

Момент, на котором стоит зафиксировать внимание и пронести через всё дальнейшее повествование: речь шла не об «уклоне», как это позже будет представлено. Рабочая оппозиция формируется в рамках общей партийной дискуссии о путях восстановления экономики. Уже в 1920 году вопрос о роли профсоюзов становится центральным. Разногласия возникают между несколькими блоками, но именно оппозиция избирает последовательную линию на защиту независимости профсоюзов.

Организационно фракция складывается к концу 1920 — началу 1921 года. Её программный текст — брошюра Коллонтай «Рабочая оппозиция» — фиксирует уже существующее настроение всей партии, а именно недоверие и опасение к растущему бюрократическому аппарату.

Однако уже на этапе своего формирования рабочая оппозиция сталкивается с двойственным положением. С одной стороны, она опирается на реальные противоречия: отрыв управления от производства, бюрократизацию, снижение инициативы рабочих. С другой — её ответы носят характер, который не вполне учитывает общее состояние страны: разруху, нехватку кадров, необходимость централизованного управления в условиях переходного периода.

II. Антибюрократизм

Если в первой части мы зафиксировали сам факт возникновения рабочей оппозиции как реакции на бюрократизацию, то теперь необходимо сделать следующий шаг: отделить стремление от метода. Антибюрократизм оппозиции не вызывает сомнений. Вопрос в другом — в какой мере предложенный ею путь действительно вёл к преодолению бюрократизации?

Рабочая оппозиция исходит из простой логики: если бюрократия возникает там, где управление отрывается от рабочих, значит, необходимо вернуть управление самим рабочим, прежде всего через профсоюзы. На первый взгляд, это выглядит как прямое и даже единственно последовательное решение. Но здесь начинается расхождение между намерением и результатом. Проблема, на которую указывал  Троцкий, а позже систематически развивал Эрнест Мандель, заключается в том, что профсоюзы в условиях разорённой и изолированной страны не могут выступать как независимый и самодостаточный центр управления. Они неизбежно воспроизводят те же процессы, которые стремятся преодолеть.

Мандель описывает это как структурную зависимость. В условиях нехватки квалифицированных кадров, разрушенного производства и необходимости централизованных решений, любой орган управления — будь то государственный аппарат или профсоюз — вынужден опираться на специалистов, администраторов, аппарат. Иными словами, бюрократия возникает не просто как злая воля негодяев-заговорщиков, а как функция самой ситуации. Передача управления профсоюзам в этих условиях не устраняет бюрократию, а лишь переносит её внутрь новых структур; независимые профсоюзы, поставленные во главе хозяйства, начинают выполнять те же функции, что и государственный аппарат: распределение ресурсов, контроль за производством, дисциплина труда. Но выполняют они их в тех же условиях дефицита и давления. Результат предсказуем — формирование собственного аппарата, который постепенно отделяется от массы. В таких условиях профсоюзы перестают быть тем, чем они были в период подъёма движения — органами давления и самоорганизации живого класса. Они начинают выполнять функции распределения дефицита. А распределение дефицита — это уже не выражение воли масс, а администрирование нехватки.

Например: профсоюзы, поставленные во главе управления, вынужден решать, кому дать сырьё, кого обеспечить продовольствием в первую очередь, какое предприятие запустить, а какое остановить. Эти решения не могут приниматься постоянно на уровне собраний — они требуют постоянного аппарата. Значит, внутри профсоюза формируется слой, который принимает решения за остальных. Управление сложным хозяйством требует знаний, опыта, координации. Масса делегирует эти функции более узкому кругу. Но в условиях слабого контроля снизу (а он слаб, потому что сами массы разобщены и истощены) этот круг начинает закрепляться. Ещё один момент — это сращивание функций. Профсоюз, который должен выражать интересы рабочих, одновременно становится органом управления ими же. Он должен и защищать, и требовать, и наказывать. В условиях дефицита вторая функция начинает доминировать. Профсоюз превращается из представителя в администратора. А администратор, даже избранный, начинает действовать по логике управления, а не представительства. Формально власть передаётся «вниз», но фактически она концентрируется в новом центре. Разница лишь в том, что этот центр возникает не как внешний по отношению к рабочему классу, а как его выделившаяся часть. Однако для самой массы это различие постепенно теряет значение: решения всё равно принимаются без неё.

Это и есть тот момент, где антибюрократизм рабочей оппозиции сталкивается со своим пределом. Её стремление направлено против реального явления, но предложенный механизм не устраняет причин этого явления и, более того, рискует воспроизвести его в иной форме.

Борьба против бюрократии в этот период вовсе не является монополией оппозиции. Три основных блока — сама рабочая оппозиция, «троцкисты» - Бухарин, Дзержинский, Радек, а также центр во главе с  Лениным — все в той или иной форме выступают против бюрократизации. Но само по себе стремление бороться с бюрократией ещё ничего не гарантирует. История дала предельно наглядный пример: Сталин, который в дальнейшем станет лицом бюрократической системы, в этот период также выступает с критикой бюрократии. Но это не мешает именно ему возглавить окончательное оформление аппарата. Следовательно, необходимо анализировать не декларации, а реальные механизмы.

Позиция Ленина в этом вопросе кстати, занимает особое место. Она не сводится ни к передаче управления профсоюзам, ни к их полному подчинению государству. Скорее, это попытка удержать баланс: профсоюзы как «школа управления», как посредник между государством и рабочими. Эта позиция часто выглядит компромиссной, а местами — примиренческой. Она исходит не из чёткой схемы, а из стремления сохранить единство партии и удержать управляемость в условиях кризиса.

В результате мы получаем сложную картину. Рабочая оппозиция точно указывает на опасность и формулирует требования, которые отражают реальные потребности партийной демократии. Но её решение — передача управления профсоюзам — не снимает структурных причин бюрократизации. Без изменения самих условий — уровня развития, международной изоляции, состава кадров — любые организационные перестановки не дают желаемого результата.

Отсюда и вывод, который пока не требует окончательной формулировки: антибюрократизм как стремление может быть верным и своевременным, но его эффективность определяется не радикальностью лозунга, а тем, насколько он учитывает реальные условия, в которых этот лозунг должен быть реализован.

III. «Анархо-синдикализм»

Обвинение рабочей оппозиции в анархо-синдикализме имело далеко не последнее место в тогдашней дискуссии, однако для того, чтобы оценить его содержательно, необходимо прежде всего уточнить, что именно подразумевается под этим термином и в какой мере он применим к оппозиции.

Классический анархо-синдикализм исходит из отрицания государства как такового и рассматривает профсоюзы как основу будущего общественного устройства. Управление производством должно непосредственно осуществляться союзами работников, объединённых по отраслевому принципу. Государственное принуждение  отмирает сразу. Рабочая оппозиция, в отличие от этого, не ставит вопрос об уничтожении советского государства. Она действует внутри партии, апеллирует к её решениям и не отрицает необходимость централизованного управления в принципе. Её ключевое требование — передача управления хозяйством профсоюзам — не сопровождается программой ликвидации государственной власти. Уже это различие не позволяет механически отождествлять её с анархо-синдикализмом.

Тем не менее, критика со стороны  Ленина и Троцкого опиралась на другое положение: если профсоюзы превращаются в высший орган управления хозяйством, то возникает дублирование или вытеснение функций государства. Вопрос тогда стоит так: кто осуществляет общую координацию? Где сосредоточена власть класса как целое? Здесь уже оппозиция демонстрирует теоретическую неясность. Она переносит центр управления в профсоюзы, но не даёт чёткого ответа на проблему единства экономической политики.

С точки зрения марксизма, проблема этой конструкции заключается в разрыве между экономикой и политикой. Анархо-синдикализм стремится растворить политическую власть в производственной организации, предполагая, что управление производством само по себе устранит необходимость особой власти. Но как быть с координацией между отраслями, распределением ресурсов, разрешением конфликтов? Всё это не исчезает по щелчку пальцев и требует центра, пусть и под иным названием. В анархо-синдикализме профсоюзы должны одновременно организовывать производство и координировать общество в целом, хотя, наверное, термин “координация” анархо-синдикалисты сочтут за излишне принудительный, поэтому вернее сказать, что общество само собой добровольно управляется через профсоюзы ввиду того, что по их трактовке равный доступ к общественным благам является приоритетом каждого. Это означает, что они фактически замещают государство, но без признания этого факта. У рабочей оппозиции подобная подмена не проговаривается, но в её предложении уже содержится тот же риск: профсоюзы начинают выполнять функции, выходящие за пределы представительства. Профсоюз выражает интересы рабочих как наёмных производителей, даже если речь идёт о рабочем государстве. Но управление хозяйством требует выхода за рамки отдельных интересов и их подчинения общей логике воспроизводства. Это уже не просто выражение воли, а её переработка и координация. Анархизм в целом исходит из недоверия к любой устойчивой форме власти. Марксизм же рассматривает власть как исторически необходимую форму, которая может менять своё содержание.

С этой точки зрения обвинение в «синдикализме» приобретает более конкретный смысл: как критика возможной фрагментации управления. Государство в марксистском понимании — это не только аппарат принуждения, а форма концентрации классовой власти. Размывание этой формы без создания альтернативного центра означает ослабление самой власти рабочего класса.

Однако рабочая оппозиция не отрицала диктатуру пролетариата и не выступала за федерацию автономных союзов вне единой структуры. Она стремилась усилить роль рабочего класса в управлении, но предлагала для этого механизм, который может ослабить целостность управления. Ленин и Троцкий, в свою очередь, защищали необходимость центра, но тем самым оставляли открытым вопрос о том, как предотвратить его превращение в самостоятельную силу.

Именно в этом пересечении и возникает реальное содержание спора — спора не между «марксизмом» и «анархизмом» в чистом виде, а между двумя попытками решить одну и ту же задачу: как сохранить власть рабочего класса в условиях, которые объективно подталкивают к её отчуждению.

IV. Запрет фракций

Вопрос о запрете фракций неизбежно приходится затронуть в рамках полемики с рабочей оппозицией. Он касается самой структуры партийной демократии и того, как она соотносится с необходимостью единства в условиях кризиса. Решение X съезда о запрете фракций было сформулировано как временная мера, направленная против раскола в момент острейших трудностей. Но уже сама эта временность содержала противоречие: ограничение демократии ради её сохранения.

С одной стороны, понятно, что запрет фракций объективно сокращал пространство внутрипартийной дискуссии. Возможность организованного выражения альтернативной позиции исчезала, а значит, и механизм коллективной коррекции курса ослабевал. В этом смысле решение усиливало тенденции к бюрократизации, которые и без того нарастали в условиях разрухи и административного давления. С другой стороны, необходимо учитывать контекст. Партия столкнулась одновременно с экономическим кризисом, крестьянскими восстаниями и угрозой распада дисциплины. В таких условиях руководство рассматривало фракционную борьбу как фактор, способный ускорить дезорганизацию. Запрет выступал как попытка стабилизации, а не как сознательное утверждение бюрократических тенденций.

Но мера, направленная на предотвращение распада партии, могла одновременно способствовать закреплению аппарата. Без фракций исчезает институциональная форма давления снизу. Критика остаётся, но она становится разрозненной и менее эффективной. Аппарат, наоборот, получает большую устойчивость, поскольку организация оппозиции затруднена.

Запрет фракций был шагом, который одновременно отражал давление обстоятельств и создавал новые условия для усиления аппарата. Он не был однозначной причиной бюрократизации, но стал одним из факторов, облегчивших её развитие. При этом вопрос о том, могла ли иная линия привести к принципиально другому результату, остаётся открытым.

Здесь возникает возможное возражение. Если запрет фракций ограничивал демократию и способствовал укреплению аппарата, а программа рабочей оппозиции при иных условиях могла воспроизвести собственную бюрократию, не получается ли, что речь идёт лишь о выборе между двумя разновидностями одного и того же процесса? Тогда спор теряет смысл: бюрократизация будто бы была неизбежна в любом случае. Однако такая постановка вопроса упрощает историческую динамику. Разница заключалась не только в наличии или отсутствии бюрократических тенденций, а в механизмах их ограничения. Даже если признать, что аппарат возникал бы при любой модели управления, наличие фракций создавало бы институциональное пространство для его критики и коррекции. Отсутствие фракций, напротив, сокращало такие возможности.

Именно переход к НЭП изменил сам контекст. Новая экономическая политика ослабила прямое административное давление, расширила хозяйственную инициативу и частично стабилизировала социальную структуру. В этих условиях прежние аргументы о чрезвычайности и необходимости жёсткого единства теряли часть своей силы. Именно здесь логично было ожидать постепенного восстановления внутрипартийных форм дискуссии, включая фракции.

Но этого не происходит. Напротив, временное ограничение закрепляется как норма. И здесь на первый план выходит борьба внутри руководства, в которой оформляется так называемый триумвират —  Зиновьев,  Каменев, Сталин — направленный против Троцкого. В этой борьбе запрет фракций превращается из временной меры в инструмент удержания организационного преимущества. Здесь мы наглядно видим различие между тенденциями и их институциональным оформлением. Да, бюрократизация могла набирать ход при разных политических линиях. Но наличие фракций означало бы возможность открытой борьбы против неё. Их отсутствие означало, что такая борьба переносится в неформальную плоскость и оказывается малоэффективной.

Можно было бы попытаться рассмотреть и альтернативный сценарий: как программа Левой оппозиции сочетала бы постепенную индустриализацию и коллективизацию с восстановлением внутрипартийной демократии. Подобные элементы действительно присутствовали в её аргументации. Однако здесь мы неизбежно сталкиваемся с пределом исторического анализа. История не оперирует предположениями о том, что могло бы быть реализовано при иных условиях.

Поэтому важнее зафиксировать не гипотетический исход, а сам момент выбора. В период стабилизации, который принесла новая экономическая политика, возможность возвращения к более широким формам внутрипартийной дискуссии существовала, но она не была использована. И именно это превращение временного ограничения в устойчивую практику окончательно изменило баланс между аппаратом и партийной демократией. Различие состояло в том, сохраняются ли механизмы её сдерживания. Фракции создавали пространство для постоянного оспаривания полномочий аппарата.

V. Профсоюзы, «подчинение» и опыт СССР

Ещё один вопрос, который может возникнуть при прочтении: если Троцкий говорил о необходимости подчинения профсоюзов рабочему государству, а в СССР профсоюзы оказались подчинены государству, то где различие его взглядов и линии бюрократов? Чтобы ответить на это, необходимо учитывать, что сам Троцкий позднее анализировал эволюцию советской системы и прямо указывал на качественное изменение её характера.

В исходной дискуссии речь шла о рабочем государстве переходного типа. Подчинение профсоюзов предполагало, что они участвуют в общей системе управления, но при этом остаются инструментом рабочего класса внутри этой системы. Иначе говоря, профсоюзы должны были не противопоставляться государству, а воздействовать на него изнутри. Такое возможно только при наличии политических механизмов, позволяющих рабочему классу реально влиять на курс — прежде всего внутрипартийной демократии.

Дальнейшее развитие пошло по иной линии. В период НЭП изначально задуманный курс был изменён. Экономическая стабилизация опёрлась на восстановление крестьянского хозяйства, расширение рыночных элементов, усиление слоя зажиточного крестьянства и городских посредников. В деревне усиливается кулак, в городах появляется слой нэпманов, что означало рост социальных сил, не совпадающих с интересами пролетариата.

При этом рабочий класс остаётся малочисленным и ослабленным. Его численное увеличение не становится приоритетом, индустриализация откладывается, а профсоюзы постепенно утрачивают возможность защищать рабочих даже в рамках самой системы.

Троцкий позднее подчёркивал именно этот момент: подчинение профсоюзов рабочему государству возможно лишь тогда, когда само государство остаётся инструментом рабочего класса. Когда же аппарат начинает действовать автономно, подчинение профсоюзов превращается в их подчинение бюрократии. Но при сохранении внутрипартийной демократии профсоюзы могли бы опираться на различные течения, выражающие интересы рабочих, и тем самым сохранять свою двойственную функцию — участие в управлении и защита от перегибов. Отсутствие фракций лишало их этой опоры. Они оставались включёнными в государственную структуру, но уже не имели возможности выражать самостоятельную линию.

В этом контексте и возникает мысль о сочетании нескольких элементов: постепенной индустриализации, плавной коллективизации и восстановления внутрипартийной демократии. В такой схеме подчинение профсоюзов означало бы координацию с рабочим государством, которое само находится под контролем рабочего класса. Тогда профсоюзы не исчезают как представительные органы, а становятся частью более широкой системы контроля.

Однако в реальной истории произошло обратное. В условиях укрепления аппарата и отсутствия фракций профсоюзы лишаются функции защиты. Они участвуют в распределении, мобилизации, дисциплине, но не выступают как сила, способная влиять на направление развития. Именно это Троцкий позднее и называл превращением профсоюзов в придаток бюрократического государства.

Часть VI. Наше мнение, или об упрёках редакции и почему мы снова возвращаемся к Троцкому

Нам в редакцию нередко приходят упрёки: мол, вас просили высказать своё мнение в виде статьи, а вы нам снова про своего Троцкого тут рассказываете. Всегда занятно такое читать, особенно если учитывать, что речь идёт о дискуссии именно в том периоде, где Троцкий был одним из центральных участников и где его последующий анализ оказался, можно сказать, пророческим. Мы возвращаемся к нему потому, что в его работах содержится наиболее цельная попытка понять, как и почему рабочая демократия была вытеснена бюрократией.

Троцкий оставался политиком, который учился на собственном опыте. Он участвовал в острых внутрипартийных конфликтах, поддерживал решения, которые позже критиковал, и этот путь позволил ему выработать одну из самых последовательных антибюрократических программ своего времени.

В этом смысле Рабочая оппозиция для нас —  важный признак сохранявшейся тогда партийной демократии. Сам факт её существования означал, что внутри партии ещё возможна была открытая дискуссия о путях развития революции. Рабочая оппозиция выражала тревогу всего пролетарского актива: тревогу перед ростом управленческого аппарата, перед отрывом партии от фабрик, перед вытеснением рабочих из принятия решений. Она стала своего рода предвестником более широкой антибюрократической платформы.

Дальнейшее развитие событий повлияло на многих участников Рабочей оппозиции, которые позже оказались в рядах Левой оппозиции. Те, кто в начале 1920-х выступал против бюрократизации хозяйственного управления, позже увидели в Левой оппозиции продолжение той же борьбы — уже против укрепившегося аппарата.

Мы поэтому и оцениваем её в целом положительно как проявление живой демократической борьбы внутри партии. Она свидетельствовала о том, что революция ещё не была окончательно скована аппаратной вертикалью, что рабочие активисты пытались отстаивать своё участие в управлении и не соглашались на превращение профсоюзов в пассивные придатки, и именно исчезновение подобных течений, запрет фракций и подавление внутрипартийной демократии открыли путь бюрократическому перерождению.

Поэтому, возвращаясь к началу, мы и отвечаем на упрёк: да, мы снова говорим о Троцком, потому что его анализ, вместе с опытом Рабочей оппозиции, даёт ключ к пониманию того, как революция потеряла свою рабочую демократию. А значит — и к пониманию того, как подобной судьбы можно было бы избежать.

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ НАШЕЙ ПАРТИИ И ВСТУПАЙТЕ В РЯДЫ СРП: t.me/Militant_swp

Прошлое оказывает несомненное влияние на умы современного поколения, интересующегося марксизмом. Невозможно не восхищаться героизмом трудящихся, когда мы читаем о великих битвах прошлого, о том, как рабочие создавали Советы и Красную гвардию, отвечали полновесной стачкой на всякое идиотское высказывание наглых правительственных чиновников. Самый показательный эпизод: царское правительство расстреляло 500 бастующих рабочих на Ленских рудниках, за много километров от ближайшего телеграфа, и было уверено, что никто ничего не узнает. Однако вести дошли до Петербурга. На заседании Думы фракция РСДРП потребовала от министра внутренних дел А. А. Макарова дать разъяснения, на что преемник Столыпина ударил кулаком по трибуне и ответил: «Так было и так будет». Рабочий класс пришёл в ярость. По всей стране в демонстрациях и митингах приняло участие свыше 300 000 человек, митинги переросли в майскую стачку с участием свыше 400 000 рабочих. В ходе стачки были выдвинуты политические требования: демократическая республика, всеобщее избирательное право, отставка самодержавного правительства.

Но где всё это сегодня? На самые гнусные и подлые высказывания министров рабочий класс отвечает лишь угрюмым молчанием. И это происходит в эпоху, когда развитие техники достигло уровня, при котором все силы Федеральной службы безопасности, полиции, Роскомнадзора не могут утаить порой даже разговоры между собой! Рабочий класс не хочет подняться на защиту собственных прав, даже когда речь заходит о тотальных блокировках, фальсификациях выборов, безудержном росте тарифов ЖКХ, обнулении сроков «всесильного руководителя государства» и отправке студентов на Z-операцию вопреки обещаниям чиновников.

И если бы дело ограничивалось лишь пассивным молчанием! Приходится сталкиваться с отдельными маргинальными элементами — в основном из быстро люмпенизирующихся слоёв рабочего класса, — которые поддерживают все гнусности буржуазии, несмотря на вопиющую несправедливость.

Идеализация рабочих и реальность деиндустриализации

Классики никогда не идеализировали рабочих. Если мы примем во внимание каждого рабочего в отдельности, то обнаружим: у нас нет причин спорить о том, что тот или иной слесарь, водитель, литейщик, строитель, оператор, токарь, медработник, учитель лучше разбирается в хитросплетениях буржуазной политики или попросту «хороший человек». Рабочие не хорошие и не плохие. Марксизм вообще далёк от нравственных характеристик, если только они не сводятся к материальным условиям, в основе которых лежат производство, классовые отношения и непримиримая классовая борьба.

Но чтобы понять, почему сегодняшний российский рабочий класс молчит, а не борется, недостаточно одной теории — нужно обратиться к статистике. За тридцать лет рыночных реформ страна прошла путь от одной из крупнейших индустриальных держав мира к сырьевому спекулянту. В 1990 году доля промышленности в ВВП составляла 38,9%. Сегодня — около 27,5%. На добывающие производства приходится около четверти (31,4 трлн руб., или 25,3% в 2024 г.) общего выпуска промышленной продукции. Основную долю занимает добыча нефти и газа (22,8 трлн руб., или 18,3%). В то же время объём выпущенной техники в 2024 году, по официальным данным, составил всего 17 трлн руб. — это 14% всего промышленного выпуска страны.

Та же участь постигла и занятость. В 1991 году в промышленности работали 35,2 млн, из которых рабочими были 28,8 миллиона человек при общей численности рабочей силы в 112 млн. Сейчас в обрабатывающих производствах занято около 7,1 млн человек, в добыче полезных ископаемых — 10,8 млн, в энергетике — 1,3 млн. Эти цифры, конечно, не учитывают общий уровень «раздутости» аппарата управления. Тем не менее, тенденция налицо. В строительстве и ЖКХ заняты 6,5 миллионов, но значительная часть этих работников — мигранты без трудовых прав и социального обеспечения.

Кто пришёл на смену промышленному рабочему? С 2000 по 2023 год численность занятых в торговле выросла больше чем в два раза — с 5,9 млн в 1990 году до 13,25 млн к 2022 году. В логистике, грузоперевозках, курьерской доставке заняты около 6 миллионов. Пропорция изменилась не только в структуре экономики, но и в ритме эксплуатации. Отчуждение стало менее механическим, но более всеобъемлющим: от человека больше не требуют стоять у станка — от него требуют быть вечно доступным.

Деиндустриализация не уничтожила рабочий класс, а изменила его анатомию. Вместо коллективов гигантских заводов сегодня мы видим миллионы отдельных трудящихся в перчатках, униформе, на колёсах. Но каждый из них — часть одной и той же исторической силы, пока ещё не осознавшей свою мощь.

Каков рабочий класс сегодня

Чтобы понять, что осталось от рабочего класса, нужно сначала прояснить понятия. Рабочий — это не тот, кто одет в спецовку, стоит у станка или работает руками. Рабочий в марксистском смысле — это человек, лишённый собственности на средства производства и вынужденный продавать свою рабочую силу для выживания. Он может быть грузчиком, программистом, санитаркой, таксистом, оператором станка или оператором чата. За всем этим находится одна экономическая суть: зависимость от найма и отсутствие контроля над результатами труда.

По официальным данным Росстата, в экономике России занято около 74,6 млн человек к концу 2024 года. Из них 1,8 млн — безработные. Только 4–5 миллионов — это ИП, то есть потенциальная мелкая буржуазия. Остальные — наёмные работники. Из них примерно 25 миллионов заняты в промышленности, строительстве и добыче полезных ископаемых. Ещё примерно 20 миллионов — в оптово-розничной торговле, логистике, складировании. И все они, несмотря на различия в трудовой функции, находятся в одном и том же классовом положении: они не распоряжаются прибылью, не влияют на управление, не могут не работать.

Кто это конкретно? В промышленности — токари, сварщики, машинисты, слесари, упаковщики. На стройке — бетонщики, монтажники, разнорабочие, краны. На транспорте — водители автобусов, машинисты поездов, дальнобойщики. В логистике — экспедиторы, грузчики, комплектовщики на складах. В ЖКХ — сантехники, дворники, электрики. Все они обеспечивают воспроизводство капитала и материальных условий жизни. При этом средняя зарплата по этим отраслям ниже средней по стране: например, работник ЖКХ — около 45 000 руб., водитель трамвая — 55 000 руб., токарь-расточник — от 45 до 90 тысяч., тогда как официальной «средней» ЗП в январе 2025 года называют около 88.000 руб.

Ситуация в сфере услуг выглядит несколько иным образом. Курьерам в Москве сегодня предлагают зарплату на 19% больше, чем людям с высшим образованием, сообщает РБК со ссылкой на исследование «Индекс курьера», подготовленное сервисом SuperJob.

За год зарплатные предложения для курьеров в Москве выросли на 41% и в марте достигли 130 000 рублей. Это на 19% больше, чем медианная зарплата специалистов с высшим образованием (105 000 рублей) и на 38% выше, чем у работников без высшего образования (80 000 рублей).

Высокие зарплаты для курьеров в марте предлагают также в Санкт-Петербурге — 105 000 рублей, в Екатеринбурге — 90 000 рублей, в Казани, Краснодаре, Красноярске и Новосибирске — по 85 000 рублей.

Даже в «непыльных» отраслях, таких как IT, ситуация не так однозначна. В отдельных оценивающих исследованиях утверждается, что при среднем уровне дохода по ИТ в целом ~88 600 ₽/мес, в регионах оно достигает около 135 000–150 000 ₽, но при этом жильё, питание и транспорт «съедают» большую часть, особенно в городах-миллионниках.

Специалист по Python получает около 130 000 ₽, по Java — 140 000 ₽, fullstack-разработчик — 114 000–140 000 ₽ в зависимости от региона и уровня опыта. И айтишники, оказывается, не так уж далеко ушли от «средней температуры по больнице».

Владение ноутбуком и аккаунтом на GitHub не делает  мелким буржуа, как и наличие высшего образования. Тех, кто занят наёмным трудом без собственности на средства производства, в России не менее 55–60 миллионов, то есть подавляющее большинство всей занятой части населения.

Сфера услуг — это не мелкая буржуазия

Один из самых устойчивых мифов последнего десятилетия: индустриальная эпоха ушла, пришло «общество услуг», и, значит, классическая марксистская схема больше не работает. В массовом сознании это приобретает форму культурного штампа: будто бы большинство людей работают «на себя», «предоставляют услуги» и «выбирают стиль жизни». Но стоит чуть-чуть приглядеться — и под этой оболочкой снова обнаруживается всё та же старая реальность: принуждение к труду, подчинение внешнему управлению и отсутствие контроля над результатом.

Более 13,5 миллионов — это работники оптовой и розничной торговли: кассиры, продавцы, комплектовщики, администраторы. Доля платформенно занятых (доставка, такси, курьеры) в Москве и Московской области составляет 19,1 % от всех платформенных работников. Любой отказ от заказа — штраф, любое опоздание — снижение рейтинга, любое ДТП — твоя проблема. Это не свобода, а новая форма все того же экономического рабства, где управление осуществляется уже не через человека-надсмотрщика, а через алгоритм. Такая же ситуация у водителей такси, у работников ПВЗ маркетплейсов и удалённых колл-центров. Все они — не предприниматели и не «мелкие буржуа», а именно пролетарии. У них нет ничего, кроме способности работать.

Не будем забывать и работников здравоохранения, которые на 80% работают в государственных учреждениях: более 2 млн человек (758,8 тыс врачи и 1,47 мн среднего медперсонала). «Медвестник» сообщает, что по итогам I квартала 2024 года средняя зарплата врачей составила 116 135 ₽, медсестёр — 58 489 ₽, санитарок — около 50 000 ₽. И все мы хорошо понимаем, что зарплаты выше 60 тысяч нередко достигаются только при работе на 2-3 ставки.

В образовании ситуация не лучше. По состоянию на начало учебного года 2024/25 в российских школах работало примерно 1 047 220 учителей. Учитель в государственной школе получал 58 109 ₽/мес начисленной зарплаты (перед вычетом НДФЛ).

При этом школы и больницы переводятся на «эффективные контракты», где почти каждое действие оцифровано и встроено в KPI, а работник превращён в приложение к системе отчётности.

Даже самозанятые в большинстве случаев выбирают такую форму занятости под давлением налоговой или работодателя, а не по своему желанию. По данным ФНС, в 2024 году статус самозанятого имели более 12 миллионов человек. Но из них более 70% — это фактически бывшие наёмные работники, переведённые работодателями в этот статус, чтобы сэкономить на налогах и отчислениях. Всякий, кто оформлял аккаунт в Яндекс.Еде или Яндекс.Такси, знает, что работа таких «подёнщиков», как сказал бы Карл Маркс, требует статуса самозанятого. По российским законам он работает сам на себя, но реально является тем же самым пролетарием. Более того, его положение даже хуже, чем у обычного наёмного работника, потому что юридически он не защищён и исключён из Трудового кодекса.

Рабочая аристократия по-российски

Рабочая аристократия — это не особая каста с привилегиями, а слой внутри рабочего класса, чья лояльность покупается стабильностью, чуть лучшей зарплатой и доступом к государственным льготам. Исторически рабочая аристократия формируется в тех секторах, где капитал (или государство от его имени) может себе позволить платить больше, обеспечивать стабильность и взамен ожидать тишины. В России это, прежде всего, работники квазигосударственных структур: оборонные заводы, нефтегаз, РЖД, энергетика, крупные ИТ-компании. Средняя зарплата нефтяников в первом полугодии 2024 года превысила 215.000 ₽, сотрудники «Уралтрансмаша» получают от от 120 до 152 тысяч рублей, но эта цифра также достигается путём чрезмерной эксплуатации, на которую работники, впрочем, часто охотно согласны. У них есть всё, что в современной России выдаётся за социальную стабильность: квартира по ведомственной программе, надбавка за секретность, перспектива пенсии. Но даже здесь работает закон капитала: как только производство теряет заказы, людей увольняют, переводят на неполный рабочий день или вынуждают уходить «по соглашению сторон». В течение пары лет после окончания «спецоперации» рабочим ВПК неизбежно придётся очень несладко, так как государству уже сейчас трудно тащить на себе огромный вал этого сектора.

По оценке экономистов РАНХиГС, рабочую аристократию в широком смысле можно оценить в 5–7 миллионов человек, или около 10% наёмного класса. Этого достаточно, чтобы обеспечивать иллюзию «стабильности» и транслировать через телевизор образ «успешной России». Но 10% недостаточно, чтобы бесповоротно стабилизировать политическую систему, тем более что практика российского режима — это фрагментация даже собственной базы поддержки. Политически этот слой крайне неоднороден: среди них есть и лоялисты, и разочарованные оппозиционеры, и тихие саботажники. У них есть потенциал для классового выбора, но он не задан заранее. В истории бывало так, что именно бывшая аристократия становилась ядром новой армии, если исчезала опора, если рушился старый социальный контракт. Но для этого нужна политическая альтернатива, способная перехватить инициативу и назвать вещи своими именами.

Классовое сознание

Когда рабочий класс политически и социально не развит, его отдельные члены неизбежно будут доверху переполнены самыми отсталыми и реакционными представлениями. Социальной базой крайнего национализма, резервом ненависти к мигрантам выступает именно пролетарская молодёжь. Однако мы хорошо знаем, что и среди либеральной, мелкобуржуазной молодёжи правые взгляды присутствуют ничуть не меньше. Лестница образования и достаток не являются сами по себе мерилом предрассудков. Намного более значимым фактором представляется уровень солидарности и организованности класса.

Рабочие, формально объединённые ячейкой буржуазного профсоюза ФНПР (который ныне тратит львиную долю усилий на поддержку политики российского империализма), намного больше подвержены ксенофобии, в то время как по всей стране, несмотря на репрессии и попытки властей загнать протест в свои «гайд-парки», множатся примеры классовой борьбы:

На Жешартском лесопромышленном комплексе в Коми в феврале 2026 прозвучали требования национализации. Там под лозунгом «Вернуть завод народу» жители посёлка собрали более 4000 подписей. За восемь месяцев штат градообразующего предприятия сократился с 1900 до 600 человек, а долги по зарплате перевалили за 130 млн рублей.

Другой пример — забастовка строителей ядерного реактора МБИР в Димитровграде. Там около 300 человек, возводящих уникальный исследовательский реактор, остановили работу, оставшись без зарплаты с сентября, отпускных — с августа, а некоторые — и без жилья.

Ещё пример — стачка сварщиков и монтажников на Приморской ГРЭС. Там более 60 рабочих подрядной организации, ночуя на бетонном полу станции, требовали выплаты зарплаты. Некоторые, отчаявшись, выходили на крышу и угрожали сброситься.

И ещё пример — забастовка железнодорожников в Коми из-за трёхмесячной задержки зарплаты. Там к протесту собираются присоединиться сотрудники «СеверКомплектСтрой», у которых задержки ещё дольше, а руководство «Воркутаугля» пока не отреагировало.

И снова пример — забастовка водителей скорой помощи в Калининграде. Там более ста сотрудников выступили против передачи автопарка частной компании, справедливо опасаясь потери соцгарантий и коллапса службы. А в Пензенской области более 100 сотрудников скорой начали итальянскую забастовку, отказавшись работать в неполных бригадах и на неисправных машинах.

И так далее, и так далее, и так далее. И это лишь верхушка айсберга! Статистика 2024–2025 годов со всей определённостью подтверждает: социальная напряжённость в трудовой сфере нарастает.

Согласно анализу, проведённому Центром мониторинга и анализа социально-трудовых конфликтов при Санкт-Петербургском гуманитарном университете профсоюзов, в 2024 году в России было зарегистрировано 169 социально-трудовых конфликтов. Это на 29% больше, чем в 2023 году, что наглядно демонстрирует рост недовольства в рабочей среде.

Существуют и другие методики подсчёта, которые мы тоже приведем. Так, мониторинг публикаций в СМИ, проведённый ЦИПКР и Отделом ЦК КПРФ, выявил за второе полугодие 2024 года уже 315 значимых трудовых конфликтов в 58 регионах России. Расхождение в цифрах объясняется разными подходами к сбору данных: профсоюзный центр фиксирует только официально регистрируемые СТК, в то время как мониторинг СМИ охватывает более широкий спектр публичных протестных действий.

Однако и те, и другие данные сходятся в главном — тревожной динамике и географии. Конфликты были зафиксированы в 57 субъектах РФ, что составляет 67% от всех регионов страны (годом ранее — 61%). Наиболее «конфликтным» регионом в 2024 году стал Алтайский край (18 СТК), за ним следуют Челябинская область (10 СТК) и Пермский край (7 СТК).

Особенно тревожным сигналом является резкий рост протестной активности в моногородах (населённый пункт, экономика которого критически зависит от одного или нескольких родственных градообразующих предприятий). Даже аналитики ФНПР констатируют, что количество СТК в моногородах РФ возросло в 2024 году на 53%. В условиях, когда одно предприятие является градообразующим, его кризис или задержки зарплаты оборачиваются социальной катастрофой для всего населённого пункта.

А теперь мы должны сделать небольшую остановку и взглянуть, что думают по этому поводу наши противники из лагеря «адвокатов государства».

***

Итак, прямо противоположный вывод — о невозможности политизации социально-трудовых конфликтов в России — делают авторы статьи «Вероятна ли политизация социально-трудовых конфликтов в современной России?», опубликованной в журнале «Власть» (2024. № 1). П. Я. Фельдман и К. М. Матвейчук, представляющие Академию труда и социальных отношений (опорный ВУЗ ФНПР), настаивают: вероятность перерастания экономических забастовок в политические «крайне невысокая». Они апеллируют к трём аргументам:

1. Институт социального партнёрства (трипартизм) позволяет гасить конфликты в зародыше.
2. Крупнейшие профсоюзы страны (ФНПР) исповедуют тред-юнионизм — отказ от классовой борьбы в пользу «цивилизованного торга за наиболее выгодные условия труда».
3. Государство жёстко и своевременно пресекает любые попытки искусственного нагнетания политической напряжённости, в том числе через репрессии против «псевдопрофсоюзов» и «иноагентов».

Мы не просто так решили заострить на этой статье свое внимание. Она представляет собой образец апологетики государственного капитализма, облачённый в либерально-академическую форму. Однако было бы ошибкой просто отмахнуться от неё, поскольку в ней содержатся как объективные факты, которые мы обязаны признать, так и устоявшиеся политические штампы, на которые опираются государственники.

Во-первых, ФНПР действительно превратилась в придаток государства и работодателей. Её лидеры (например, М. Шмаков) публично поддерживают СВО, а первичные организации профсоюза в лучшем случае занимаются раздачей путёвок в санатории, в худшем — саботируют забастовки. Фельдман и Матвейчук правы в том, что этот профсоюз – социальный демпфер.

Во-вторых, государство действительно жёстко подавляет любые независимые профсоюзы. «Курьер», «Альянс врачей», «Шахтёрская память» — разгромлены. Авторы правы, когда пишут, что «практически не осталось сетевых структур, которые потенциально могли бы политизировать и возглавить массовое протестное движение».

В-третьих, большинство наёмных работников в России сегодня демонстрируют абсентеизм ( сознательное уклонение от выполнения обязанностей) и неучастие. Это следствие не «рабского менталитета», как любят говорить либералы, а закономерный итог 30 лет репрессий против рабочего движения, разгрома советских профсоюзов и внедрения неолиберальной идеологии «каждый сам за себя».

Однако именно здесь и начинается наша критика. Авторы делают системную ошибку: они путают отсутствие политизации сегодня с невозможностью политизации в принципе, а также выдают репрессивное удушение конфликтов за их разрешение.

Фельдман и Матвейчук пишут, что трипартизм позволяет «оперативно устранять разногласия». Но рост числа СТК в 2024 году, как мы писали ранее, до 315 (по данным СМИ) и всплеск в моногородах на 53% доказывают обратное. «Социальное партнёрство» работает только тогда, когда на его поддержание есть средства. В условиях падения реальных доходов и двукратного роста просроченной задолженности по зарплате «цивилизованный торг» превращается в фикцию. Рабочие Димитровграда, Уралвагонзавода и Приморской ГРЭС бастуют не потому, что не умеют договариваться, а потому, что механизмы «социального партнёрства» их предали.

Далее, авторы описывают позицию ФНПР как трезвый реализм. С точки зрения классовой борьбы, это чистейшей воды оппортунизм — прямое предательство интересов пролетариата в обмен на сохранение формальной легальности и доступа к административному ресурсу. История знает, чем заканчивается такой оппортунизм: в Германии 1933 года профсоюзы, исповедовавшие «цивилизованный торг», были либо распущены, либо включены в фашистский «Трудовой фронт». ФНПР сегодня — это не столько гарант стабильности, сколько троянский конь капитала в рабочем движении, который при этом в период реакции играет самую пагубную роль для политизации рабочего класса. Но сам факт, что на фоне его паралича рабочие стихийно создают инициативные группы (строители МБИР, курьеры «Самоката», шахтёры Кузбасса и прочие), говорит о том, что классовое сознание пробивает себе дорогу вопреки, а не благодаря официальным профсоюзам.

Главная теоретическая ошибка, которые совершают государственники — это подмена причины следствием. Авторы утверждают, что политизация невозможна, потому что государство её пресекает. Но политизация — это не результат чьей-то «злой воли» или «искусственного нагнетания» иностранными агентами, как пишут авторы. Политизация наступает тогда, когда экономические противоречия достигают критической массы и начинают угрожать самому воспроизводству общественной жизни. Именно тогда пролетариат неизбежно переходит от требований повысить зарплату к вопросу: «А кому принадлежат заводы и почему мы голодаем?» Сегодня этот порог не пройден, но не благодаря «трипартизму»,  а потому, что государство закачивает в промышленность триллионы военного бюджета, создавая искусственную занятость. Как только военная конъюнктура пойдёт на спад (а она пойдёт) или остальная экономика надорвётся из-за непосильной ноши оборонки, все эти подавленные конфликты выйдут на поверхность. И тогда «жёсткий и своевременный отпор» столкнётся с тем, с чем сталкивался в предыдущие эпохи: с многотысячными стачками, перекрытием железных дорог и формированием фабричных комитетов.

Для Фельдмана и Матвейчук государство — это нейтральный арбитр, который «пресекает нагнетание напряжённости». Вот только когда государство запрещает независимые профсоюзы и сажает в тюрьму активистов, оно действует не «ради стабильности», а для защиты прибылей своих хозяев. Называть это «своевременным отпором» — значит становиться на точку зрения угнетателя.

Как мы видим, статья Фельдмана и Матвейчук ценна тем, что честно (пусть и невольно) фиксирует реальное положение дел. Ещё более ценна она для нас, потому что фиксирует методологию официальной академической науки по отношению к классовой борьбе. Их утверждение о том, что «политизация невозможна», как мы уже говорили — это идеологический штамп, выдающий желаемое за действительное. История классовой борьбы не знает линейного прогресса. Кризисы наступают внезапно, и сегодняшний «абсентеизм» завтра может смениться взрывом, как это было в 1905, 1917 и даже в 1990-е годы (шахтёрские забастовки, парализовавшие всю страну). Главный фактор, который авторы игнорируют, — это накопление протестного потенциала. Рост числа СТК с 131 до 315 за год  — это предвестие, пусть пока и не переросшее в политическое восстание, но однозначно свидетельствующее о том, что «социальное партнёрство» даёт глубокую трещину. Марксист не говорит: «Политизация неизбежна завтра». Марксист говорит: «Пока существуют капиталистические производственные отношения, политизация всегда возможна. И задача сознательных рабочих — приближать этот момент, а не хоронить его в академических журналах».

***

После столь длинного отступления в академическую среду вернёмся обратно.

Все эти примеры наглядно демонстрируют, насколько резко снижается накал ксенофобии, когда русские, таджики, узбеки, армяне и рабочие других национальностей, столкнувшись с общей бедой — наглостью капиталистов и произволом начальства — встают плечом к плечу и вместе борются за свои права, за честную оплату своего труда и за человеческое достоинство. Ещё более показательны реакции людей, которые мы легко фиксируем в социальных сетях: если дать рабочему историю о том, как другие рабочие, восставшие в любой части нашей планеты, застигли своих угнетателей врасплох, он будет радоваться. Наоборот, он будет огорчён, когда узнает, что угнетателям удалось обмануть угнетенных или подавить их, какой бы национальности они ни были.

Борьба против предрассудков — функция не школьного образования, а классового воспитания. Когда организованная сила рабочего класса устремляется на битву, рабочие очень быстро, в течение суток, изживают те предрассудки, которые копили годами. Этого никогда не поймут потерявшие веру в рабочих искатели «нового» прогрессивного класса, разгуливающие в интернете под красным флагом.

Проблема раздробленности

Но было бы ошибкой думать, что численное большинство автоматически означает политическую силу. Рабочий класс может составлять 80% населения и быть политически парализован. Он может производить весь общественный продукт, но не производить никакой политической жизни. Это точное определение современной России.

Сегодня более 55 миллионов человек живут продажей рабочей силы. Они производят всё: от металлоконструкций до куриных наггетсов, от электричества до цифровых интерфейсов. Они держат на себе школы, больницы, склады, такси, маркетплейсы, заводы и ЖКХ. Но они не знают друг друга. Их разъединяют расстояния, трудовые режимы, отсутствие институтов солидарности, страх, идеология и цифровой надзор.

По данным ФНПР, она объединяет почти 25% наёмных работников, но 47% россиян ничего не знают о деятельности профсоюзов. Безусловно положительные оценки работе профсоюзных организаций дают 6% опрошенных, ещё 19% — скорее положительные. Негативно настроены 28%. Сегодня членами профсоюзов в России являются лишь 6% экономически активных россиян.

Причины этой пассивности — не в лености и не в менталитете, а в структуре труда и идеологическом подавлении. Современный наёмный рабочий изолирован, фрагментирован, обезличен. Курьер не знает курьера. Продавец не знает логиста. Программист не знает санитарку. Каждый вписан в узкий сегмент, где работает на износ, но не видит общего. Алгоритм, график, усталость и кредит — вот цепи современной эпохи.

К этому добавляется идеологическая разобщённость. Государственная пропаганда последовательно разрушает язык классовой борьбы, заменяя его разговорами о «патриотизме», «стабильности», «национальной консолидации». Левые маргинализированы, протест ставится вне закона, а коллективное действие выдаётся за «экстремизм». В школах учат смирению. В СМИ не рассказывают о забастовках, но рассказывают о героях-предпринимателях и героях империалистического конфликта. Сознание масс формируется под буржуазным прессом.

Черты рабочих как организованного класса

Но даже в этой раздробленности сохраняются объективные черты, которые при благоприятных условиях превращают класс «в себе» в класс «для себя».

1) Условия жизни рабочих подталкивают его к организации. Есть, правда, ещё один класс, способный посоревноваться с рабочим классом в этом отношении. Это сами капиталисты, чьё классовое сознание и чувство солидарности служат образцом единства и сплочённости. «Братство капиталистов», как говорил Карл Маркс.

Пролетариат учит организации не кучка агитаторов, а сами капиталисты. Именно капиталисты ставят трудящихся на конвейерную линию, объединяют в фабричные и ремонтные бригады, ставят их вместе на смену — словом, строят их самих в соответствии с грамотной организацией труда на производстве. Проще говоря: производство учит дисциплине, фабричный труд обеспечивает централизацию усилий. Правда, этот урок не преподаётся в равной степени всем: работники крупных автомобильных конвейеров сегодня, скажем так, в авангарде рабочего движения, а таксисты, курьеры или токари-одиночки плетутся в хвосте и оказываются первой жертвой шовинистической пропаганды.

2) Интересы рабочих как солидарной группы, организованной и сплочённой капитализмом, подталкивают собственных лидеров к действительной борьбе.

Следует подчеркнуть, что это часто происходит совершенно независимо от сознательных желаний самих рабочих руководителей. Профсоюзные чиновники, поднявшиеся из рядов простых рабочих и стремящиеся быть принятыми в качестве респектабельных и ответственных членов буржуазного общества, часто хотят заменить конфликты дружескими переговорами с руководством. Освободившись от условий существования, на которые обречена масса рабочих, они стремятся «обуржуазиться», хотят влиться в господствующий класс или, по крайней мере, найти в нём респектабельную нишу.

И в действительности они зачастую так и делают, вот только само существование их бюрократических должностей обеспечивается необходимостью контроля и удержания рабочих от любых форм объединения вокруг сильных лидеров. Рабочему классу нужны представители, чтобы противостоять интересам начальства. Но начальство держит крепкий контакт с этими профсоюзными чиновниками лишь постольку, поскольку они ведут себя как положено.

Эта нехитрая схема обуржуазившейся рабочей аристократии работает в том числе и в левых партиях, таких как КПРФ, где, несмотря на низовое недовольство властями, бюрократия охотно использует протестные настроения населения, чтобы перевести его на язык банковских счетов. Правительству нужна КПРФ, чтобы изображать оппозицию, а руководство КПРФ охотно идёт на такую сделку, потому что по своей природе все его члены — самые настоящие буржуа.

Заводская профсоюзная бюрократия хоть и нечасто, но всё же встает на сторону рабочих в конфликтных ситуациях, потому что возникает необходимость в удовлетворении определённых запросов. Робко, непоследовательно, шатко, валко, нерешительно, но даже жёлтый профсоюз вынужден перед лицом забастовки демонстрировать свое согласие с действиями трудового коллектива, даже если он в это сам не верит. Рабочие в начале борьбы всегда бросаются к большим, видным, заметным структурам и требуют от них помощи в деле организации. В таких условиях коммунисты обязаны быть рядом и дать профсоюзному начальнику показать себя в действии. «Если ты за рабочих, действуй. Не можешь? Не хочешь? Скажи это громче или попросту уйди». Эта тактика успешно применялась Лениным в последние полгода перед Октябрём: «Рабочие! Вы не верите большевикам, вы верите эсерам и меньшевикам, так пусть же они покажут себя, пусть разорвут с буржуазией, разделят помещичью землю, дадут волю заводским комитетам, остановят налеты полиции и казаков, возьмут под контроль генералов-монархистов, заключат мир, одним словом — порвут с буржуазией. Дайте им себя показать!»

В ходе Корниловского мятежа они себя показали, и рост депутатов-большевиков в Советах не заставил себя долго ждать. От мелкой кучки обвиняемых в шпионаже в пользу Германии подпольщиков за 2 месяца большевики прошли путь до взятия власти в Октябре.

3) Направление организованной борьбы рабочих неизбежно выходит за рамки капиталистических институтов. Каждое столкновение демонстрирует, что против рабочих устроено всё государственное здание буржуазии. Трудовая инспекция, прокуратура, полиция, суд, Росгвардия — не вмешавшись в закон, борьба будет напоминать бег вверх по эскалатору. Тенденция рабочего движения — увеличивать общественный контроль во имя права на труд и достойную жизнь, а не права частной собственности.

4) Условия борьбы демонстрируют потенциал стойкости, воспитанный фабричной дисциплиной. Рабочие тяжёлой промышленности способны стоять против буржуазии намного дольше, чем работники лёгкой промышленности. Заводским рабочим, в отличие от офисных клерков, практически нет дела до личного престижа. Особенно это касается женщин-работниц, которые часто первыми выходят к начальству, требуя накормить детей и оплатить сборы в школу. Смелость женщины увлекает за собой мужчин, которые, несмотря на браваду, часто более трусливы.

5) Это единственный класс, у которого хватит социальной силы для низвержения капитализма. Социальная сила класса зависит не от численности, а от сплочённости и контроля над средствами производства. Ни один другой класс не держит в своих руках все средства организации «нормального» хода жизни. Ни одно колесо и ни одна шестерёнка не повернётся без руки рабочего человека. Когда рабочий класс приходит в движение, он постепенно увлекает за собой мелкую буржуазию, которая при обычном ходе вещей склонна поддерживать реакционеров.

Мелкая буржуазия и социальный запрос

Если пролетариат — это сила, которая пока молчит, то мелкая буржуазия — это масса, которая уже кричит. Кричит не потому, что нашла выход, а потому что чувствует тупик. В любой глубокой капиталистической депрессии этот слой дрожит за свой бизнес, ипотеку, машину в кредит, крошечную «самостоятельность». Именно отсюда рождается социальный запрос на перемены, но не обязательно влево. Там, где нет организованной рабочей альтернативы, этот запрос легко становится топливом для фашизма.

Как писал Троцкий: «Через фашистскую агентуру капитал приводит в движение массы ошалевшей мелкой буржуазии, банды деклассированных, деморализованных люмпенов, все те бесчисленные человеческие существования, которые финансовый капитал сам же довёл до отчаяния и бешенства». Это зеркало сегодняшней России. У водителя ИП, владельца шиномонтажки, перекупщика на «Авито» нарастает чувство, что «так жить нельзя». Но, не видя классовой политики, они идут к тем, кто обещает порядок. Показателен случай с убийством человека в собственной квартире, которое совершили активисты «Русской общины» — все участники оказались людьми не молодыми и в большинстве своём ИПшниками или совладельцами мелких контор.

Интересно и отношение разорённой мелкой буржуазии к Пригожину. Его популярность в низах — особенно в малых городах — объяснялась поиском субъекта справедливости. Его называли тем, кто не боится сказать правду, кто «за пацанов». Это и есть тот самый мутный, стихийный запрос, который в отсутствие левой политической силы обращается не к классовой борьбе, а к вождю вооружённой кувалдами банды.

Задача левых — не отстраняться от этой массы, не презирать её, а предлагать классовую альтернативу, показывать, что корень зла — не в «олигархах» или «евреях», а в самом строе, потому что если справедливость не будет говорить голосом организации, её услышат в голосе палача.

Есть ли запрос на перемены?

Наши враги говорят: если бы рабочий класс был способен на революцию, он бы уже её сделал. Но история знает эпохи, когда класс скован по рукам и ногам. Он живёт, трудится, страдает, но не сопротивляется, но не потому, что всем доволен, а потому что всё вокруг против него: закон, церковь, полиция, школы, нищета, страх. Это фаза контрреволюции. Самый яркий пример — Португалия при Салазаре: 41 год фашистской диктатуры, без гестапо, но с железным порядком, антикоммунизмом и абсолютным контролем над трудом. Рабочие не имели права на забастовку. Профсоюзы были государственными. И всё же даже этот «вечный режим» рухнул в 1974 году — произошла “Революция гвоздик”. Сразу же последовали множество забастовок, создание профсоюзов, захват фабрик, распределение земель. В стране, где сорок лет царило молчание, рабочий класс зазвучал как хор.

Россия сегодня — не Португалия 1960-х, но и здесь царят страх, безмолвие, казённые профсоюзы, насилие в форме закона. Здесь власть имущие тоже хотят, чтобы рабочий класс забыл, что он — класс. Но забыть — не значит исчезнуть. А молчание — не вечная тишина, а пауза, за время которой зреет новая речь.

27% россиян считают, что страна развивается в неправильном направлении. 42% не доверяют политическим партиям, 57% не доверяют судопроизводству, 69% не доверяют крупному бизнесу. Более 10 миллионов человек живут за чертой бедности (15 552 рубля). Почти у 40% россиян нет сбережений. Ипотечный долг составляет около 20 трлн ₽ — более половины всей задолженности домохозяйств. Это страна всеобщего недоверия, пропитанная смесью отчуждения и фатализма. Люди хотят перемен, но не верят, что они возможны через коллективные действия.

О требованиях к рабочему классу и самооправдании интеллигенции

Марксисты нередко предъявляют к рабочему классу самые высокие требования. Рабочий должен быть сознательным, организованным, разбираться в теории. Это всё, конечно, верно. Но в какой момент эти справедливые требования превращаются в прикрытие политической инерции самих предъявителей?

Представим, что рабочий действительно инертен. Устал, затравлен, боится, молчит. Хорошо. Но что тогда делают все остальные? Где активность студенчества, свободного от семей, детей и долгов? Где протесты мелкой буржуазии, которая «самостоятельна»? Где боевые формы самоорганизации в сфере культуры, образования, IT? Почему «всё общество» в апатии, но именно к заводскому пролетариату — особая претензия?

Истина проста: реакция охватывает всё общество целиком. Она заходит и в цех, и в университет, и в кофейню, и в стартап. Люди молчат, потому что не видят формы действия. Предъявлять особенные претензии к рабочему классу осмысленно только в одном случае: если тот, кто предъявляет, сам участвует в политической работе, строит организацию, ведёт агитацию. Но если он — мелкобуржуазный интеллигент, чьё участие ограничивается постами и дизлайками, то его претензии к рабочему классу — это не анализ, а оправдание собственного неучастия.

Рабочий класс не обязан быть готовым заранее. Его формируют кризисы, войны, удары. Но он поднимется — если ему есть к кому подняться, если есть организация, которая не просто требует, а объясняет, которая не ждёт сознательности, а помогает её вырабатывать в совместной борьбе. Рабочая партия — это память рабочего класса. И пока этот мост не построен, претензии остаются в воздухе. Рабочий не виноват в том, что не начал революцию. Но интеллигент виноват в том, что не сделал ничего, чтобы она стала возможной.

Рабочие и революция

Вряд ли нам нужно тратить много места на подтверждение того, насколько часто рабочий класс и его интересы были обмануты и преданы его врагами и ложными друзьями. История капитализма есть не что иное как история постоянного одурачивания рабочего класса. Фактически обман рабочего класса является одним из важнейших условий сохранения эксплуататорской системы.

Нам вовсе не обязательно узнавать обо всём этом от критиков, которые любят доказывать, что социалистическая «вера» в рабочий класс неуместна. Едва ли нам нужно напоминать также, что сегодня многие рабочие партии в значительной степени живут своей способностью обмана рабочего класса. Такими примерами полнится вся планета. Битву за социалистическую демократию как против капитализма, так и против всех форм реформизма и сталинизма можно даже охарактеризовать как борьбу за освобождение рабочего класса от его заблуждений.

Решающая битва будет выиграна, как только рабочие на собственном опыте освободятся от капиталистического дурмана разных сортов. В связи с этим у нас нет никаких оснований к тому, чтобы послушаться наших критиков, регулярно указывающих на то, что поскольку рабочий класс так долго остаётся обманутым и до сих пор ничего не понял, он совершенно безнадёжен. Трудящиеся не учатся по книжкам, они учатся на собственном горьком опыте, и каждое поколение рабочего класса вынуждено заново проходить предыдущий опыт, если только в преодолении заблуждений относительно форм борьбы и иллюзий капитализма ему не поможет рабочая партия – память пролетариата.

Мы отмечаем здесь только, что именно рабочий класс имеет решающее значение для социальной трансформации общества.

Социалистическая революция, как однажды заметила Роза Люксембург, есть война, в которой неизбежно произойдёт непрерывный ряд «поражений», за которыми последует только одна победа.

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА НАШ TELEGRAM: t.me/praxis_doc

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ НАШЕЙ ПАРТИИ: t.me/Militant_swp

Можно пост о том, в какой форме при социализме будут существовать такие тесно завязанные на иерархии и государстве вещи как армия, полиция, тюрьма и т.д.?

Когда нас спрашивают, какими при социализме будут армия, полиция, тюрьма или спецслужбы, всегда очень хочется сразу выдать готовую схему. Но марксизм так не работает. В отличие от социалистов-утопистов, Кампанеллы, Мора, Фурье и даже Оуэна, Маркс и Энгельс никогда не занимались сочинительством идеального государства будущего. Они исходили из того, что формы власти нельзя придумывать за столом. Их можно понять только через реальное движение классовой борьбы, через опыт революций, через разбор того, какие органы подавления старого общества сразу ломали, а какие временно сохраняли.

Так, например, ранний Маркс говорит о власти рабочего класса в общей форме. В «Манифесте Коммунистической партии» речь идёт о том, что

Пролетариат использует своё политическое господство для того, чтобы вырвать у буржуазии шаг за шагом весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, т. в. пролетариата, организованного как господствующий класс

Здесь есть принцип, но ещё нет развёрнутого ответа о точной форме рабочего государства.

Только опыт Парижской коммуны 1871 года дал Марксу возможность сказать больше и точнее. Он говорит, что рабочий класс не может просто взять готовую буржуазную государственную машину и пустить её в ход ради своих целей. Старую машину приходится ломать, потому что она построена под нужды чужого класса. Коммуна была важна именно тем, что показала не просто факт захвата власти рабочими, а новый тип власти, где постоянная армия заменена вооружённым народом, чиновники поставлены под контроль, а государственные функции перестают быть привилегией особой касты.

Позже Ленин в «Государстве и революции» специально подчёркивал этот момент: Маркс ценен тем, что умел исправлять и углублять выводы под давлением живого исторического опыта. Поэтому разговор о силовых структурах при социализме надо начинать с вопроса о том, из каких противоречий они вырастают, чьим интересам служат и в каком направлении

Государственная власть в переходный период и диктатура пролетариата

Чтобы понять, какой при социализме могут быть армия, полиция или тюрьма, сначала надо убрать старую путаницу. Государство - это не синоним управления обществом. Государство есть особая сила принуждения, выросшая из раскола общества на классы. Пока есть классы, всегда будет стоять вопрос о том, кто именно подавляет, кого подавляет, в чьих руках находятся вооружённые отряды, суд, аппарат управления и право применять насилие. Каким бы демократическим и свободным ни казался политический режим при капитализме, по своей сути это всегда диктатура буржуазии, то есть власть класса собственников над большинством наёмных рабочих.

Отсюда и главный вывод Маркса, в который потом Ленин тыкал всех оппортунистов: классовая борьба не заканчивается в тот момент, когда рабочие берут власть. Маркс писал, что классовая борьба ведёт к диктатуре пролетариата, а сама эта диктатура является только переходом к уничтожению всех классов и к бесклассовому обществу. А это значит, что диктатура пролетариата - это политическая форма переходного периода от капитализма к коммунизму.

Здесь уточнить один момент, который часто не видят или не хотят видеть даже те люди, которые называют себя социалистами. Слово "диктатура" здесь означает не личную власть вождя и не произвол бюрократии, а классовое господство. Буржуазия тоже правит диктаторски, только прячет своё господство за разговорами о всеобщем государстве и нейтральной демократии. Пролетарская диктатура отличается тем, что впервые делает демократию реальной для большинства, для трудящихся, и одновременно подавляет сопротивление меньшинства бывших эксплуататоров. Ленин прямо писал, что переход от капитализма к коммунизму неизбежно даёт государство, которое демократично по-новому для пролетариев и неимущих и диктаторски по-новому против буржуазии.

После революции старый господствующий класс не исчезает по щелчку пальцев. У него остаются деньги, связи, навыки управления, международная опора, привычка командовать, а часто и симпатии части старого аппарата. Эксплуататоры после революции разбиты, но ещё не уничтожены, пока рабочий класс ещё не использовал в полной мере своё господство, чтобы вырвать у капиталистов средства производства, банки, биржи, торговые сети - иными словами, ещё не отнял весь их капитал, и потому их сопротивление становится ещё более яростным. Когда классовая борьба переходит в свою открытую вооружённую стадию - это называется гражданской войной. Власть теперь нужна для того, чтобы подавить попытки реставрации капитализма, удержать средства производства в руках нового общества, втянуть большинство трудящихся в управление и провести ломку старых общественных отношений.

В этом и заключается главная опасность переходного периода. Диктатура пролетариата нужна потому, что классы ещё не исчезли. Пока сохраняются остатки старого общества, сохраняется и необходимость в принуждении. Поэтому вопрос состоит не в том, будет государство или не будет. Вопрос стоит так: в чьих руках оно находится, против кого направлено, насколько оно подчинено массам и ведёт ли оно к собственному отмиранию по мере уничтожения классовых различий. Если аппарат начинает отрываться от рабочих масс, если управление снова становится делом особой касты, то переходная форма начинает работать уже против своей исторической задачи так, как мы видели это на примере “социалистических” стран в XX веке.

Поэтому все вопросы об армии, полиции, тюрьме и спецслужбах надо рассматривать как части одной проблемы.

Суть проблемы переходного периода

Судьба рабочего государства как любого известного нам общества решается прежде всего в области экономики, или, если говорить более точно, в области производительных сил. Почему это имеет значение?

Марксизм исходит из развития техники как основной движущей силы прогресса и строит коммунистическую программу на динамике производительных сил.

Как однажды выразился по этому поводу Троцкий в своей книге “Преданная революция” :

Если допустить, что какая-либо космическая катастрофа должна разрушить в более или менее близком будущем нашу планету, то пришлось бы, конечно, отказаться от коммунистической перспективы, как и от многого другого. За вычетом же этой пока что проблематической опасности нет ни малейшего научного основания ставить заранее какие бы то ни было пределы нашим техническим, производственным и культурным возможностям. Марксизм насквозь проникнут оптимизмом прогресса и уже по одному этому, к слову сказать, непримиримо противостоит религии.

Материальной предпосылкой коммунизма должно явиться столь высокое развитие экономического могущества человека, когда производительный труд перестанет быть обузой и тягостью, не нуждается ни в каком понукании, а распределение жизненных благ, имеющихся в постоянном изобилии, не требует - как ныне в любой зажиточной семье или в "приличном" пансионе, - иного контроля, кроме контроля воспитания, привычки, общественного мнения. Нужна, говоря откровенно, изрядная доля тупоумия, чтоб считать такую, в конце концов, скромную перспективу "утопичной".

Капитализм подготовил условия и силы социального переворота: технику, науку, пролетариат. Коммунистический строй не может, однако, прийти непосредственно на смену буржуазному обществу: материальное и культурное наследство прошлого для этого совершенно недостаточно. На первых порах своих рабочее государство не может ещё позволить каждому работать "по способностям", т.е. сколько сможет и захочет, и вознаграждать каждого "по потребностям", независимо от произведённой им работы. В интересах поднятия производительных сил оказывается необходимым прибегать к привычным нормам заработной платы, т.е. к распределению жизненных благ в зависимости от количества и качества индивидуального труда.

Маркс называл этот первоначальный этап нового общества "низшей стадией коммунизма", в отличие от высшей, когда вместе с последними призраками нужды исчезнет материальное неравенство. В том же смысле противопоставляют нередко социализм и коммунизм, как низшую и высшую стадии нового общества.

Иначе говоря, классики марксизма прямо связывали подлинную свободу с сокращением необходимого рабочего времени, которое возможно только благодаря росту производительных сил. Почему? Пока основная масса людей целиком занята борьбой за хлеб, жильё, топливо, транспорт и выживание, никакое широкое участие в управлении не может стать устойчивой нормой. Рост производительных сил же высвобождает время для участия в советах, контроле, обучении, обороне, проверке аппарата и управлении общими делами. Без этого любая демократия трудящихся начинает разлагаться.

Но если бы речь шла только об экономике, мы бы допустили ошибку, которую допускают современные теоретики из лагеря сталинизма. После переворота старые классы сопротивляются, хозяйство расстроено, массы втянуты в тяжелейшую повседневную борьбу, а новые органы власти только складываются. В такой ситуации авангардная партия и передовые слои рабочих неизбежно берут на себя повышенную долю руководства. Ленинское учение о партии и её роли в революции, вообще говоря, исходит главным образом из того простого, но не всегда осознаваемого факта, что класс наёмных работников политически неоднороден, и разные части пролетариата приходят к одним и тем же выводам с разной скоростью и переживают на этом пути разный опыт. Роза Люксембург пыталась выводить из этого мысль о том, что рабочий класс не сможет взять власть до тех пор, пока его большинство сознательно не перейдёт на сторону социализма. Ленин, в свою очередь, утверждал, что это желательное, но не необходимое условие, и был совершенно прав. Авангарду, берущему на себя руководящую роль, гораздо легче вовлечь большинство в дело социализма, не имея в качестве противодействующей силы государственного аппарата буржуазии, её средств агитации и пропаганды, пытающейся поддерживать в обществе рабские привычки и обманчивую идеологию индивидуального успеха.

Но имея в руках государственную власть, авангард должен учредить и способствовать расширению массового участия рабочих в управлении, и если рабочий день не сокращается, если уровень жизни и культуры управления не растёт, то временное руководство начинает превращаться в замещение класса аппаратом. Там, где класс не может постоянно присутствовать во власти, его начинают представлять, подменять и в итоге уже оттеснять.

Смысл пролетарской власти состоит не в создании новой касты управленцев, а в движении к такому порядку, где функции контроля и надзора выполняют все и никто не может закрепиться как особый бюрократ. При этом в переходный период бывают моменты, когда нужна твердая исполнительность и даже жёсткая централизация. Но именно поэтому важно подчеркнуть обратную сторону вопроса: чем решительнее приходится вводить твёрдое руководство в отдельных процессах работы, тем разнообразнее и сильнее должны быть формы контроля снизу, чтобы вырывать бюрократизм с корнем. Контроль масс над аппаратом - обязательное и необходимое условие выживания самой диктатуры пролетариата как власти большинства.

Однако просто выиграть гражданскую войну недостаточно. Как оказалось исторически, это задача, которую относительно просто решали разные революционные партии в разных странах. Есть ещё одна сложность.

Вышедшее из революции общество обязательно будет страдать от проблем дефицита отдельных благ, и, тем не менее, даже установив нормальное снабжение, до тех пор, пока производительные силы не смогут обеспечить всех людей всем необходимым, сохранится неравенство, и это неравенство рабочее государство, нравится ему это или нет, будет вынуждено обеспечивать для устойчивого развития нового общества.

Ленин по этому поводу пишет в книге "Государство и революция" следующее:

Таким образом, в первой фазе коммунистического общества (которую обычно зовут социализмом) "буржуазное право" отменяется не вполне, а лишь отчасти, лишь в меру уже достигнутого экономического переворота, т. е. лишь по отношению к средствам производства. "Буржуазное право" признаёт их частной собственностью отдельных лиц. Социализм делает их общей собственностью. Постольку - и лишь постольку - "буржуазное право" отпадает.

Но оно остаётся всё же в другой своей части, остаётся в качестве регулятора (определителя) распределения продуктов и распределения труда между членами общества. "Кто не работает, тот не должен есть", этот социалистический принцип уже осуществлён; "за равное количество труда равное количество продукта" - и этот социалистический принцип уже осуществлён. Однако это ещё не коммунизм, и это ещё не устраняет "буржуазного права", которое неравным людям за неравное (фактически неравное) количество труда даёт равное количество продукта.

Это - "недостаток", говорит Маркс, но он неизбежен в первой фазе коммунизма, ибо, не впадая в утопизм, нельзя думать, что, свергнув капитализм, люди сразу научаются работать на общество без всяких норм права, да и экономических предпосылок такой перемены отмена капитализма не даёт сразу.

А других норм, кроме "буржуазного права", нет. И постольку остаётся ещё необходимость в государстве, которое бы, охраняя общую собственность на средства производства, охраняло равенство труда и равенство дележа продукта.

Иначе говоря, чтобы обеспечить заведомо неравное распределение, должен быть тот, кто будет принимать эти непростые решения, и, конечно, занимая это положение, он неизбежно будет пытаться зафиксировать свой особый статус.

Когда общество бедно, когда товаров и услуг не хватает, когда сохраняется борьба за доступ к ограниченным благам, аппарат получает почву для отрыва от масс. Троцкий позже сформулировал это так: основой бюрократического господства становится бедность общества в предметах потребления и связанная с ней борьба всех против всех; чем беднее общество, выходящее из революции, тем грубее формы бюрократизма и тем опаснее он для социалистического развития. Бюрократия вырастает из дефицита, неравенства, усталости и нехватки времени у масс для постоянного участия в управлении.

Когда товаров в изобилии, не нужны ни кассир, ни охранник, ни кассы самообслуживания - бери и иди. Когда доступ неравный, потому что у одного денег много, а у второго их мало, появляются ценники, а за ними и касса, и кассир, и охранник на выходе, и даже специальные прозрачные короба, в каких ныне можно встретить пачки масла. Когда товаров в магазине мало - возникает очередь. Когда очередь слишком большая, в ней начинается недовольство, и чтобы оно не обернулось насилием, одного охранника будет недостаточно, уже нужна будет полиция. А людей, которые врываются в магазины из-за угрозы голода, не остановит уже и наряд полиции.

Чем больше производительные силы позволят обществу сократить товарное обращение и сделать доступ к благам равным, тем меньше будет необходимость в особом, сложном аппарате контроля распределения. Иными словами, бесплатный проезд в транспорте отменяет необходимость содержать штат кондукторов и контролёров и валидаторы. Шаг за шагом развитие производительных сил позволит обществу вывести целые отрасли экономики из товарного обращения, пока, наконец, вся функция особых отрядов и “чиновников” не будет сведена к проблеме контроля за соблюдением каких-то совершенно узких и специальных услуг, вроде очереди для желающих слетать на Луну.

Главным условием обеспечения роста производительных сил, которое ведет не к разрастанию бюрократии, а к её сокращению, является контроль общества, выборность и сменяемость чиновников, а также запрет их привилегий, контроль над доходами должностных лиц с использованием современных средств коммуникации.

Социализм нельзя понимать как готовую утопию, где государство уже потеряло всякий смысл. Такое представление только запутает разговор. Власть рабочих ломает классовую основу старого мира, но ещё сохраняет его ограничения в переработанном виде. И пока эти ограничения живы, живы и функции контроля, распределения, надзора и принуждения. Вопрос только в том, кто их осуществляет, в чьих интересах и сужаются ли они или, наоборот, начинают опять разрастаться над обществом.

Итак, главный критерий для оценки переходного строя надо искать в движении самой общественной ткани. Сокращается ли рабочее время? Растёт ли участие рабочих в учёте, контроле и управлении? Легче ли становится отзывать начальников и проверять их решения? Уменьшается ли разрыв между исполнителем и руководителем? Сужается ли пространство для особой касты специалистов по власти? Если да, тогда авангард помогает классу овладевать государством и делать его всё менее государством в старом смысле. Если нет, тогда авангард заполняет пустоту, аппарат укрепляется, а временная необходимость начинает перерождаться в бюрократическое господство.

Полиция, армия, тюрьма и спецслужбы - вся прогрессивность или регрессивность их устройства зависит от того, расширяется ли самодеятельность масс или, наоборот, сужается и уступает место аппарату.

Логика развития полиции от революции к социализму

Полиция - часть особой публичной силы, отделённой от общества. Энгельс писал, что государство возникает там, где общество раскалывается на непримиримые классы, и вместе с ним возникает публичная власть, уже не совпадающая с самодействующей вооружённой организацией населения.

Буржуазное государство невозможно заменить пролетарским через плавное отмирание, его приходится разрушать как аппарат классового господства. Это относится и к полиции, потому что буржуазная полиция охраняет не просто общественный порядок вообще, а порядок собственности, подчинения и повседневного давления на низы.

Но слом старой полиции ещё не означает, что в первый день после революции исчезает всякая функция принуждения. Наоборот, переходный период только обостряет борьбу. Остаются саботаж, заговоры, чёрный рынок, преступность, попытки реставрации старых классовых отношений. Поэтому функция подавления сохраняется, но её классовое содержание должно измениться. Она должна быть направлена уже не против трудящегося большинства, а против тех сил, которые пытаются вернуть власть капитала. Марксизм как раз тем и отличается от анархизма, что признаёт необходимость государственной власти в период революции и перехода от капитализма к социализму, но власти не старого парламентского типа, а типа Коммуны.

Маркс писал, что полиция в Коммуне перестала быть агентом центрального правительства, была лишена политических атрибутов и превращена в ответственный и отзывный в любое время орган Коммуны. То есть направление движения ясно. Полиция перестаёт быть дубинкой над обществом и превращается в подотчётную обществу функцию. Важен именно этот переход от отдельной касты к зависимому, сменяемому, контролируемому органу.

Иначе говоря, чем острее классовая борьба и чем выше опасность контрреволюции, тем больше в полицейской функции остаётся элемента принуждения. Но одновременно тем жёстче должна идти демократизация формы - вводиться выборность снизу, отзывность, рабочая зарплата, ликвидация сословных привилегий, сращивание с органами местного самоуправления и с вооружённым народом. Новый тип власти будет там, где полиция, оторванная от народа, заменяется прямым вооружением народа и народной милицией.

И здесь, как и с другими силовыми структурами, возникает вопрос о роли авангарда и самоорганизации масс, проще говоря, о партийном контроле. В первые годы революции политическое руководство со стороны авангарда может оказаться необходимым, чтобы силовые органы не вырвались из рук рабочего государства и не стали самостоятельной силой. Но в этом руководстве заложена и опасность. Если партийный контроль остаётся только аппаратным, без постоянного контроля организованных масс, без открытой проверки, без сменяемости кадров, без реального участия снизу, тогда полиция перестаёт быть орудием самозащиты революции и начинает кристаллизовать новый бюрократический слой. Тогда уже не общество контролирует принуждение, а принуждение вместе с аппаратом управления начинает контролировать общество. Эта опасность - опасность бюрократизации - вытекает из самой логики отделения публичной власти от народа.

Дальше, по мере движения к первой фазе коммунистического общества, полицейская функция должна сужаться и терять политический характер. Чем меньше классовых столкновений, чем слабее дефицит, чем меньше борьба за доступ к благам и чем выше участие самих масс в учёте, контроле и решении конфликтов, тем меньше пространства действий для особых отрядов принуждения. Остаются только вопросы вроде расследования преступлений, защиты от насилия, безопасности массовых мероприятий, но сама полиция уже должна двигаться в сторону общественной службы, а не органа исполнительной власти. Это означает не резкое её уничтожение на следующий день после гражданской войны, а постепенная передача её функций ответственным агентам самого общества по мере роста самоорганизации.

Вопрос заключается не в том, будет ли она существовать вообще, а в том, насколько она отделена от народа, насколько она политизирована, насколько несменяема, насколько привилегирована и кого именно она защищает. И вопрос об иерархичности этой системы входит сюда же. Если на местах политический опыт и уровень вовлечения людей в вопросы управления позволяют им справляться с выборностью начальника местной полиции, обеспечения общественного порядка за счёт поочерёдно исполняемой функции ночного патрулирования или дневного дежурства, то проблемы уже практически нет. И напротив, если мы имеем дело с обществом, которому некогда этим заниматься, которое занято борьбой за выживание и в этой нищете его подталкивают к насилию против рабочей власти агенты свергнутого класса, то выборность и контроль либо не дадут никакого результата, либо, напротив, будут работать не на революцию, а против неё.  Если перед нами закрытый корпус, стоящий над обществом, значит, движение идёт назад. Если перед нами подотчётный, отзывный и всё более деполитизируемый орган, значит, движение идёт вперёд.

Логика развития армии от революции к социализму

Для Маркса, Энгельса и Ленина постоянная армия была одним из главных орудий классового государства именно потому, что она отделена от народа, живёт по особой дисциплине и может быть обращена против самого общества.

Но отсюда нельзя делать детский вывод, что революция в первый же день вообще отменяет всякую профессиональную военную организацию. Это была бы уже беспомощная фантазия. Современная война требует связи, штабной работы, инженеров, логистики, ПВО, флота, авиации, командного состава и устойчивого снабжения. Даже современные буржуазные армии, когда речь идёт о реальной обороне территории, обычно соединяют кадровое ядро с резервом, мобилизационными структурами и территориальными формированиями. На эту тему у нас выходила короткая заметка, и в истории опыт такой уже был. Кратко проговорим это здесь ещё раз.

В "Переходной программе" Троцкий говорил о требовании:

Военного обучения и вооружения рабочих и крестьян под непосредственным контролем рабочих и крестьянских комитетов;

Создания военных школ для воспитания командиров из трудящихся по отбору рабочих организаций;

Замены постоянной, т.-е. казарменной армии, народной милицией, находящейся в неразрывной связи с заводами, шахтами, фермами и пр.

Итак, революция сначала ломает старую казарменную машину как политически чуждый рабочему классу аппарат. Но на её месте не возникает бесформенная толпа с автоматами. Возникает переходная военная система, где центр тяжести должен постепенно смещаться от замкнутой профессиональной касты к вооружённому народу, к широкой системе подготовки, к территориальной милиции. Профессиональный элемент при сохраняется и даже временами усиливается, но уже как техническая необходимость, а не как самостоятельная господствующая сила. Это и есть принципиальная разница. Она вытекает из самой формулы Маркса о замене постоянной армии вооружённым народом.

В истории уже есть примеры такого типа организации. Та же Швейцария уже показывает, что высокая территориальность и опора на милиционный принцип вообще возможны в современном государстве. Швеция показывает другой смешанный вариант, где оборона всего общества состоит из кадровых, резервных и “домашних” частей. Югославия в эпоху холодной войны особенно интересна тем, что её стратегия “народной обороны” сочетала постоянную армию с местными территориальными силами обороны партизанского типа. Даже в США мы найдём пример гражданско-военной смеси: Национальная гвардия США происходит от колониальной милиции и вооружённого народа, но ныне эта структура встроена в централизованную военную машину государства.

Про Красную Армию здесь говорить не будем, так как милицейские вооружённые формирования в ней существовали с самого её рождения в 1918 году, однако впоследствии были полностью ликвидированы из страха сталинской бюрократии перед рассредоточением вооружения и военных навыков в руках рабочего класса в разных частях страны.

Иначе говоря, чисто казарменная армия и чисто стихийное вооружение народа почти никогда не существуют и, вероятно, долго не будут существовать в изоляции, и речь скорее всего будет идти о совмещении кадрового, резервного и территориального элементов.

Троцкий, как нарком обороны СССР, рассуждая о роли таких формирований, объяснял, почему процент милицейской части армии имел свои пределы. Он объяснял это проблемами не столько недостатка специалистов в области военной подготовки, сколько низкой пропускной способностью транспортной системы СССР, которая не позволяла бы в случае войны быстро перебросить привязанные к расположенным в промышленных центрах СССР милицейские дивизии к месту, где они нужны для отражения нападения врага. Он говорил, что рост доли таких частей может быть увеличен только с ростом производительных сил и главным образом через рост транспортной сети СССР. Конечно, есть подразделения, где сама техника требует высокой постоянной профессиональной подготовки, например, авиация, РВСН, флот, сухопутные спецподразделения и т.д. Однако, несмотря на изменение характера войны с древнего мира и по сей день, в структуре армии пехотинец и его роль сохраняются. Поэтому, если исключить ряд конкретных упомянутых выше родов войск и, скажем, погранвойска, в обозримом будущем вся остальная армия вполне может быть переведена на милицейскую систему с территориальной привязкой к производству и всеобщей воинской повинностью.

То есть, возвращаясь к вопросу, речь идёт не о том, нужны ли вообще профессиональные военные при социализме, а о том, кто является основой армии и каково её направление развития. Если армия строится вокруг отдельной касты командиров, оторвана от производства, населения и местных коллективов, то даже под социалистической символикой она будет тянуться к старому типу государства. Если же кадровое ядро подчинено широкой системе всеобщей военной подготовки, резерву, территориальным формированиям, выборному и политическому контролю рабочего государства, тогда профессиональный элемент перестаёт быть хозяином и становится обслуживающей частью общей системы обороны. Выборность командиров также имеет свои пределы, и в чрезвычайной ситуации мы вновь будем наблюдать, как авангард, роль которого здесь выполняет неизбираемый командир, будет по необходимости заполнять вакуум военного управления. В условиях войны выборность - это только программный пункт, и именно с этим столкнулись большевики в первой половине 1918 года.

Чем богаче общество временем, образованием, транспортом, связью и техникой, тем легче массово обучать людей военному делу, регулярно втягивать их в осуществление обороны, не отрывая навсегда от гражданской жизни. Чем беднее общество, чем тяжелее война, чем уже пространство для участия масс, тем быстрее движение в сторону закрытой казармы и обособленного командного аппарата. Тогда авангард и партия должны жёстко держать армию под политическим контролем, чтобы она не стала орудием контрреволюции. Но чем дольше такая вынужденная схема живёт без расширения контроля снизу и без роста участия масс, тем выше риск, что армия вместе с аппаратом начнёт стоять уже не на страже революции, а над ней.

Логика эволюции пенитенциарной системы от революции к социализму

В вопросе тюрем надо начать с того же, с чего мы начинали разговор о полиции и армии. Тюрьма не является вечным учреждением человеческого общежития. Она входит в состав той самой особой публичной силы, которая возникает вместе с государством как аппаратом классового принуждения. Тюрьма в первую очередь должна пониматься как часть исторически сложившейся машины подавления.

После революции тюрьма не может просто остаться прежней. Буржуазная пенитенциарная система служит охране старого порядка собственности, дисциплины и подчинения. Но и обратная фантазия, будто после слома буржуазного государства всякая изоляция и всякое принуждение исчезнут сразу, тоже неверна. Дефицит и борьба за доступ к материальным благам неизбежно порождают воровство, коррупцию и прочие преступления, а, значит, необходимость сыска, расследования и особого порядка изоляции сохраняется.

При капитализме тюрьма в огромной степени работает как инструмент охраны общества, построенного на нищете, частной собственности и отчуждении. В переходный же период перед ней уже не ставится задача стращать трудящееся большинство в интересах собственников. Её исторически оправданная функция может состоять только в подавлении контрреволюционного насилия, саботажа, заговоров, организованного хищничества и тех форм общественно опасного поведения, которые нельзя погасить простым общественным контролем. Ленин в партийных программных формулировках как раз проводил мысль о сломе старых судов и замене их классовыми судами рабочих.

На самом первом этапе революции пенитенциарная система может оказаться даже жёстче по отношению к активным силам старого порядка, чем хотелось бы гуманистам на словах, ведь классовая борьба ещё не кончилась. Но одновременно она должна переставать быть закрытой карательной машиной, живущей по собственной логике. Чем больше власть рабочих действительно ломает социальные корни массовой преступности, вытаскивает людей из нищеты, безработицы, неграмотности, беспросветности, распада общественных связей и следующих за этим психических девиаций, тем меньше должно оставаться пространства для тюремного заключения как обычного способа управления низами. Эта связь между пределами права и уровнем материального и культурного развития прямо вытекает из марксовой формулы, что право никогда не может быть выше экономического строя и обусловленного им культурного развития общества.

Именно поэтому в марксистской логике вопрос о тюрьме надо ставить не как абстрактный вопрос милосердия. Вопрос другой: сужается ли сама социальная база для тюремного принуждения. Если растут производительные силы, уменьшается дефицит, сокращается рабочее время, расширяется участие масс в общественном управлении, тогда пенитенциарная функция должна становиться всё более узкой, всё менее массовой и всё менее политической. Если же общество вязнет в бедности, дефиците и бюрократическом отчуждении, тогда тюрьма почти неизбежно начинает снова разрастаться, потому что аппарат получает соблазн решать социальные противоречия через изоляцию. Здесь действует та же общая закономерность, о которой Ленин писал применительно к контролю и аппарату: пока высшая фаза коммунизма не достигнута, именно степень вовлечения общества и показывает, идёт ли процесс к сужению принуждения или к его разрастанию.

Ситуация с пенитенциарной системой улучшается только там, где аппарат исполнения наказаний теряет характер особой закрытой касты, где суд и принуждение подчинены рабочему большинству, где главным направлением становится предупреждение, исправление и узкая изоляция действительно опасных элементов, а не массовое карательное управление обществом. Ухудшение начинается там, где тюрьма снова превращается в самостоятельный мир с собственными интересами, привилегиями и политической функцией запугивания. Иначе говоря, при социалистическом развитии тюрьма должна исторически сжиматься вместе с сужением самого государства как особой машины принуждения.

Между тем, социализм может вырвать корни массовой преступности: нищету, беспросветность, бездомность, наркоторговлю, проституцию, распад социальных связей. Но он не отменяет мгновенно ни тяжёлые психопатологии, ни сексуальное насилие, ни устойчиво опасное поведение отдельных людей.

Поэтому, если речь идёт о человеке, который доказанно опасен для окружающих - серийном убийце, агрессивном психопате, насильнике детей, - нам нужна будет длительная, а в ряде случаев пожизненная изоляция от общества. Однако в современном капиталистическом обществе мы никогда не можем наверняка утверждать, является ли тот или иной уголовный преступник действительно виновным. Когда в современной России полиции предоставлен полный карт-бланш в деле методов ведения следствия, суд фактически подконтролен исполнительной власти, а спецслужбам дано право провоцировать совершение преступлений через секретных агентов -  мы справедливо можем усомниться в том, что тот, кого посадили в тюрьму, действительно виновен и опасен для общества.

Пенитенциарная система при социализме будет направлена именно на реально представляющих опасных людей, с медицинским обследованием, лечением там, где оно возможно, с жёстким общественным контролем над ведением следствия и суда, чтобы аппарат изоляции сам не превратился в закрытую касту. Едва ли для защиты общества от маньяка или педофила нужны огромный бюрократический аппарат исправительной системы, пытки заключённых, изоляторы под контролем спецслужб, Росгвардия, вооружённая бронетехникой, и парк автозаков. Функции поиска, расследования, суда и исполнения наказания вполне смогут взять на себя профессионалы, которые работают под общественным контролем всех форм - милицейских дружинников, судов присяжных, открытыми трансляциями заседаний суда и т.д.

Подводя здесь итог, мы скажем, что по мере движения к коммунизму должны сужаться массовые тюрьмы как инструмент управления низами. Но учреждения для изоляции реально опасных людей ещё долго могут сохраняться, и исчезнут они только вместе с исчезновением самих таких явлений.

Роль спецслужб при социализме

Это, пожалуй, самая сложная часть, ибо секретные службы уже подразумевают наличие тайны и закрытости, что никак не вяжется с контролем работы профильного ведомства. Марксизм не оставил готового чертежа будущей "правильной разведки", но общий метод здесь тот же самый. Государство есть особая организация силы для подавления определённого класса, а, значит, и специальные органы защиты революции надо оценивать по их классовой функции, по степени их отделения от общества и по направлению их развития.

В переходный период, пока у рабочего государства остаются задачи борьбы с заговорами, шпионажем, саботажем, каналами иностранного влияния и прочими формами скрытой борьбы, существование каких-то специальных органов неизбежно. В этом смысле специальные службы в переходном периоде могут быть необходимы как один из инструментов диктатуры пролетариата.

Но из этого ещё ничего не следует в пользу существования вечного закрытого аппарата. Наоборот, именно здесь опасность особенно велика. Чем больше орган работает в режиме тайны, тем легче он обрастает собственной внутренней жизнью, корпоративными интересами и правом говорить от имени революции без контроля самой революции. История всех спецслужб “социалистических” стран - от сталинского ОГПУ-НКВД-КГБ до Штази и Департамента государственной безопасности КНДР, который работает и по сей день - тому очень яркое подтверждение. А это уже прямой путь к тому, чтобы из средства защиты большинства выросла сила, стоящая над большинством.

Существование спецслужб в рабочем государстве может быть оправдано только как временная и узкая функция защиты революции. Они не должны превращаться в тайного хозяина партии, государства, армии, судов и общественной жизни.

Итак, с одной стороны, пока сохраняется классовая борьба, внешнее окружение и реальная угроза реставрации, рабочее государство не может отказаться от специальных органов вовсе. С другой стороны, их политический вес должен не расти бесконечно, а сужаться по мере роста производительных сил, сокращения дефицита, вовлечения масс в управление и ослабления самой социальной базы для заговора и подпольной войны. Иначе говоря, чем шире самодеятельность трудящихся, тем уже должно быть пространство действий тайного аппарата.

Конечно, дружинники не могут взять на себя функции разведки и контрразведки, но вот использовать аппарат спецслужб как инструмент, который находится в руках рабочего государства, вполне возможно. Секретными могут оставаться агентура, конкретные каналы, технические методы, текущие операции.

А вот под общественный контроль должны попадать цели, на которые ориентирован аппарат, пределы полномочий, бюджетные рамки, порядок санкционирования слежки, который не может быть прерогативой только самого аппарата, проверка законности, расследование злоупотреблений постфактум, а также право жалобы и механизм наказания самих спецслужб.

Для ясности нужно привести пример. Допустим, появляется информация о подготовке иностранными спецслужбами некой подрывной акции против рабочего государства. Контрразведка получает сигнал. Она не имеет права сама решать всё до конца. Она подаёт запрос на конкретные меры, например, установку наружного наблюдения за предполагаемыми агентами противника, прослушку, внедрение агентуры и т.д. Этот запрос идёт по двойному контуру контроля: сначала в специализированный орган санкционирования, а затем в независимый надзорный орган с правом отказа и последующего аудита. Даже в современных капиталистических странах буржуазия не всегда уверена в том, что работающий на неё аппарат не использует свои возможности для действий, подрывающих интерес правящего класса в целом, поэтому элементы контроля со стороны буржуазных органов власти уже есть в современных государственных системах, где самые вторгающиеся в жизнь меры проходят внешнюю проверку, а независимые органы потом инспектируют законность и ошибки. Конечно, при социализме этим будет заниматься не буржуазный парламент, а избираемая советами комиссия и отдельная коллегия проверяющих с правом доступа ко всем материалам и с немедленной отзывностью.

Предвидим, что оппоненты скажут, что такая система будет неэффективной в ряде конкретных операций, где всепоглощающее силовое ведомство, объединяющее функции разведки, контрразведки, политического преследования, ведения следствия, проведения спецопераций внутри и вовне страны, да ещё и с самостоятельным бесконтрольным содержанием арестованных подозреваемых, как, например, это происходило в КГБ и Штази и во многом происходит в современной России, могло бы быть более эффективным. Но тот, кто усомнится в нашем марксистском подходе, должен задаться вопросом - удалось ли бесконтрольным спецслужбам “социалистических” стран в XX веке выполнить главную задачу, ради которой они создавались, или же, напротив, отсутствие контроля, которое более эффективно и быстро позволило схватить нескольких шпионов, в то же время помогло укреплению власти бюрократии со всеми вытекающими отсюда последствиями для государств, которых больше на свете нет. Бесконтрольность спецслужб - это случай, когда лекарство “для эффективности борьбы с врагами” может оказаться хуже болезни.

Поэтому роль спецслужб при социализме надо понимать как вынужденную и исторически сужающуюся функцию. Оправдание их наличию существует ровно постольку, поскольку ещё существуют классовые враги, иностранное давление, саботаж и дефицит, питающий аппаратное отчуждение. Их исторический предел лежит там, где общество всё меньше нуждается в особой тайной силе для самозащиты. Если специальный аппарат сокращается в политическом весе, остаётся подчинённым рабочей власти и не превращается в отдельную касту, значит, ситуация улучшается. Если же он разрастается, засекречивает всё вокруг себя и начинает контролировать сам рабочий класс, от имени которого якобы действует, значит, перед нами уже не защита социалистического развития, а симптом его коррозии.

Какая логика позволяет понять судьбу силовых органов при социализме?

Марксизм ценен не тем, что обещает готовую картинку будущей армии, полиции, тюрьмы или спецслужб, а тем, что даёт метод. Сам Маркс писал, что вопрос о том, какие общественные функции, аналогичные нынешним государственным функциям, останутся в коммунистическом обществе, можно решать только научно, а не словесными комбинациями вокруг “народного государства”, то есть ответ нужно искать в анализе реальных противоречий перехода.

Метод таков - надо смотреть, сужается ли разрыв между обществом и органами принуждения или, наоборот, растёт. Если рабочее время сокращается, производительные силы развиваются, участие масс в управлении расширяется, контроль снизу становится повседневным, а аппарат теряет замкнутый характер, тогда силовые функции начинают менять свою природу. Они всё меньше выглядят как особая сила, стоящая над народом, и всё больше превращаются в подотчётные, временные и сужающиеся.

Если же происходит обратное, картина тоже ясна. Производительные силы буксуют, свободного времени у масс мало, участие в управлении вырождается, дефицит усиливает борьбу за ограниченные блага, а авангард всё чаще вынужден не вести класс, а подменять его. Тогда партийный контроль над силовыми структурами, который мог быть временной необходимостью в первые годы революции, начинает перетекать в аппаратное господство. В этом случае полиция, армия, тюрьма и спецслужбы перестают быть средствами самозащиты рабочего большинства и начинают кристаллизовать новый отрыв власти от общества. Это уже серьёзный симптом бюрократического перерождения переходного строя.

Силовые органы при социализме надо рассматривать как исторические формы, чья судьба зависит от борьбы двух тенденций. Либо набирает силу самоуправление масс и аппарат сжимается, либо массы оттесняются от власти, аппарат крепнет и начинает жить собственной жизнью. По этому противоречию и надо судить о любой конкретной революции, о любом переходном режиме и о любом споре о будущем социалистического государства.

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ НАШЕЙ ПАРТИИ: t.me/Militant_swp

– написал однажды в своем письме к Марксу Фридрих Энгельс. Несмотря на то, что этот отрывок высмеивает не саму гомосексуальность как таковую, а скорее то, что бы сейчас назвали “повесточкой” и политикой коллективной идентичности, общеизвестным фактом остаётся то, что отцы марксизма были гомофобами. Изменился мир, появились десятки течений марксизма, наконец, гомосексуальность была вычеркнута из списка заболеваний ВОЗ в 1990 году. Как нам, марксистам сегодняшнего дня, относиться к геям, активизму секс-меньшинств и западной повестке? В данной статье мы попытаемся дать ответ на этот вопрос.

Краткий очерк отношения к гомосексуальности в человеческой истории

Нравится нам или нет, “квир”-персоны (далее просто геи (для краткости)) существовали везде и во все времена. В Древнем Египте гомосексуальность считалась грехом (27 грех из 45 в “Книге мёртвых”[1]), в древней Персии же наоборот – это являлось предметом развлечений [2]. После появления на политической карте Греции, как доминирующего в культурном и экономическом плане государства, отношение к геям пришло к единому стандарту. Ни для кого не секрет, что геи в Древней Греции не просто существовали, они никоим образом не порицались (кроме случаев, когда один из них не достиг зрелости) [3]. В Древнем Риме ситуация была схожа с Грецией, однако следует отметить (и для Греции, в частности, тоже), что для людей того времени сексуальные отношения не характеризовались с половой точки зрения(то есть мужчина/женщина, мужчина/мужчина), они были предметом психологической доминации – активную роль занимал мужественный, сильный партнёр, пассивную – слабый, более женственный[3]. Соответствуя этой логике, доминантную роль занимал более влиятельный и сильный партнёр, а роль подчинения занимал менее влиятельный человек. Древняя Греция и Рим были чётко иерархичными государствами, где между сословиями выстраивались чёткие социально-экономические отношения. Такие же отношения существовали и в разнообразной сексуальной жизни древних греков и римлян.

В средние века, во времена господства христианства и ислама в Европе и восточном мире соответственно, гомосексуальность (содомия) стала одним из грехов, жёстко порицаемых церковью. К примеру, в Послании к Римлянам 1:26 приводятся следующие строки: ”Итак, Бог оставил их на произвол их постыдных страстей, и в результате женщины заменили естественные сношения с мужчинами на противоестественные: друг с другом”. В более позднее время, Фома Аквинский в своем труде “Сумма Теологий” писал: ”…Противоестественный порок даже более тяжек, чем инцест….”[4]. В исламе, ситуация особо не отлична от христианской – в исламском мире введено понятие ливата (грех, мужеложество), которое карается забиванием человека камнями до смерти[5]. Как мы видим, благодаря доминированию в Средние века монотеистических религий, которые плотно срослись с понятием “государственная власть”, и которые де-факто были ведущей политической силой в Европе и восточном мире, социальная жизнь была подчинена Церкви и её догматам.

Не будем заострять своё внимание на раннем Новом времени, тенденции, наблюдаемые в Средние века, продолжились и тут. Единственное, что хотелось бы отметить – “Закон о содомии” 1533 года в Англии, который стал первым в истории светским законом, карающим гомосексуалов. Несмотря на отход Церкви на второй план и обретения ей роли этакого запасного защитника ворот богатейших феодалов, догматы Церкви вкупе с крайне религиозным мышлением людей, которое формировалось веками всё той же Церковью, всё ещё оказывали влияние на умы правящего класса. После принятия Кодекса Наполеона, который декриминализировал все так называемые «моральные законы», волна декриминализации гомосексуальности пронеслась по самым развитым капиталистическим странам Европы того времени. Всю последующую историю движения секс-меньшинств мы рассмотрим в последующей главе, где будем рассматривать связь капитализма, марксизма и прав секс-меньшинств.

Вопрос “неестественности” гомосексуальности

Первым и основным аргументом гомофобов всегда является тезис о якобы “неприродности” гомосексуальности. Этот тезис был актуален лет 150 назад, однако наука, как известно, на месте не стоит, и провела множество исследований того, естественна ли она. Сейчас мы их и рассмотрим.

Заблуждение 1: Гомосексуальность неестественна, так как она противоречит основному свойству живого – размножению.

Начнём издалека – с вопроса, что такое жизнь. На данный момент существует до 130 определений понятия “жизнь”. Давайте для наглядности рассмотрим определение, данное Фридрихом Энгельсом. Несмотря на свою историческую старину, актуальности по основным моментам оно не потеряло. Энгельс говорит, что “жизнь есть способ существования белковых тел, существенным моментом которого является постоянный обмен веществ с окружающей их внешней природой, причём с прекращением этого обмена веществ прекращается и жизнь, что приводит к разложению белка” [6]. После прочтения этого определения сразу возникает вопрос к тем марксистам, которые для доказательства “антиприродности” гомосексуализма приводят вышеуказанное письмо Маркса, намеренно игнорируя определение Энгельса, в котором Энгельс не упоминает размножение (что, по мнению вышеуказанных людей, является фактом, противоречащим природе гомосексуальности), как основное свойство живого.

В данном пункте я бы хотел сразу абстрагироваться от человеческой гомосексуальности, так как мне, во-первых, искренне жаль людей, которые своей основной задачей на Земле видят механическое продолжение своего рода. Во-вторых, никто не мешает гей-парам усыновлять/удочерять детей-сирот, как показывают исследования, это никоим образом отрицательно не сказывается на детском воспитании, психике и общем развитии ребенка [7][8][9]. Гораздо более важной проблемой является не факт наличия геев, а факт наличия в мире, в котором человек долетел до Луны и смог обуздать атом, в мире, где полностью побеждены многие смертельные болезни, детей-сирот. И это отнюдь не присуще природе, это присуще той системе, которая порождает неравенство, системе, в которой один ребенок имеет право быть здоровым и счастливым лишь потому, что он родился в богатой семье, а другой – нет, системе господства капитала – капитализму. Как показало исследование 2021 года, средняя успеваемость в школе детей, выросших в однополых семьях, выше. Это объясняется тем, что гомосексуалы, во-первых, в силу своей биологии заранее готовятся к появлению ребёнка, и, во-вторых, как показывают исследования, геи в странах Западной Европы имеют более качественное образование и более высокооплачиваемую работу [10][11].

Вернёмся к тезису номер один с точки зрения этологии. Одним из самых частых аргументов против естественности гомосексуальности является аргумент: ”Из всех видов животных гомосексуальность встречается только у людей и изредка у лебедей”. Начнём по порядку. Во-первых, гомосексуальность встречается не только у человека, она также зафиксирована у человекообразных обезьян (гоминид (в том числе, у орангутангов [12], а также у самок горной гориллы [14], у самок японской макаки [13]) и у десятка других видов млекопитающих (крыс, горных баранов, гиен, лошадей и т.д. [15]). Также имеют место случаи гомосексуального поведения у птиц (серые гуси, лебеди и пингвины [15]). Во-вторых, на нашей планете существует порядка 1,6 миллионов видов животных[16], и гомосексуальность (в понимании сугубо биологии) встречается только у животных и птиц, которые составляют жалкие 16 тысяч видов[16]; в этом суждении кроется непонимание природы психики, ведь психика (сексуальное поведение и гомосексуальность в частности) - системное свойство высокоорганизованной живой материи, заключающееся в активном отражении субъектом объективного мира, в построении неотчуждаемой от него картины мира и регуляции на этой основе своего поведения и деятельности [17]. Для отображения и построения картины мира явно необходима нервная масса, т.е. развитая центральная нервная система. Из 1,6 миллионов видов животных до 1,2 миллиона – это насекомые. Я думаю, не нужно объяснять, что у насекомых нет такой анатомической базы для формирования психики. То же самое можно сказать и про моллюсков (до 150000 видов). Проясняя этот момент, можно сделать вывод, что гомосексуальность - достаточно частое явление в животном мире.

Заблуждение 2: Гомосексуальность противоречит эволюции.

Вся несостоятельность этого тезиса кроется в самой его формулировке. Если бы гомосексуальность противоречила эволюции, то эта самая эволюция просто бы “выкинула” этот признак из животной популяции. Однако, как мы увидели выше, животные с гомосексуальным поведением наравне с человеком спокойно существуют и в наши дни.

Для опровержения данного тезиса обратимся к теории эволюции гоминид. В 20 веке Оуэном Лавджоем была разработана так называемая модель Лавджоя – если сводить эту по-настоящему революционную теорию до самого фундамента, она будет звучать примерно так: основным двигателем эволюции гоминид является не растущий мозг, а социальный “мутуализм” (берем в кавычки, так как мутуализм - термин экологический, и предполагает наличие особей 2-х разных видов, употребляю же я его для показательности и объяснения) внутри популяций гоминид. То есть, для постоянного расширения ареала популяции гоминид необходимы постоянные укрепляющиеся социальные и эмоциональные связи внутри группы, которые поддерживаются разными путями. Один из этих путей - секс. Возьмём бонобо – карликовых шимпанзе. Для бонобо секс играет ключевую роль – он выполняет огромное количество функций, начиная от приветствия и заканчивая поддержанием эмоционально-социальных связей внутри группы. Несмотря на свою бесспорно важную стрессо-снижающую функцию (бонобо предпочитают заниматься сексом вместо активных физических столкновений внутри стаи), однополый секс выполняет ещё одну важную функцию – поднятие одного из партнеров на более высокий иерархический уровень второго партнера. Несмотря на эти функции, бонобо все же продолжают заниматься гетеросексуальным сексом, т.е, если моделировать их поведение на человеческое – они бисексуальны. Да, это так. И казалось бы, вот оно – “природны” только бисексуалы, а геи нет! Однако нужно понимать ещё одну вещь – человек существо биосоциальное. Гомосексуальность, вероятно, возникла у поздних гоминид и человека как слияние биологической необходимости и чувства животной привязанности, которая сотни лет спустя выльется в человеческую любовь [18][19][26][27].

15 лет назад итальянский ученый Андреа Циани выдвинул так называемую теорию сексуальной антагонистической селекции (Sexually Antagonistic Selection), которая объясняет казалось бы тупиковую для эволюции особенность сексуального поведения. Циани, на базе полученных им эмпирических данных, показывает, что в роду людей, где присутствовали геи, рождаемость у женщин была выше. Другими словами, гены, отвечающие за гомосексуальную ориентацию, ровно так же отвечают и за положительную женскую фертильность (способность организма оставлять плодовитое потомство) [30]. До выдвижения этой теории были получены сходные данные[31].

С такой идеей согласны создатели уникальной концепции возникновения гомосексуальности М. Росс и А. Веллс. По их мнению, гомосексуальность формируется на базе генетики (об этом в следующей главе), и проявление гомосексуальности (она состоит из 4 факторов - поведение, влечение, идентичность и возбуждение[29]) положительно сказывается при выборе самки самца, так как определённая доля феминности (женственности) делает самца менее агрессивным и более заботливым к самке и потомству[28].

Заблуждение 3: Гомосексуальность можно вылечить.

Как мы разобрались выше – гомосексуальность есть абсолютная норма как в человеческой популяции, так и в животном мире. Специально для этого пункта автор предлагает отступить от научной базы и представить, что гомосексуальность – это всё-таки болезнь, с которой нужно бороться. К чему это приведёт? Ни к чему хорошему. Подавляющее количество психологов и врачей, а также практически всё мировое научное сообщество пришло к выводу, что так называемая репаративная терапия – это не просто бесполезная вещь, это та медицинская практика, которая может надломить психику пациента, окончательно сломать гея, который живёт в крайне агрессивном гомофобном окружении и даже довести до самоубийства [20][21][25]. Интересным является тот факт, что Общество подросткового здоровья и медицины (в которое входят 2 крупнейшие ассоциации российских психологов) также выступило резко против репаративной терапии [24]. В довесок к тому, что терапия крайне вредна, она ещё и ни разу не доказала своей эффективности (все так называемые доказательства сводятся к личному игнорированию реальных эмпирических данных и в крайнем случае – к обычной человеческой лжи, как было с профессором Робертом Спитцером) [22][23]. Подводя итоги, можно сказать, что лечение гомосексуальности бесполезно и даже вредно, так как, во-первых, оно является одной из норм нормой сексуального поведения в человеческой популяции, во-вторых, оно показало свою беспомощность перед валом эмпирических данных, которые так старательно стараются игнорировать учёные-консерваторы со всего мира.

Подводя итоги этой главы, можно сказать следующее – гомосексуальность является биологической нормой в животных популяциях, она нисколько не противоречит эволюционному процессу, и, соответственно, все попытки вылечить её – бесполезны. Сейчас перед этологами и зоологами стоит другой, куда более важный вопрос – какой характер имеет такое поведение у животных (не считая человека) – гомоСЕКСУАЛЬНОЕ или гомоСОЦИАЛЬНОЕ?

Характер человеческой гомосексуальности – откуда корни растут?

Если с вопросом естественности гомосексуальности мы с вами разобрались, то сразу вслед за ним возникает ещё один (и куда более важный) вопрос – вопрос формирования гомосексуальности. Что это? Генетика, извращения, среда, пропаганда, анатомия или физиология? Сейчас по порядку попытаемся разобраться.

Гей-ген

Вопрос о генетическом характере гомосексуальности встал сразу после публичного поднятия темы о природе гомосексуальности. Для того, чтобы доказать или опровергнуть данное предположение, учёные воспользовались одним из самых часто используемых методов в генетике – методом близнецов. Суть метода заключается в том, чтобы выявить природу того или иного признака – является ли он следствием генетической изменчивости (то, что достанется нашим детям) или фенотипической изменчивости (то, что свойственно только нам и детям не передастся). Если признак является генетически определённым, то конкордантность (процент совпадения проявления признака у близнецов) будет максимальна, если же он определён средой, гормонами и другими внешними либо внутренними факторами, то конкордантность будет стремиться к минимуму. Исследования пар однояйцевых близнецов (близнецы, развившиеся из одной зиготы) показали, что конкордантность гомосексуальности у этих пар равна от 40 до 50 процентов[33], что может говорить о крайне значительном вкладе генетической предрасположенности к гомосексуальности. Гены (гомосексуальность кодируется гетеролокусными (т.е. находящимися на разных участках ДНК) генами), отвечающие за формирование гомосексуальности, локализированы в 8 и 13 парах хромосом [33][34].

Анатомо-физиологические и эндокринные предпосылки формирования гомосексуальности

Другими, не менее популярными теориями формирования гомосексуальности являются теории, связанные с особенностями анатомии, физиологии и гормональным фоном геев. Согласно исследованиям, у баранов-геев гипоталамус имеет ряд анатомических отличий. Во-первых, как показало исследование, бараны, которые проявляли сексуальный интерес к другим баранам, имели медиальное ядро преоптической области гипоталамуса значительно отличающееся от ядра гипоталамуса баранов, проявляющих интерес исключительно к самкам (он построен по женскому типу, то есть он меньше в размерах). Во-вторых, другое исследование показало, что уровень эстрогенов (женских половых гормонов) и тестостерона (мужского полового гормона) матери может влиять на сексуальные предпочтения млекопитающих – воздействие тестостерона вызывает влечение, свойственное для самцов к самкам, эстрогены же формируют типичное для самок влечение к самцам. Тестостерон также влияет на объём медиального ядра преоптической области гипоталамуса в эмбриональный период [35][36]. Сходные данные, только на человеческой популяции, в 1991 году получил Саймон Левел [38].

Также к этой группе причин можно отнести фактор стресса матери во время беременности. Как показало исследование отечественных учёных, в потомстве у крыс-матерей, переживших сильный стресс во время вынашивания потомства, количество самцов-“геев” значительно возросло по сравнению с выводком самки, которая стресс не испытывала. Это, скорее всего, объясняется тем, что из-за неблагоприятных условий (стресс матери) количество плодовитого потомства уменьшается для увеличения выживаемости оставшихся особей [37].

Психические теории

1) Концепция Фрейда

Всем нам известный дедушка Фрейд был крайне неоднозначной личностью с ещё более неоднозначными теориями. Фрейд полагал, что гомосексуальная ориентация – некая ошибка, которая возникла в результате нарушения развития психики человека. Фрейд утверждал, что все люди от рождения бисексуальны и при нормальных условиях развитие человеческой психики идёт по гетеросексуальному пути, однако в некоторых случаях оно начинает идти по гомосексуальному. Теория Фрейда, однако, сейчас считается предметом истории, а не научных дискуссий.

2) Концепция Бибера

Психоаналитик Бибер вывел собственную теорию – он полагал, что гомосексуальность порождается неравным соотношением полов в воспитании ребёнка. Стоит отметить, что эта теория также не подтвердилась – исследования разных лет показали совершенно разные результаты (в одних исследованиях говорится о властной материи, в других о чрезмерно безразличной к ребенку матери, в третьих - о том, что разницы у родителей гетеросексуалов и гомосексуалов нет (см. исследования Бене, Гринбланта и Зигельмана)). Можно сказать, что данная теория на данный момент не подтверждена.

3) Бихевиористские теории

Бихевиористские теории (социально-психологические) гласят, что гомосексуальность формируется благодаря вырабатыванию в раннем возрасте психологических условных рефлексов в сочетании с положительным или отрицательным подкреплением за определённое сексуальное поведение в раннем возрасте, т.е. если ранний однополый опыт дал положительные эмоции, то это может сподвигнуть индивидуума к гомосексуальности, отрицательный же опыт убедит человека в его гетеросексуальности.

4) Теория Стормза

Последняя из наиболее известных теорий - это теория Стормза. Он полагал, что однополый секс у детей с ранним половым созреванием может положительно сказаться на их гомосексуальной ориентации. Данная теория сейчас не подтверждена, и является предметом дискуссий. [39]

Подводя итог нашего второго большого блока, а именно биологической части гомосексуальности, можно с уверенностью сказать две вещи – гомосексуальность, нравится это вам или нет, является абсолютной нормой в животных популяциях, и никоим образом не противоречит эволюции; второе, что хотелось бы выделить - это то, что природа гомосексуальности на данный момент не выяснена до конца (скорее всего, гомосексуальность является сложным конструктом, состоящим из огромного ряда причин, начиная от генетики и заканчивая воспитанием). А перед тем, как мы перейдём к следующему блоку, хотелось бы сказать следующее – гомосексуальность встречается у 1500 видов, а вот случаи гомофобии НИ РАЗУ зафиксированы у этих видов не были, из чего следует, что гомофобия противоречит природе, а не гомосексуальность.

Мифы о гомосексуальности и геях

Миф первый – пресловутаяа пропаганда секс-меньшинств

Как мы убедились выше, гомосексуальность явно имеет под собой биологическую основу. Пропагандировать то, что человек не может выбрать, и то, что дано ему природой от рождения – невозможно. Также в этом тезисе существует огромная логическая ошибка – раз пропаганда гомосексуальности существует, то, соответственно, должна быть и пропаганда гетеросексуальности. Вопрос – как могут существовать геи в обществе, где гетеросексуальная пропаганда окутывает человека с ног до головы – она существует везде, начиная от рекламных плакатов и заканчивая главными произведениями мировой классики? И как уважаемые гомофобы смогут объяснить пропаганду у животных, у которых гомосексуальность так же встречается? Любые идиотские законы подобного рода резко осуждаются научным сообществом. [40]

Миф второй – толерантное отношение к геям ведёт к увеличению их числа, и, как следствие, вымиранию общества.

Начнём с самого главного – на данный момент не существует хоть каких-то доказательств тому, что процентное соотношение геев и гетеросексуалов в разные времена разнится. Я думаю нет смысла в сотый раз напоминать о биологической составляющей. Проблема исследования гомосексуальности в истории состоит в самом понятии “гомосексуальность”. В 1947 году Альфред Кинси провёл, наверное, самые знаменитые исследования гомосексуальности – он установил, что в американском обществе примерно 10% геев. Это число далеко от реальности (для справки, по последним данным геев в обществе не более 5%[42]), так как Кинси явно нарушал правила подсчёта статистики в эксперименте (правило ТОО) – в выборочной совокупности были геи, подвергшиеся сексуальному насилию в тюрьмах, проституты и квир-активисты. Но не будем зацикливаться на этих цифрах, отчёты интересны нам с другой стороны. Кинси выявил так называемую шкалу Кинси, которая указывает на сложность статистического подсчёта геев в обществе. Она начинается с 0 (полная гетеросексуальность) и заканчивалась 6 (полная гомосексуальность), между ними находилась бисексуальность (3). С этими числами определились быстро, а что же делать с 1,2,4,5? К кому относить людей, которые находятся в этих категориях? Как уже указывалось выше, гомосексуальный секс, к примеру, в Древней Греции использовался как социальный лифт. Куда отнести таких греков? Согласно шкале, они будут отнесены к категориям 1 и 2. Можно ли считать их геями, если они занимались однополым сексом ради выгоды? Исходя из этого, посчитать соотношение геев крайне сложно.

Миф третий – среди геев больше педофилов, чем среди гетеросексуалов.

Начнём с того, что биологические предпосылки гомосексуальности и педофилии имеют абсолютно разные корни. Про гомосексуальность мы поговорили, у педофилии всё совсем по другому – если у геев существуют особенности строения в лимбической системе, то у педофилов они сосредоточены в мозжечке и островковой доле (да, существуют исследования касательно правой миндалины педофилов, однако, они не подтверждены); ту же тенденцию мы наблюдаем в эндокринной системе (у педофилов количество кортизола занижено, в то время как количество норадреналина и адреналина завышено). Влияние генетического фактора в формировании педофилии доказанно не было.

На данный момент существует целый пласт учёных-гомофобов, которые пытаются доказать связь гомосексуализма с педофилией. Авангардом этого крыла консервативной науки является профессор Пол Кэмерон. Однако бОльшей частью научного сообщества данные исследования резко критикуются по ряду причин – начиная от подтасованной выборки и заканчивая путаницей в терминах и своих же выводах. Другой профессор – Грегори Херек – написал огромное количество разгромных статей, касательно исследований Кэмерона и так называемого Американского колледжа педиатров (маргинальная группа учёных, которая единственная во всей американской научной среде высказывалась и высказывается против признания гомосексуальности нормой). Для расширения знаний по данному вопросу обзорная статья Херека будет указана в источниках к этой статье.

Миф четвёртый – ВИЧ заражаются только геи

Это будет самый короткий из пунктов нашей статьи, так этому заблуждению лет 50, если не больше. Вирус иммунодефицита человека (ВИЧ) передаётся при любом незащищённом половом контакте (м/ж, м/м, ж/ж). Да, риски заразиться ВИЧ у геев гораздо больше ввиду особенностей их половых контактов (анальные трещины), но это не отменяет того факта, что ВИЧ заражаются все. На данный момент на Земле 40 миллионов больных ВИЧ, 70% которых заразились ВИЧ при гетеросексуальном контакте.

Тут же мы разберём ещё один миф – мол, геи способствуют распространению ВИЧ. Нивелировать этот миф поможет всего один факт – Россия, которая является “оплотом консерватизма в Европе”, имеет одну из самых тяжёлых ситуаций с ВИЧ-инфекцией в мире (1,5 процента населения заражены ВИЧ), когда же, например, в ФРГ (где разрешены гей-браки) ВИЧ заражены 0,2% населения. Одним из самых важных факторов заражения геев является не сам факт наличия такой ориентации, а факт маргинального образа жизни. Тяжёлая жизнь, осуждение со стороны общества и близких, гонения государства – всё это тянет геев в пучину маргинальности. Геи попадают в некий круг, где они рождаются с такой ориентацией, на них ввиду неё начинаются гонения, они падают до состояния люмпенов и в итоге сами становятся виноваты в том, до чего их довело общество и государство. Так может, проблема не в самой ориентации, а в обществе, порождённом системой бесконечного угнетения и неравенства? [43][44]

Марксизм и секс-меньшинства

Соблюдём традицию и начнём самый важный для нас блок с цитаты ещё одного выдающегося марксиста и деятеля международного рабочего движения - лидера СДПГ Августа Бебеля:

”…Я хотел бы рискнуть, что на этой самой сессии — возможно, некоторые джентльмены ещё не обратили на это внимания — перед нами печатная петиция, подписанная мной лично, среди прочих, и рядом коллег из других партий, а также людьми из литературных и академических кругов, юристами самого выдающегося положения, психологами и патологоанатомами, экспертами самого высокого ранга в этой области. Петиция, по понятным причинам, в которые я не хочу сейчас вдаваться полностью, выступала за пересмотр уголовного кодекса с целью отмены соответствующих положений параграфа 175.”

Проясним пару моментов. Параграф 175 – это знаменитый антигомосексуальный закон Германской Империи, предполагающий уголовное наказание за “содомию”. Петиция, под которой подписался Бебель, – это петиция о декриминализации данной статьи. Да, Бебель подписал данный закон не из классовых соображений, это было сделано по большей части ввиду идиотской формулировки и в целом бесполезности данной статьи (“Это не преувеличение, герр фон Леветцов; это касается тысяч людей из всех слоёв общества. Но тогда это ещё больше поднимает вопрос о том, должны ли положения параграфа 175 применяться не только к мужчинам, но и к женщинам, которые, со своей стороны, совершают то же самое преступление. То, что справедливо в случае одного пола, справедливо и для другого… Число этих людей настолько велико и распространяется на все слои общества, что если бы полиция здесь скрупулёзно выполняла свой долг, прусское государство было бы немедленно вынуждено построить две новые тюрьмы только для того, чтобы разобраться с теми преступлениями против параграфа 175, которые совершаются только в Берлине.”). Несмотря на этот факт и то, что у Бебеля в целом было достаточно противоречивое отношение к геям (Бебель в своей знаменитой книге “Женщина и социализм” назвал гомосексуальность “преступлением против природы”), он был первым политиком такого уровня, который открыто выступил за права секс-меньшинств. Стоит также отметить, что большинство первых значимых активистов, которые поддерживали декриминализацию статей против геев, были в том или ином виде социалистами (см. Карпентера и др.).

Но до Августа Бебеля нам ещё долго идти, сейчас поговорим о вещах более ранних. Данная статья начинается со знаменитой цитаты Карла Маркса, в которой Маркс, как многим кажется, громит геев как таковых (это в корне неверно, далее поясним, почему). Отдельные коммунисты почему-то считают Маркса главным специалистом в области гомосексуальности и геев. Маркс был выдающимся философом, социологом и экономистом, но при этом он не имел никакого отношения к теме гомосексуальности и особо в ней ничего не понимал. Также нужно брать в расчёт и время с обществом, в которых он жил. Повторимся – Маркс не был ни психологом, ни биологом, а лишь основывал свои суждения на тогдашних данных науки и учёных. Скажем так: Маркс, как житель середины 19-го века, возможно, верил в эффективность лечения различных заболеваний методом кровопускания. Это значит, что мы в 21 веке, основываясь на мнении Маркса, должны использовать кровопускание? Навряд ли.

Разобравшись с этим вопросом, вернёмся непосредственно к нашей теме. Одним из самых громких коммунистических восстаний в истории стала Парижская коммуна. Мы не будем заострять на ней внимание – преследования гомосексуалов прекратились во Франции ещё в 1791 году – году Великой Французской буржуазной революции. Революция провозгласила свободу, равенство и братство для всех жителей Франции, и для секс-меньшинств в том числе. Поэтому коммунистам в 1871 ситуацию с уравнением геев и гетеросексуалов можно было не включать в повестку – она была уже решена.

Вторым, скажем откровенно, куда более успешным примером коммунистической революции можно считать Великий Октябрь. Если Французская революция освободила людей во многом номинально (класс буржуазии заменил феодальное сословие), то Октябрьская революция провозгласила истинную и всеобъемлющую свободу для широких слоёв населения. Де-факто преследования гомосексуалов в России прекратились в 1917 году, де-юре – в 1922 году с принятием нового УК РСФСР (в нём гомосексуальность была вычеркнута из перечня преступлений). Новоиспечённые советские медики и психиатры активно сотрудничали с западными коллегами. Так, выдающийся советский врач, один из отцов-основателей советской медицины Семашко вёл активные переговоры с немецким Институтом сексуальных наук имени Хиршфельда (открытого гея и одного из первых психологов, который начал активно выступать за права геев). Однако для объективности стоит отметить, что гомосексуальность всё-таки использовалась в первые годы советской власти как оружие политических репрессий (см. дело Палладия), но дела эти были крайне редки. Столь резкий шаг со стороны большевистского правительства можно объяснить тремя причинами, и первая из них – это разрыв с царскими устоями. Царское правительство было крайне лицемерно в данном (и не только в данном) вопросе. Если обычным жителям РИ того времени за “мужеложество” полагалось уголовное наказание, то для представителей высшего класса, как бывает зачастую, на это закрывались глаза (граф Уваров, автор идеи «Православие, самодержавие, народность» и убийца Распутина, князь Юсупов, были «нетрадиционной ориентации»). Большевики же дали равные права широким слоям населения и отменили это позорное преследование. Вторая причина – активная секуляризация и антирелигиозная политика. Ни для кого не секрет, что церковь считает гомосексуальность страшным грехом. Объявляя геев нормальными людьми, большевики били по опорам церкви и её средневековым догматам. Третья причина – прогрессивные взгляды и упор на науку, а не религию. Большевики, будучи материалистами, в своих шагах руководствовались науками, объясняющими гомосексуальность (биология, зарождающаяся психология), а не запылившимися церковными скрижалями. Интересным является факт, что в БСЭ 1930 года капиталистические страны называются лицемерными за преследование гомосексуалов (“В связи с указанными особенностями психики гомосексуалистов понятными становятся те коллизии, в которые они попадают в разных жизненных столкновениях... За границей, да и в дореволюционной России, эти нарушения общепринятых правил поведения преследовались специальными «законами о нравственности». Помимо того, что это законодательство, направленное против биологического отклонения, является абсурдом само по себе и не даёт реальных плодов, оно действует крайне вредно на психику гомосексуалистов. До сих пор в передовых капиталистических странах далеко ещё не закончена борьба в пользу отмены этих лицемерных установлений”).

Положение геев резко ухудшилось после прихода к власти Сталина и его окружения. В 1933 году начались массовые облавы на геев, а 16 декабря 1933 года Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило проект Ягоды (который в записках докладывал Сталину об облавах и призывал к началу репрессий против гомосексуалов). С этого момента и до самого распада в 1991 году геев в СССР ждало уголовное преследование. Все достижения прогрессивного Октября пали под натиском сталинской власти. Объяснить введения преследования можно тремя вещами. Первое – это стремление сталинской власти уничтожить любую низовую самоорганизацию (известны кружки геев Ленинграда). Второе – новая политическая статья. Сталин вернулся к опыту использования гомосексуальности как предмета политического гонения. Третье – именно при Сталине началось переписывание марксизма в угоду текущей политической обстановке, ядовитыми плодами которого пользуются современные сталинисты. Именно тогда при помощи марксизма пытались объяснить каждый вздох, каждое дуновение ветра. Биология и психология начали задвигаться на второй план, на их место пришли извращённый диамат и курсы «научного коммунизма». После смерти Сталина система репрессий слегка смягчилась, и, как известно, обрела другие формы. Про известные психбольницы при Брежневе даже рассказывать нет смысла. Психиатрия из практики, которая должна была помогать людям бороться с их болезнями, превратилась в очередное отделение МВД СССР. Интересной тут является статья доктора Свядоща А.М. из книги “Женская сексопатология”. Профессор в статье “Лечение гомосексуализма” рассуждает о способах предотвращения и лечения “патологии гомосексуализма”. Иронично, что доктор в книге рассуждает о том, как можно помочь геям избавиться от этой “проблемы”, хотя по сути эта статья есть сборник преступлений против человека и его природы. Эта статья ярко иллюстрирует загнивание Советского Союза, умирания в тисках бюрократии всех достижений революции [47].

Борьба за права угнетённых: урок большевизма

Обсудив основные направления аргументации, которые использует современная наука в своей борьбе против мракобесия, которое в ряде стран и по сию пору транслируется государственными и частными СМИ, важно оговорить один очень важный момент.

Задача марксиста состоит не в том, чтобы потакать сиюминутным заблуждениям масс, а в том, чтобы всеми доступными способами продвигать прогрессивные взгляды, которые в общем и целом сводятся к организованной борьбе всех угнетённых под руководством пролетариата за построение социализма. В этой борьбе рабочий класс должен искать возможности организации против правящего класса всякого демократического движения, многие из которых часто используются для раскола самого пролетариата по признакам рассового, религиозного, сексаульного, полового и возрастного различия.

Как этот вопрос ставили большевики? Ленин дал по этому поводу конкретный ответ в своей книге “Что делать?”:

“Верно ли это, что экономическая борьба есть вообще “наиболее широко применимое средство” для вовлечения массы в политическую борьбу? Совершенно неверно. Нисколько не менее “широко применимым” средством такого “вовлечения” являются все и всяческие проявления полицейского гнета и самодержавного бесчинства, а отнюдь не такие только проявления, которые связаны с экономической борьбой. Земские начальники и телесное наказание крестьян, взяточничество чиновников и обращение полиции с городским “простонародьем”, борьба с голодающими и травля народного стремления к свету и знанию, выколачивание податей и преследование сектантов, муштровка солдат и солдатское обращение со студентами и либеральной интеллигенцией, — почему все эти и тысячи других подобных проявлений гнета, непосредственно не связанных с “экономической” борьбой, представляют из себя вообще менее “широко применимые” средства и поводы политической агитации, вовлечения массы в политическую борьбу? Как раз напротив: в общей сумме тех жизненных случаев, когда рабочий страдает (за себя или за близких ему людей) от бесправия, произвола и насилия, — лишь небольшое меньшинство составляет, несомненно, случаи полицейского гнета именно в профессиональной борьбе. К чему же заранее суживать размах политической агитации, объявляя “наиболее широко применимым” лишь одно из средств, наряду с которыми для социал-демократа должны стоять другие, вообще говоря, не менее “широко применимые”?”

“ Эти всесторонние политические обличения представляют из себя необходимое и основное условие воспитания революционной активности масс.Почему русский рабочий мало еще проявляет свою революционную активность по поводу зверского обращения полиции с народом, по поводу травли сектантов, битья крестьян, по поводу безобразий цензуры, истязаний солдат, травли самых невинных культурных начинаний и т. п.? Не потому ли, что его не “наталкивает” на это “экономическая борьба”, что ему мало “сулит” это “осязательных результатов”, мало дает “положительного”? Нет, подобное мнение есть, повторяем, не что иное, как попытка свалить с больной головы на здоровую, свалить свое собственное филистерство (бернштейнианство тож) на рабочую массу. Мы должны винить себя, свою отсталость от движения масс, что мы не сумели еще организовать достаточно широких, ярких, быстрых обличении всех этих гнусностей. Сделай мы это (а мы должны сделать и можем сделать это), — и самый серый рабочий поймет или почувствует, что над студентом и сектантом, мужиком и писателем ругается и бесчинствует та самая темная сила, которая так гнетет и давит его на каждом шагу его жизни, а, почувствовав это, он захочет, неудержимо захочет отозваться и сам, он сумеет тогда — сегодня устроить кошачий концерт цензорам, завтра демонстрировать пред домом усмирившего крестьянский бунт губернатора, послезавтра проучить тех жандармов в рясе, что делают работу святой инквизиции, и т. д. Мы еще очень мало, почти ничего не сделали для того, чтобы бросать в рабочие массы всесторонние и свежие обличения”

Обратимся здесь к примеру, который, на первый взгляд, вызывает недоумение, а именно борьба большевиков за привлечение к делу социализма участников… религиозных сект.

Именно в описанном в “Что делать?” духе поддержки всех угнетённых Ленин в 1903 году предложил издавать специальное периодическое издание для членов религиозных сект (которых в России насчитывалось более 10 миллионов). Вот резолюция, которую он внёс на Втором съезде:

ПРОЕКТ РЕЗОЛЮЦИИ ОБ ИЗДАНИИ ОРГАНА ДЛЯ СЕКТАНТОВ

Принимая во внимание, что сектантское движение в России является во многих его проявлениях одним из демократических течений в России, II съезд обращает внимание всех членов партии на работу среди сектантства в целях привлечения его к социал-демократии. В виде опыта съезд разрешает тов. В. Бонч-Бруевичу издавать, под контролем редакции ЦО, популярную газетку «Среди сектантов» и поручает ЦК и редакции ЦО принять необходимые меры к осуществлению этого издания и его успеху и к определению всех условий его правильного функционирования.

Написано 10 (23) августа 1903 г.

(ПСС Ленина т. 7. ст. 310)

Соответственно, была запущена газета под названием «Рассвет» («Заря»), адресованная членам религиозных сект. Первый номер вышел в январе 1904 года и продолжал выходить — всего девять номеров — до сентября того же года. Работа среди религиозных сект имела большое политическое значение. Достаточно прочитать автобиографию Троцкого, чтобы увидеть, как рабочие районы кишели религиозными сектами, противостоящими Православной церкви. В целом, это противостояние имело прямые политические последствия.

Правда, работа эта не принесла быстрых успехов, каких так часто ждут от разных представителей рабочего класса наши отечественные марксисты-диванисты, которые так упорно предпочитают замалчивать вопрос о сексуальном угнетении до тех пор, пока им не открывается возможность поругаться на эту тему в комментариях.

Несмотря на отсутствие быстрого результата, Ленин не терял уверенности в важности такой работы:

К сожалению, я не очень многое могу сказать в защиту «Рассвета». До сих пор этот опыт действительно приходится признать не совсем удавшимся. Бонч-Бруевич - литератор неопытный и мог рассчитывать на помощь других литераторов в партии. Помощи этой он не встретил, и при таких условиях возлагать всю ответственность за неудачу на него одного несправедливо. Пока прошло всего лишь пять месяцев со времени начала издания. Возможно, что орган еще сможет стать на ноги, особенно, если к нему придут на помощь другие литераторы. Кое-что все-таки сделано: связи среди сектантов расширяются и в Америке и в России. Кроме того, следует заметить, что в денежном отношении это издание не ложится на плечи партии, так как «Рассвет» издается на отдельные средства. Считаю закрытие «Рассвета» преждевременным и предлагаю продолжать опыт.

(ПСС Ленина. т. 8 ст. 441)

Нет необходимости утверждать, что загнанные в подполье силой государственного принуждения и безнаказанным хулиганством фашистов представители секс-меньшинств по совокупности своих требований стоят куда ближе к политической программе современного социализма, чем религиозные сектанты. Вопрос равного медицинского обеспечения, вопрос брака, вопрос дискриминации на рабочем месте, право на жильё и защиту молодых парней и девушек, ставших жертвами навязанных родителям ксенофобных взглядов и т.д. – каждый из этих вопросов напрямую связан с вопросом о свержении класса капиталистов, использующего дискриминацию в интересах раскола общества по любому направлению, кроме самого главного – классового раскола, затуманивание которого составляет суть всякой навязываемой капиталистическими СМИ ксенофобии.

Секс-меньшинства и единство рабочего класса

Теперь вернёмся к западным левым. Как было сказано в начале, Август Бебель был первым политиком такого масштаба, который высказался открыто в поддержку гей-сообщества. На фоне отмены преследования гомосексуалов в новой Советской России и налаживания связей с Институтом сексуальных наук имени Хиршфельда западные левые также начинают лояльнее относиться к геям. В 1928 году один из самых известных писателей-социалистов первой половины 20-го века Курт Хиллер выступает с речью в защиту прав геев [48]. Я считаю необходимым привести здесь достаточно объёмную цитату Хиллера, так как ещё остались среди нас товарищи, которые считают, что гомосексуальность есть порождение бед капитализма (проституции, нищеты и так далее):

Совсем недавно всемирно известный представитель европейских левых Анри Барбюс продемонстрировал свои знания и умственную мощь, что не может не радовать, когда он ответил в ответ на циркулярный запрос о гомосексуализме (в парижском журнале "Les Marges" от 15 марта 1926 года): “Я считаю, что это отклонение от естественного инстинкта, как и многие другие извращения, является признаком глубокого социального и морального упадка определённого сектора современного общества. Во все эпохи декаданс проявлялся в чрезмерной утончённости и аномалиях чувств и эмоций.” Следует ответить месье Барбюсу, что эта предполагаемая “чрезмерная утончённость”, о которой он говорит, некритично повторяя популярное заблуждение, всегда проявлялась в равной степени как во времена расового подъёма, так и во времена упадка; что, например, любовь между мужчиной и молодёжью была не более исключена из героического и золотого веков Древней Греции, чем из самого прославленного периода исламской культуры, или из эпохи Микеланджело; и что марксист выставляет себя дураком, когда он пытается связать гомосексуальность современности с классовой борьбой, указывая на неё как на симптом «морального упадка определённого сектора общества», а именно буржуазного сектора: как будто однополая любовь не встречается среди пролетариев всех мастей – среди рабочих, крестьян, служащих, мелких людей всех профессий – в той же степени, что и среди имущих классов.

Для анализа отношения западных (да и восточных, в данном вопросе это не играет существенной роли) коммунистов к гомосексуализму (и, в сущности, к любому другому вопросу) нужно прояснить один важный аспект – сталинский Коминтерн утратил любую способность к демократическому принятию решений; де-факто все секции Коминтерна выполняли генеральную линию ВКП(б) СССР, не имея возможности выражать своё мнение. В свете этого неудивителен тот факт, что после изменения отношения к геям в СССР оно поменялось и в официальных компартиях, подконтрольных Коминтерну. Положение геев в странах так называемого Восточного блока здесь рассматриваться не будет, так как, во-первых, они в основной массе полностью копировали советское отношение к гомосексуализму, а во-вторых, в отдельных случаях (ГДР, Югославия) положение геев значительно менялось во времени (для разбора этих изменений нужен будет отдельный материал).

Однако, несмотря на почти полное господство сталинистских движений по всей Европе, оставались и независимые марксистские движения и партии, которые относились к гомосексуалам гораздо более лояльно. Пражская весна и Красный Май ‘68 на конкретных примерах убедили огромное количество критических марксистов в том, что Советский Союз окончательно захлебнулся в болоте бюрократии и свернул любую поддержку низовых независимых левых движений, делая упор на союз с лояльными к нему капстранами (например, голлистской Францией). Именно с этого момента большинство “старых” компартий начинают курс на сворачивание радикально-революционной повестки на более мягкую реформистскую. Однако марксистские гей-активисты никогда не теряли связь с рабочим движением. Знаменитым стало объединение «Лесбиянки и геи в поддержку шахтёров», которое активнейшим образом выступало в защиту прав интересов рабочих-шахтёров во время забастовки 1984-1985 гг. в Англии. Одним из инициаторов легендарного марша на Вашингтон за рабочие места и свободу стал открытый гей, коммунист Байард Растин. В разных формах рабочее движение по всему миру поддерживали такие выдающиеся люди из секс-меньшинств, как Андре Жид, Георгий Чичерин, Пьер Пазолини, Фрида Кало, Марк Эштон, Карл Хаймзот, Оскар Уальд и другие.

Закончив вопрос с историей, нам необходимо затронуть ещё одну важную тему – увод секс-меньшинств от реальной борьбы. Мы сейчас не будем критиковать общедемократическое, либеральное движение за права секс-меньшинств (вся критика сводится к одному – мелкобуржуазный уклон). Как было указано выше, события 1968 года крайне дорого обошлись всему мировому марксистскому движению. После этого началась огромная кампания по отводу широких рабочих масс от реальной, классовой борьбы. Здесь нам видится несколько причин. Первая причина – вывоз производства в страны «третьего мира». Империализм и неоколониальная политика позволили мировым капиталистическим гегемонам (в первую очередь США, Великобритании и Франции) вывозить тяжёлую промышленность в отсталые страны Африки, Азии и Южной Америки. Не будем лукавить, что значительная часть коммунистического электората – это низшие слои рабочего класса; они не появляются из ниоткуда, система капитализма вычёркивает их из списка людей, достойных нормальной жизни. Ввиду отсутствия тяжёлой низкооплачиваемой работы рабочие передовых капстран начинают отходить от марксистских идей ввиду их, по их мнению, неактуальности в данный момент. Вторая причина – кризис СССР и всего соцблока, о котором мы уже говорили ранее. Третья причина, которая, по сути является продолжением второй, – слабость ведущих коммунистических партий, о чём сегодня тоже шла речь. Ну и четвёртая причина – это удобность такой борьбы с точки зрения буржуазии. Реформизм крайне удобен для элит, так как он убивает сразу двух зайцев – он физически не может в корне изменить, пошатнуть их правящее экономическое и политическое положение в обществе, и в то же время он активно создаёт иллюзию борьбы за свои и общие права. “Да, мы должны выступать против евролевацкой пропаганды!” – выкрикнет красно-коричневый коммунист из стран СНГ. Но он не понимает, что он стал ровно таким же одурманенным левым активистом, каких на западе крайне много. Однако если на западе активисты обведены вокруг пальца путём создания искусственной борьбы против абстрактной гомофобии, оторванной от её капиталистических корней, то на постсоветском пространстве они будут накачаны гомофобной пропагандой. Они не понимают, что гомофобия, сексизм, расизм и прочие отличные качества людей есть не что иное как средство разделить, уничтожить единый рабочий фронт. Мы, как коммунисты, обязаны под крылом нашей рабочей партии (которая, на секунду, является авангардом рабочего класса) укрыть, защитить все униженные и загнанные в подполье слои рабочего класса. Пролетариат неоднороден, и хотя это не является аргументом в пользу того, что геи, женщины или мигранты сами по себе являются оплотом коммунистической партии и что их проблемы стоят выше проблем общекапиталистического угнетения рабочих, эти слои и группы являются неотъемлемой частью борьбы за наши трудовые права. Если мы выкинем всех их из нашего фронта, скажем, что их проблемы не важны, то в коммунистической партии останется только процентов 20-30% стереотипных белых цисгендерных гетеросексуалов-коммунистов.

Напоследок хочется сказать, что сила рабочего движения есть его единство в борьбе. Мы, как коммунисты, не имеем никакого морального права осуждать и, даже скажу больше, игнорировать проблемы меньшинств, национального и женского вопросов. Закончим нашу статью цитатой команданте Че, который в одно предложение уместил весь посыл нашей статьи:

«Если у вас начинается дрожь негодования при каждой несправедливости, то вы мой товарищ.»

P.S. В заключение держите ещё пищи для размышлений. Гарри Уайт, британский марксист, живший в СССР, был открытым геем, и его партнёра посадили после принятия позорной 121 статьи УК РСФСР. В ответ на это Уайт написал лично Сталину письмо с вопросом “Может ли гей быть коммунистом?”. От Сталина ответа не последовало, однако опыт последующих 90 лет показал, что вполне может.

Ссылочный материал

[1] - Повесть Петеисе III / Пер. М. А. Коростовцева — М.: «Художественная литература», 1978. — С. 259 (27 - Херефхаер, являющийся в Тенхет-Джате,я не мужеловствовал!)
[2] - Геродот. История, Книга Первая. КЛИО (135. …”Персы предаются всевозможным наслаждениям и удовольствиям по мере знакомства с ними. Так, они заимствовали от эллинов любовное общение с мальчиками.” ...)

[3] - Мастерc У., Джонсон В., Колодни Р. Основы сексологии. Пер. с англ. — М.: Мир, 1998. — 692 с

[4] - https://www.newadvent.org/summa/3154.htm#article11

[5] - Али-заде А. А. Ливата // Исламский энциклопедический словарь. — М. : Ансар, 2007. — С. 417

[6] - http://www.atheism.ru/science/science.phtml?id=298

[7] - https://www.apa.org/pi/lgbt/resources/parenting-full.pdf

[8] - https://journals.lww.com/jrnldbp/Abstract/2016/04000/Same_Sex_and_Different_Sex_Parent_Households_and.1.aspx

[9] - https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC3000058/

[10] - https://read.dukeupress.edu/demography/article/58/2/393/168481/Academic-Achievement-of-Children-in-Same-and

[11] - https://www.zeit.de/wirtschaft/2017-08/arbeitsmarkt-schwule-studenlohn

[12] - https://onlinelibrary.wiley.com/doi/epdf/10.1002/ajp.1051

[13] - https://people.uleth.ca/~paul.vasey/PLV/Jap_Mac_Research.html

[14] - https://journals.plos.org/plosone/article?id=10.1371/journal.pone.0154185

[15] - https://www.researchgate.net/publication/245675788_Biological_Exuberance_Animal_Homosexuality_and_Natural_Diversity

[16] - https://www.mapress.com/zootaxa/2013/f/zt03703p011.pdf

[17] - Головин С.Ю. Словарь практического психолога. — Минск: Харвест, 1998. — 800 с.

[18] - https://www.mpg.de/13871347/sex-for-cooperation

[19] – https://antropogenez.ru/interview/736/

[20] - https://www.apa.org/topics/lgbtq/sexual-orientation-russian.pdf

[21] - https://www.wma.net/policies-post/wma-statement-on-natural-variations-of-human-sexuality/

[22] - https://web.archive.org/web/20180107155046/http://drdoughaldeman.com/doc/Pseudo-Science.pdf

[23] - https://archive.truthwinsout.org/pressrelease/2012/05/25732/

[24] - https://www.researchgate.net/publication/301804636_Editorial_LGBTQ_Psychology_in_a_Globalised_World_Taking_a_stand_against_homophobia_transphobia_and_biphobia_internationally

[25] - https://www.ilga-europe.org/files/uploads/2022/04/Suicidality-LGBT-youth-1.pdf

[26] - https://www.researchgate.net/publication/40446793_Reexamining_Human_Origins_in_Light_of_Ardipithecus_Ramidus[27] - https://elementy.ru/novosti_nauki/431161/Semeynye_otnosheniya_klyuch_k_ponimaniyu_evolyutsii_cheloveka

[28] - https://bio.wikireading.ru/21179

[29] - https://journals.sagepub.com/doi/full/10.1177/1529100616637616

[30] - https://journals.plos.org/plosone/article?id=10.1371/journal.pone.0002282

[31] - https://www.theguardian.com/uk/2004/oct/13/highereducation.research

[32] – https://journals.plos.org/plosone/article?id=10.1371/journal.pone.0021982#s3

[33] – https://www.cambridge.org/core/journals/psychological-medicine/article/abs/genomewide-scan-demonstrates-significant-linkage-for-male-sexual-orientation/864518601436C95563EA670C5F380343#access-block

[34] – https://www.nature.com/articles/s41598-017-15736-4

[35] – https://journals.plos.org/plosone/article?id=10.1371/journal.pone.0263319

[36] –https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC3138231/

[37] – https://old.volgmed.ru/uploads/journals/articles/1648842547-vestnik-2022-1-4123.pdf

[38] –https://www.researchgate.net/publication/21269206_A_Difference_in_Hypothalmic_Structure_Between_Heterosexual_and_Homosexual_Men

[39] – Мастерc У., Джонсон В., Колодни Р. Основы сексологии. – стр 480

[40] - https://vz.ru/news/2011/11/28/542230.html

[41] - https://ru.wikipedia.org/wiki/Отчёты_Кинси#cite_ref-16

[42] - https://news.gallup.com/poll/329708/lgbt-identification-rises-latest-estimate.aspx

[43] - https://www.likar.info/infekcia/article-66684-pochemu-gei-gruppa-riska-po-spidu/

[44] - https://www.foryoulive.ru/каковы-статистические-данные-по-спид/

[45] – https://ru.wikipedia.org/wiki/Хронология_декриминализации_гомосексуальных_отношений

[46] –«Большая советская энциклопедия», 17-й том, 1-е изд., стр 310

[47] – http://nedug.ru/lib/lit/sex/01nov/sex88/sex.htm

[48] – http://paganpressbooks.com/jpl/HILLER.HTM

[49] – https://ru.wikipedia.org/wiki/Lesbians_and_Gays_Support_the_Miners

Рекомендуемая литература

1) Мастерc У., Джонсон В., Колодни Р. Основы сексологии.( https://www.medbooks.org/index.files/book/Psihologija,_Psihiatrija/034028/Masters_OSNOVY_SEKSOLOGII.pdf - стр 474).

2) Большая статья Ассоциации психологических наук на тему гомосексуальности(США)- https://journals.sagepub.com/doi/full/10.1177/1529100616637616

3) Связь гормонов и сексуальной ориентации - https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC3138231/

4)Статья профессора Херека про отсутствие связи педофилии и гомосексуальности -https://lgbpsychology.org/html/facts_molestation.html

5) Выступление Августа Бебеля в защиту прав геев - http://paganpressbooks.com/jpl/BEBEL.HTM

6)Речь Курта Хиллера на Втором Международном конгрессе за сексуальную реформу от имени Угнетенной Разновидности Человечества -

http://paganpressbooks.com/jpl/HILLER.HTM

7) Дэн Хили. Гомосексуальное влечение в революционной России: регулирование сексуально-гендерного диссидентства = Homosexual Desire in Revolutionary Russia: The Regulation of Sexual and Gender Dissent / науч. ред. Л. В. Бессмертных, Ю. А. Михайлов, пер. с англ. Т .Ю. Логачева, В. И. Новиков. — Москва: НИЦ «Ладомир», 2008. — 624 с. — (Русская потаенная литература).

8)Письмо Гарри Уайта к Сталину https://levoradikal.ru/archives/10176