Интерес к этой организации периодически возникает, потому несмотря на то, что по факту она уже ушла в историю, она считается как одна из наиболее влиятельных революционных организаций в своей стране в ту эпоху. Особенно примечательно, что раз это партия принадлежала к международной организации, которая именуется ныне “Воссоединенный Четвертый Интернационал”, то она вроде бы должна считаться троцкистской. В итоге мы получаем, если брать набор формальных признаков - троцкистская организацию, которая была представлена в правительстве целого государства.

Прежде чем подойти к анализу этого интересного явления, нам придется сделать краткий экскурс в место действия, поскольку зачастую о Шри-Ланке мы знаем что это замечательная курортная страна, знаем что там были протесты, а вот про то, что Цейлон, о которым мы знаем как по Цейлонскому чаю это и есть Шри-Ланка знают уже гораздо меньше людей.

Итак, Шри Ланка. Шри-Ланка (до 1972 года Цейлон) — остров у южной оконечности Индии, который момент основания в 1935 году LSSP, которая к слову является и ныне одной из самых старых партий страны был обыкновенной аграрной колонией британской империи.

Как часто бывает в таких случаях, Шри Ланка практически не имела крупной промышленности в городах и следовательно не имела устойчивого рабочего класса. И нечего удивляться тому, что как и в других странах Азии коммунистическая организация зародилась как молодая по возрасту организация детей чиновников колониальной администрации, которые имели возможность отправить детей на учебу в метрополию, где дети уже на первом курсе быстро связывались “плохой кампанией”, которая объясняла им как на самом деле устроен мир. Благо во Франции и Британии никогда не было проблем с такими компаниями.

С самого начала LSSP образовалась как организация антиколониальной борьбы, которая выступала за освобождение Цейлона от колониального господства. Для колониального мира 1930-х годов такая позиция была редкостью, поскольку большинство национальных движений опирались прежде всего на местную буржуазию, но лидеры LSSP к тому моменту уже усвоили идею о том, что колониальная буржуазия по сути всегда будет выполнять роль прокладки между империализмом и собственным народом, а потому единственно возможным способом освобождения Родины LSSP видела именно социалистическую революцию. Это позиция которую Коминтерн пропагандировал на своих первых 4 конгрессах, и которая позже получила клеймо “троцкистской теории перманентной революции”

Свой стартовый авторитет организация приобрела уже в ходе кампании помощи населению во время тяжёлой малярийной эпидемии 1934–1935 годов. Именно тогда сформировалась одна из сильнейших сторон LSSP: её социализм был связан с конкретными проблемами бедности, безработицы, низких зарплат и колониальной эксплуатации. Благодаря этому партия постепенно завоёвывала влияние среди рабочих портов, транспорта, плантаций и городских предприятий.

К концу 1930-х годов руководство LSSP внимательно следило за международными событиями и пришло к выводу, что политика Коминтерна после прихода Сталина к власти ведёт рабочее движение в тупик. Особенно резко самасамаджисты критиковали тактику Народного фронта, предполагающую союзы коммунистических партий с либеральной и национальной буржуазией. По их мнению, такие союзы подчиняли рабочий класс интересам других классов и мешали ему проводить собственную независимую политику и надо сказать, что для столь молодой и неопытной организации этот вывод является на удивление точным. В это время главным критиком политики Коминтерна выступал Троцкий, взгляды которого быстро распространились среди руководства партии. Шаг за шагом партия сблизилась с Четвёртым интернационалом и стала одной из важнейших троцкистских организаций за пределами Европы.

Так что, к началу Второй мировой войны LSSP уже превратилась в заметную политическую силу и в отличии от многих других организаций подходила к войне с принципиально интернационалистских позиций. Для её руководства конфликт между Британией и Германией не отменял того факта, что Цейлон оставался колонией, а значит местные рабочие не должны были поддерживать британскую империю только потому, что та воевала против Гитлера. Именно эта позиция вскоре быстро привела партию к столкновению с колониальными властями и обвинениям в работе на Гитлера.

Вторая мировая война

Самасамаджисты (члены LSSP) исходили из того, что для жителей Цейлона война не перестала быть империалистической только потому, что Британия воевала против Германии. При этом партия не поддерживала ни Гитлера, ни Японию, настаивая на независимой борьбе колониальных народов против всех империалистических держав. Такая позиция быстро привела к репрессиям. Власти запретили партию, арестовали её лидеров и вынудили многих активистов уйти в подполье.

Несмотря на запрет, LSSP не была разгромлена. Часть руководителей после знаменитого побега из тюрьмы продолжила работу в Индии, где вместе с единомышленниками участвовала в создании большевистско-ленинской партии Индии, Цейлона и Бирмы. Даже в военные годы партия сохранила свои кадры и связь с международным троцкистским движением. К моменту окончания войны самасамаджисты обладали важным преимуществом: в отличие от многих других политиков они могли показать, что не приспосабливались ни к колониальной администрации, ни к настроениям момента.

Послевоенные годы стали временем стремительного роста влияния партии. LSSP активно участвовала в профсоюзной борьбе и постепенно превращалась в главную силу рабочего движения острова. На выборах 1947 года троцкисты получили серьёзное представительство в парламенте и фактически стали крупнейшей оппозиционной силой. В отличие от националистических партий они утверждали, что формальной независимости недостаточно, если власть остаётся в руках местной буржуазии и сохраняется экономическая зависимость от бывшей метрополии. Именно поэтому самасамаджисты критиковали модель независимости, которую Цейлон получил в подарок от правительства британских лейбористов в 1948 году.

В конце 1940-х и начале 1950-х годов партия оказалась на пике своего авторитета. Она сохраняла репутацию самой последовательной антиимпериалистической, рабочей организаций страны. Однако именно в этот период начали проявляться первые признаки будущих проблем. После нескольких тяжёлых поражений рабочего движения руководство всё чаще искало пути расширения влияния через парламентскую политику и сотрудничество с другими антиправительственными силами. Пока эти тенденции ещё не определяли курс партии, но уже закладывали основу для будущих споров о стратегии и главным образом об отношении к буржуазным националистическим партиям.

Переломный 1953 год

Государственный аппарат, крупный капитал и внешнеполитический курс остались в руках той же пробританской элиты, объединившейся вокруг Объединённой национальной партии (UNP). На выборах 1952 года именно UNP вновь удержала власть. Для руководства LSSP это стало серьёзным разочарованием. Несмотря на многолетнюю работу в профсоюзах, широкую известность лидеров и репутацию наиболее последовательной антиимпериалистической партии, самостоятельно прийти к власти она была ещё не способна. Возникал закономерный вопрос: почему рабочее движение растёт, а политическая власть по-прежнему остаётся у буржуазии?

Почти сразу после выборов новое правительство столкнулось с тяжёлым экономическим кризисом. Во время Корейской войны мировой спрос на цейлонский каучук был высоким, благодаря чему государство могло финансировать социальные расходы. Но после окончания войны цены на каучук резко упали, доходы бюджета сократились, и правительство решило переложить последствия кризиса на население. Под удар попали именно беднейшие слои общества. Сначала сократили выдачу риса по льготным ценам, затем почти втрое повысили налоги на производство риса. Одновременно выросли железнодорожные тарифы, подорожали почтовые услуги, отменили бесплатное школьное питание. Для миллионов семей это означало резкое падение уровня жизни буквально за несколько недель.

Для понимания дальнейших событий важно помнить одну особенность Цейлона. Рис был не просто одним из продуктов питания, а основой ежедневного рациона большинства населения. Повышение его цены воспринималось примерно так же, как если бы сегодня в России государство за один день увеличило стоимость хлеба или коммунальных услуг сразу в несколько раз. Поэтому недовольство быстро вышло далеко за пределы организованного рабочего движения. Возмущение охватило рабочих, служащих, мелких торговцев, крестьян, безработных — практически все бедные слои общества. Экономический протест начинал превращаться в общенациональный политический кризис.

LSSP увидела в происходящем возможность объединить разрозненные выступления в единое массовое движение. Вместе с прососетской Коммунистической партией, профсоюзами и рядом других левых организаций она начала подготовку общенациональной акции протеста. При этом руководство партии рассчитывало не только добиться отмены повышения цен. Внутри LSSP всё сильнее укреплялась мысль, что кризис способен подорвать позиции правительства UNP и изменить всю политическую ситуацию в стране. Однако уже здесь проявилось первое важное противоречие. Вместо того чтобы обсуждать вопрос о создании органов власти самих рабочих и бедноты, руководство партии всё больше рассматривало кризис прежде всего как средство свержения конкретного правительства.

12 августа 1953 года по всей стране начался знаменитый хартал — форма всеобщей политической забастовки, сопровождавшаяся массовыми демонстрациями, перекрытием дорог, остановкой транспорта и прекращением работы предприятий. То есть это комплексная протестная тактика.  Значительная часть экономики Цейлона оказалась парализована. Во многих районах государственные органы фактически перестали нормально функционировать. Власти были вынуждены привлечь армию и тогда в ходе столкновений появились погибшие и раненые. Правительство оказалось настолько потрясено масштабами выступлений, что вскоре премьер-министр Дадли Сенанаяке ушёл в отставку. Для LSSP это стало крупнейшей политической победой за всю её историю.

Однако именно после этой победы возник вопрос, на который руководство партии так и не смогло дать последовательного ответа. Хартал показал, что рабочий класс способен остановить страну и вывести на улицы огромные массы населения. Но что делать дальше? Следовало ли создавать постоянные комитеты действия, превращая стихийное движение в органы будущей рабочей власти? Следовало ли ставить вопрос о борьбе за власть рабочего класса? Или главной задачей было добиться смены правительства в рамках существующей парламентской системы? Именно вокруг ответа на этот вопрос впоследствии и начался постепенный пересмотр стратегии LSSP.

Парадокс заключался в том, что партия, которая ещё в конце 1930-х годов резко критиковала Коминтерн за союзы с буржуазией и требовала полной политической самостоятельности рабочего класса, после хартала стала всё чаще смотреть на ситуацию через призму парламентской политики. Руководство пришло к выводу, что массы ещё не готовы поддержать социалистическую революцию, а значит первоочередной задачей становится объединение всех антиправительственных сил против UNP. В тот момент это казалось лишь временным тактическим манёвром. Но именно с этой оценки обстановки начался тот путь, который спустя одиннадцать лет приведёт LSSP к вступлению в буржуазное правительство.

Раскол 1953 года

Руководство партии во главе с Н. М. Перерой считало необходимым постепенно наращивать влияние через профсоюзы, парламент и массовые организации. Часть руководителей опасалась, что подобная линия всё сильнее превращает парламентскую деятельность из инструмента партии в её главную сферу существования.

НА этом фоне началась внутрипартийная дискуссия. Обе стороны публиковали свои документы во внутренних бюллетенях, представители разных позиций объезжали местные организации, убеждая членов партии поддержать собственные предложения. Для LSSP это считалось принципиальным вопросом. Руководство подчёркивало, что подобные споры должны решаться не кулуарно, а через обсуждение всей партией. Сам факт столь свободной дискуссии показывал, что партия ещё сохраняла демократические традиции, унаследованные от своего революционного периода.

Окончательное решение принималось на партийной конференции в октябре 1953 года. Большинство поддержало действующее руководство, однако меньшинство во главе с Уильямом Силвой отказалось признать принятое решение и вышло из партии. Для LSSP это оказался чувствительный удар. По различным оценкам, партия потеряла примерно треть своего состава. Особенно болезненными были потери в отдельных профсоюзах и районных организациях, где влияние сторонников меньшинства было достаточно сильным.

Несмотря на масштаб раскола, он не привёл к немедленному ослаблению партии. Уже в течение следующего года LSSP сумела восстановить численность и вновь занять ведущие позиции в рабочем движении. Именно поэтому раскол 1953 года часто остаётся в тени более поздних событий. Если смотреть только на внешние результаты, может показаться, что партия благополучно пережила кризис и двинулась дальше практически без последствий.

Однако с исторической точки зрения значение этого раскола заключается в другом. После хартала внутри LSSP так и не возникло единого понимания того, каким должен быть следующий этап борьбы. Следовало ли использовать массовый подъём для подготовки новой волны внепарламентского давления и создания более устойчивых органов рабочего движения? Или основной акцент необходимо было переносить на парламентскую борьбу, профсоюзную работу и постепенное расширение политического влияния? Эти вопросы не получили окончательного ответа.

Раскол 1953 года стал первым симптомом более глубокого процесса. Партия ещё оставалась революционной по своей программе и сохраняла тесную связь с рабочим движением. Однако после хартала её руководство всё чаще сталкивалось с необходимостью выбирать между логикой революцией и реформизмом. В 1953 году этот выбор ещё не был сделан окончательно.

Национальный вопрос

Одновременно менялась и политическая обстановка в стране. После хартала авторитет правящей UNP оказался серьёзно подорван. Всё больше жителей острова переставали верить, что именно эта партия способна решить социальные проблемы страны. Однако недовольство далеко не всегда переходило к социалистам. Значительная часть населения искала альтернативу не капитализму как системе, а лишь конкретному правительству. В подобных условиях неизбежно возникал вопрос: кто станет главным выразителем этого недовольства?

Ответ появился довольно быстро. Ещё 1951 году бывший министр правительства UNP Соломон Бандаранаике создал Партию свободы Шри-Ланки (SLFP). Если UNP представляла интересы англоязычной городской буржуазии, тесно связанной с Великобританией, то новая партия обращалась к совершенно другой аудитории. Она обещала защищать интересы сельского населения, мелких собственников, буддийского духовенства, национального предпринимательства и выступала с более независимых от бывшей метрополии позиций. Иными словами, на политическую сцену выходила буржуазная националистическая партия нового типа.

Для LSSP появление SLFP стало серьёзной теоретической проблемой. С одной стороны, марксисты прекрасно понимали, что партия Бандаранаике остаётся буржуазной и не собирается менять основы капиталистического строя. С другой стороны, было очевидно, что именно за ней начинают идти широкие народные массы, разочаровавшиеся в UNP. Возникал вопрос, который ещё не раз будет возникать в истории рабочего движения: если большинство трудящихся поддерживает не революционную, а националистическую партию, как должна вести себя марксистская организация? Бороться против неё как против очередной буржуазной силы? Или искать формы временного взаимодействия, чтобы не оказаться в изоляции?

Параллельно в стране всё большее значение приобретал национальный вопрос. Население Цейлона состояло не только из сингалов, составлявших большинство, но и из тамилов, проживавших главным образом на севере острова и работавших на чайных плантациях. Ещё при британцах английский язык оставался языком администрации и государственной службы. После получения независимости возник закономерный вопрос: какой язык должен стать государственным? Вместо поиска компромисса буржуазные политики всё чаще превращали этот вопрос в средство борьбы за голоса избирателей.

Именно здесь Бандаранаике сделал шаг, который полностью изменил политическую ситуацию. Его партия выдвинула лозунг «Sinhala Only» — «Только сингальский». Предполагалось, что единственным государственным языком станет сингальский, а тамильский фактически потеряет официальный статус. Для миллионов сингалов подобный лозунг выглядел восстановлением исторической справедливости после десятилетий британского господства. Для тамилов же он означал превращение в граждан второго сорта и потерю доступа к значительной части государственных должностей. Таким образом национальный вопрос из проблемы равноправия быстро превратился в инструмент политической мобилизации.

Позиция LSSP в этой ситуации была одной из самых принципиальных за всю её историю. В отличие практически от всех крупных партий острова, самасамаджисты выступили за полное равноправие сингальского и тамильского языков. Они исходили из классического марксистского принципа: рабочий класс нельзя объединить, если одна национальность получает привилегии за счёт другой. Именно тогда один из лидеров партии Колвин де Силва произнёс ставшую знаменитой фразу: «Один язык — две страны. Два языка — одна страна». Позднейшие события гражданской войны во многом подтвердили справедливость этого предупреждения.

Однако именно в этот период начинает проявляться противоречие, которое позднее станет роковым для LSSP. По национальному вопросу партия занимала наиболее последовательную интернационалистскую позицию в стране. Но одновременно руководство всё чаще приходило к выводу, что главным противником остаётся UNP, а значит необходимо искать способы взаимодействия с теми политическими силами, которые способны её победить. Пока речь ещё не шла о коалиции с Бандаранаике. Однако сама постановка вопроса постепенно менялась. Если раньше главным критерием была политическая независимость рабочего класса, то теперь всё чаще звучала другая мысль: прежде всего необходимо добиться поражения правящей буржуазной партии, даже если для этого придётся искать временные соглашения с другой буржуазной силой.

Сотрудничество с новым правительством

Многие меры нового кабинета действительно соответствовали давним требованиям левых. Правительство начало национализацию автобусного транспорта, вывело британские военные базы, установило дипломатические отношения с социалистическими странами. Для руководства LSSP возник непростой вопрос: как должна вести себя революционная партия по отношению к буржуазному правительству, которое проводит часть объективно прогрессивных реформ?

Ответ, который тогда выбрало руководство партии, на первый взгляд выглядел вполне логичным. LSSP отказалась входить в правительство, сохранив организационную самостоятельность, однако объявила о готовности поддерживать те меры кабинета Бандаранаике, которые отвечали интересам трудящихся. Одновременно партия сохраняла за собой право критиковать власть по всем вопросам, где её политика противоречила интересам рабочего класса. Самасамаджисты называли такую линию «отзывчивым сотрудничеством». Предполагалось, что партия сохранит независимость, но при этом не позволит правым силам использовать левую критику для возвращения к власти.

Именно здесь постепенно начинает меняться сам метод политического анализа. До середины 1950-х годов главным вопросом для LSSP было: соответствует ли конкретное решение интересам самостоятельной борьбы рабочего класса? Теперь всё чаще звучал другой вопрос: не приведёт ли слишком жёсткая критика правительства к усилению UNP? Руководство опасалось, что если социалисты будут постоянно атаковать кабинет Бандаранаике, этим воспользуется старая буржуазная партия, которая попытается вернуть себе утраченную власть. Таким образом борьба против реставрации UNP постепенно становилась самостоятельной политической задачей.

Проблема заключался в том, что подобные опасения не были полностью надуманными. UNP действительно сохраняла серьёзное влияние в государственном аппарате, среди крупного капитала и части чиновничества. Многие реформы Бандаранаике встречали ожесточённое сопротивление именно со стороны старой элиты. Поэтому руководство LSSP искренне считало, что в данный момент главным противником остаётся прежняя пробританская буржуазия, а не националистическое правительство. Однако подобная логика постепенно смещала центр тяжести всей политики партии. Вместо того чтобы бороться за собственую альтернативу, социалисты всё чаще начинали рассуждать категориями сохранения существующего кабинета.

Эта перемена особенно заметно проявилась в рабочем движении. После прихода SLFP к власти многие рабочие сами не спешили организовывать крупные забастовки. Они ожидали, что новое правительство выполнит свои обещания и постепенно улучшит их положение. Руководство LSSP в значительной степени разделяло подобные ожидания. Вместо того чтобы использовать высокий уровень организации профсоюзов для дальнейшего наращивания давления снизу, партия всё чаще ограничивалась поддержкой отдельных реформ и ожиданием новых инициатив правительства. Рабочее движение постепенно утрачивало ту наступательность, которую продемонстрировало во время хартала 1953 года.

При этом нельзя сказать, что LSSP отказалась от своих принципов. Наоборот, по ряду вопросов она занимала наиболее последовательную позицию в стране. Именно социалисты продолжали защищать равноправие тамильского языка, выступали против национальной дискриминации и критиковали правительство за уступки сингальскому шовинизму. Но здесь возникало внутреннее противоречие. По одному направлению партия всё жёстче спорила с Бандаранаике, а по другому продолжала считать сохранение его правительства необходимым условием борьбы против UNP. Эти две линии всё труднее сочетались между собой.

Постепенно менялась и роль самой LSSP в политической жизни страны. Если ещё несколько лет назад именно социалисты задавали повестку массового движения, то теперь всё чаще они были вынуждены реагировать на инициативы правительства или его противников. Политическая инициатива незаметно переходила к другим силам. LSSP оставалась крупнейшей рабочей партией страны, сохраняла влияние в профсоюзах и парламенте, однако всё реже сама определяла направление развития событий. Внешне это выглядело как период относительной стабильности. Но под этой внешней стабильностью уже накапливались противоречия, которые очень скоро приведут Цейлон к новому политическому кризису.

Новый политический кризис

К 1959 году политика «отзывчивого сотрудничества» с правительством Бандаранаике зашла в тупик. Правительство проводило национализации, закрывало британские военные базы и использовало антиимпериалистическую риторику, но одновременно ограничивало права тамилов и применяло чрезвычайные меры против забастовок. LSSP не могла полностью поддержать такой кабинет, но и не решалась последовательно бороться за его замену рабочим правительством.

В самой стране тем временем накапливалось недовольство. Рабочие, которые после победы SLFP первоначально ожидали быстрых улучшений, вновь переходили к забастовочной борьбе. В 1958-1959 годах происходили крупные конфликты на предприятиях, среди государственных служащих и в порту Коломбо. Одновременно националистическая политика правительства усиливала противоречия между сингалами и тамилами. Погромы 1958 года показали, что лозунг «только сингальский язык» не объединил страну после колониализма, а приблизил её к национальному расколу. Таким образом кабинет Бандаранаике терял поддержку одновременно с двух сторон: рабочие были разочарованы ограниченностью социальных реформ, а наиболее крайние националисты считали правительство слишком уступчивым.

В сентябре 1959 года Соломон Бандаранаике был смертельно ранен буддийским монахом, связанным с радикальными сингальскими кругами. Его убийство лишило SLFP лидера, который до этого удерживал вместе крайне неоднородный политический блок. В правительственную коалицию входили национальные предприниматели, сельская мелкая буржуазия, буддийское духовенство, чиновники, профсоюзные деятели и политики, использовавшие социалистические лозунги. Все они были объединены борьбой против старой пробританской элиты, но имели различные интересы. После исчезновения Бандаранаике внутренние противоречия стали быстро разрывать правящий лагерь.

Для LSSP этот кризис, казалось, открывал долгожданную возможность. Руководство исходило из того, что обе основные буржуазные партии к этому времени утратили доверие. В то же время LSSP сохраняла сильные профсоюзы, известных парламентских лидеров и репутацию партии, не запятнанной непосредственным участием в управлении страной. Из этой оценки руководство сделало вывод, что перед ним открывается путь к власти.

Однако под властью оно всё больше понимало не революционный переход к рабочему государству, а победу на парламентских выборах. На выборах марта 1960 года партия выдвинула лозунг создания самасамаджистского правительства и выставила кандидатов примерно в ста округах. Для LSSP это был крупнейший избирательный поход за всю её историю. Партия рассчитывала, что рабочие поддержат её благодаря профсоюзной работе, сингальская беднота разочаруется в SLFP, а тамильское население вспомнит её борьбу за языковое равноправие. В руководстве возникло представление, что парламентская система сама может стать механизмом, через который накопленное влияние партии будет преобразовано в государственную власть.

Именно здесь находился первый крупный просчёт. Руководство переоценило степень разложения SLFP и недооценило устойчивость буржуазно-националистического сознания среди сельских масс. Миллионы людей были разочарованы отдельными действиями правительства, но это ещё не означало, что они стали социалистами или готовы перейти к LSSP. Для значительной части крестьянства и городской мелкой буржуазии SLFP оставалась собственной национальной партией, выступавшей против англизированной элиты. Даже кризис руководства не разрушил эту связь. LSSP же имела прочные позиции среди организованных рабочих, но значительно слабее работала в деревне и не создала там сеть, способную конкурировать с националистами.

Результаты выборов оказались для партии тяжёлым ударом. Несмотря на огромные усилия и значительно большее число кандидатов, LSSP получила лишь десять депутатских мест. Она собрала заметное количество голосов, но не стала ведущей парламентской силой. Причём голоса левых оказались разделены между LSSP, Коммунистической партией и организацией Филипа Гунавардены. В нескольких округах они конкурировали друг с другом, позволяя победить представителям буржуазных партий. Руководство увидело в этом доказательство того, что самостоятельное выступление LSSP ведёт не к рабочей власти, а к распылению антиправительственных голосов.

На этом этапе были возможны два противоположных вывода. Первый состоял в том, что партия неправильно поняла характер кризиса. Следовало признать, что парламентские выборы не заменяют организации рабочих и крестьян, что партия не построила достаточного влияния в деревне, а её программа не была превращена в понятную систему переходных требований. Тогда поражение могло стать основанием для долгой работы. Но руководство выбрало второй вывод: раз LSSP не способна самостоятельно получить большинство, необходимо объединить все силы, выступающие против UNP. То есть повтор политики Народного фронта сталинистов в 30-е годы.

Наиболее последовательно эту линию выражал Н. М. Перера. Он утверждал, что SLFP нельзя приравнивать к UNP. По его оценке, UNP представляла старую крупную буржуазию, связанную с империализмом, тогда как SLFP опиралась преимущественно на национальную буржуазию, мелких собственников, крестьянство и другие промежуточные слои. Она не была социалистической партией, но могла проводить реформы под давлением масс. Поэтому Перера предлагал преодолеть изоляцию LSSP, договориться с SLFP о совместной программе и рассмотреть возможность формирования коалиционного правительства. С его точки зрения, это не означало отказа от социализма. Напротив, участие LSSP должно было толкнуть неустойчивого буржуазного союзника влево и открыть путь к более глубоким преобразованиям. Знакомо правда?

Главный провал заключался именно в этом рассуждении. Руководство правильно видело различия между UNP и SLFP, но сделало из них неверный стратегический вывод. Из того, что одна буржуазная партия проводит более прогрессивные реформы, не следует, что рабочая партия должна брать ответственность за её правительство. Можно было совместно голосовать за национализацию, защищать кабинет от военного переворота или поддерживать конкретную меру против империализма, одновременно сохраняя полную политическую независимость. LSSP же постепенно перешла от поддержки отдельных действий к поиску общего правительства. Тем самым различие между двумя буржуазными партиями стало для неё важнее различия между рабочим классом и буржуазией.

Предложение Переры о немедленной правительственной коалиции в 1960 году ещё встретило сопротивление внутри партии. Значительная часть руководителей понимала, что прямой вход в кабинет SLFP будет означать нарушение всех прежних принципов LSSP. Однако партия согласилась на промежуточный шаг: соглашение с SLFP о невыставлении кандидатов друг против друга на повторных выборах июля 1960 года. Новым лидером SLFP стала вдова убитого премьер-министра Сиримаво Бандаранаике. Её партия получила самостоятельное большинство и пока не нуждалась в министрах от LSSP. Но политический рубеж уже был перейдён. После мартовского поражения руководство больше не рассматривало независимое рабочее правительство как единственную допустимую перспективу. Коалиция с буржуазным национализмом была превращена из принципиально недопустимого шага в практический вопрос времени, условий и соотношения сил.

Поиск вариантов коалиции

Именно поэтому критика кабинета становилась всё более осторожной. Очень быстро выяснилось, что ожидания социалистов были чрезмерно оптимистичными. Уже в 1961 году кабинет Бандаранаике вновь столкнулся с тяжёлым кризисом. На первый план вышел национальный вопрос. После принятия закона о единственном государственном языке тамильские организации начали кампанию гражданского неповиновения, требуя равноправия. В ответ правительство ввело чрезвычайное положение, направило армию в северные районы острова и арестовало руководство тамильского движения. Для LSSP ситуация оказалась крайне неудобной. Партия последовательно выступала против дискриминации тамилов, однако не хотела своими действиями ослаблять правительство, которое по-прежнему считала главным барьером на пути возвращения UNP к власти.

Параллельно обострялись и социальные противоречия. Экономические проблемы никуда не исчезли, а обещания правительства улучшить положение трудящихся выполнялись значительно медленнее, чем ожидалось. В стране вновь начали расти забастовочные настроения. Рабочие требовали повышения заработной платы, улучшения условий труда и расширения социальных гарантий. Многие из этих протестов организовывали именно профсоюзы, связанные с LSSP. Получалась парадоксальная ситуация. Одни и те же партийные лидеры поддерживали рабочие требования и одновременно старались не допустить такого развития конфликта, которое могло бы привести к падению правительства.

Это противоречие особенно проявилось в январе 1962 года. Левые партии и профсоюзы организовали крупную общенациональную забастовку против использования армии для выполнения гражданских функций в порту Коломбо и на транспорте. Забастовка оказалась успешной. Правительство было вынуждено отказаться от ряда своих решений и вывести военных с предприятий. Казалось бы, именно здесь LSSP могла вновь стать организатором самостоятельного рабочего наступления. Однако руководство вновь рассматривало забастовку прежде всего как средство давления на собственных союзников, а не как начало независимой борьбы за власть рабочего класса.

Спустя несколько недель ситуация резко изменилась. В январе 1962 года спецслужбы раскрыли заговор группы высокопоставленных офицеров армии и полиции, планировавших государственный переворот. Среди участников было немало представителей старой англоязычной элиты, тесно связанной с прежним режимом UNP. Для руководства LSSP это стало подтверждением того, о чём оно предупреждало несколько лет подряд. Опасность реставрации старой пробританской буржуазии действительно существовала. Поэтому партия без колебаний выступила против путчистов и поддержала действия правительства по защите конституционного строя.

Именно здесь наиболее ярко проявилась двойственность политики LSSP. Само по себе противодействие военному перевороту полностью соответствовало интересам рабочего движения. Любая победа реакционных офицеров означала бы разгром профсоюзов и левых партий. Ошибка заключалась в другом. Руководство практически перестало различать защиту демократических свобод и политическую поддержку буржуазного правительства. Вместо того чтобы, как когда-то большевики во время выступления Корнилова, бороться против реакции, одновременно сохраняя полную независимость от правительства, LSSP всё сильнее связывала собственную судьбу с сохранением кабинета Бандаранаике.

К началу 1963 года эта логика окончательно закрепилась. Каждое новое испытание убеждало руководство партии в том, что главным противником остаётся не буржуазия как класс, а наиболее реакционная её часть, связанная с UNP, армейским командованием и старой колониальной элитой. Отсюда следовал вывод, который ещё несколько лет назад показался бы невозможным для партии, воспитанной на критике Народного фронта: если часть буржуазии ведёт борьбу с более реакционной частью буржуазии, рабочий класс должен помогать первой победить вторую. Именно эта мысль уже в ближайшее время станет идейной основой для создания широкого левого блока, а затем и для подготовки коалиции с правительством.

Единый блок левых организаций

К 1963 году необходимость объединения левых казалась почти очевидной, только так руководству LSSP виделось возможномным создать ощущение крепкой левой силы, на которую обратит внимание правительство . Тем более выяснилось, что и организация Филипа Гунавардены к этому готова также как готова и Коммунистическая партия, которая руководствовалась примерно теми же что и LSSP соображениями, только их она получила из Москвы.

Все понимали, что если мы идём на коалицию, то то отдельности ни одна из этих сил не могла претендовать на власть. Их взаимная конкуренция на выборах приводила к распылению голосов, а разобщённость профсоюзов ослабляла забастовочную борьбу. Опыт поражения LSSP в 1960 году как будто подтверждал простой вывод: пока левые борются друг с другом, политическая инициатива остаётся у SLFP и UNP.

Сближение происходило постепенно. Сначала партии договаривались о совместных действиях в профсоюзах и парламенте, затем 1 мая 1963 года провели общий массовый митинг. Успех первомайской демонстрации показал, что идея единства пользуется поддержкой значительно шире партийных аппаратов. Рабочие не всегда понимали различия между троцкистами, коммунистами и сторонниками Филипа Гунавардены, но хорошо видели последствия их раскола. Поэтому требование единого левого фронта шло не только сверху. На руководство давили и профсоюзные активисты, желавшие совместной борьбы за зарплаты, снижение цен и защиту демократических прав.

Для LSSP создание фронта должно было решить сразу несколько проблем. После неудачи самостоятельного похода к власти в 1960 году партия больше не верила, что сможет в одиночку получить парламентское большинство. Одновременно её руководство ещё не было готово открыто отказаться от идеи независимой рабочей политики. Единый левый фронт позволял совместить эти две установки. Формально LSSP не вступала в союз с буржуазной SLFP, а объединялась с партиями, которые называли себя социалистическими и опирались на трудящихся. Поэтому фронт можно было представить не как продолжение прежнего соглашательства, а как возвращение к самостоятельной альтернативе существующему правительству.

Коммунистическая партия подходила к объединению с другой стороны. Её стратегия не основывалась на необходимости полной политической независимости рабочего класса от национальной буржуазии. Следуя сталинистской этапной схеме, коммунисты считали, что Цейлону сначала предстоит завершить антиимпериалистические и демократические преобразования. В этом процессе допустимым союзником могла быть «прогрессивная» часть национальной буржуазии, представленная SLFP. Поэтому для Компартии единый фронт не обязательно должен был вести к окончательному разрыву с правительством Бандаранаике. Он мог служить способом давления на неё, укрепления позиций коммунистов и подготовки более широкого союза всех сил, выступавших против UNP и иностранного капитала.

Третьим участником стала MEP Филипа Гунавардены. Сам Гунавардена когда-то принадлежал к троцкистскому движению, но к началу 1960-х годов возглавлял самостоятельную левонационалистическую организацию. Его партия сочетала социалистические требования с защитой национального предпринимательства, сингальским популизмом и ориентацией на крестьянство. После неудачных выборов 1960 года MEP заметно ослабла, хотя сохраняла профсоюзное влияние и известного лидера. Участие во фронте позволяло Гунавардене выйти из политической изоляции, вернуть себе место среди главных сил страны и получить доступ к более широкой избирательной и профсоюзной базе.

Таким образом договориться оказалось одновременно легко и трудно. Легко потому, что у всех трёх партий был общий непосредственный интерес: прекратить взаимную конкуренцию, объединить профсоюзы, выступить против роста цен и не позволить UNP воспользоваться слабостью правительства. Трудно потому, что за общими требованиями скрывались разные представления о будущем. Левое крыло LSSP хотело, чтобы фронт стал независимой рабочей альтернативой обеим буржуазным партиям. Руководство LSSP всё больше видело в нём средство парламентского прихода к власти. Коммунисты рассматривали фронт как возможный элемент более широкого союза с национальной буржуазией, а MEP стремилась прежде всего восстановить собственное политическое влияние.

12 августа 1963 года, в десятую годовщину хартала, партии официально создали Единый левый фронт. Выбор даты должен был подчеркнуть преемственность с величайшим массовым выступлением в истории страны. Фронт выдвинул программу из двадцати одного пункта, включавшую снижение цен, защиту заработной платы, расширение государственного сектора, национализацию ряда предприятий и другие социальные реформы. Он начал проводить крупные митинги и поддерживать забастовочные требования. Десятки тысяч участников этих мероприятий показывали, что перед левыми действительно открывалась возможность вернуть себе инициативу и противопоставить правительству не отдельную партию, а организованный блок рабочего движения.

Но программа фронта уже отражала цену достигнутого соглашения. В ней были смягчены требования, способные вызвать разногласия между участниками. Особенно это проявилось в национальном вопросе. Организации тамильских плантационных рабочих не были полноценно включены в создание фронта, а требование восстановления гражданских прав этой наиболее угнетённой части рабочего класса не заняло центрального места. LSSP, которая прежде защищала равноправие сингалов и тамилов почти в одиночку, теперь начинала приспосабливать программу к союзникам. Это было очень похоже на то, как Компартия Испания пыталась приспособить в ходе гражданской войны изъятие земли в пользу крестьян и диктатуру пролетариата под союз с буржуазными республиканцами.  Единство достигалось через вынесение наиболее острых вопросов за скобки.

Четвёртый интернационал, та его часть которую после воссоединения 1963 года возглалвял Эрнест Манедель и другие, оценил создание фронта двойственно. Сам поворот от поддержки правительства Бандаранаике к формированию самостоятельного левого блока был признан шагом вперёд. Фронт действительно мог объединить рабочие организации и поставить вопрос о власти левых сил. Но международное руководство указало на четыре серьёзные проблемы. LSSP не разобрала достаточно открыто свою ошибку 1960 года, слишком сильно подчёркивала парламентскую сторону фронта, не критиковала оппортунистическую политику коммунистов и MEP и не привлекла к объединению организации тамильских плантационных рабочих. Иными словами, Интернационал поддержал единый фронт как форму совместного действия, но предупреждал, что без открытой борьбы между программами он может превратиться в средство приспособления LSSP к её союзникам.

Именно это предупреждение оказалось главным. Единый левый фронт мог развиваться в двух противоположных направлениях. Он мог организовать массовое движение против правительства, выдвинуть самостоятельную программу и показать трудящимся различие между рабочей властью и буржуазным национализмом. Но он мог стать и коллективным посредником между рабочим движением и SLFP. Чем больше руководство LSSP рассматривало фронт через парламентские расчёты, тем сильнее преобладал второй вариант. Компартия уже была готова к сотрудничеству с «прогрессивной» буржуазией, MEP не имела принципиального запрета на подобные соглашения, а большинство руководства LSSP постепенно переставало видеть в них непреодолимую границу. К концу 1963 года фронт внешне выглядел вершиной единства левых, но внутри него уже сложились все предпосылки для следующего, значительно более опасного шага.

1964 год - LSSP входит в правительство

К началу 1964 года Единый левый фронт оказался перед тем же выбором, который несколько лет назад стоял перед одной только LSSP. Либо он должен был превратиться в самостоятельную политическую альтернативу обеим буржуазным партиям, постепенно завоёвывая большинство рабочего класса и бедноты, либо искать путь к сотрудничеству с правительством Сиримаво Бандаранаике. Именно здесь стало окончательно ясно, что руководство LSSP уже мыслит иначе, чем в годы своего становления. Главным вопросом для него становилось не сохранение политической независимости рабочего класса, а поиск наиболее реалистичного пути проведения реформ в существующих условиях. И если раньше такой путь виделся через давление на правительство, то теперь всё больше руководителей начинали считать, что воздействовать на политику страны эффективнее непосредственно из состава кабинета министров.

Логика большинства выглядела вполне последовательной. Они рассуждали следующим образом. Во-первых, SLFP уже доказала, что способна проводить антиимпериалистические реформы: национализировать предприятия, ограничивать иностранное влияние, расширять государственный сектор. Во-вторых, без поддержки организованного рабочего движения правительство оставалось неустойчивым и постоянно подвергалось давлению справа. В-третьих, сама LSSP после нескольких избирательных кампаний убедилась, что самостоятельно прийти к власти пока не может. Следовательно, участие социалистов в правительстве должно было не ослабить рабочее движение, а наоборот, обеспечить ему возможность влиять на государственную политику значительно сильнее, чем из парламентской оппозиции.

Если посмотреть на ситуацию глазами руководства LSSP, их решение уже не выглядело столь неожиданным. На протяжении нескольких лет партия последовательно отказывалась от одной принципиальной границы за другой. Сначала она согласилась поддерживать отдельные действия буржуазного правительства. Затем стала опасаться, что слишком жёсткая критика приведёт к возвращению UNP. Потом возникли соглашения на выборах. Затем появился Единый левый фронт, который всё чаще рассматривался не как независимая альтернатива SLFP, а как потенциальный партнёр по будущему сотрудничеству. В этом смысле вступление в правительство не было внезапным поворотом. Оно стало логическим завершением всей предыдущей эволюции партии.

Однако внутри самой LSSP единства уже не существовало. Значительная часть старых троцкистов продолжала считать подобный шаг недопустимым. Их аргумент был достаточно простым. Какой бы прогрессивной ни казалась национальная буржуазия, она остаётся буржуазией и в решающий момент неизбежно будет защищать существующий государственный аппарат и капиталистические отношения. Следовательно, войдя в её правительство, рабочая партия неизбежно начнёт не бороться против буржуазного государства, а разделять ответственность за его решения. По сути спор шёл уже о самом понимании роли революционной партии.

Особенно жёсткую позицию занял Четвёртый интернационал. Его руководство не возражало против совместных забастовок, единых фронтов или поддержки отдельных антиимпериалистических мер правительства. Всё это укладывалось в классическую ленинскую тактику совместных действий без отказа от собственной программы. Но участие революционной партии в буржуазном кабинете означало совершенно иное. Оно разрушало главный принцип революционной политики известный со времен Карла Маркса — политическая независимость организации рабочего класса. Именно поэтому представители Интернационала предупреждали руководство LSSP, что такой шаг будет означать отказ от всей стратегии, которой партия придерживалась с конца 1930-х годов.

Чтобы предотвратить окончательный разрыв, Четвёртый интернационал направил на специальную конференцию LSSP одного из своих руководителей — Пьера Франка. Он пытался убедить делегатов отказаться от идеи коалиции, доказывая, что никакие министерские посты не смогут заменить самостоятельную борьбу рабочего класса за власть. Франк предупреждал, что если партия войдёт в буржуазное правительство, она неизбежно будет вынуждена защищать не только собственные решения, но и всю политику кабинета в целом. А это означает, что каждый удар правительства по рабочему движению станет одновременно ударом по авторитету самой LSSP.

Несмотря на эти предупреждения, большинство делегатов поддержало руководство. В июне 1964 года партия приняла решение войти в коалиционное правительство Сиримаво Бандаранаике. Несколько лидеров LSSP получили министерские портфели, а Н. М. Перера занял один из ключевых постов в кабинете министров. С этого момента крупнейшая и наиболее авторитетная троцкистская партия мира впервые в истории стала частью буржуазного правительства. Для многих социалистов по всему миру это стало настоящим потрясением. Ещё совсем недавно именно LSSP считалась одним из образцов последовательного троцкизма за пределами Европы.

Реакция Четвёртого интернационала последовала незамедлительно. После вступления LSSP в правительство партия была исключена из Интернационала. Международное руководство признало новой цейлонской секцией не большинство LSSP, а её левое меньшинство, отказавшееся поддержать коалицию.

LSSP в правительстве

Вступив в правительство Сиримаво Бандаранаике в июне 1964 года, руководство LSSP первоначально могло представить своё решение как практический успех. Партия не просто получила несколько второстепенных должностей, а заняла важные позиции в государственном аппарате. Н. М. Перера стал министром финансов, Аннил Мунесингхе возглавил министерство связи, а Чолмондели Гуневардена получил портфель министра общественных работ. Впервые люди, которые десятилетиями руководили забастовками, подвергались арестам и выступали за социалистическую революцию, получили возможность непосредственно распоряжаться государственными средствами и влиять на экономическую политику. Для многих членов партии это выглядело подтверждением всей стратегии последних лет: LSSP не растворилась в SLFP, а заставила буржуазное правительство открыть левым доступ к власти.

Первые действия министров усиливали эту иллюзию. Перера предложил меры, направленные против иностранного капитала и крупных владельцев плантаций. Были введены дополнительные налоги на чайный экспорт, прибыли так называемых стерлинговых компаний и крупные высокогорные плантации. Правительство также готовило ограничение влияния крупнейшего газетного концерна Lake House, тесно связанного с UNP и старой англоязычной элитой. С точки зрения рядового сторонника LSSP всё выглядело убедительно: социалистические министры действительно заставляли богатых платить больше, вступали в конфликт с крупным капиталом и пытались ослабить политическое влияние правой буржуазии. Казалось, что партия не приспосабливается к государству, а использует государственный аппарат для проведения собственной программы.

Однако уже сам способ создания коалиции показывал её действительное назначение. Правительство Бандаранаике обратилось к LSSP не в момент собственного подъёма, а тогда, когда находилось в глубоком кризисе. Его парламентское большинство сокращалось, а забастовочное движение усиливалось. В этих условиях включение лидеров крупнейшей рабочей партии в кабинет должно было не только укрепить правительство в парламенте, но и остановить развитие борьбы рабочего класса. После вступления LSSP в коалицию партийные и профсоюзные руководители стали убеждать рабочих отказаться от дальнейшего давления, поскольку теперь их интересы якобы могли быть реализованы через социалистических министров.

Руководство предполагало, что оно использует буржуазное правительство как орудие реформ. На деле правительство использовало авторитет LSSP для подчинения себе рабочего движения. После коалиции требования рабочих стали рассматриваться как проблема, которую следовало обсуждать внутри кабинета, не создавая затруднений «своим» министрам. Профсоюзная борьба начинала восприниматься помеха работе правительства, в котором теперь участвовала рабочая партия.

В результате полностью изменилось положение самого руководства LSSP. Пока партия находилась в оппозиции, её депутаты и профсоюзные вожди могли оценивать каждое решение правительства с точки зрения интересов рабочих. После получения министерских постов Перера должен был отвечать за государственный бюджет в целом, включая нехватку валюты, расходы государственного аппарата, отношения с иностранными кредиторами и сохранение капиталистической экономики. Он уже не мог просто требовать повышения заработной платы или расширения социальных расходов. Как министр финансов он должен был объяснять рабочим, почему государство не располагает достаточными средствами и почему часть требований необходимо отложить. Вместо того чтобы партия передавала требования рабочего класса государству, она начала передавать рабочему классу требования государства.

Так проявилось главное противоречие всей стратегии реформирования капитализма изнутри. Даже достаточно радикальный министр не распоряжается экономикой по собственному желанию. Производство, внешняя торговля, плантации, банки и значительная часть государственного аппарата оставались под контролем буржуазии. Для преодоления такого сопротивления требовалось либо опереться на самостоятельную мобилизацию рабочих и перейти к уничтожению экономической власти буржуазии, либо искать компромисс с собственниками. Но первый путь означал бы разрушение самой коалиции. Поэтому министры LSSP, несмотря на социалистическую программу, неизбежно двигались ко второму.

Особенно разрушительно участие в правительстве сказалось на национальном вопросе. В октябре 1964 года правительство Бандаранаике заключило соглашение с Индией о судьбе почти миллиона лиц индийского происхождения, главным образом тамильских рабочих плантаций, многие из которых десятилетиями оставались без гражданства. По соглашению Цейлон обязывался предоставить гражданство только 300 тысячам человек, тогда как 525 тысяч должны были получить индийское гражданство и быть переселены в Индию; судьбу остальных предполагалось решить позднее. Для партии, которая раньше выступала против лишения плантационных рабочих гражданских прав, участие в кабинете, заключившем такое соглашение, означало особенно тяжёлое отступление. Теперь LSSP была вынуждена не только бороться за равноправие угнетённых, но и нести ответственность за решения правительства, принятые без участия самих рабочих.

При этом первоначальные успехи не укрепили правительство надолго. Дополнительные налоги и планы ограничения газетной монополии вызвали сопротивление крупного бизнеса, крупных землевладельцев, прессы и правого крыла самой SLFP. Конфликт вокруг национализации одного из крупных газетных концернов связанных с UNP особенно обострил ситуацию.

Часть депутатов SLFP увидела в этом попытку правительства установить контроль над печатью. В декабре 1964 года тринадцать депутатов во главе с С. П. де Силвой перешли на сторону оппозиции. Правительство проиграло голосование по тронной речи всего одним голосом и было вынуждено назначить досрочные выборы.

На выборах марта 1965 года коалиция потерпела поражение, а UNP вернулась к власти во главе более широкого блока. LSSP не исчезла и даже сохранила значительную часть своего электорального влияния, поэтому руководство могло утверждать, что сама идея коалиции не была отвергнута рабочими. Но стратегический ущерб был значительно глубже количества потерянных или сохранённых мест. Партия уже перестала быть самостоятельным центром, способным противопоставить рабочую программу и UNP, и SLFP. Теперь она воспринималась прежде всего как левое крыло лагеря Бандаранаике.

Главный итог участия LSSP в этом правительстве состоял поэтому не в провале отдельных реформ. Некоторые из предложенных мер действительно били по иностранным компаниям и крупным собственникам. Проблема заключалась в том, что ради возможности провести эти меры партия отказалась от того источника силы, который вообще сделал их возможными: от самостоятельной организации рабочего класса.

Руководство считало министерства более высокой формой влияния, чем рабочие организации и забастовочную борьбу. Министерские посты были отняты через несколько месяцев, тогда как рабочее движение уже оказалось дезориентировано и расколото. Внешне LSSP впервые приблизилась к государственной власти. В действительности именно в этот момент она утратила способность бороться за власть от имени собственного класса.

Маргинализация LSSP

После поражения коалиции на выборах 1965 года LSSP не отказалась от избранного курса. Напротив, руководство объясняло неудачу тем, что правительство просуществовало слишком недолго и не успело осуществить совместную программу. Поражение не рассматривалось как доказательство ошибочности союза с буржуазной партией. Основной вывод состоял в другом: коалицию необходимо сделать более прочной, заранее согласовать программу и получить для неё убедительное большинство. В 1968 году LSSP, SLFP и Коммунистическая партия создали новый Объединённый фронт. Теперь союз с Бандаранаике был постоянной стратегией борьбы за власть.

На выборах 1970 года эта стратегия принесла впечатляющий внешний успех. Объединённый фронт одержал сокрушительную победу, получив более двух третей мест в парламенте. Сама LSSP провела около двух десятков депутатов и заняла важные позиции в кабинете. Н. М. Перера вновь стал министром финансов, Колвин де Силва получил министерство конституционных дел и плантационной промышленности, Лесли Гуневардена возглавил транспорт и связь. В отличие от 1964 года новое правительство имело устойчивое большинство и располагало временем для проведения реформ. Для руководства LSSP это выглядело окончательным подтверждением правильности коалиционной стратегии: через союз с массовой национальной партией LSSP наконец получила возможность влиять на преобразование всей страны.

Правительство действительно провело целый ряд серьёзных изменений. Были расширены государственный сектор и контроль над внешней торговлей, ограничено крупное землевладение, позднее национализированы иностранные плантации. В учреждениях и государственных предприятиях создавались рабочие советы, хотя их реальные полномочия оставались ограниченными. В 1972 году была принята новая конституция, Цейлон стал республикой Шри-Ланка и окончательно разорвал формальную государственную связь с британской короной. Колвин де Силва сыграл центральную роль в подготовке этой конституции. Поэтому сторонники LSSP могли указать на вполне реальные достижения: партия участвовала в ликвидации колониальных институтов.

Но одновременно выяснилось, что большая парламентская победа не устранила классовых противоречий. Правительство получило большинство голосов не потому, что рабочий класс сознательно выбрал социалистическую революцию, а потому, что различные слои общества вложили в Объединённый фронт разные ожидания. Рабочие хотели повышения зарплат и расширения своих прав. Безработная молодёжь ожидала рабочих мест и быстрого социального подъёма. Крестьяне рассчитывали получить землю и дешёвые товары. Пока коалиция побеждала, эти различия можно было скрывать общей программой. Но решить их в рамках капиталистического государства было невозможно.

Первым тяжёлым испытанием стало восстание Народно-освободительного фронта, JVP, в апреле 1971 года. JVP опирался прежде всего на сингальскую сельскую и городскую молодёжь, которая не видела для себя места ни в старом обществе, ни в традиционном левом движении. Его руководство сочетало социалистическую риторику, национализм и авантюристическую ставку на вооружённое восстание, не имея массовой рабочей организации. Нападения на полицейские участки были быстро подавлены государством при помощи иностранных поставок оружия. Тысячи молодых людей погибли, десятки тысяч были арестованы. LSSP не просто находилась в правительстве в момент подавления восстания, но разделяла политическую ответственность за чрезвычайное положение и действия государственного аппарата.

Руководство LSSP считало JVP мелкобуржуазным авантюристическим движением, которое своим неподготовленным выступлением угрожало реформаторскому правительству и могло открыть дорогу военной диктатуре. В этой оценке была доля правды: стратегия JVP действительно была крайне авантюристической. Но участие в коалиции лишило LSSP возможности занять независимую позицию. Она уже не могла одновременно осудить вооружённые нападения и организовать борьбу против массовых репрессий. Партия, когда-то сама подвергавшаяся запретам и арестам, теперь оправдывала государственное насилие необходимостью защиты «прогрессивного правительства». Так страх перед реакцией вновь заставил её принять ответственность за действия буржуазного государства.

Не менее тяжёлыми оказались последствия конституционной реформы 1972 года. Новая конституция уничтожила остатки колониальной монархии и закрепила возможность широкого государственного вмешательства в экономику. Однако она одновременно усилила привилегированное положение буддизма и сохранила господство сингальского языка. Тамильские партии практически не были включены в реальное принятие ключевых решений. Особенно трагично это выглядело в случае Колвина де Силвы. В 1956 году именно он предупреждал, что политика одного языка приведёт к появлению двух стран. Теперь, став министром, он участвовал в создании конституционного строя, который не устранил национальное неравенство. Руководство LSSP объясняло уступки необходимостью сохранять единство коалиции и проводить социальные преобразования, но в результате партия пожертвовала одним из своих важнейших исторических принципов.

К середине 1970-х годов экономическая ситуация резко ухудшилась. На страну воздействовали мировой кризис. Правительство вводило ограничения на импорт, распределение дефицитных товаров и меры экономии. Безработица и нехватка продовольствия быстро разрушали первоначальный авторитет коалиции. Министры LSSP пытались проводить планирование, развивать государственное производство и ограничивать частный капитал, но не могли контролировать всю экономику. Капиталисты сопротивлялись реформам, а само правительство не собиралось уничтожать их власть. При этом LSSP уже не могла возглавить недовольство рабочих, потому что сама отвечала за бюджет.

Отношения между LSSP и Бандаранаике постепенно ухудшались. Руководители партии требовали более последовательного государственного контроля, дальнейшего ограничения крупного капитала и расширения реформ. Правое крыло SLFP, напротив, считало, что влияние марксистских министров стало чрезмерным и отпугивает частных предпринимателей. Но к этому моменту LSSP уже утратила самостоятельный политический рычаг. Она пять лет убеждала трудящихся поддерживать правительство и сдерживала их выступления во имя сохранения коалиции. В сентябре 1975 года Бандаранаике просто вывела министров LSSP из кабинета. Партия, рассчитывавшая постепенно изменить правительство изнутри, обнаружила, что окончательное решение всё это время оставалось за руководством SLFP.

После исключения из правительства LSSP попыталась вновь обратиться к рабочему классу и критиковать экономическую политику Бандаранаике. Но вернуть прежнее положение оказалось невозможно. Для значительной части трудящихся партия была не организатором сопротивления, а одной из сил, ответственных за дефицит, репрессии и непопулярные решения предыдущих лет. На выборах 1977 года произошла катастрофа: LSSP получила около 3,6 % голосов и не завоевала ни одного места. UNP пришла к власти с огромным большинством и начала радикальный поворот к рыночной либерализации. Получалось, что коалиция, созданная для того, чтобы навсегда закрыть путь правым, закончилась их крупнейшей победой.

После 1977 года LSSP уже не смогла восстановиться как самостоятельная массовая партия. Она сохраняла историческое имя, часть профсоюзов, старых кадров и отдельные очаги влияния, но политическое пространство слева постепенно заняли другие силы, прежде всего JVP. В последующие десятилетия LSSP неоднократно входила в избирательные блоки, возглавляемые SLFP: участвовала в Народном альянсе с 1994 года, затем в новых коалициях вокруг этой же партии и время от времени получала отдельные депутатские места и министерские должности. То, что в 1964 году оправдывалось как исключительный тактический шаг, превратилось в постоянный способ существования. Партия больше не использовала союз с SLFP для приближения к самостоятельной власти. Наоборот, союз с более крупной партией стал необходим ей для сохранения хотя бы минимального представительства. Так завершилась революционная история LSSP: организация, возникшая в борьбе за независимую политику рабочего класса, закончила как небольшой левый придаток буржуазно-националистических коалиций. В этом главный урок LSSP.

Присоединяйтесь к Социалистической рабочей партии через бот в описании!

@Militant_SWP_Bot

Идея многополярного мира сегодня порой преподносится как некая альтернатива американскому или какому-либо другому мировому гегемону. Как нетрудно догадаться, высказывают её в основном сторонники полупериферийных империалистических режимов, которые сетуют: проблема заключается не в капитализме как таковом, а лишь в том, что одна держава каким-то почти магическим образом оказалась «слишком могущественной» (естественно, не разбирая причины такого исторического возвышения). Концепция такова: стоит только перераспределить влияние между несколькими центрами силы, и мир станет более справедливым. Концепция многополярности стала популярной благодаря подобному изложению правящими элитами России и Китая, которые хоть как-то пытаются успокоить массы и преподнести им простое решение кризиса мирового порядка, не затрагивая основы капиталистической системы.

Суть этой идеи тривиальна донельзя. Вместо одного мирового гегемона должно появиться несколько крупных держав, которые будут «уравновешивать» друг друга. Предполагается, что конкуренция между ними не позволит никому установить полное господство. Капитализм же, естественно, сохраняется, но международные отношения якобы становятся более справедливым. И действительно, для самих приверженцев капитализма данная схема позволяет признать существование кризиса, не затрагивая его коренных причин. Если источник всех бед — не капиталистическая система, а только «неправильное распределение силы», этим можно оправдать существующий порядок вещей и дать иллюзию выхода: достаточно лишь дождаться появления новых центров влияния и надеяться, что они окажутся добрее старых.

Многополярность являет собой  попытку обновить доверие к капитализму в условиях его краха. Когда миллионы людей сталкиваются с войнами и социальным неравенством, правящим классам необходимо предложить решение, дабы успокоить массы и отсрочить свой неминуемый крах. Эта схема не нова; раньше подобные концепции тоже присутствовали и активно продвигались (чего только стоит пресловутая глобализация).

Более мы не находим необходимым рассматривать саму концепцию, ведь для значительной части левого движения понятно, что речь идёт нисколько не об отказе от существующего строя. Никто из сторонников многополярного мира не предлагает, например, ввести плановую экономику. Напротив, предполагается сохранение тех же монополий, лишь увеличивая их количество за счёт региональной раздробленности.

2. Почему многополярность — это ерунда, которая не работает

После прочтения первого раздела нам вполне могут возразить, что мы, прикрывшись красивыми словечками, вновь решили свалить всю вину на капитализм. Давайте же в таком случае придадим теме конкретики.

Многополярный мир не был выдуман недавно, он вполне существовал в начале 20 века: именно тогда мир и был разделён между ведущими империалистическими державами; но как же тогда это вылилось в невиданную ранее мировую бойню народов? Ведь эти самые державы должны были, по идее, уравновешивать друг друга.

Германская империя конца 19 — начала 20 века была вынуждена расширять рынки сбыта, но с какой целью? Немецкие капиталисты были особенно жадными? Как бы не так. Капиталист производит товары прежде всего ради прибыли. Представим фабриканта, который вложил в дело миллион марок и через год получил два миллиона Казалось бы, баснословные деньги. Он может жить припеваючи до конца жизни. А разве он не может просто остановиться? Он может, а капитализм — нет, потому что фабрика его никуда не девается, нанятые рабочие тоже, даже если производство переходит новому владельцу. А если владелец прекратит расширять производство, а его конкуренты продолжат, через несколько лет они начнут производить товары дешевле и быстрее; тогда его товары перестанут покупать, его предприятие разорится, а его капитал перейдёт в руки более успешных конкурентов.

Капитализм уж очень причудлив: даже самый богатый капиталист не является полностью свободным хозяином своего богатства. Над ним господствует рынок. Он обязан постоянно накапливать капитал, и внедрять новые технологии (на что уж очень любят упирать господа либералы) не потому, что ему так хочется, а потому, что иначе его уничтожит конкуренция. Маркс называл это законом накопления капитала. При капитализме прибыль не является конечной целью. Деньги превращаются в капитал только тогда, когда они постоянно растут. Если рост прекращается, капитал перестаёт выполнять свою функцию. Рабочие создают стоимость своим трудом, однако получают лишь часть созданного продукта в виде зарплаты. Следовательно, они не могут выкупить всю массу произведённых товаров. Каждый отдельный капиталист стремится платить как можно меньше, потому что высокая зарплата уменьшает прибыль. Но если все капиталисты делают одно и то же, то возникает ситуация, когда производить становится выгоднее, чем продавать. Предприятия способны выпускать огромное количество товаров, но платежеспособный спрос растёт гораздо медленнее. Возникает кризис перепроизводства. Именно поэтому капитал начинает искать выход за пределами собственного национального рынка.

Германские капиталисты начала XX века уже обладали мощной промышленностью. Их заводы производили больше товаров, чем мог поглотить внутренний рынок. Банки обладали огромными денежными средствами, которые нужно было куда-то вкладывать. Если капитал остаётся без применения, прибыль падает, а падение прибыли означает угрозу разорения. И потому нужно было искать страны, где можно дешевле добывать сырьё или где можно запустить предприятия с более дешёвой рабочей силой. А ведь германские капиталисты не одни такие, есть ещё французские и британские с аналогичным проблемами; они, соответственно, начинают претендовать на один и тот же рынок, их интересы сталкиваются, и шаг за шагом экономическая необходимость постепенно превращается в политическую. Тогда в дело вступают государства и подчинённые им армии, и войны становятся продолжением борьбы капиталов. Вот и весь многополярный мир – крайне сомнительное решение . Он не отменяет конкуренцию капиталов, а лишь увеличивает количество крупных игроков, которые вынуждены бороться друг с другом по одним и тем же законам рынка.

3. Многополярность как фаза борьбы за новую гегемонию

Современный призыв к многополярности можно вкратце охарактеризовать как укрепление новых центров капиталистического накопления, которые уже не удовлетворены ролью периферии империализма. Это государства и блоки, которые выросли внутри той же мировой системы и теперь требуют для себя большего пространства экономического и политического манёвра. Но ключевой момент в следующем: эти новые центры не выходят за существующей экономической системы, их борьба происходит за изменение своего положения внутри системы.

В этом и суть переходной формы с использованием одурачивающих лозунгов. Иными словами  бывшие или текущие периферийные капиталистические режимы становятся достаточно сильными, чтобы оспаривать власть существующего центра, но ещё недостаточно сильными, чтобы его окончательно заменить. Отсюда вырастает и сама структура современного мира: отсутствие баланса и динамическая конкуренция за возможность перераспределения влияния. Государства, которые сегодня выступают за многополярный мир, выступают за право занять в ней первое место среди прочих в будущем цикле. Поэтому конфликт между однополярностью и многополярностью не является противостоянием двух разных принципов устройства мира. Это столкновение действующего гегемона с потенциальными претендентами на его роль. И те, и другие действуют в рамках расширения экономического влияния.

Ну и конечно, куда без наших любимых сталинистов, которые настолько ожесточённо борются с капитализмом, что всячески поддерживают лозунги и концепцию многополярности. Сталинисты любят рассказывать, что многополярный мир является некой прогрессивной альтернативой американской гегемонии, и готовы поддерживать кого угодно. Вот, например, в июне 2021 года двадцать шесть коммунистических партий из различных стран мира подписали совместное заявление, в котором выступили против однополярного мирового порядка, обвиняя США в стремлении сохранить глобальное господство. В том же документе Китай изображался жертвой американского давления, Россия представлялась его стратегическим союзником, а расширение НАТО объявлялось главной угрозой миру. Иными словами, вместо независимой классовой политики рабочему движению предлагалось поддержать один блок капиталистических государств против другого. Усиление Китая и России рассматривалось как положительное явление именно потому, что оно ослабляет позиции Соединённых Штатов. Новый случай последовал в октябре 2022 года на XXII Международной встрече коммунистических и рабочих партий в Гаване. Тридцать четыре коммунистические партии подписали итоговую декларацию, в которой вновь центральное место занимала борьба против американской гегемонии. В документе конфликт между Россией и НАТО трактовался прежде всего как противостояние однополярному миру, а само ослабление влияния США отождествлялось с движением к более справедливому международному порядку. Ну и куда же без КПРФ: в августе 2022 года партия Геннадия Зюганова опубликовала заявление под названием “Долой американский империализм! Да здравствует рабочая солидарность и многополярный мир!”. В этом документе многополярность прямо связывалась с поддержкой российской внешней политики и операции на Украине. Мол, раз Россия противостоит Соединённым Штатам, её усиление рассматривается как прогрессивное и антиимпериалистическое.

Характерно и то, что подобные заявления поддерживались не только отдельными партиями, но и целым рядом коммунистических организаций, участвующих в буржуазных правительствах различных стран, включая Бразилию, Испанию и Южную Африку. Для них многополярность прямо подменяет борьбу рабочего класса против мирового капитала. Во всех этих случаях повторяется одна и та же схема. Сначала главным врагом объявляется исключительно американский империализм. Затем Китай и Россия представляются силами, способными ограничить влияние США. После этого усиление Китая и России объявляется прогрессивным процессом, а сама многополярность превращается в политический идеал.

Что ещё характерно, теория многополярного мира во многом напоминает кемпизм, но в ещё более вырожденной форме. Классический кемпизм эпохи холодной войны опирался хотя бы на существование СССР , где капиталистическая собственность была ликвидирована и заменена национализированной экономикой. Современные же сторонники многополярности используют ту же самую логику лагерей применительно к капиталистическим государствам. Если раньше поддержка одного лагеря объяснялась защитой определённых социальных завоеваний, то теперь она объясняется исключительно геополитическим соперничеством, в котором одна сторона выставляется «прогрессивной»

В сущности же перед нами снова разворачивается ситуация, с которой столкнулось рабочее движение более ста лет назад. Снова вернёмся к аналогии Первой мировой, когда в 1914 году лидеры Второго Интернационала оправдывали поддержку собственных буржуазий необходимостью защиты отечества. Немецкие социал-демократы голосовали за военные кредиты во имя борьбы с русским царизмом. Французские социалисты поддерживали свою буржуазию во имя борьбы с германским кайзером. Каждая сторона находила убедительные аргументы, почему именно её империализм является меньшим злом и почему именно его победа будет более прогрессивной по сравнению с варварским противником: старый недобрый  социал-шовинизм и отказ от независимой классовой позиции ради поддержки «своего» государственного лагеря.

Сегодня тот же подход применяют в новых исторических условиях. Рабочим снова предлагают выбирать между конкурирующими центрами силы, снова убеждают, что победа одного государственного блока над другим приблизит освобождение человечества (ну или конкретной группы). Только вот это нисколько не смущает тех, кто предпочитает рабочей альтернативе «прогрессивных» капиталистов; мы же предложим этим гражданам отправляться вслед за изжившим себя капитализмом.

Присоединяйтесь к Социалистической рабочей партии через бот в описании!

❓ ВОПРОС от анонимного подписчика:

Первый раз тут, ну вопрос который задаю всем, и не рад зачастую ответам - считаете ли вы (как это делаю я) что современное деление на троцкистов и сталинистов(и все выходящие ) неактуальны и являются пособничеством капиталу (из анализа борьба за власть между разными течениями в Испании во время идущей гражданской войны привело к поражению всего народного фронта)?

📝 ОТВЕТ:

Этот вопрос задают нам регулярно, и мы уже развёрнуто отвечали на него в посте о водоразделе между троцкизмом и сталинизмом и возможности примирения. Однако сейчас мы не будем пересказывать старые аргументы и отодвинем чуть в сторонку вопрос Испанской революции. Посмотрим на ситуацию под другим углом.

🤩 Наша позиция остаётся неизменной: разделение между троцкистами и сталинистами существует объективно. У нас есть ряд принципиальных вопросов, которые разводят нас по разные стороны не в вопросах истории, а в отношении к конкретным вопросам социализма: рабочая демократия, роль профсоюзов, роль партии и её строительство, женский вопрос, национальный вопрос, вопросы парт строительства, отношение к империалистическим конфликтам и т.д.

🚩 Желание объединения — это самая первая и простая мысль, которая возникает у каждого нового поколения левых, когда они берутся за построение организации или постоянного союза. Это почти рефлекс, как у младенца вдох после рождения: «Вот если бы мы все объединились, мы бы победили». Проблема в том, что эта мысль возникает при аморфном рабочем движении и раздробленности самих левых и опровергается опытом предыдущих поколений марксистов. Они не знают истории, они не помнят, как такие попытки заканчивались, и поэтому они обречены повторять одни и те же ошибки, словно жертвы кораблекрушений, пытающиеся напиться солёной водой.

💬 Но давайте представим гипотетическую ситуацию и допустим, что мы решаем «забыть о разногласиях» и объединяемся. Что будет на следующий день? Для нас тут нет загадки: всё равно всё разлетится в пух и прах. Потому что за этими вопросами кроются принципиально разные стратегии и тактики, которые невозможно примирить без отказа от основ .

📌История современного левого движения это наглядно показала. Старики уже и не вспомнят, а молодые не знают, что существовали проекты вроде ОКП (Объединённая коммунистическая партия), «Союза марксистов», «Вектор» (союз кружков, которому в свое время мы посвятили статью и заметку) и прочие, и прочие. Всех их объединяли попытки собрать под своим крылом коммунистов разных течений. По итогу они продержались недолго (1-3 года). Они развалились, потому что разногласия оказались сильнее абстрактного желания «быть вместе». Формальное единство не работает.

📌То же самое мы видели в истории РСДРП с «рабочим съездом» (о нём мы писали вот здесь), когда ликвидаторы предлагали создать некий общий «демократический» съезд вместо партии. Ленин тогда ответил просто: «Действуйте! Мы не мешаем. Сделайте без нас». И ничего не вышло, потому что те, кто звал к «единству», не имели ни организации, ни воли, ни реально видения того - что будет дальше? Мы, СРП, говорим то же самое: сделайте без нас! Мы не мешали и не будем мешать. Если вы считаете, что можно объединиться и построить организацию без принципиальной борьбы — действуйте.

❓Означает ли это отказ от тактических союзов? Нет. Мы не отказываемся от совместных действий с анархистами, сталинистами или кем-либо ещё в конкретных кампаниях. Если речь идёт о защите рабочих прав или о протестах против ущемления свобод — мы готовы действовать вместе с конкретным планом. Наша партия всегда выступала в поддержку всех репрессированных силовиками сталинистов. Союз возможен, но не на вечно.

❓Кому выгодно затушёвывание этих различий? Только тем, кто хочет, чтобы мы отказались от половины своей программы ради формального единства. Мы не можем отказаться от рабочей демократии, от свободы критики, от интернационализма, от борьбы за права женщин, от оценки военного конфликта с теми, кто считает, что бюрократия важнее рабочих советов, а «социализм в одной стране» важнее международной солидарности. Важно понять такой момент: что больше пособничает капиталу? Отдельное развитие с тактическими и конкретными союзами или объединение, в котором ссора будет идти за ссорой, ни к чему не приводя? Левое движение не будет представлять опасности для капитала, если оно формально объединено, но внутренне раздираемо конфликтами.

"Единство левых" возможно только в условиях революционного подъема и вот тогда не будет надобности искусственно соединять разрозненные части - жизнь сама заставит левые силы объединиться, а те кто не будет к этому готов окажутся на обочине. Однако, до этой поры нет ни одного объективного условия для какого-либо единства кроме формального единства.

Поэтому мы говорим, что если вы хотите единства — сделайте и докажите, что это не обернется на службу врагам социализма.

Материалы по теме:

🔺Что читать у Троцкого? Топ-10 текстов для понимания стратегии революции
🔺Троцкизм и сталинизм. Возможно ли примирение?
🔺 Дайджест по Сталину и сталинизму
🔺Однопартийность, многопартийность, Советы
🔺Революционный косплей вместо марксизма
🔺 Наше отношение к "троцкистским интернационалам"
🔺 МКЧИ — как не надо бороться
🔺 О "буржуазных источниках"
🔺"Другая тема": Поучительный эпизод лицемерия сталинистов
📺 СВОБОДУ БОГДАНУ СЫРОТЮКУ!
🔺Почему Троцкий не ушёл заниматься теорией?
🔺 Донос как программа: как социал-шовинисты травят левых в интересах буржуазии
🔺 "Завещание" Ленина. Как сталинисты цепляются за воздух?

☄️Милитант | Подпишись

❓ ВОПРОС от анонимного пользователя:

«Представим ситуацию: Буржуазное правительство "страны Z" низложено; на предприятиях, заводах и крупных компаниях создаются органы самоуправления рабочих; создается народная милиция, оружие с фронтов течет в города и попадает в руки профсоюзов и народной милиции (представим, что "страна Z" ведет затяжную империалистическую войну. Армия деморализована и отказывается идти в наступления) Общество крайне радикализовалось и поляризовалось. Предствим, что реакция сильна и способна задушить образовавшееся движение. Даже предположим, что опора этой реакции — силовой аппарат. Созывается условный "рабочий парламент" и большинство мест в нем за СРП. Какие законы, нацеленные на преодоление капиталистических отношений и построение социалистического строя приняла бы СРП в краткосрочной/ долгосрочной перспективе? Какие методы для борьбы с реакцией будут предприняты?»

📝 ОТВЕТ:

Если бы у Ленина в 1912-1914 или весной 1917 года спросили, какие первые мероприятия будет проводить Советская республика, едва ли он назвал бы назвал всё то, что воплотит в жизнь Советская власть. Он бы сказал: «Посмотрим, что покажет развитие событий».
Выдумывание чего-то наперёд, не имея реальной картины происходящего, похоже на написание фанфика при огромных допущениях и упрощениях. Нам неизвестны конкретные условия будущего, потому что в вопросе описаны лишь общие контуры, но не вся полнота картины: непонятна расстановка сил, какие партии представлены на арене классовой борьбы, какова мировая обстановка, в каком состоянии находится экономика, насколько глубоко радикализованы массы и так далее.

Ещё одно важнейшее уточнение: мы не знаем, что имеется в виду под «рабочим парламентом». Идёт ли речь о Советах — реальных органах власти на местах, возникших стихийно и отражающих волю трудящихся? Или же о буржуазном парламенте, в котором СРП получила большинство голосов на выборах? И что значит «большинство»? 66% голосов — это одно. А 30-40% при раздробленной остальной оппозиции — это совсем другое, и такая «победа» на выборах как такового большинства не даёт, ведь парламентское большинство — это не всегда реальное большинство.

Тем не менее, если мы принимаем заданные условия, то можно выделить несколько принципиальных шагов, которые, опираясь на логику действий в условиях двоевластия и угрозы контрреволюции, в такой ситуации предприняла бы любая социалистическая партия.

1️⃣ Защита нового правительства и нейтрализация реакции

Первое и главное: без способности рабочих защитить себя физически все остальные законы, принятые на следующий день, не будут иметь никакого смысла. Поэтому первым актом должно стать, как завещала история большевиков:

⏺Создание вооружённой народной милиции (или опора на уже существующие отряды самообороны) — подчинение её Советам, а не старой государственной бюрократии.
⏺Разоружение и роспуск старых карательных органов.
⏺Конфискация оружия у врагов социалистического правительства и обеспечение им рабочих дружин.

Только после того, как будет создан защитный барьер против реакционного переворота, можно говорить о каких-либо устойчивых социально-экономических преобразованиях.

2⃣ Тактика Единого рабочего фронта

В условиях острой классовой битвы, когда реакция сильна и способна задушить движение, авангардная партия должна предложить Единый рабочий фронт — временное объединение всех рабочих организаций (включая попутчиков из числа социал-демократии и других подобных партий), которые готовы защищать новую власть от переворота. Такое единение есть жизненная необходимость: раскол в рабочем лагере перед лицом вооружённого врага — преступление. В рамках такого фронта:

⏺Устанавливается координация боевых дружин и профсоюзов.
⏺Вырабатывается общая программа минимальных требований (защита Советов, прекращение империалистических авантюр старого правительства и прочее).
⏺Создаются объединённые штабы обороны, куда входят представители всех рабочих партий, признающих власть Советов (уточним, что речь не о «рабочем парламенте»).

Реакция своей агрессией сама подталкивает колеблющихся к союзу с авангардной партией, и в этом смысле враг становится лучшим организатором рабочего единства.

3⃣ Низвержение парламентаризма и переход к Советам

Пока реакция не разгромлена окончательно, нельзя забывать о главной стратегической задаче: разоблачить парламент как институт буржуазной демократии и передать реальную власть Советам (или способствовать их созданию, если их ещё нет). Даже если в этом парламенте большинство у СРП, он остаётся чуждым органом, который тормозит бурную инициативу масс и создаёт иллюзию «законного» пути к социализму.

Это не означает, что нужно отказаться от любой работы в парламенте; задача состоит в том, чтобы организовать его самороспуск и провозгласить переход всей полноты власти к Советам рабочих (ка бы они ни назывались). Именно Советы должны стать органами, которые будут принимать решения и проводить их в жизнь.

Ирония в том, что реакция своей контрреволюционной активностью ускорит этот процесс. Чем ожесточённее будут попытки старого режима вернуть власть, тем яснее для рабочих станет бесполезность парламентских процедур и необходимость опоры на собственные органы самоуправления.

4⃣ Законы, необходимые для выживания и перехода к социализму

Только после обеспечения физической безопасности и создания альтернативных органов власти можно переходить к конкретным преобразованиям, которые будут выглядеть не как «законы о социализме» в абстрактном смысле, а больше как чрезвычайные меры по выживанию нового правительства:

Национализация и рабочий контроль ключевых отраслей (транспорт, энергетика, связь, промышленность) — не просто условная национализация (опять же, при условии ещё живого рабочего парламента), а право завкомов управлять предприятиями, контролировать снабжение и сбыт, не допускать саботажа со стороны владельцев.

Национализация банков и финансовых организаций — нужно лишить реакцию финансовой базы и создать основу для планового финансирования экономики.

Декрет о мире (при условии, что по ту сторону баррикад ещё сильно буржуазное правительство) — немедленное прекращение военных действий.

Ликвидация старого аппарата — постепенная передача его функций Советам, упразднение буржуазных судов и прокуратуры, создание революционных трибуналов для борьбы с саботажем и шпионажем.

В долгосрочной перспективе будут необходимы создание системы государственного планирования и переход к новой трудовой дисциплине на основе добровольных коллективных договоров. Но это процесс, который займёт годы, а не недели, и его конкретное наполнение будет зависеть от того, насколько успешно революция сможет удержаться у власти и наладить хозяйственную жизнь.

5⃣ Окончательное уничтожение парламента

Если к тому моменту, когда реакция будет подавлена, парламент всё ещё будет существовать (пусть и с социалистическим большинством), его необходимо окончательно ликвидировать как институт. Парламент не может служить инструментом диктатуры пролетариата. Его задача — сойти с исторической арены нового общества и быть заменённым системой Советов, которые будут принимать решения на местах и делегировать представителей в общефедеральные органы.

Никакой компромисс с парламентаризмом невозможен. Поэтому авангардная партия должна провести через тот самый «рабочий парламент» акт о его собственном роспуске и передаче власти Советам, а затем сделать всё, чтобы этот роспуск стал реальностью, а не бюрократической формальностью.

🤩 К итогам наших фантазий

Необходимо понимать: всё вышесказанное — лишь идеализированный сценарий, где мы намеренно опустили множество аспектов — от гражданской войны до внешней интервенции и саботажа — чтобы не уходить в пустые фантазии. Мы исходили из наилучшего расклада, когда власть удаётся удержать малой кровью, что в реальной истории почти никогда не случалось.

Но даже в таком упрощённом варианте суть остаётся неизменной: никакие законы не заменят готовности рабочего класса защищать свою власть. Если массы не способны самоорганизоваться и подавить сопротивление старого мира — декреты останутся бумагой.

Материалы по теме:

🔺Иерархии силовиков при социализме
🔺 Что такое рабочая демократия?
🔺 Как должна быть организована новая пролетарская армия?
🔺Революционный косплей вместо марксизма
🔺Марксизм и свобода слова
🔺 ДОБРОВОЛЬНЫЙ СОЮЗ ИЛИ КРАСНАЯ ИМПЕРИЯ? - Право на самоопределение

☄️Милитант | Подпишись

Начнём с того, в чём мы с РРП полностью согласны. Товарищи правы, когда говорят о необходимости политической работы и когда критикуют позицию «самоизоляции» — ухода от любых контактов с КПРФ, отказа от использования её легальных возможностей и ожидания «чистого» рабочего движения, которое, видимо, должно возникнуть само собой.

Наша организация, критикуя КПРФ как структуру, тем не менее, призывает работать с её низовыми активами, школами наблюдателей, отдельными депутатами и кандидатами, но делаем мы это вовсе не потому, что КПРФ хорошая партия, а потому, что на сегодняшний день она (при всех своих недостатках) остаётся единственной легальной площадкой, где можно встретить политически активных рабочих, провести агитацию, обучить наблюдателей, получить трибуну для своих требований. Всё это — вынужденная тактическая работа с конкретными людьми и конкретными возможностями, а не стратегическая поддержка партии в целом.

И здесь возникает первое расхождение.

Что такое критическая поддержка?

Давайте начнём с того, что зафиксируем, что именно РРП понимает под «критической поддержкой», иначе нас могут обвинить в манипуляциях и приписывании того, чего товарищи не говорили.

Не так давно РРП выложило фрагмент с «семинара левых сил» (где РРП выступали против бойкота выборов). Их представитель сказал следующее:

«Мы в РРП придерживаемся тактики критической поддержки КПРФ. Не поддерживаем КПРФ полностью и прямо. Мы не выходим за Зюганова, не выходим за слои буржуазии, которые идут вместе с КПРФ, потому что им это выгодно. Мы поддерживаем низовой актив КПРФ, поддерживаем низовых депутатов, которые действительно выступают за рабочих. Например, Леонида Воробьева… Мы должны использовать такие возможности взаимодействия с массами как трибуну для левого движения. Потому что некоторые депутаты КПРФ, которых действительно можно поддерживать, избираются дальше и продвигают левую риторику в Думе. Да, им приходится прогибаться под КПРФ. Именно поэтому мы не поддерживаем КПРФ полностью. Весь буржуазный парламент — фикция, но мы должны использовать Думу как трибуну. Отказываться от этого — превращаться в маленькие секты.»

Хорошо. Но в устном выступлении можно оговориться, преувеличить или выразиться недостаточно чётко. Поэтому обратимся к тексту их статьи, где определение даётся более развёрнуто:

«Тактика критической поддержки КПРФ на практике означает поддержку политически активных рабочих, как непосредственно в низах КПРФ, так и в её окружении, и, одновременно, критику оппортунизма, ревизионизма и бюрократизма правящей верхушки КПРФ перед рабочими массами.»

Пока что разногласий нет. Действительно, поддерживать рабочих — правильно, критиковать бюрократию — тоже правильно, и как будто бы расхождений нету, а есть лишь недопонимания. Проблемы возникают дальше, когда авторы переходят к конкретике, а именно к выборам:

«Конкретно на выборах в буржуазный парламент тактика критической поддержки КПРФ подразумевает: поддержку прогрессивных пунктов программы КПРФ с одновременной критикой реакционных пунктов; поддержку протестного голосования слева; ориентацию на настроение масс, голосующих за КПРФ как за абстрактный социалистический выбор, какой бы кандидат этот выбор не представлял — условный Николай Бондаренко или условный Николай Харитонов. <...> работу в предвыборном штабе любого кандидата (!), выдвигаемого КПРФ.»

Обратим внимание внимание: «любой кандидат». Не «только проверенные низовые депутаты», не «только те, кто реально помогает рабочим», а любой, в том числе тот, кто голосует за репрессивные законы, организует круглые столы с националистами, поддерживает Z-операцию и т.д.

Здесь же можно обратить внимание на то, что РРП ориентируется на так называемые «прогрессивные пункты КПРФ». Но общие программные слова за всё хорошее против всего плохого ничего не значат перед общей провластной линией. На одну хорошую программу или инициативу (например, закон за свободный интернет) приходится десяток поддержанных плохих (арест имущества релокантов, блокировки интернета по указу ФСБ, ужесточение призывных мероприятий и прочее, о чём мы не раз писали). Стоит ли менять одну кампанию на десяток репрессивных законов?

Хорошо, возможно, мы опять что-то не поняли. Давайте возьмём другую статью «Проблемы тактики» от 10 апреля 2024 года. Касаемо конкретно тактики «критической поддержки» автор тянет линию с 90-х годов. Историю мы опустим и перейдём к самому главному, для чего обратимся к пункту «Выборы». Здесь нам придётся привести практически полную цитату с небольшими сокращениями:

«Чтобы понять сущность КПРФ, за исходный пункт анализа нужно брать не саму КПРФ, а расклад классовых сил и его выражение в политической системе в целом и рассматривать, какую роль в этом раскладе играет КПРФ (выделено нами), т. е. исходить из «тотальности» по Лукачу и брать КПРФ как момент целого.

Если мы возьмем непосредственно вопрос о выборах, то прежде всего надо исходить из того, что выборы — это часть классовой борьбы. …

Объективно, а отчасти и субъективно КПРФ играет роль выразителя интересов рабочего класса и других угнетенных слоев. Люди голосуют за нее, рассматривая ее как левую, социалистическую, коммунистическую партию («патриотический» электорат еще в нулевые перебежал к Путину). Однако, в виду соглашательского характера верхушки КПРФ и связи ее с правящим классом, выражение интересов трудящихся со стороны КПРФ преломляется через это обстоятельство, что выражается в сливах, предательствах, соглашательстве, непоследовательности. Разумеется, никто из нас этих фактов не оспаривает. Если бы КПРФ была адекватным выразителем интересов рабочих, надобности в существовании РРП просто не было бы.

Расклад на выборах, таким образом, выглядит предельно просто: если вы за КПРФ, вы на стороне рабочего класса, если на стороне Едра (СР, ЛДПР) — на стороне буржуазии. Личности конкретных кандидатов ничего не меняют сами по себе в этом раскладе. Конечно, для нас лучше, чтобы вместо евросоциалиста Кумина выступал бы последовательный большевик, но если последовательного большевика нет в избирательном бюллетене, то это не значит, что мы должны покидать поле боя.

Победа или просто хороший результат на выборах КПРФ (даже в лице совсем негодного кандидата) оказали бы огромный эффект на расстановку классовых сил. Это в любом случае означало бы, что общество левеет, идеи социализма становятся популярнее, и недовольство политикой властей растет именно с левых позиций. Это, в свою очередь, повлияло бы на уверенность в собственных силах левого и рабочего движения, а власти вынуждены были бы больше оглядываться при проведении очередных «непопулярных» реформ.

Надо понимать, что в данном случае мы агитируем в первую очередь за знамя, вывеску, а не за личности. Это вопрос нашего классового выбора. И не в последнюю очередь это необходимо для нашего собственного понимания нашей роли в классовой борьбе. С одной стороны, мы с КПРФ по одну сторону баррикад, а с другой — между нами принципиальная разница: они — партия соглашательская, мы — последовательная и марксистская.

Таким образом, мы исходим из того, что мы агитируем в первую очередь за знамя, и личности конкретных кандидатов и не имеют решающего значения. Критическая поддержка КПРФ означает не то, что мы поддерживаем их «хороших» кандидатов и не поддерживаем «плохих», а то, что поддерживая КПРФ на выборах, мы оставляем за собой право ее критиковать, что агитируя как за список КПРФ, так и за одномандатников, мы должны со своих позиций разъяснять, почему за них необходимо отдать голос, в том что мы используем предвыборную кампанию для донесения до масс нашей собственной программы.

Примером удачного проведения такой тактики как раз были избирательные кампании на пост мэра Москвы в 2018 г, в Мосгордуму в 2019. В ходе этих кампаний наши ораторы получили слово на десятках митингах и доносили нашу позицию до простых избирателей.

Ситуации, исключающие поддержку кандидата от КПРФ, действительно могут встречаться, но лишь как исключение. Каждый случай тут необходимо анализировать отдельно, но очевидно что такое положение сейчас сложилось относительно Новосибирского губернатора от КПРФ Анатолия Локтя, который на своем посту в своей политике оказался, возможно, даже правее «Единой России», и его по этой причине не поддерживает актив собственной партии.»

Статья 2024 года, на которую ссылаются в статье «Критика критиков»,  расставляет всё на свои места. И это писалось всего лишь 2 года назад, когда уже вовсю развернулась СВО и когда многие члены КПРФ уже показали себя во всей красе!

Получается, что РРП сознательно отделяет «знамя» от «личностей». Ей не важно, кто именно идёт под этим знаменем — «хороший» депутат или совсем негодный кандидат. Главное — чтобы голоса пошли за КПРФ, потому что это укрепляет «левый фланг» и показывает рост социалистических настроений.

Но вот в чём загвоздка: если мы голосуем за «негодного кандидата», мы тем самым даём ему депутатский мандат, следовательно, право голоса в Думе, и он воспользуется этим правом в первую очередь для продвижения политической линии, которая включает в себя принятие репрессивных законов, разжигание межнациональной розни, поддержку курса режима, истерию вокруг традиционных ценностей и т.д.

Как же тогда работает «критика», которую РРП оставляет за собой?
А работает она так, что на одного «хорошего» депутата, который помогает с агитацией и пропагандой, «критическая поддержка» своей тактической логикой протаскивает десяток функционеров, и эти функционеры своим голосованием в Госдуме нивелируют «пользу» от «хорошего». Они штампуют законы и решения, которые усложняют и без того непростую политическую жизнь.

Можно ли критиковать депутата, которому РРП сама помогла пройти в Думу? Может быть, можно, может быть, нельзя. Руководство РРП не даёт чёткого ответа, поскольку это поставило бы вопрос о целесообразности именно «критической поддержки».

Не приведёт ли такая тактика в конечном счёте к тому, что рабочие разочаруются не только в КПРФ, но и в тех, кто призывал за неё голосовать?

Автор подытоживает: «личности не имеют значения, важно знамя». Но не знамя-то голосует в Думе! Не знамя принимает драконовские законы и легитимизирует империалистическую авантюру, а конкретные люди — те самые «личности», которых РРП объявляет неважными применительно к выборам.

А если личность кандидата не имеет значения, как это пояснили в статье, то зачем вообще нужна «критическая поддержка»? Почему бы просто не сказать: «мы поддерживаем КПРФ, потому что она — левое знамя, а всё остальное неважно»? Именно это РРП и говорит на деле, хотя на словах обещает критиковать «оппортунизм и бюрократизм».

Методологические ошибки РРП

Прочитав две статьи разных лет, мы можем заметить определённую разницу. Меняются аргументы, которые сначала были чисто теоретическими с подгонкой под это примеров, а в новой статье стали более «практическими». Мы сделаем скидку на то, что РРП «модернизировало» свои взгляды, поэтому в дальнейшем будем опираться на новую статью, но старую будем иметь в виду.

Тем не менее, читая всё это, возникает естественный вопрос: что РРП кладёт в основу своей тактики? Какие теоретические принципы позволяют им утверждать, что «критическая поддержка» КПРФ — это стратегическая линия, ведущая к политическому успеху в виде просвещение и организации рабочих?

Из текстов РРП можно выделить два ключевых методологических основания.

Первое: КПРФ рассматривается как «массовая рабочая организация», с которой необходимо работать потому, что она выражает интересы рабочего класса — пусть и в искажённой форме, через оппортунистическое руководство.

Второе: тактика должна строиться на принципах «единого рабочего фронта» и работы внутри массовых организаций с целью завоевания влияния. Конечно, РРП не исповедует тактику «энтризма», говоря, что «для выхода на низовой актив КПРФ и рабочих активистов, аккумулировавшихся вокруг КПРФ, вполне достаточно честного внешнего взаимодействия, в то время как открытый энтризм (а только такой энтризм мог бы иметь смысл для искренних марксистов) провоцировал бы «охоту на ведьм» со стороны руководства КПРФ и мог бы дискредитировать нас в глазах рабочих масс». Тем не менее, обоснование своей тактики она черпает не только из собственного опыта, но и пытается подтянуть к этому опыт группы «Милитант» в Британии, Теда Гранта, Ленина и Троцкого.Что ж, придётся разбираться в этой мешанине.

Посмотрим, насколько эти теоретические основания соответствуют реальному положению дел. Начнём с Теда Гранта.

Тактика работы с массовыми организациями

В своей работе «Вопросы работы в массовых организациях» Грант опирается на конкретный исторический опыт — работу тенденции «Милитант» внутри британской Лейбористской партии. Чтобы понять, насколько корректно РРП применяет его теорию к КПРФ, необходимо ответить на вопрос: что представляла собой Лейбористская партия второй половины XX века? Так мы поймём, что хотел сказать нам Грант.

Лейбористская партия Великобритании являлась классическим примером массовой рабочей организации, какой её и понимали марксисты. Основанная в 1900 году, она с самого начала опиралась на мощную организационную и финансовую поддержку профсоюзного движения. К моменту 1977 году партия насчитывала около 6,5 миллиона членов, из которых 5,8 миллиона состояли в профсоюзах на правах коллективных членов. Такая структура означала, что руководство Лейбористской партии не могло игнорировать давление снизу: профсоюзы формировали политику и имели возможность влиять на партийную верхушку. Помимо этого, внутри партии были разрешены фракции, велась открытая дискуссия, и рядовые члены могли бороться за партийную политическую линию.

Именно в эту среду в 1960–1970-е годы вошла группа «Милитант». Тактика энтризма заключалась в том, чтобы, находясь внутри массовой партии, завоёвывать доверие рядовых членов, профсоюзных активистов и молодёжи, постепенно радикализируя партию снизу. Грант обосновывал необходимость такой работы тем, что рабочие массы в периоды подъёма движения (мы хотим особо заострить внимание на том, что именно на подъёме, а не при спаде или стагнации) неизбежно тяготеют к традиционным организациям. Задача марксистов — быть внутри этого процесса, ускоряя процесс политического брожения в умах рабочих.

Цели такой работы, по Гранту, в общем и целом можно свести к нескольким пунктам:

• быть внутри массового движения, чтобы иметь возможность влиять на него;
• завоёвывать доверие и авторитет у тех слоёв рабочих, которые пока находятся под влиянием реформистов;
• готовить кадры для будущей революционной партии, используя опыт совместной борьбы;
• в моменты кризиса помогать радикализации масс и отрыву наиболее сознательных элементов от оппортунистического руководства.

Однако Грант подчёркивает, что всё это возможно только при наличии определённых объективных условий. Сам он (а до него — Троцкий) формулирует четыре ключевых условия, при которых работа как внутри массовой партии, так и снаружи вообще имеет смысл и может привести к успеху:

1. Предреволюционная или революционная ситуация — собственно, когда массы выходят на улицу, а старые формы управления рушатся.
2. Брожение в социал-демократии — внутри самой массовой партии должны быть предпосылки кризиса: левые фракции набирают силу и рядовые члены недовольны руководством.
3. Развитие левого крыла — т.е. должен существовать слой активистов, готовых бороться за революционную линию, а не просто «поддерживать знамя», как это писал автор статьи «Проблема тактики»
4. Возможность кристаллизации революционной тенденции — в случае обострения ситуации марксистское течение должно суметь быстро оформиться организационно и повести за собой массы.

Без этих условий работа что внутри, что около неё (т.е. не входя в состав, но проводя всю ту же линию) либо бесполезна, либо ведёт к разложению самой группы.

В своей работе «Вопросы энтризма» Тед Грант пишет, что

«Проблемы строительства революционной тенденции — были проблемами проникновения в лейбористской движение, особенно политически сознательные секции, организованные в лейбористской партии. ЛП — как политическое выражение организованного профсоюзного движения, представляла организованный рабочий класс, а также часть неорганизованных рабочих. Таким образом, единственный путь на котором работа революционеров не могла быть сведена на нет, была работа в массовом движении.»

Представляет ли из себя КПРФ организованный рабочий класс, мы будем разбираться позже, однако сейчас зафиксируем, что главное, что отличает тактику Теда Гранта внутри Лейбористской партии от работы внутри КПРФ — это работа с крупными объединениями рабочих, а не тактика голосования на выборах.

Между тем, теоретик, писавший статью, опирается и на другое сочинение Гранта, где КПРФ уделено намного больше внимания.

В своей статье «Вопросы работы в массовых организациях» Грант даёт характеристику КПРФ и берётся за анализ этой партии, которая сложилась в 1990-х годах. Он рассматривает её как массовую организацию, пусть и с оппортунистическим руководством. Но это было тридцать лет назад!

Да, КПРФ 1990-х была иной: она только формировалась, в ней было больше живого рабочего актива, она пользовалась огромной поддержкой населения (до 30% на выборах 1995 года). Грант, писавший в 1995–1996 годах, не мог предвидеть, что к 2026 году КПРФ превратится в партию, которая легитимизирует империалистическую авантюру, лишится реального влияния на рабочих и окончательно встроится в систему «управляемой демократии».

То, что работало в 1996 году, не будет автоматически работать в 2026.  Исторические условия изменились кардинально. Попытка натянуть конкретную ситуацию на современные обстоятельства вообще является одной из характерных черт тактики РРП во многих вопросах. В чём же конкретно ситуация в Британии 70-х отличается от той, которую сегодня мы имеем в России?

Так какие же условия сегодня в России?

Проверим указанные четыре условия на предмет их выполнения в сегодняшней России применительно к КПРФ.

Первое условие — предреволюционная или революционная ситуация. Её просто нет. Экономический кризис есть, но он пока не перерос в политический.

Второе условие — брожение в социал-демократии. Называть КПРФ социал-демократической партией, конечно, смешно, но даже если на минуту согласиться с этим допущением, никакого брожения не видно.

РРП ссылается на личные показания — мол, члены партии недовольны руководством. Мы не сомневаемся, что такие разговоры действительно есть. Но вот в чём проблема: эти разговоры тянутся уже не первый десяток лет и всё никак не перерастут в действие.

Есть огромная разница между «кухонным диссидентством» (посетовали на Зюганова и компанию, выдохнули и разошлись) и открытым недовольством, которое выражается в публичных действиях и требованиях. Последнего просто нет. Те, кто пытался перейти от слов к делу, либо замолчали под давлением верхушки, либо были исключены. Те, кто остался, в большинстве своём давно смирились с ролью «системной оппозиции». Не нравится Зюганов? Ну, потерпим, куда тут денешься.

Третье условие — развитие левого крыла. И этого тоже нет. Отдельные депутаты, которые иногда выступают с критикой правительственного курса, — это не левое крыло. Они не имеют возможности влиять на партийную политику. Повторимся, попытки организовать оппозицию внутри КПРФ в последние годы заканчивались либо исключением (как в случае с несколькими депутатами), либо полным подчинением.

Четвёртое условие — возможность быстрой кристаллизации революционной тенденции. При жёсткой вертикали власти, репрессиях и запрете фракций это невозможно. Даже если завтра начнутся события, предвещающие революцию, КПРФ, конечно же, расколется на огромный системный аппарат и малый процент смутьянов, и аппаратчики будут пытаться договориться с властью, как это было в 1993, 1996 и 2011 годах, а революционная тенденция, не имеющая корней внутри партии, окажется не у дел.

Как можно увидеть, ни одно из четырёх условий не выполняется. Значит, и классическая теория энтризма, на которую ссылается РРП, и её интерпретация в данном случае не работают.

Товарищи могут возразить, что мы передёргиваем, что РРП говорит о работе вне КПРФ, а не о вхождении в неё. Хорошо. Но тогда зачем автор статьи в таком случае апеллирует к тактике британской тенденции «Милитант»? Группа Гранта работала именно что внутри Лейбористской партии и критиковала все социалистические силы за отказ от организованного вхождения в Лейбористскую партию. РРП работает снаружи. Зачем же ссылаться на чужой опыт, который не имеет прямого отношения к вашей позиции и, более того, постоянно подвергался критике со стороны Теда Гранта? Вероятно, потому что на безрыбье и рак рыба.

Сможет ли рост голосов за КПРФ превратиться в политическую работу?

Итак, мы уже убедились, что в основу “критической поддержки КПРФ” положена скорее электоральная география, чем реальный анализ ситуации вокруг КПРФ. Ещё один аргумент из методологии РРП в поддержку этой позиции звучит так: если люди будут массово голосовать за КПРФ, это будет означать полевение масс. В своей статье они прямо пишут:

«Победа или просто хороший результат на выборах КПРФ (даже в лице совсем негодного кандидата) оказали бы огромный эффект на расстановку классовых сил. Это в любом случае означало бы, что общество левеет, идеи социализма становятся популярнее, и недовольство политикой властей растет именно с левых позиций. Это, в свою очередь, повлияло бы на уверенность в собственных силах левого и рабочего движения, а власти вынуждены были бы больше оглядываться…»

Это называется «логика урны». Т.е. вся политическая работа сводится к правильному поведению человека в день выборов. Вместо того, чтобы работать над самоорганизацией рабочих, над их сознательностью, их толкают просто поставить галочку за «правильную» партию. Тогда, мол, депутаты от КПРФ сами дадут оживление классовым силам.

Рост голосов за левую партию — это действительно ценный сигнал на политическом барометре, показывающий, что в обществе зреет запрос на перемены, что недовольство принимает антирежимную форму (но не обязательно коммунистическую). Как марксисты, мы обязаны фиксировать такие изменения и делать из них тактические выводы, спору нет.

Вот только РРП апеллирует к будущей фиксации этого сигнала как самоцели. Она утверждает, что голосование за КПРФ автоматически означает «полевение масс», а сам факт роста голосов означает набор популярности идей социализма. При этом упускается главное: избиратель, голосующий за КПРФ, может иметь в виду совсем не то, что РРП вкладывает в понятие «левое знамя».

«Но как такое может быть?»

Избиратель приходит на участок и видит в бюллетене знакомое название. Почему он ставит галочку за КПРФ и за её депутата? Вариантов масса. Кто-то хочет вернуть СССР. Кто-то просто против «Единой России» и голосует за любую альтернативу. Кого-то привлекла агрессивная антимигрантская риторика. Кого-то — патриотическая поддержка СВО. Кто-то — старый пенсионер, который по привычке отмечает знакомое название. У каждого своя мотивация.

Нет никаких оснований считать, что большинство голосующих за КПРФ — это сознательные рабочие, разделяющие именно «прогрессивные пункты» программы. Многие голосуют за реакционные пункты, которые в «программе победы» открыто не декларируются, но активно продвигаются депутатами. Миграционный кодекс Матвеева, «традиционные ценности» Останиной, поддержка Z-операции и красный патриотизм от Зюганова и Ко — всё это тоже часть образа КПРФ в глазах избирателя. Если РРП может разделить программу и политику КПРФ на «хорошую» и «плохую», то и «правые» делают тоже самое, только они поддерживают «плохую» сторону и поддерживают, надо сказать, с куда большим успехом, иначе КПРФ не стала бы заигрывать с шовинистической риторикой на низовом уровне и не привлекала бы к себе в союзники открытых националистов.

Допустим, мы не правы. Как же нам проверить, означает ли тотальное голосование за КПРФ полевение масс или нет? Очень просто. Смотрим, кто именно поддерживает КПРФ.

РРП чаще всего апеллирует к своему личному опыту, к убеждённости, что «где-то там в низах» рабочие презирают руководство, и её члены могут привести личные примеры. Допустим. Но есть другой опыт — публичный, доступный, который можно проверить на просторах интернета и в котором мы не обязаны верить на слово руководству РРП.

Для начала обратимся к показаниям самой КПРФ. Если посмотреть и обратить внимание на состав этой партии, то окажется, что «народная» партия давно и прочно состоит из двух несвязанных друг с другом частей: бедного и стареющего электората и живущего на госфинансирование начальства.

Если верить партийной отчётности за 2025 год, КПРФ удалось довести долю рабочих среди членов партии до 17%. Но это не меняет главного: основной костяк партии — это по-прежнему люди в возрасте. Только треть членов составляют люди до 40 лет. Общая численность партии оценивается в 150 – 162 тысячи человек, однако публично заявляемые показатели сильно разнятся, и неизвестно, сколько из них — действительно активные и платящие взносы товарищи.

При этом основной электорат КПРФ — это люди среднего и старшего возраста, ностальгирующие по СССР и недовольные социально-экономической политикой власти. По данным официального сайта КПРФ, 46% избирателей партии — это пенсионеры, а ещё 25% — предпенсионеры. Пусть руководство РРП постарается разъяснить, какое отношение к голосованию за коммунистическое знамя имеет каждый второй голос за КПРФ от пенсионеров.

Доклад КПРФ за 2024 год фиксирует, что с 2022 года поддержка партии среди молодёжи и избирателей среднего работоспособного возраста до 45 лет уменьшилась. Рейтинг среди данной категории находится на пониженном среднем уровне в 9%. Мало того — наблюдается четырёхкратное(!) падение рейтинга партии среди работающих избирателей возраста до 50 лет.

Кроме того в слитом внутреннем документе КПРФ (который всплыл в ЦИПКР) установлено, что за период президентских выборов партия лишилась поддержки 40% традиционного мужского электората.

«Рациональность и оппозиционность транслируемых партией пропагандистских нарративов серьёзно не удовлетворяют лево-ориентированную мужскую аудиторию».

Спустя год после доклада ЦИПКР в «Независимой газете» выходит материал под красноречивым заголовком «Аналитики КПРФ объявляют электоральную тревогу» — это прямая цитата из внутреннего исследования самих коммунистов. Партийные аналитики фиксируют резкое усиление недоверия граждан к коммунистам и констатируют, что КПРФ перестала интересовать самые перспективные для выборов группы: женщин, людей средних возрастов (30–59 лет), жителей крупных городов и образованных россиян.

Даже собственный протестный электорат уже не верит в КПРФ. Среди него существует устойчивое мнение, что партия «не сможет реализовать свою программу», и главный барьер — убеждение, что «всё равно к власти не пустят». Граждане критикуют коммунистов за «недостаточную оппозиционность», и это логично: нынешний показатель восприятия оппозиционности КПРФ составляет 8–10% при том, что ранее он достигал 20–30%. Разрыв между теми, кто теоретически готов голосовать за партию (55%), и теми, кто реально сделает это сегодня (9–10%), достиг катастрофической величины.

Доклад ЦИПКР констатирует невозможность для КПРФ вернуть поддержку на уровень 19–20%, который был у партии на прошлых выборах в Госдуму, без кардинальной смены стратегии. Главная рекомендация — радикализация по отношению к «Единой России» и к власти в целом. Аналитики требуют чёткого и жёсткого конфликта и противопоставления по линии «Мы — они», и, как мы можем наблюдать, КПРФ пытается разыгрывать противостояние, проводя «молодёжные» кампании и огромное количество популистских инициатив, но на реальную конфронтацию с “Единой Россией” не решится никогда, и избиратели в большинстве своём это понимают.

Доклад подытоживает: что произошли сначала размывание, потом старение, а затем и резкая потеря ядерного партийного электората.

КПРФ сегодня — это партия, чей электорат стремительно стареет и вымирает, чья риторика не цепляет ни молодёжь, ни рабочих среднего возраста, партия, которая всё больше напоминает инкубатор для бюрократов, живущих на госдотации. Если в 2021 году молодёжь и лица среднего возраста были доминантой в поддержке КПРФ, то сегодня они от партии отвернулись. Нужно уметь идти в ногу со временем , а не повторять заученные фразы 5-10 летней давности.

Поучительный эпизод: КПРФ и ботоферма националистов

Возможно, дело в том, что мы используем, как любят говорить сталинисты, “буржуазные источники”. Мы с удовольствием использовали бы исследования РРП на эту тему, однако единственное, что положено в основание уверенности в том, что поддержка КПРФ — это поддержка “левого знамени”, это собственный опыт. Опыт — вещь очень ценная, и у СРП есть свой опыт, который может проверить любой желающий.

Мы опубликовали пост о круглом столе Матвеева, где депутат КПРФ сел за один стол с «Русской общиной» и прочими националистами, и все дружно начали хаять трудовых мигрантов. После публикации на нас обратил внимание сам Матвеев, и в комментарии под постом защищать Матвеева вперемешку с ботами полезли откровенные фашисты и расисты. Они хвалили Матвеева, хвалили КПРФ за то, что она хочет прижать мигрантов, заявляли, что теперь будут голосовать за эту партию. Им важно, что КПРФ даёт площадку для их фашиствующей ненависти, которая щедро оплачивается православными олигархами.

Поучительный эпизод: челябинская организация КПРФ против “еврейства”

Но есть пример и пожёстче: в мае в Челябинске прошёл так называемый «III Международный антифашистский форум», организованный местной организацией КПРФ. Мероприятие называлось «Борьба против международного терроризма, произвола и агрессии. За мир и безопасность». Что там обсуждалось?

Ведущий форума, Н. Т. Шеремет, задал тему: «Какую победу сейчас мы ждём и что нужно сделать, чтобы эта победа была достигнута?» Члены челябинской КПРФ дружно заявили: они ждут победу над еврейством, которое правит миром. По их словам, евреи развязали Вторую мировую войну и все другие войны, а Украиной сейчас правят евреи-сионисты, и ключевая победа — победа над украинскими евреями. Сейчас, заявляли они, сложилась уникальная историческая ситуация: вместо того чтобы действовать из тени, евреи действуют открыто, поэтому ключевая цель «специальной военной операции» — победа над мировым еврейством. По мере выступлений тезисы обострялись. Даже Путин, приславший приветствие московскому форуму, для челябинских «антифашистов» оказался «очередным евреем». А среди целей СВО называлась также победа над мигрантами. Занавес!

Спрашивается: какое отношение эти люди имеют к социализму? Какое отношение имеет КПРФ, устраивающая такие форумы и не препятствующая такой риторике, к «левой партии»? Аудитория, которую КПРФ привлекает подобными мероприятиями, — это отнюдь не сознательные рабочие, а откровенные националисты и шовинисты. Именно они видят в КПРФ свою партию и будут голосовать за неё и пополнять её электорат.

Поучительный эпизод: московская конференция против блокировок

Пока мы писали эту статью, 8 июня в центре Москвы КПРФ провела большую очно-заочную конференцию. Заявленная тема — объединение тех, кто выступает против политики массовых блокировок. Давайте посмотрим на список спикеров и участников.

Среди основных выступающих — депутаты Госдумы Денис Парфёнов и Сергей Обухов (куда же без них), Клим Жуков (известный торговец «левизной»), военкор и открытый сторонник СВО Борис Рожин (ColonelCassad), депутат Гордумы Краснодара Александр Сафронов, Z-блогер Владислав Жмилевский (Жмиль), наш «любимый» жожефюрер социал-шовинист Александр Киященко (Мятежник Джек) и многие, многие другие столь же неприятные личности.

То есть на площадке, которая должна объединять «борцов за свободу интернета», главные спикеры — те, кто ежедневно оправдывает империализм, который и организует блокировки в интересах подавления доступа граждан к независимой от него информации. Как это сочетается с идеями социализма?

Итак, предположим, что это единичные случаи, которые не доказывают ничего; главное ведь — это полевение масс и всей политики в целом.

Допустим, благодаря критической поддержке КПРФ она получит на предстоящих выборах чуть больше мест, гипотетически поглотив часть электората «Новых людей» или других партий. Какую политику они будут проводить на следующий день?

Фракция КПРФ продолжит голосовать за те же репрессивные законы. Её лидеры продолжат встречаться с Путиным в Кремле и договариваться о «конструктивном взаимодействии». Депутаты будут по-прежнему делиться на «хороших» и «плохих», но партийная дисциплина не позволит первым делать то, что они считают нужным, если это идёт вразрез с линией руководства.

Получается парадокс: растут голоса за левую партию, а рабочее движение остаётся на том же уровне пассивности. Это и есть логика урны, которая ставит на первое место не работу с людьми в период выборов с целью разоблачения буржуазного характера выборов, фальсификаций, реакционных депутатов, а увеличение числа голосов за список, формируемый администрацией Президента по предложению Зюганова и Ко. Партия получает больше мандатов, но зависимость депутатов от избирателей не увеличивается — она заменяется зависимостью от партийной верхушки и, в конечном счёте, от государства.

Итак, неверная оценка КПРФ как массовой рабочей партии, где организованный рабочий класс вынуждает партийных боссов учитывать его интересы в каждом парламентском шаге, неизбежно приводит и к ошибке в области тактики, где голосование за КПРФ должно изменить расстановку классовых сил в Думе.

Единый рабочий фронт

В своё время Троцкий очень чётко определил политику единого фронта: это соглашение рабочих организаций — профессиональных, политических и иных — независимо от их принципиальной позиции, но во имя определённой практической цели и не постоянное; при этом предполагается, что в основе этого союза лежит массовая организация пролетариата под знаменем этих рабочих организаций. Это временный, тактический союз для конкретной боевой задачи.

Теперь смотрим, что пишут товарищи из РРП:

«Мы выступаем за единство действий различных пролетарских организаций. В том числе за единство действий РРП с другими рабочими партиями, главным образом, с КПРФ как с самой массовой, с профсоюзами, в настоящее время также с ДЗНС. Такое единство действий может осуществляться как через соглашения с руководством других организаций для совместных действий по конкретным вопросам политической и экономической борьбы, так и путём единого фронта «снизу» через соглашения с низовыми структурами этих организаций и апелляцией к их рядовым членам, если руководство уклоняется от совместной работы.

Краеугольный принцип тактики Единого рабочего фронта это политическая независимость РРП, полная свобода критики союзников по фронту, недопустимость отказа от каких-то из наших политических принципов, свобода в изложении нашей политической позиции.».

Отлично. Но что это за «единство действий»? Оно предполагает союзы для конкретных целей, или это просто красивое прикрытие для перманентной поддержки партии Зюганова? Где здесь вехи, после достижения которых можно отпустить тряпичную куклу «критической поддержки»? Где временные рамки?

РРП ссылается на Троцкого, который немало сил посвятил агитации за тактику Единого фронта КПГ и СДПГ. Он посвятил этому целую книгу под названием “Немецкая революция и сталинская бюрократия”, где помимо первых глав, есть ещё глава IX, в которой очень хорошо сказано:

Какой, в самом деле, смысл коммунистической партии или социал-демократической делить на равных правах трибуну с Брандлером, Урбансом и др. представителями организаций и групп, слишком незначительных, чтоб претендовать на особое место в движении? Единство фронта есть единство коммунистических и социал-демократических рабочих масс, а не сделка политических групп, лишённых масс.

Но  — возразят нам критики  — речь идёт о единстве пропаганды за коммунизм.

Но как раз в области пропаганды блок недопустим. Пропаганда должна опираться на ясные принципы, на определённую программу. Врозь идти, вместе бить. Блок только для практических массовых действий. Верхушечные сделки без принципиальной основы ничего кроме путаницы не внесут. И, наконец, повторимся -  для единого рабочего фронта тут есть все условия, кроме одного - рабочего класса.

Итак, неверная оценка КПРФ как массовой рабочей партии приводит к уверенности в том, что голосование за КПРФ будет означать полевение рабочего класса, а если РРП будет стоять при этом рядом, мы получим идеальные условия для Единого рабочего фронта. Если бы теоретические конструкции РРП определяли бы современные реалии, то мы, вероятно, уже жили бы при коммунизме! Между тем, политическая борьба требует не выдавать желаемое за действительное и вынуждает всякого независимого участника этой борьбы учитывать конкретные обстоятельства, а не красивые лозунги, прикрытые неверными ссылками на правильные положения классиков.

Что всё это означает для тактики РРП?

Если условия отсутствуют, то работа внутри и уж тем более «критическая поддержка» КПРФ не приблизят нас к тем целям, которые ставили Грант и Троцкий: завоевание масс, ускорение их прозрения, подготовка кадров.

Массы, оставшиеся в КПРФ — это электоральный актив с огромным количеством предрассудков. Новых кадров оттуда не приходит. РРП сама признаёт, что основная часть её новых членов — это молодёжь (с огромной кадровой текучкой), а не пришедшие из КПРФ. Хотя тут товарищи вертят данными как хотят. В одном только тексте «Критика критиков» несколько раз повторяется мысль, что РРП пополняется извне, пополняется из КПРФ, но в конечном итоге от неё осталось 3 работоспособных отделения. Чему тут верить? Но есть и другой показатель, по которому можно отследить, как меняется состав РРП и её численность. Речь идёт о порочной с точки зрения безопасности практике фотоотчётов, которые показывают постоянное (по нашим прикидкам, от 60 до 80%) обновление личного состава организации от съезда к съезду.

Нет сомнений, что необходимо использовать КПРФ как трибуну и “легальное прикрытие”. Однако для чего нужно агитировать за её список на выборах, за неё как за «знамя» и игнорировать плохих депутатов? Не достаточно ли работать с отдельными депутатами, зарекомендовавшими себя как люди, для которых коммунизм — это не пустой звук, и которые не на словах, а на деле уже помогли рабочему классу в конкретных эпизодах борьбы тех или иных трудовых коллективов?

Работа с отдельными депутатами — это хорошо. Вот только она НЕ требует:

• агитации за партийный список;
• голосования за «негодных кандидатов»;
• критической поддержки КПРФ вообще.

Вероятно, что ответ на этот вопрос существует, но он стоит где-то за рамками дискуссии о тактике.

Все те признаки, по которым КПРФ можно было бы отнести к массовым традиционным организациям, стёрты.

Формально — да, у КПРФ есть члены, около 150 тысяч человек по официальным данным. Но эти цифры практически не меняются на протяжении как минимум десятилетия, что указывает на застой. Да и кто эти 150 тысяч? Нет и речи о том, чтобы записывать сюда организации рабочих, движения или даже профсоюзы.

Финансовая опора КПРФ

В то же время для «традиционно массовой» доля членских взносов в бюджете партии ничтожна — от силы несколько процентов. Этот вопрос немаловажен, ибо проясняет, на кого ориентируется КПРФ в формировании своей политики. Основной же источник дохода, о котором мы писали неоднократно — государство. В 2024 году КПРФ получила из федерального бюджета 2,2 миллиарда рублей при общем объёме доходов 2,6 миллиарда, то есть 84,4%. В некоторые годы эта доля достигала 94%. Для сравнения: членские взносы по всей партии собираются в объёме около 100 миллионов рублей в год, что в десятки раз меньше бюджетных поступлений.

Какая же это массовая партия, если она минимум на 84% финансируется из казны, если её существование напрямую зависит не от рабочего класса, а от государства, которое она якобы критикует? Руководство КПРФ не поддаётся никакому давлению, кроме давления из АП, и будет оставаться верной частью системы, даже если КПРФ покинет половина её актива.

Профсоюзы

А как же связь с профсоюзами и рабочими коллективами? Формально КПРФ декларирует её необходимость. Проводятся комиссии, заседания, даже юридическая помощь обещается. Но всё это происходит внутри самой партии, а не в среде рабочего движения.

Возьмём, к примеру, прокси-организации профсоюзы «Молот» и «Дискурс». Это так называемые «независимые» профсоюзы, которые по факту оказываются карманными структурами КПРФ, и это даже не особо скрывается. «Молот» был создан на митинге КПРФ 7 ноября 2015 года, его костяк изначально формировался из работников «АвтоВАЗа», а деятельность активно освещается на партийных ресурсах. «Дискурс» — «независимый» студенческий профсоюз, но их активисты — члены КПРФ и комсомола, а их реальная активность часто существует лишь на бумаге. Проверьте это сами в любом региональном отделении КПРФ.

Электоральное давление и “Народный кандидат”

Итак, массовой рабочей партии у нас нет, нет профсоюзов, нет студенческого движения. Но, может быть, всё дело в том, что критическая поддержка КПРФ необходима, чтобы оказать поддержку конкретным левым депутатам, оказать давление, чтобы убедить руководство КПРФ поставить левых кандидатов на выборы в округах и по списку ?

Обратимся к уже имеющемуся анализу того, что влияет на выдвижение депутатов от КПРФ.

Осознавая катастрофическое падение рейтингов и потерю молодого электората, руководство КПРФ в феврале 2025 года запустило «Народный референдум». Эта программа была призвана создать шум и мобилизовать сторонников. Однако аналитический обзор ЦИПКР по проекту «Народный кандидат», который партия преподносила как свои «первые цифровые праймериз», демонстрирует обратный эффект: медийная кампания КПРФ провалилась. С 10 апреля по 1 июня 2026 года о проекте в СМИ и соцсетях вышло 8 718 сообщений (при этом пик пришёлся на первые дни запуска платформы 15–16 апреля, а к концу мая активность упала почти втрое), а «индекс вовлечённости» (лайки, репосты, комментарии) составлял десятые доли процента. Учитывая, что это выборы в Госдуму, такие цифры — не просто скромный, а катастрофический результат для партии, претендующей на статус «второй в стране».

Но куда важнее не количество, а качество. Главный репутационный удар по имиджу «народной партии» нанесли даже не внешние наблюдатели, а собственный доклад ЦИПКР. Аналитики центра констатировали: процедура «Народного кандидата» насквозь фальшива. Из 225 округов только в двух (!) — Якутии и Хакасии — была хоть какая-то конкуренция. Во всех остальных голосование было безальтернативным. Они честно пишут, что сравнение с праймериз «Единой России», которые всё же предполагают несколько кандидатов на округ, играет против КПРФ: её процедура выглядит ещё более закрытой и неконкурентной.

Вывод, который делают эксперты ЦИПКР, таков, что проект «Народный кандидат» с самого начала использовался руководством КПРФ не как реальный механизм народного выбора, а исключительно как инструмент мобилизации остатков электората и легитимизации заранее утвержденного партийного списка. Проще говоря, это была ширма для аппаратной игры, попытка создать видимость демократии там, где всё решено в кабинетах. Игру делает узкий круг людей в тесном контакте и по инструкциям Администрации Президента. Ситуация с силами, влияющими на выдвижение кандидатов, очень ярко соответствует структуре доходов КПРФ, о которой мы писали выше, а потому не нужно удивляться тому, что при 225 одномандатных округах в стране в абсолютном большинстве, кроме 2-3 округов, мы будем иметь в качестве кандидатов лиц, которые никак не зависят не только от критической поддержки со стороны РРП, но даже и от мнения своего регионального отделения. О первичных организациях КПРФ говорить в данном случае не приходится.

Неверные ссылки на Ленина

Невозможно спорить с тем, что отказываться от работы с ещё сохраняющимся низовым активом КПРФ или от использования её легальных возможностей было бы глупо. Вопрос заключается в том, как именно работать? С кем конкретно? На каких условиях? С какой целью? И главное — за счёт кого? Вот где проходит реальная граница, а не там, где её рисуют авторы «Критики критиков».

Все аргументы в поддержку участия в выборах всеми средствами собраны в классической работе Ленина “Детская болезнь левизны в коммунизме”. Даже если автор не ссылается на Ленина прямо, ему хорошо известна эта книга, и тактика его тоже хорошо известна. В главе, где Ленин полемизирует против сторонников бойкота выборов в Англии, мы найдем следующие слова:

"Мы выставили бы своих кандидатов только в самом ничтожном числе абсолютно надежных округов, т.-е. где выставление наших кандидатов но провело бы либерала против лабуриста (члена Рабочей партии). Мы вели бы избирательную агитацию, распространяя листки в пользу коммунизма и предлагая во всех округах, где нет нашего кандидата, голосовать за лабуриста против буржуа. Ошибаются тт. Сильвия Панкхерст и Галлакер, если видят в этом измену коммунизму или отказ от борьбы с социал-предателями. Напротив, от этого дело коммунистической революции, несомненно, выиграло бы.

Английским коммунистам очень часто трудно бывает теперь даже подойти к массе, даже заставить себя выслушать. Если я выступаю, как коммунист, и заявляю, что приглашаю голосовать за Хендерсона против Ллойд-Джорджа, меня наверное будут слушать. И я смогу популярно объяснить, не только почему Советы лучше парламента и диктатура пролетариата лучше диктатуры Черчилля (прикрываемой вывеской буржуазной «демократии»), но также и то, что я хотел бы поддержать Хендерсона своим голосованием точно так же, как веревка поддерживает повешенного; — что приближение Хендерсонов к их собственному правительству так же докажет мою правоту, так же привлечет массы на мою сторону, так же ускорит политическую смерть Хендерсонов и Сноуденов, как это было с их единомышленниками в России и в Германии."

Вот она, готовая тактика  — “голосуй за “лабуриста” против Черчилля”, говорит Ленин. “Голосуй за КПРФ против Путина”, говорит РРП. Звучит очень красиво, если не понимать того, чем английские лейбористы начала XX века отличаются от КПРФ.

Сам Ленин строго объясняет, почему голосование за лейбористов в данном случае — это голосование за социалистов; они, конечно, неизбежно реакционные по отношению к власти советов и революции, но они пользуются поддержкой масс, которые ещё не изжили иллюзий реформизма. Лейбористы были партией, которая ценна была именно тем, что стремилась к взятию власти парламентским путём, который затем должен привести её к социализму. Ленин предлагает голосовать за них, чтобы они сами испугались своей победы, т.е. ситуации, когда им придётся реализовывать свои же программные положения. В качестве того, что лейбористы — это сила, против которой стремятся объединиться партии буржуа, Ленин приводит слова британского премьера Ллойд Джорджа, которому за эту речь он, к слову, высказывает своеобразную “благодарность” в предисловии к книге.

“Ллойд Джордж в своей речи полемизировал с Асквитом (который был специально приглашен на собрание, но отказался придти) и темп либералами, которые хотят не коалиции с консерваторами, а сближения с рабочей партией. (Из письма в редакцию тов. Галлакера мы видели тоже указание на факт перехода либералов в Нез. рабоч. партию.) Ллойд Джордж доказывал, что необходима коалиция либералов с консерваторами и тесная, ибо иначе может победить Рабочая партия, которую Ллойд Джордж «предпочитает называть» социалистической и которая стремится к «коллективной собственности» средств производства. «Во Франции это называлось коммунизмом» -- популярно пояснял вождь английской буржуазии своим слушателям, членам парламентской либеральной партии, которые, вероятно, до сих пор этого не знали, -- «в Германии это называлось социализмом,в России это называется большевизмом». Для либералов это принципиально неприемлемо, разъяснял Ллойд Джордж, ибо либералы принципиально за частую собственность. «Цивилизация в опасности», заявлял оратор, ц потому либералы и консерваторы должны объединиться...

«...Если вы пойдёте в земледельческие округа, -- говорил Ллойд Джордж, -- я согласен, что вы увидите там старые партийные деления, сохранившиеся но прежнему. Там опасность далека. Там опасности нет. Но, когда дело дойдёт до сельских округов, опасность будет там также велика, как она велика теперь в некоторых промышленных округах. Четыре пятых нашей страны заняты промышленностью и торговлей; едва ли одна пятая - земледелием. Это - одно из обстоятельств, которое я постоянно имею в виду, когда я размышляю об опасностях, которые несёт нам будущее. Во Франции население земледельческое, и вы имеете солидную базу определённых взглядов, которая не двигается очень-то быстро и которую не очень-то легко возбудить революционным движением. В нашей стране дело обстоит иначе. Нашу страну легче опрокинуть (is more top-heavy), чем какую бы то ни бы то другую страну в свете, и если она начнёт шататься (трещать, to rock), то крах будет здесь по указанным причинам более сильным, чем в других странах».”

Читатель видит отсюда, что г. Ллойд Джордж не только человек очень умный, но и многому научившийся от марксистов… Интересно ещё отметить следующий эпизод из дискуссии, которая состоялась после речи Ллойд Джорджа:

“«Г. Воллэс (Wallace): Я бы хотел спросить, как смотрит премьер-министр на результаты его политики в промышленных округах по отношению к промышленным рабочим, из которых очень многие являются либералами в настоящее время и от которых мы получаем так много поддержки. Не будет ли возможный результат тот, что вызовет громадное увеличение силы Рабочей партии со стороны рабочих, которые в настоящее время являются нашими искренними помощниками?

Премьер-министр: Я держусь совершенно иного взгляда. Тот факт, что либералы между собою борются, несомненно, толкает очень значительное число либералов, с отчаяния, к Рабочей партии, где вы имеете уже значительное число либералов, очень способных людей, занятых теперь дискредитированием правительства. Результат, несомненно, тот, что значительно укрепляется общественное настроение в пользу Рабочей партии. Общественное мнение поворачивает не к либералам, стоящим вне Рабочей партии, а к Рабочей партии, это показывают частичные перевыборы» “

Что из этого похоже на ситуацию в России? Где наша рабочая партия, к которой поворачивает общественное мнение? Где наши “лабуристы”, которые выступают за “коллективную собственность”, которая “в Германии называлась социализмом, а России большевизмом”? Может быть, Администрация Президента опасается роста числа голосов за КПРФ так же, как Ллойд Джордж опасался сокращения поддержки своей либеральной партии и голосования организованных рабочих за лейбористов? Мог ли Ллойд Джордж, к примеру, договариваться с лейбористами по распределению мест в конкретных округах или, к примеру, платить им из британской королевской казны за голосование за них, как это происходит в случае российской власти и КПРФ?

Ссылка на авторитет, которую активно использует РРП, не является доводом. Точно так же доводом не является неверная ссылка на авторитет, а уж тем более ссылка на свой собственный авторитет, который РРП пытается применять так часто, что становится уже смешно.

Сталинисты и СДПГ

Отдельного разбора заслуживает пассаж РРП о сталинистах, которые «порвали с тактикой Ленина, выдвинув концепцию „социал-фашизма“, что привело к расколу и последующему краху рабочего движения во всём мире». И далее:

«Прямым следствием отказа сталинистов от ленинской тактики в Германии стал приход Гитлера к власти».

Да, сталинисты совершили фатальную ошибку, объявив социал-демократию главным врагом и отказавшись от какого-либо единства действий с СДПГ против нацистов, однако автор, апеллируя к этому примеру, как и ко многим другим, рассчитывает на незнание читателя: мол, смотрите, к чему приводит отказ от работы с массовыми партиями!

Он смешивает тактику «критической поддержки» с тактикой работы с немецкой социал-демократией и выдаёт одно за другое, перечёркивая весь исторический контекст, оставляя лишь отдалённое (если не сказать, чисто формальное) сходство. Ультралевая сектантская политика сталинистов действительно сыграла на руку Гитлеру. Но при чём здесь сегодняшняя Россия? Историческую параллель тут не провести: сегодняшняя КПРФ — это не массовая СДПГ времён Веймарской республики, а РРП — не Коммунистическая партия Германии. О чём вообще разговор и к чему этот пример?

Единственное сходство здесь, пожалуй — то, что Зюганов внешне некоторым образом напоминает Эрнста Тельмана, вождя КПГ.

Вся историческая аргументация РРП рассыпается всякий раз, когда мы начинаем копать чуточку глубже. Ни в случае с британской тенденцией “Милитант” и Тедом Гранатом, ни в случае с тактикой КПГ мы не имеем дело ни с чем, кроме собственной интерпретации положений марксистской тактики. С этим всё ясно, но уже пора перейти от исторических аналогий туда, где у РРП гораздо меньше шансов на манипуляцию.

КПРФ и СВО

РРП посвящает Z-операции небольшую главу, но именно эта глава вызывает наибольшее количество вопросов. Цитируем:

«С объявлением начала СВО, РРП заняла открытую принципиальную позицию интернационалистов. За что фактически была исключена бюрократами из протестного штаба КПРФ. Консервативное руководство КПРФ, её правое крыло, пытались дистанцироваться от неподконтрольных…»

Обратим внимание на одну любопытную фразу — о «правом крыле» руководства КПРФ. Если есть «правое крыло», то, по логике, должно быть и «левое». Иначе зачем это разделение? Автор, видимо, надеется, что читатель сам додумает, какие альтернативные силы скрываются за этим ярлыком. Но давайте посмотрим фактам в глаза и зададим простые вопросы. Кто эти люди? Где они?

Нам, конечно, ответят: под «левым крылом» имеется в виду низовой актив КПРФ. Хорошо. Но любая реальная политическая сила всегда имеет своих лидеров. Пусть назовут лидеров этого «левого крыла». Кто они? Депутаты, которые открыто выступают против линии партии? Активисты, организующие сопротивление внутри партии? Люди, за которыми идут тысячи? Да, конечно, были отдельные депутаты, но тот, кто мыслит масштабами отдельных депутатов в оценке политической силы, неизбежно окажется неспособен увидеть картину целиком.

Предположим, нам назовут неких лидеров этого левого крыла. Какова их судьба? Сколько людей реально выступают за своих лидеров? Могут ли эти лидеры оказать влияние на партию, если не способны защитить даже самих себя в борьбе с «правым крылом», которое на деле является не отдельным крылом, а самой бюрократической системой КПРФ, у которой хватило сил без всякого ущерба для себя подавить “левые тенденции”? Далее РРП пишет, что позиция КПРФ по СВО спровоцировала критику: одни вышли или были исключены, другие формально поддержали позицию, скрыв истинные взгляды.

КТО КУДА УШЁЛ И КТО КУДА ПРИШЁЛ?

Остановимся здесь и подумаем вот о чём. Если всех смелых выгнали, а остальные предпочли открыто не высказывать своих позиций — кто же тогда остался в КПРФ? Кого в таком случае «критически поддерживать»? Бюрократов, проголосовавших за изгнание своих же товарищей по партии?

Автор сам себе противоречит. С одной стороны, он гордится: «Только наша партия смогла пополнить ряды вышедшими из КПРФ и ЛКСМ активистами». То есть лучшие, самые смелые и принципиальные ушли из партии (допустим, действительно к РРП). Значит, в КПРФ остались худшие, или, во всяком случае, не лучшие.

После прочтения этого возникают два вопроса.

Первый: за что же тогда «критически поддерживать» партию, из которой ушли все, кто чего-то стоил?

Второй: если к вам перетекли лучшие кадры, ушедшие из КПРФ и ЛКСМ, почему бы не отказаться от тактики поддержки КПРФ? Зачем она остаётся в силе?

Но главное, о чём не пишет автор, — это откровенная, неприкрытая, публичная позиция лидеров КПРФ и их откровенное лицемерие. Об этом мы писали в нашей публикации «Почему нельзя голосовать за КПРФ?». Но для тех, кто ранее не читал нас, или уже забыл это, мы напомним.

Что сказала КПРФ 24 февраля 2022 года?

В день начала СВО Зюганов выступил с чётким заявлением, в котором не только согласился с решением президента, но и объяснил, что партия «понимает его решение, которое, прежде всего, направлено на обеспечение безопасности и установление мира на украинской земле и в Донбассе». Причиной происходящего Зюганов назвал США, которые «всё сделали для развращения нашей общей советской родины», а Украину — «фитилём», который Запад хотел поджечь, чтобы убрать Россию с мировой арены.

Уже 26 февраля он в эфире федерального телеканала заявил: «Войну надо останавливать на первой стадии, особенно когда касается фашистов, нацистов и бандеровцев». Партия с самого начала встала на сторону поддержки Z-операции, вычистив пацифистов из своих рядов.

Отношение КПРФ к частичной мобилизации в 2022

КПРФ поддержала и частичную мобилизацию. 21 сентября 2022 года Зюганов назвал её «шагом вперёд с точки зрения нормализации ситуации на фронте борьбы против фашизма, нацизма, бандеровщины и натовской агрессии, которые обрушились на Русский Мир». Он заявил, что каждый раз, выступая с трибуны Думы, говорил о необходимости мобилизации. Поддержка была полной и безоговорочной.

Статья о дискредитации ВС РФ

Мы не поскупимся на то, чтобы выделить под эту поправку отдельную главу, потому что из-за неё сидят сотни политических активистов, а те, кто находится на свободе, вынуждены использовать эвфемизмы и умолчания, чтобы хоть как-то описывать происходящее. И здесь КПРФ откровенно врёт своим избирателям и всем, кто её слышит. Начнём с показаний самой КПРФ.

Идём на сайт Тверского отделения КПРФ. Депутат Юрий Синельщиков (один из толкачей разработки и принятия ст. 282 УК РФ) заявляет, что «закон о наказании за дискредитацию государственных органов принимался с грубыми нарушениями Конституции и регламента Госдумы». Там же он жалуется, что печально, что указанные нормы предлагается рассмотреть с грубым нарушением существующего законотворческого процесса, и что эти законопроекты не проходили первого чтения, а были «прицепом» включены в законопроект, посвящённый ответственности за повреждение лесных насаждений.

«Фракция КПРФ поддерживать эти нововведения в закон не будет», — заявляет Синельщиков. — «Призываем не поддерживать и других депутатов».

Санкт-Петербургское отделение КПРФ. Та же речь, те же формулировки. Депутат разъясняет, что теперь будут недопустимы рассуждения о недостатках помощи ДНР и ЛНР, об экономическом ущербе, о неэффективности членства в ВТО, о просчётах российской разведки на Украине. И снова: «Фракция КПРФ поддерживать эти нововведения в закон не будет».

Астраханское отделение. Тот же текст, тот же Синельщиков, те же жалобы на то, что поправки были внесены с нарушениями, и тот же призыв: фракция не поддержит, призываем и других не поддерживать.

Мы могли бы пройтись по всем региональным сайтам КПРФ — Рязанскому, Кировскому, Севастопольскому — и везде увидели бы одно и то же.

Единый, отрепетированный, шаблонный текст. КПРФ хочет, чтобы вы поверили: «Мы против. Это не мы. Это их закон».

А теперь давайте проведём собственное небольшое расследование. Номер того самого законопроекта — 464757-7 «О внесении изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации». А вот соседний, административный, — 1197680-7. Именно их Госдума приняла 4 марта 2022 года. Открываем стенограммы этих двух заседаний; интересует нас третье, т.е. окончательное, чтение.

Сначала законопроект 464757-7.

Третье чтение:

40 членов КПРФ голосует «За», 17 – не голосует. Закон принят.

В тот же день рассматривался и другой законопроект.

Перейдём к административному брату этого закона – законопроекту 1197680-7 «О внесении изменений в Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях" (об установлении административной ответственности за совершение в интересах юридического лица сделок или финансовых операций с имуществом, полученным преступным путём, а также за публичные действия, направленные на дискредитацию использования Вооруженных Сил Российской Федерации, и за призывы к введению мер ограничительного характера в отношении Российской Федерации)».

Переходим к третьему чтению:

Куда же делось то самое «не поддерживаем!», о котором так громко вещали региональные сайты? Синельщиков гневно разоблачал нарушения, но подавляющее большинство его фракции проголосовало в поддержку, а оставшиеся трусливо не нажали кнопку.

А что потом? Потом этот закон начал работать. Законы, принятые при единогласной поддержке КПРФ, стали дубиной, которой власть била в том числе и по самим коммунистам.

Это циничный, гадостный, подлый обман избирателей. Они отдали свои голоса за партию «против режима», а партия тем временем сама этот режим и укрепляла.

Лицемерие КПРФ и поддержка блокировок

Как мы все знаем и помним, когда речь заходит о «борьбе за права граждан», КПРФ любит громко заявлять о своей принципиальной позиции. Из недавнего: депутат Денис Парфёнов в феврале 2026 года клялся:

«Мы выступаем категорически против тотальной зачистки информационного пространства от неугодной для правящего класса информации!»

и обещал голосовать «против» любых «Антифрод»-мер в сети. Красиво. Вот только слова — это одно, а реальные голосования в Думе — совсем другое.

Давайте и здесь проведём расследование по следам некоторых наших публикаций и посмотрим, как та самая «критическая поддержка» выглядит на деле.

9 июня 2026 года Госдума приняла во втором и третьем чтениях законопроект № 1110676-8, вводящий административную ответственность за нарушение правил авторизации пользователей на российских интернет-ресурсах. В третьем чтении 49 из 56 депутатов фракции КПРФ отдали голоса «ЗА».

В тот же день, 9 июня 2026 года, Госдума приняла закон о создании единой базы данных IMEI-кодов мобильных устройств. Теперь с 2028 года в российских сетях смогут работать только официально зарегистрированные устройства. Все остальные превратятся в «кирпичи». Результат голосования КПРФ по этому законопроекту таков: сдали первое и второе чтения (попросту не голосовали), а в третьем чтении 49 из 56 депутатов нажали «ЗА». Опять.

Закон № 1069501-8, также известный как закон об отключении связи по требованию ФСБ, освобождает мобильных операторов от ответственности, когда связь прерывается по требованию спецслужб «в целях защиты от угроз безопасности». Иными словами, ФСБ получает право отключать граждан от связи без суда и без объяснений. И что же мы видим в третьем чтении? 54 из 56 депутатов КПРФ голосуют «ЗА». Вся фракция, кроме пары отсутствовавших, сказала этому драконовскому закону твёрдое «Да».

Стоит ли продолжать? Можно, но, по нашему мнению, не нужно. И ведь так происходит из года в год, без какого-либо ощутимого сопротивления внутри партии. Зюганов, Афонин, Новиков, Кашин — в общем, вся верхушка КПРФ последовательно и публично поддерживала империалистическую политику, а за ними шли все остальные функционеры.

Но даже если закрыть глаза на все выкрутасы руководства КПРФ, автор всё ещё не берётся объяснить, почему тактика «критической поддержки» КПРФ не поменялась после начала СВО. СВО — это не рядовое событие, а рубеж, который для любой левой организации стал моментом истины: либо ты с интернационализмом, либо с социал-шовинизмом. Империалистический конфликт — главный политический вопрос современных условий, в которых ведётся борьба.

Тактика РРП осталась той же. КПРФ, поддержавшая Z-операцию и легимитизирующая её, проголосовавшая за мобилизацию и репрессии, по-прежнему называется «массовой рабочей организацией», которую нужно «критически поддерживать».

Что можно считать провалом тактики «критической поддержки»?

Здесь возникает ещё один вопрос, ответа на который РРП старательно избегает.

Если поддержка КПРФ на выборах — это всегда хорошо, потому что это поддержка «левого знамени», то никакого провала быть не может в принципе. Даже если КПРФ проголосует за новую волну мобилизации, поддержит снос памятников Ленину или превратится в филиал «Единой России», РРП всё равно сможет сказать: «Мы же предупреждали, мы критикуем руководство, но знамя-то левое!»

Это весьма удобная позиция. Она не предполагает политической ответственности, и РРП ни разу не взяла на себя ответственности, например, за Матвеева, за Останину, за Зю, Мельникова, Кашина, Коломийцева, Новикова и много кого ещё. Провал тактики можно объявить чем угодно, но только не собственной ошибочной линией.

Если товарищи из РРП не хотят или не могут сформулировать критерии провала, то мы им поможем. Провал тактики «критической поддержки» — это когда:

• партия, которую вы поддерживаете, не становится левее, а остаётся на тех же позициях или правеет;
• она не приближается к разрыву с системой, а наоборот, врастает в неё всё глубже;
• голоса критики с успехом подавляются внутри партии, а аппарат продолжает делать то, что делал;
• рабочие, которые приходят в КПРФ, получают социал-шовинистическую накачку от тех, кого партия не репрессировала.

И по всем этим критериям тактика провалилась.

Критическая поддержка на бумаге и в буднях

Отложим критикуемую статью и возьмём другую статью РРП — «Красное и белое», написанную коллективом авторов. Она посвящена уже ранее затронутому круглому столу, который организовал депутат от КПРФ господин Матвеев. Напомним, что за этим столом откровенные националисты сидели бок о бок с представителями КПРФ и бичевали трудовых мигрантов (одна из инициатив со стороны Матвеева — это «ценз осёдлости»; суть её в том, чтобы разделить людей на «правильных» и «неправильных» в зависимости от срока проживания в стране; Матвеев открыто заявляет, что для получения льгот, права на оружие или работы в госструктурах мигрант должен прожить в России не менее 10 лет, а для получения материнского капитала Матвеев требует учитывать «ценз осёдлости родителей», чтобы «отсечь вчерашних мигрантов»).

Казалось бы, вот он, момент, когда «критическая поддержка» должна проявить себя во всей полноте. Ведь Матвеев — не абстрактный пунктик программы, а конкретный депутат, организующий официальное мероприятие фракции, которое руководство КПРФ покрывает. Здесь и проверяется, чего стоит критика оппортунизма и бюрократизма на деле.

Читаем статью. Что мы видим? Перед нами текст, который можно назвать скорее вылизанным, нежели принципиальным. Да, авторы признают, что КПРФ якшается с националистами. Но что следует за этим признанием? Вот такой риторический вопрос:

«Какие выгоды надеется получить КПРФ от совместной работы с этакими „друзьями народа“ — остаётся тайной.»

«Остаётся тайной»? Товарищи из РРП, которых «критическая поддержка» вынуждает быть осторожными, на самом деле прекрасно понимают, в чём здесь выгода. Это циничный политический расчёт: собрать голоса на волне националистической истерии, прикрываясь красным флагом. Условно говоря, руководство КПРФ рассчитывает на голоса «критической поддержки» не только со стороны РРП, но и со стороны «Русской общины».

Дальше — ещё один пассаж из той же статьи:

«В условиях тотальных блокировок […] КПРФ могла бы бить в цель, аккумулируя народный гнев и отвечая на действительно имеющийся запрос, но вместо этого тратит время на общение с правыми.»

То есть, по версии РРП, КПРФ всего лишь «тратит время». Не предаёт интересы рабочих, не легитимизирует черносотенцев, а всего лишь «тратит время». Это ли та самая критика оппортунизма, которая, по замыслу авторов, должна звучать «перед рабочими массами»? С такой деликатностью никого не разоблачишь и не предостережёшь.

Обратим внимание на ещё одну деталь. В статье РРП нет фамилий кроме Локтя. Нет Матвеева. Нет других депутатов КПРФ — Обухова, Парфёнова, Коломойцева, — которые сидели за одним столом с националистами и вели тот самый «конструктивный диалог с патриотическими силами».

Почему так происходит? Ответ на поверхности. Назвать имя — значит перейти от абстрактной критики «бюрократизма» к конкретному обвинению конкретных людей. Это будет уже не «критическая поддержка», а конфликт. И тогда неизбежно встаёт неудобный вопрос: как можно призывать голосовать за партию, которая инициирует и укрывает подобные мероприятия?

РРП заявляет, что их «критическая поддержка» — это критика оппортунизма и ревизионизма в КПРФ. Но оппортунизм и ревизионизм — не абстракция. Это конкретные течения, у которых есть конкретные лидеры. У этих лидеров есть фамилии. И эти фамилии обязательно будут стоять в топе федерального списка КПРФ на предстоящих выборах. За этот список РРП и агитирует.

Простая, но принципиальная фраза: «Остерегайтесь господина Матвеева — он разжигает ненависть и предаёт рабочие интересы» — так и не появилась, и вряд ли появится. Потому что для РРП важнее сохранить рабочие отношения с… А с кем?

Если РРП боится, что их связи оборвутся только из-за критики неприкрытого врага рабочего класса, то не являются ли эти связи обременительными? Что это за политические отношения, в которых критиковать оппортунизм и ревизионизм можно, но нельзя назвать имена ревизионистов и оппортунистов, а иногда даже откровенных фашистов? По вопросам критики оппортунизма и ревизионизма мы неизбежно столкнёмся в сочинениях классиков с ворохом фамилий конкретных политических деятелей. Ленин, который говорит о "лабуристах" всегда точен в том кого он имеет ввиду. Тед Грант, к слову, который всегда был в высшей степени корректен с к своим оппонентам по социалистическому лагерю тем не менее не стеснялся называть правого лидера лейбористов Тони Блэра «ублюдком». У оппортунистов есть имена, и их надо назвать. Если для того, чтобы поддерживать контакты с «хорошими депутатами», нужно закрывать глаза на «плохих» и на партийную машину, которая их покрывает, — то зачем нужна поддержка КПРФ как «левого знамени»?

Если РРП не может потребовать публичного осуждения депутата, который организует площадку для националистов, — не является ли это ещё одним критерием провала тактики «критической поддержки»? Ведь одна из заявленных целей этой тактики — именно давление на оппортунистическое руководство через критику и работу в низах. Но если даже в столь вопиющем случае это давление не срабатывает, если РРП вынуждена молчать или отделываться общими фразами — значит, механизм не работает. Значит, «критическая поддержка» на деле оборачивается не рычагом влияния, а кляпом, который не даёт сказать правду.

И это всего лишь один круглый стол Матвеева! О скольких ещё подобных мероприятиях РРП умолчала?

А затем мы подходим к чрезвычайно забавному месту в статье РРП. Авторы пишут:

«Не стоит забывать, что в сталинистской (по форме, но социал-демократической по сути) КПРФ уставом запрещены фракции, что значительно затрудняет вести свободную открытую критику и агитацию за РРП будучи в её рядах. А если критика невозможна, то невозможна и тактика критической поддержки.»

Зачем автор решил написать эти строки? Неужели нас водят за нос? Это же утверждение, которое повисает в воздухе и разбивает всю его предшествующую аргументацию, поскольку автор приводит примеры борьбы РРП, но даже не удосуживается показать, как РРП критикует КПРФ.

Если в КПРФ запрещены фракции, если свободная открытая критика невозможна, то, по признанию автора, «критическая поддержка» неосуществима. Зачем же были написаны предыдущие восемь глав, где РРП так старательно лелеяла и обосновывала свою тактику?

Оговорились? Скорее, сами заблудились в трёх соснах.

Является ли история РРП доказательством успешности тактики «критической поддержки»?

Мы подошли к самому, пожалуй, болезненному для РРП вопросу, который мы уже частично затронули выше.

Итак, если тактика «критической поддержки» КПРФ столь эффективна, организация должна была бы расти и укрепляться. Однако всякому, кто знаком с РРП, известно: состав не только организации, но и её руководства меняется примерно на 60–80% каждые несколько лет. О какой преемственности можно говорить при такой текучке?

Но это всё, конечно, происки врагов РРП, поэтому мы обратимся к тому, что пишут сами авторы РРП. В главе про СВО они с гордостью сообщают, что их ряды пополнились активистами, вышедшими из КПРФ и ЛКСМ. Казалось бы, успех. Но буквально через несколько абзацев читаем:

«Абсолютно всех левых […] затронул серьёзный отток кадров. […] от партии откололось две крайности „теоретиков“ и „практиков“. В 2025 году […] осталось три работоспособных отделения: Московское, Ленинградское и Ростовско-Азовское…»

Осталось три работоспособных отделения. И куда же делись те самые протестные активисты, которые в таком количестве перетекли в РРП из КПРФ?

История РРП, описанная ею же, скорее опровергает успешность тактики, чем подтверждает. Если бы «критическая поддержка» работала, организация не съёживалась бы до трёх региональных ячеек.

Далее РРП пишет:

«Благодаря тактике критической поддержки КПРФ у РРП в том же году открылись партийные отделения в Саратове и Сыктывкаре — то есть в регионах с наиболее радикальными по меркам КПРФ отделениями и лицами партии (в Саратове это Александр Анидалов и Николай Бондаренко, а в Сыктывкаре депутат Государственной Думы — Олег Михайлов).»

Отлично! Только если посмотреть фотоотчёты по этих отделениям (например), то мы увидим, по большей части, что когда дело доходит до взаимодействия с КПРФ, РРП полностью в ней растворяется. Вот питерский отчёт, на котором мы видим только КПРФ.

Нам могут возразить: «Это просто неудачные отчёты, не показатель». Хорошо, поверим на слово. Но систематический характер этих «неудач» вызывает вопросы.

РРП настаивает, что нужно поддерживать «любого» кандидата от КПРФ, потому что важно «знамя», а не личности. Хорошо, снова делаем уступку в её же риторике. Готова ли РРП взять на себя ответственность за продвижение «плохих» депутатов — тех, кто голосует за репрессии, организует круглые столы с националистами, разжигает ненависть и поддерживает Z-операцию? Готова ли РРП уже сейчас взять ответственность за всё, о чём мы писали в пункте «КПРФ и СВО»? Ведь голос за партийный список идёт всем, включая тех, кого сами авторы называют «откровенными врагами рабочего класса». Готовы ли вы объяснить рабочим: «Мы поддержали этого депутата, он оказался негодяем, но мы не могли иначе — важно знамя»?

Но почему РРП может делать это так легко? Потому что их узкий локальный опыт транслируется на всю страну. В Москве и регионах уровень активности КПРФ разный, а значит, тактика не может быть единой. То, что (казалось бы) работало в столице, вряд ли применимо в Саратове, Мордовии, Орле, Хакасии, Ульяновске, Новгороде, Калининграде, Тольятти или Ростове.

И ещё один вопрос: какие механизмы контроля за депутатами (кроме Михайлова и кандидата Воробьева) есть у РРП? Готова ли партия нести ответственность за позицию фракции КПРФ в следующем созыве?

Но, может быть, «критическая поддержка» — это сознательная пропагандистская примитивизация, рассчитанная на то, чтобы рабочим было проще, а «сами-то мы знаем»? Если так, то это уже не марксизм, а манипуляция, которая рано или поздно подорвёт доверие к тем, кто её практикует.

Локальные достижения прошлых лет не могут служить оправданием тактики, которая не выдерживает проверки ни теорией, ни практикой. И если РРП уклоняется от ответственности, ссылаясь на «объективные условия» или «спад движения», это лишь подтверждает: «критическая поддержка» — удобный способ не иметь конкретных обязательств перед теми, кто идёт за вами.

Что же такое КПРФ?

РРП даёт такое определение (удобно давать определения без анализа и доказательств):

«КПРФ — традиционная массовая организация рабочего класса в РФ, представленная в буржуазном парламенте, руководство которой захвачено оппортунистами на фоне пассивности трудящихся масс».

Мы же дадим КПРФ более ёмкое определение: КПРФ – это традиционно бюрократическая, не такая уж и массовая партия системной оппозиции, отвлекающая протестно настроенный электорат, представленная в буржуазном парламенте, руководство которой принадлежит аппаратным функционерам-оппортунистам.

Узнаваема ли КПРФ? Да, узнаваема. Но это делает её не традиционно массовой, а просто партией «на слуху». Не нужно этой терминологической эквилибристики.

Является ли КПРФ традиционной? Да, но традиционно бюрократической партией, поскольку с самого начала её опорой была именно партийная бюрократия, а не рабочие организации. И даже там, где нам укажут на эти организации, мы увидим, что они в итоге просто-напросто вросли в аппарат КПРФ.

Является ли КПРФ массовой? По заявленной численности – да, электорально, как мы выяснили ранее – уже нет.

Автор пишет:

«Ключевое отличие этих близких по смыслу понятий состоит в том, что когда мы говорим о «традиционной организации рабочего класса», то имеем в виду прежде всего фактор узнаваемости организации в рабочей среде».

Опять же, как мы выяснили, узнаваемость КПРФ хороша, но поддерживать её хотят всё меньше и меньше людей.

Далее автор, пытаясь разобраться в своей же терминологии, пишет:

«Руководство которой захвачено оппортунистами из-за пассивности трудящихся масс» — руководство КПРФ состоит из буржуазных, наиболее правых элементов партийной бюрократии. Такое положение дел в организации — прямое следствие пассивности рабочего движения в РФ».

И это тоже интересный момент, который показывает, что автор не следит за своей аргументацией. Получается, что, раскладывая всё по полочкам, он сам себя загоняет в угол. Призыв к протестному голосованию за КПРФ вдруг сочетается с признанием, что голос протеста, по сути, уходит этим самым правым элементам в партии. И ничто этому не может помешать, потому что массы, по его же словам, пассивны. Так за кого голосовать, товарищи из РРП? Если руководство — оппортунисты, а массы не влияют на партию, то ваш голос идёт прямиком в поддержку тех самых «правых элементов», которых вы якобы критикуете.

«Тактический вывод: подлинным марксистам нужно бороться не с КПРФ, а с правящим классом, поддерживая политически активных рабочих в рядах КПРФ, их требования и прогрессивные пункты программы КПРФ, критикуя руководство КПРФ за оппортунизм, ревизионизм, бюрократизм, социал-шовинизм, буржуазный патриотизм, за отказ от борьбы, разоблачая те позиции руководства КПРФ, которые не выражают интересов рабочего класса.»

А зачем для этого нужна критическая поддержка? В каком виде осуществляется критика КПРФ с указанием адресатов? Где РРП публично разоблачала позиции руководства КПРФ? И прочие вопросы, на которые мы так и не получили ответа.

Итак, что мы имеем в итоге:

• Ложное понимание того, что такое КПРФ;
• Ложно убеждение в том, что голосование за КПРФ автоматически означает полевение масс;
• Прикрытие тактики неверными ссылками на авторитеты и неверными историческими аналогиями;
• Игнорирование идеологической повестки, которую толкает КПРФ;
• Игнорирование соотношения сил внутри партии.

Иначе говоря, вся эта публикация — результат игнорирования РРП критики и серьёзных вопросов как к тактике, так и к КПРФ в целом. Всё это в конечном итоге необходимо было собрать в одну огромную статью.

Что делать?

Нашу тактику называли чрезмерно сложной, с большим количеством условий, и говорили, что люди её просто не поймут. Но ведь не мы задали себе эти сложные условия. Их задала объективная реальность — авторитарное полицейское государство с “управляемой демократией”, “системной оппозицией” и слабым рабочим движением. Вести пролетарскую политику в таких условиях означает неизбежно усложнять свою тактику. Простых рецептов в такой ситуации нет.

КПРФ как партию поддерживать нельзя, но можно и нужно пользоваться теми возможностями, которые она предоставляет, тем более, что эти возможности — одни из немногих легальных способов борьбы на выборах.

КПРФ даёт легальную платформу: школы наблюдателей, встречи кандидатов с избирателями, митинги, доступ к людям, которые ещё не ушли в апатию и готовы слушать левую агитацию. Это инструменты, которыми нужно пользоваться, не вступая в партию, не агитируя за её список и не закрывая глаза на её деятельность. Нужно работать с отдельными депутатами от КПРФ, пользоваться тем, что даёт их положение. При этом важно понимать: не низовой актив определяет, выживет или умрёт КПРФ, а Администрация президента. Пока есть возможность — надо работать. Но это лишь один из компонентов нашей тактики.

Хороший депутат, тем более из рабочих, — это не просто мандат, а возможность через него расширять поле пропаганды, выходить на трудовые коллективы, подавать депутатские запросы, освещать проблемы масс. Таких депутатов очень мало. В большинстве регионов и округов избирателю предлагают либо откровенных аппаратчиков, либо популистов, либо тех, кто просто выполняет роль статиста для кандидатов от ЕР.

Что делать в таком случае? Наша тактика строится на нескольких конкретных действиях.

Прежде всего, идите в наблюдатели. Это самый прямой способ контроля за выборами, доступный любому гражданину. Наблюдатели нужны на каждом участке. Даже если вы не поддерживаете КПРФ, вы можете записаться наблюдателем от КПРФ — они проводят обучение. Это не означает, что вы за них голосуете — вы лишь используете их ресурсы для фиксации нарушений и составления актов.

Участвуйте во встречах кандидатов с населением. Каждая такая встреча помогает разоблачать классовую сущность кандидатов и выявлять оппозиционно настроенных граждан, с которыми можно установить дальнейшую связь. Никаких провокаций — только спокойные вопросы и разъяснения.

Наша главная задача — не обеспечить Зюганову побольше денег за голоса, а воспитать сознательных рабочих, которые перестанут надеяться на партии и начнут действовать сами. Выборы — это лишь повод для действия. Гораздо важнее то, что происходит до броска бюллетеня в урну.

Что касается самих выборов, то мы придерживаемся комплексной позиции. Людям предоставят два бюллетеня — за партийный список и за конкретного кандидата в округе.

Если в вашем одномандатном округе есть оппозиционный, проверенный кандидат , голосуйте за этого кандидата, а партийный бюллетень делайте недействительным.

Если такого кандидата нет, решающим становится вопрос о принуждении, т.е. если вас гонят на выборы под угрозой — не идите, чтобы чиновники не выполнили свой план по явке. Если не гонят — идите и делайте оба бюллетеня недействительными.

Всегда игнорируйте дистанционное электронное голосование. Голосуйте только очно, только бумажным бюллетенем, желательно в третий день голосования для того, чтобы усложнить жизни фальсификаторам.

Если вы одиноки в своей местности — ищите единомышленников, объединяйтесь в группы, даже из двух-трёх человек, и начинайте действовать по этой схеме. Не ждите сигнала сверху. Не тяните до последнего. Правящий класс уже готовится к сентябрю. Наша задача — использовать эту легальную кампанию для своей агитации, для поиска своих людей, для строительства силы, которая не будет зависеть ни от каких партий-декораций.

Поэтому наша тактика и кажется сложной. Она требует умения одновременно: критиковать КПРФ, использовать её ресурсы, работать с отдельными депутатами, агитировать против партийного списка, готовить наблюдателей, просвещать рабочих, строить независимые структуры. Это трудно и не укладывается в лозунг «голосуй за КПРФ» или «бойкотируй выборы», но другого пути в условиях, когда все партии — часть системы, просто нет.

Кто ищет простых ответов — тот ошибается. Вопросы, стоящие перед рабочим движением, никогда не были просты. Но именно в этой сложности и кроется наша сила, ведь мы учим людей думать самостоятельно и принимать решения, а не следовать готовым рецептам в день выборов, и граждане с проснувшимся политическим сознанием — единственные, кто действительно могут изменить ситуацию в долгосрочной перспективе.

Присоединяйтесь к Социалистической рабочей партии через бот в описании!

@AgitKom

Америка подарила всему миру огромное количество поп-феноменов - от песен The Doors и Арианы Гранде до фильмов Кубрика и картин Энди Уорхола, но с чем ей точно не везёт, так это с поэтами. Да, определённо многие знают Уитмена и Дикинсон, наиболее сентиментальные вспомнят Сильвию Плат, а наиболее поэтичные и модернистские – Роберта Фроста и Эзру Паунд. Фроста 31 (!) раз номинировали на Нобелевскую, но так и не дали (зато Пулитцера аж 4 раза вручили), Паунда загнобили за откровенное пособничество фашистам (и тоже 16 раз номинировали на Нобелевскую), Сильвия Плат покончила с собой: как видим, ситуация не особо обнадёживающая. Однако наш сегодняшний герой – один из немногих, кто покорил мир и за Атлантикой.

Ирвина Аллена Гинзберга достаточно тяжело классифицировать как определённого исторического деятеля – он был в первую очередь поэтом, но также занимался политикой, эссеистикой, фотографией, музыкой, буддизмом, преподаванием, гражданским активизмом. Идея-фикс Гинзберга, да и всех битников в целом – важность преломления объективного момента через призму самого себя, через внутренний протест и внешние несогласие.
Гинзберг родился 3 июня 1926 г. в еврейской семье. Родители, как и их сын, были людьми интересными, что сильно сказалось на творчестве Аллена. Луис был преподавателем и поэтом (сын пойдёт по стопам отца), а Наоми придерживалась ортодоксальных советофильских марксистских взглядов, но при этом страдала тяжёлыми психическими заболеваниями. Она водила детей (с братом Юджином) на партсобрания Компартии, читала им перед сном книги о борьбе рабочих и той нищете, в которой они существовали. Гинзберг закончил школу на своей родине, в Нью-Джерси, после чего поступил в Колумбийский университет. Стихи юный поэт начал писать ещё со школы, но главные работы были написаны им уже после формирования “бит-движения”.

Сам Гинзберг с раздражением говорил о битниках – да, говорили о чём-то, писали книги, но пути у них всех, по его мнению, были абсолютно разными. Гинзберг сам был против любых классификаций, он хотел вырваться из общего литературного потока, не любил ортодоксальных политиков и вообще что-либо постоянное. Но вернёмся сначала к битникам.
Послевоенная Америка, как вам известно, была на коне. Она победила во Второй Мировой и навязала Европе знаменитый план Маршалла. Тут же зародился рок’н’ролл, знаменитый фаст-фуд и телевидение в современном понимании; свою силу на международном уровне получала “американская мечта”. Однако, несмотря на перечисленные особенности, реальность была далека от идеала – рабочие за границами крупных городов живут в бараках, по всей стране действуют различные сегрегационные законы о расовом, гендерном и сексуальном неравенстве. Обычные люди искали цель, которая могла бы оправдать работу в не самых лучших условиях, жизнь в бараках, полицейский произвол и дорогостоящую медицину.

Битники всегда заявляли, что у них нет источников вдохновения, единой философии и идеи. Это, конечно, не совсем так. Разумеется, вдохновителями будут люди и явления, которые жили до самих битников, либо заставшие их уже в преклонном возрасте. Поскольку объект нашего исследования относится к американской культуре, то образцами были ключевые творцы страны янки и, в первую очередь, великий поэт и писатель Уолт Уитмен. Гинзберг обожал отца американской словесности с самого детства, заучивал его стихи в старших классах, а позднее делал отсылки на его строчки уже в своих произведениях. Определённое влияние на молодых битников оказали представители так называемой “маргинальной литературы”: Артюр Рембо, Генри Миллер, Луи Фердинанд Селин и другие. Автоматию письма битники позаимствовали у коллег с другого континента – у европейских сюрреалистов. Битники, как считал и сам Гинзберг, стали некой связующей нитью между, с одной стороны, движением хобо и хипстеров 40-х (которых не стоит путать с современными представителями “креативного класса”, которые покупают кофе за оверпрайс и работают в крупных корпорациях), и, с другой, хиппи бурных 60-х.

Интересная ситуация наблюдается и в области борьбы умов и идей. Как мы уже указывали выше, битников тяжело объединить в одно конкретное литературное направление, но всё же общие точки соприкосновения у них обнаружить возможно. Ключевая идея бит-поколения: бунт против конформистской Америки во всех её проявлениях. Та самая “обывательская жизнь типичного белого северянина” им противела в высшей мере, отсюда вытекает и стиль их жизни – долго не задерживаться на работе (во всех смыслах), постоянно сменять место жительства, стараться внести максимальную неожиданность в свою жизнь (отсюда, например, и особенности письма; вспомните тот же “Naked Lunch” Берроуза, читать который тяжело ввиду обрывистости письма и неожиданных лексических поворотов). Сама работа считается ими атавизмом и ненужным времяпрепровождением (с ними, мы думаем, согласился бы Дэвид Грэбер); из-за наличия 330 рабочего года, в те самые 30 дней отпуска никто не отдыхает, а имитирует отдых. Задумайтесь, сколько длится ваша работа? Наверняка вы ответите «8 часов», и с этим тяжело будет спорить, однако посудите сами – вы должны до этой работы добраться, вы должны приготовить обед, вы будете перед и после нее продолжать грузить себя руминацией по поводу и без. Восхваление этой самой бредовой работы, пуританских нравов, лицемерия общества и государства (перечитайте ещё раз эпилог) битники отказывались принимать, что стало одним из центральных стержней движения.

Бороться с этим раскладом битники предлагали (и практиковали) через субъективную критику реальности (как в знаменитом летовском “Государстве”). Они вели себя вызывающе, прожигали жизнь в бродяжничестве… и постоянно читали. Одной из центральных тем, которую мы, к сожалению, не можем в полной мере раскрыть здесь в связи с законодательством РФ, занимающих битников, являются средства, изменяющие сознание. Большую роль в становлении философии поколения сыграла, безусловна, огромная мода на буддизм. Гинзберг лично знакомится с Дайсэцу Судзуки, который как никто другой внёс огромный вклад в популяризацию дзен-буддийской культуры в США. После этого Аллен отправляется в начале 60-х в путешествие по Индии, итогом которого станет замечательная книги “Индийские дневники”, которая отлично проливает свет на тесные связи битничества и дзен-буддизма.

Как вы могли догадаться, чёткой политической линии у битников не было. Их учителей также нельзя назвать единой политической силой – варьировались они от разной степени левизны (условной) как Уитмен и Миллер, до самых крайних форм фашизма – Селин и Паунд. Самой real politics как таковой они занимались в разной степени, и больше всех, пожалуй, интересовала она именно Гинзберга. Поскольку 2 из 3 основателей бит-движения (Гинзберг и Берроуз) всю жизнь были открытыми геями, глобальное место в их творчестве занимало самопонимание и сексуальная раскрепощённость (за что, к слову, его легендарная поэма “Вопль” была запрещена в угоду закону “о содомии”).

Всю свою жизнь Гинзберг придерживался левых взглядов; сказались ли на политических взглядах его марксистский детский бэкграунд, его ориентация или в целом политическая обстановка 50-60х годов, сказать тяжело. Он всегда поднимал в своих речах, стихах и поэмах темы свободы слова и личности, борьбы за права рабочих, сексуальных и национальных меньшинств. После начала Вьетнамской войны он стал особенно яростно клеймить своё государство; для него оно навсегда осталось мировым рабовладельцем и империалистом, что нашло отражение в его творчестве (“Баллада о скелетах”, “Вопль”). Интересны и нетипичны были его отношения с коммунизмом. Как мы уже несколько раз упоминали, вырос будущий гений в семье с конкретным политическим уклоном. Гинзберг никогда не был членом никакой политической партии, хотя (исходя из его слов, дневников и мемуаров) возможно и был марксистом, но марксистом марксизма, который существовал только у него в голове (схожие отношения мы можем наблюдать и у Леннона). На протяжении 60-х годов, помимо Индии, Аллен успел посетить несколько деформированных рабочих государств – с Кубы его депортировали в связи с преследованием квир-персон (хотя сам Гинзберг всегда восхвалял Фиделя Кастро и восхищался им), а вот в Чехословакии на первых этапах приняли достаточно тепло, однако потом арестовали и депортировали из-за одной запрещённой травы. На почве политических взглядов и отношения к искусству он несколько раз сближался с знаменитыми музыкантами, такими как Боб Дилан, Патти Смит и Фил Оукс. Апогеем его музыкальной деятельности стали альбом «Songs of Innocence and Experience» и песня "The Ballad of the Skeletons", написанная в соавторстве с Полом Маккартни.

Жизнь и судьба Аллена Гинзберга в очередной раз ставит перед нами важный и сложный вопрос – вопрос взаимодействия культурной части общества и компартии. Как нам многократно показывала история, партийная дисциплина претит бОльшей части интеллигенции. Одной из ключевых характеристик интеллигенции как социальной группы является наличие устойчивого личного мнения, с которым окружающим в той или иной степени приходится считаться. Гинзберг как-то написал “It occurs to me that I am America”, ни в коем случае не претендуя на звание голоса целой и такой разнообразной страны. Его мысль была скорее в том, что поэт, как и любой другой человек искусства, наиболее тонко и сильно чувствует колебания общества. Он ненавидел капитализм за агрессию и неравенство, но был в корне не согласен с репрессивным характером соцстран XX века. Разные политические силы каждый раз пытались перетянуть его на свою сторону, но Аллен Ирвин Гинзберг, величайший поэт и одна из самых ярких персон Соединённых Штатов 20 века, так и остался верен исключительно себе.

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА НАШ TELEGRAM: t.me/praxis_doc

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ НАШЕЙ ПАРТИИ: t.me/Militant_swp

Вопрос о том, ошибся ли Маркс в оценке капитализма, всегда будет иметь место, пока ещё существует капиталистический строй. Часто стремление ответить на этот вопрос упирается в две крайности. Одна крайность сознательно перевирает Маркса так, чтобы, используя собственную трактовку, можно было получить вывод, который очень легко разоблачить и доказать, что “Маркс - это пророк, ни одно из пророчеств которого не сбылось”. Вторая крайность исходит из лагеря догматиков внутри самого социалистического движения, которые, почерпнув крайне поверхностные знания о Марксе и марксизме, пытаются отстаивать навязанный им тезис и часто опускаются до отрицания объективных изменений общества.

Рабочий XXI века в развитых странах действительно живёт иначе, чем фабричный рабочий XIX века. У него может быть жильё в ипотеку, автомобиль, смартфон, отпуск, доступ к медицине, образование и бытовой комфорт, который в эпоху Маркса был недоступен большинству трудящихся. Поэтому нельзя просто отмахнуться и сказать, что ничего не изменилось. Изменилось многое: производительность труда, структура потребления, роль государства, уровень социальной защиты, формы занятости и сама повседневная жизнь рабочего класса.

Но из этих изменений ещё не следует, что капитализм перестал быть капитализмом, а рабочий класс перестал быть рабочим классом. Если человек не владеет средствами производства, не распоряжается общественным богатством и вынужден продавать свою рабочую силу, чтобы оплачивать жильё, еду, лечение, образование и старость, то его положение остаётся пролетарским. Поэтому, чтобы правильно понять мысль Маркса по этому поводу, спор надо начинать с одного важного уточнения; в противном случае мы рискуем попасть в положение леворадикального студенчества 60-70х годов XX века, которое поставило рабочему классу диагноз “обуржуазившегося” и принялось искать новый революционный субъект. Этим, к слову сказать, грешат и многие нынешние интеллигенты в России.

Что у Маркса означает стоимость рабочей силы?

Итак, сразу - у Маркса рабочий продаёт капиталисту не «труд», а рабочую силу, то есть способность трудиться. Труд появляется уже после сделки, в процессе производства. Поэтому выражение «цена труда» у Маркса выступает как форма видимости, то есть поверхностно кажется, будто оплачивается весь труд рабочего, но в действительности зарплата покрывает стоимость воспроизводства его рабочей силы. В «Капитале» Маркс специально разбирает превращение стоимости рабочей силы в заработную плату и показывает, как именно происходит реальное деление рабочего дня на оплаченную и неоплаченную части.

Чем же определяется стоимость рабочей силы? Избегая цитирования, которое бы усложнило этот и без того немалый текст, просто скажем, прикрепив ссылку, что она определяется так же, как стоимость всякого товара: общественно необходимым рабочим временем для её производства. Но рабочая сила - особый товар, потому что её носитель - живой человек. Его надо кормить, одевать, лечить, учить, давать восстанавливаться после труда, а также воспроизводить новое поколение работников. Поэтому «стоимость жизненных средств» - это набор средств существования, который в данном обществе считается нормальным для воспроизводства рабочего класса.

При этом, в отличие от обычных товаров, стоимость рабочей силы содержит не только физический минимум, но и исторически сложившийся уровень потребностей. Для одной страны и эпохи нормой будет одно, для другой - другое.

Собственник рабочей силы, трудившийся сегодня, должен быть в состоянии повторить завтра тот же самый процесс при прежних условиях силы и здоровья. Следовательно, сумма жизненных средств должна быть достаточна для того, чтобы поддержать трудящегося индивидуума как такового в состоянии нормальной жизнедеятельности. Сами естественные потребности, как то: пища, одежда, топливо, жилище и т. д., различны в зависимости от климатических и других природных особенностей той или другой страны. С другой стороны, размер так называемых необходимых потребностей, равно как и способы их удовлетворения, сами представляют собой продукт истории и зависят в большой мере от культурного уровня страны, между прочим в значительной степени и от того, при каких условиях, а следовательно, с какими привычками и жизненными притязаниями сформировался класс свободных рабочих. Итак, в противоположность другим товарам определение стоимости рабочей силы включает в себя исторический и моральный элемент. Однако для определённой страны и для определённого периода объём и состав необходимых для рабочего жизненных средств в среднем есть величина данная. (Ссылка)

Поэтому смартфон, общественный транспорт, образование, интернет, отпуск, холодильник, отопление, медицинская страховка могут входить в норму воспроизводства рабочей силы современного капитализма, хотя в XIX веке такой набор казался фантастикой.

Следовательно, рост уровня жизни рабочего класса сам по себе не опровергает ничего из того, что обозначил Карл Маркс. Уровень жизни меняет конкретное содержание стоимости рабочей силы. И если для современного рабочего нормальное воспроизводство требует образования, связи, транспорта, лечения, доступа к цифровой инфраструктуре и определённого бытового комфорта, капитал вынужден учитывать этот уровень потребностей.

Теперь о тенденции к обнищанию. Её нельзя понимать плоско, будто бы Маркс утверждал неизбежное постоянное падение реальной зарплаты каждого рабочего во всех странах. Так рассуждают только плохо обученные в советских ВУЗах преподаватели общественных наук, которые ныне козыряют своим знанием Маркса так, будто “ошибка” Маркса - это нечто, понятное всем, кроме студентов-марксистов. Часто, к слову сказать, студенты-марксисты, как и марксисты вообще, оказываются намного более эрудированными и сообразительными людьми, чем это кажется даже учёному мужу, правота суждений которого обеспечивается исключительно его монопольным правом говорить на лекции.

Достаточно открыть “Наёмный труд и капитал” где Карл Маркс задолго до того, как его разоблачители появились на свет, различает номинальную, реальную и относительную заработную плату. Реальная зарплата может расти, то есть рабочий может позволить себе купить больше товаров, но относительная зарплата, доля рабочего в созданном богатстве по сравнению с долей капитала, может падать. То есть рабочий живёт лучше, но капитал растёт быстрее, концентрирует собственность сильнее и получает всё большую власть над обществом.

Заработная плата, кроме того, определяется в первую очередь своим отношением к барышу, к прибыли капиталиста; это — сравнительная, относительная заработная плата.

Реальная заработная плата выражает цену труда по отношению к цене остальных товаров, относительная же заработная плата выражает ту долю вновь созданной трудом стоимости, которую получает непосредственный труд, по отношению к той доле этой стоимости, которая достается накопленному труду, капиталу.

(ссылка)

Поэтому марксову тенденцию к обнищанию нужно понимать прежде всего как относительное обнищание и как усиление зависимости труда от капитала. Рабочий может иметь больше вещей, чем его прадед, но если производительность выросла в разы, общественное богатство выросло в разы, а контроль над этим богатством сосредоточился у собственников капитала, то положение рабочего относительно капитала ухудшается, но не потому, что у него стало меньше благ, а потому, что выросла пропасть между его жизнью и той общественной силой, которую он сам помогает создавать.

По данным World Inequality Report, беднейшая половина населения мира владеет только 2% мирового богатства, тогда как верхние 10% владеют 76%.

Рабочий класс может позволить себе больше благ, чем в XIX веке, но решающая собственность, то есть капитал, земля, крупные активы, финансовые ресурсы и контроль над производством, остаётся сосредоточенной наверху.

Отсюда надо правильно читать и известную формулу из главы о всеобщем законе капиталистического накопления. Когда Маркс говорит о накоплении богатства на одном полюсе и накоплении нищеты на другом, он описывает не бытовую бедность, а весь комплекс зависимости: безработицу, резервную армию труда, давление конкуренции между рабочими, истощение, неуверенность, подчинение рабочего накоплению. Капитализм может повышать потребление части рабочих, но одновременно производить “лишних” людей, нестабильность, долговую зависимость и политическое бессилие труда перед капиталом.

Итак, выдохнем и зафиксируем - Маркс не строил теорию на обязательной вечной нищете рабочего в бытовом смысле. Это миф, достойный только самой примитивной, а потому совершенно не выдерживающей проверки критики марксизма.

Бытовая собственность и неимущий класс

Никто никогда не говорил об отсутствии личных вещей у пролетариев. Речь идёт об отсутствии средств производства, с помощью которых человек мог бы жить не продажей рабочей силы, а самостоятельным производством или присвоением прибавочной стоимости. В «Капитале» Маркс прямо поясняет: чтобы продавать товары, кроме собственной рабочей силы, человек должен иметь сырьё, орудия труда и средства производства; если этого нет, ему остаётся продавать свою способность трудиться. Поэтому современный рабочий с автомобилем, бытовой техникой и квартирой не перестаёт быть пролетарием, если его жизнь всё равно зависит от зарплаты.

Часто говорят: мол, если у человека есть вторая квартира, которую он сдаёт - то он уже не рабочий, потому что не живет исключительно путём продажи рабочей силы. Допустим. Но выживет ли он и сможет ли он растить детей исключительно путём сдачи квартиры в аренду? Кончено, если речь идёт о квартире в пределах МКАД - вполне может, и тогда это будет мелкий буржуа-рантье, а не пролетарий. Но в абсолютном большинстве своём рабочий, который сдаёт доставшуюся в наследство от бабушки квартиру, использует эти средства для того, чтобы лишь немного улучшить свой личный уровень жизни, а зачастую быстро избавляется от неё путём продажи, чтобы улучшить свои бытовые условия, переехав из однушки в двух- или трёхкомнатную квартиру, и при этом во многих случаях с ипотекой, которую также необходимо гасить за счёт средств, полученных от продажи своей рабочей силы.

Рабочий продаёт рабочую силу «для того, чтобы жить». Классовая зависимость и состоит в том, что без постоянной продажи рабочей силы он быстро теряет возможность оплачивать жильё, еду, лечение, транспорт, образование детей и собственную старость. Личная собственность рабочего обычно обслуживает его воспроизводство как наёмного работника, тогда как капиталистическая собственность даёт власть над производством и чужим трудом.

Поэтому важно различать бытовое имущество и капитал, иначе говоря, личную и частную собственность. Квартира, машина, компьютер или телефон являются средствами жизни и потребления, но сами по себе они не превращают человека в собственника капитала. Более того, часть такой собственности прямо усиливает дисциплину наёмного труда, потому что упомянутые выше кредиты и ипотеки требуют постоянного дохода, а страхование и пенсия зависят от учтённого государством трудового стажа.

Почему рабочий класс стал жить лучше?

Ещё раз повторимся, что рост уровня жизни рабочего класса в развитых странах - это факт. Он связан прежде всего с ростом производительности труда, удешевлением товаров народного потребления и расширением мер социальной поддержки. В мировом масштабе крайняя бедность тоже сократилась: по данным Всемирного банка, в 2024 году около 700 млн человек, или 8,5% населения планеты, жили менее чем на $2,15 в день; для сравнения, в 1990 году, по оценке Всемирного банка, в крайней бедности находилось около 38% населения мира. Но тот же самый Всемирный банк утверждает, что после пандемии сокращение бедности почти остановилось, а почти половина населения мира живёт менее чем на $6,85 в день.

Второй фактор — борьба самого рабочего класса. Все уступки капиталистов в XX веке выбиты стачками, массовыми партиями и страхом правящих классов перед революциями. Это был сложный процесс, который имел свои прорывы и откаты, и даже сегодня улучшение не является прочным и равномерным: ОЭСР в 2026 году фиксирует, что реальная зарплата в большинстве её стран продолжала восстанавливаться, но восстановление замедлилось, а в четверти стран реальные зарплаты оставались более чем на 2% ниже уровня первого квартала 2021 года.

Третий фактор — место богатых стран в мировой системе грабежа. Часть высокого потребления в центре капиталистической системы опирается на дешёвый труд периферии и неравное распределение мирового дохода. Поэтому рост уровня жизни показывает, что капитализм умеет сочетать массовое потребление в одних зонах с тяжёлым трудом и бедностью в других. Реальная зарплата в 2023–2024 годах во всем мире для 11% наёмных работников остаётся менее половины медианной почасовой зарплаты. Это факт.

Но это верно для “бедных” стран, а нас интересуют прежде всего “богатые” или, как сказал бы Ленин, “передовые капиталистические страны”, где нет бедности, следовательно нет и революций - так поставлен вопрос. Давайте попробуем проследить, есть ли вообще какая-то связь между революцией и бедностью?

Бедность сама по себе не делает революцию

Из того, что рабочий класс может жить лучше, чем в XIX веке, ещё не следует, что революция невозможна, как и из бедности тоже не следует, что революция неизбежна.

В одном из подкастов, посвященных политической биографии Ленина, мы рассказывали, как сам Ленин в 1907 году перед самым началом эпохи реакции заявил на V съезде РСДРП:

…на основе переживаемого Россией затяжного экономического кризиса и в связи с крайним усилением правительственной реакции значительно обостряется классовая борьба между пролетариатом и буржуазией и углубляется и расширяется также борьба крестьян против старого строя;

Мнение о том, что экономический кризис усиливает революционную борьбу, в целом разделяли большинство русских марксистов той эпохи. Исключением был Троцкий, и он оказался абсолютно прав. В “Моей Жизни” он пишет: 

После периода больших боёв и больших поражений кризис действует на рабочий класс не возбуждающе, а угнетающе, лишает его уверенности в своих силах и политически разлагает его. Только новое промышленное оживление способно в таких условиях сплотить пролетариат, возродить его, вернуть ему уверенность, сделать его способным к дальнейшей борьбе. Эта перспектива встретила критику и недоверие. Официальные экономисты партии развивали сверх того ту мысль, что при режиме контрреволюции промышленный подъём вообще невозможен. В противовес им я исходил из того, что экономическое оживление неизбежно, что оно должно вызвать новую полосу стачечного движения, после чего новый экономический кризис может послужить толчком к революционной борьбе.

То есть, если развить эту мысль, можно сказать, что нищета сама по себе чаще производит не организованную борьбу за власть, а напротив усталость, страх, эмиграцию, локальный бунт, поиски религиозного утешения, националистическую злость или надежду на «сильную руку».

Если бы бедность автоматически рождала революцию, самые бедные страны мира десятилетиями жили бы в состоянии непрерывного социалистического восстания. История показывает обратное: страдания масс могут быть чудовищными, а политическая сила угнетённых при этом оставаться раздробленной.

Революция - не следствие бедности, а прямое вмешательство масс в исторические события. Важна не бедность сама по себе, а переход масс от терпения к действию, от частного недовольства к политическому вмешательству.

Поэтому революционный вопрос стоит так: при каких условиях рабочий класс, хоть бедный, хоть обеспеченный, перестаёт воспринимать старый порядок и начинает действовать как самостоятельная сила?

Бунт и революция

Бунт может начаться от голода, унижения, произвола начальства, роста цен или полицейского насилия. Но бунт сам по себе ещё не является революцией. Он часто направлен на ближайшего виновника, например, на чиновника принявшего то или иное решение, на директора, начавшего “оптимизацию” завода, министра, неспособного решить насущные задачи сферы своего ведомства, или же на полицейских, которые избили до смерти девушку, отказавшуюся носить хиджаб, как это произошло несколько лет назад в Иране.

В истории таких вспышек были тысячи. Они могли быть героическими, но без организации и постановки вопроса о власти они либо подавлялись, либо теряли силу после частичных уступок.

Революция начинается там, где недовольство становится самостоятельным действием рабочего класса. Забастовка учит рабочих видеть свою силу в производстве. Всеобщая забастовка показывает, что общество держится на их труде. Комитеты, советы, собрания, низовые органы координации превращают разрозненное возмущение в зачаток новой власти. Нужна организация. Такая организация есть именно в передовых странах, но это организация одновременно является и самым главным тормозом революционного процесса. Давайте разбираться, как же так вышло.

Рабочий класс богатых стран организован, но его организация ограничена

Повторимся, именно в богатых капиталистических странах сложились мощные и долговечные институты рабочего движения: профсоюзы, коллективные договоры, производственные советы, партии, страховые фонды, кассы взаимопомощи, кооперативы, клубы, образовательные общества и т.д. и т.п. Например, даже несмотря на отступление профсоюзов, коллективные договоры в странах ОЭСР охватывали 33,6% работников в 2024 году.

Но сама по себе организация не означает революционной самостоятельности. Вопрос заключается не только в наличии форм организации, но и в том, кто их контролирует и для какой цели они действуют.

Профсоюз может защищать зарплату и одновременно признавать рамки «конкурентоспособности национальной экономики». Партия рабочего класса может родиться из рабочего движения, а затем превратиться в парламентскую машину, зависящую от государственного бюджета. Страховой фонд или касса взаимопомощи могут начинаться как форма солидарности снизу, а затем стать частью государственной социальной системы, где решающие правила задаются законом, министерством, судом и бюджетом.

Особенно хорошо эта двойственность прослеживается в Европе. В одних странах низкая доля членов профсоюзов сочетается с очень широким охватом коллективными договорами, потому что договоры распространяются через отраслевые соглашения и государственные механизмы. В других же странах членство выше, но переговоры жёстко вписаны в национальные системы “социального партнёрства”. Так, во Франции и Италии охват коллективными договорами в 2018 году составлял около 98–100% работников, тогда как в США и Японии был ниже 20%, а средний показатель по ОЭСР составлял 32,1%.

И здесь нам начинает приоткрываться проблема ограниченной организации. Буржуазное государство не обязательно уничтожает рабочие институты. Буржуазное государство, которое уничтожает институты самоорганизации масс - это фашизм, который всегда отражает крайнюю степень напряжения классовой борьбы, где требуется уже не договариваться и подкупать, а “мочить” .

Современное парламентское буржуазное государство же признаёт рабочую самоорганизацию и считает более эффективным на данном этапе именно постановку рабочих институтов в под контроль и управление со стороны бюрократического аппарата, который действует в интересах правящего класса.

Рабочий класс в богатых странах имеет аппараты, процедуры, договоры, юридическое признание и даже политическое представительство. Но значительная часть этих форм встроена в буржуазное государство. Даже современная политика ЕС по коллективным договорам строится прежде всего через государственные планы: страны, где коллективными соглашениями охвачено меньше 80% работников, должны разрабатывать планы продвижения коллективных переговоров. То есть капиталисты стараются не подавить рабочую самоорганизацию, а возглавить этот процесс, направив в нужную для себя сторону. Знали ли об этом марксисты? Конечно знали, и ещё до того, как это стало повсеместной политикой.

Троцкий о профсоюзах в эпоху империализма

В день покушения, 20 августа 1940 года, на столе у Троцкого лежал черновик статьи «Профсоюзы в эпоху империалистического упадка», где он отмечал, что уже в современную ему эпоху профсоюзы всё сильнее сближаются с государственной властью, причём речь идёт не только о социал-демократических профсоюзах, но и о нейтральных, коммунистических и даже анархистских: сама эпоха толкает профсоюзный аппарат к роли посредника между трудом, капиталом и государством.

Это не означает, что революционеры должны отвернуться от профсоюзов. Наоборот, именно потому, что профсоюзы остаются массовыми организациями рабочего класса, борьба внутри них становится решающей. Вопрос состоит в том, кто контролирует эти организации: рядовые рабочие или аппарат, встроенный в переговоры, арбитраж, государственные комиссии, бюджеты и систему социального партнёрства. Профсоюз может быть школой коллективной борьбы, но при срастании с государством превращается в механизм дисциплинирования рабочих.

Опустим пока что революционные выводы, которые сделал в статье Троцкий, и попробуем проследить то, что Троцкий обнаружил на примере профсоюзов, только уже в более широком масштабе и в современную эпоху.

Как государство подчиняет рабочие организации?

Профсоюз, партия, касса взаимопомощи, больничная касса, рабочий клуб или социальный фонд - всё это формы самоорганизации трудящихся, которые так или иначе служат задачам борьбы пролетариата. Рабочие организации - это зачатки рабочего государства, которое вырастает уже внутри самого капиталистического строя. Это, конечно, составляет предмет беспокойства со стороны правящего класса, но повторимся ещё раз - буржуазное государство не всегда уничтожает рабочие организации прямым запретом. Гораздо чаще оно признаёт, регистрирует, лицензирует, финансирует, включает в переговорные процедуры, заставляет отчитываться. Так рабочие организации сохраняют внешнюю форму самостоятельности, но постепенно теряют функцию независимой классовой силы. Они начинают существовать не только за счёт членских взносов и борьбы, но главным образом за счёт выстроенной системы зависимостей, в центре которой всегда будет стоять самый надежный рычаг давления - бюджетное финансирование.

Рабочая организация получает легальность, доступ к ресурсам и официальный статус, но платит за это ограничением собственной инициативы.

Профсоюзу говорят: “ты представляешь рабочих, но действуй через установленную процедуру”.

Партии говорят: “ты выражаешь интересы избирателей, но получай деньги по формуле голосов и подчиняйся финансовому контролю”.

Социальному фонду говорят: “ты помогаешь трудящимся, но теперь работаешь как элемент общественной системы”.

Приведём несколько примеров из богатых стран.

Германия. Производственные советы здесь существуют и избираются на предприятиях с пятью и более постоянными работниками, но их полномочия, процедура выборов и границы участия определены законом о производственных советах. Немецкие больничные кассы тоже выглядят как самостоятельные институты, но являются корпорациями публичного права и выполняют задачи, возложенные на них государством. Партии получают государственное финансирование, причём распределение зависит от результатов на выборах и от того, насколько партия «укоренена в обществе». То есть рабочее и политическое представительство плотно оформлено юридически и бюджетно.

Добавим здесь только то, что стремление российской власти к постановке политических партий под контроль для устранения угрозы ухода их на службу к олигархам оформилось в реальности после дела ЮКОСа, и на сегодняшний мы имеем крепкую финансовую привязку партий к государству. “Коммерсантъ” в 2024 году указывал, что финансовая зависимость доходов, например, КПРФ от субсидий из госбюджета (по несколько сотен рублей за каждый голос поданный за КПРФ на выборах) составляет 94%.

Франция. Работодатели платят специальный взнос, который идёт на финансирование профсоюзных организаций работников и профессиональных организаций работодателей. Партии также получают помощь государства, которая, по данным Национального собрания, стала их главным источником финансирования, а её размер зависит от результатов на выборах.

Великобритания. Британская модель меньше похожа на континентальное “социальное партнёрство”, но государственный контроль там тоже хорошо виден. Certification Officer ведёт официальный список профсоюзов и объединений работодателей, принимает их ежегодные отчёты, рассматривает жалобы и следит за выполнением их требований. Парламентские партии получают публичное финансирование через, например, Policy Development Grants: 2 млн фунтов из средств парламента, распределяемые Избирательной комиссией между партиями, соответствующими условиям.

Швеция. Шведская модель труда строится на ответственности «социальных партнёров», то есть профсоюзов и организаций работодателей, за формирование зарплат и условий труда при поддерживающей рамке законодательства. Партии также получают государственную финансовую поддержку через Риксдаг. Кроме того, шведская система страхования от безработицы исторически связана с профсоюзными фондами и описывается так, что “профсоюзно связанные фонды встроены в публичную систему и опираются на значительные государственные субсидии”.

США. Профсоюз становится официальным представителем работников после процедуры выборов и сертификации: если большинство голосует за профсоюз, NLRB признаёт его эксклюзивным представителем для коллективных переговоров. При этом Министерство труда через OLMS собирает и публикует отчёты профсоюзов, данные о профсоюзных чиновниках, работодателях, консультантах и финансовых документах. То есть государство определяет процедуру его признания, статус представительства и режим публичной отчётности.

Канада. В Канаде профсоюзное представительство также проходит через административную процедуру сертификации: профсоюз должен предоставить Совету по трудовым отношениям доказательства, что работники хотят видеть его своим агентом переговоров. Право на забастовку тоже строго регламентировано: после примирения начинается 21-дневный период охлаждения, и только после выполнения установленных условий стороны получают право на забастовку или локаут. Зарегистрированной партии компенсируют 50% оплаченных избирательных расходов при выполнении условий по отчётности и результату. В итоге и профсоюзная борьба, и партийная политика проходят через фильтр государственно финансовых правил.

Отдельного внимания заслуживает крупное исследование “На пути к рабочему контролю и самоуправлению трудящихся” — М. 2001. — ISBN 5-9290-0013-1. — ISBN 978-5-9290-0013-3, одним из авторов которого выступает современный российский марксист Андрей Иванович Колганов, где на примере Австралии, Швеции и целого ряда других богатых стран даётся подробная картина того как государство сознательно выстраивает систему рабочих организаций на предприятиях, ставя их под строгий административный контроль.

Иначе говоря, в развитых странах рабочая организация редко существует в чистом виде как независимая сила снизу. Она почти всегда проходит через государственную оболочку. Поэтому борьба за рабочее движение сегодня означает не только создание организаций, но и борьбу за их независимость от государства, капитала и собственного аппарата.

Но если бы правящий класс просто открывал законодательное право для объединения, это было бы можно только приветствовать. В действительности и бюджетный крючок ещё не гарантирует подчинения; для этого нужна агентура правящего класса в рабочих организациях - рабочая бюрократия.

Рабочая бюрократия

Рабочая бюрократия возникает не только по причинам личного предательства; будет правильнее сказать, что её рождает положение аппарата рабочих организаций. Рядовой рабочий заинтересован в победе над работодателем здесь и сейчас ради зарплаты, а аппарат заинтересован ещё и в сохранении переговорного статуса, легальности, членской базы, доступа к политическим партиям, арбитражу и министерским кабинетам. Поэтому в крупных забастовках он часто играет двойственную роль: организует движение, без которого массы не вышли бы на общенациональный уровень, но одновременно удерживает его в рамках дней переговоров - процедур приемлемого для правящего класса давления.

Первый крупный пример - Франция 2023 года и борьба против пенсионной реформы Макрона. Масштаб движения был огромным: 7 марта, на шестой день общенациональной мобилизации, МВД насчитало около 1,28 млн демонстрантов, а забастовки затронули транспорт, школы и поставки топлива. В отдельных секторах движение переходило к возобновляемым забастовкам: Le Monde писал, что в ряде собраний железнодорожники почти единогласно голосовали за продолжение, а мусорщики Парижа блокировали мусоросжигательные заводы. Но общенациональная межпрофсоюзная стратегия долго сохраняла форму отдельных «сильных дней» давления на правительство. Даже после применения статьи 49.3, когда закон продавили без голосования в парламенте, профсоюзный фронт объявил новый день стачек и демонстраций на 23 марта вместо немедленного курса на бессрочную всеобщую забастовку. Это и есть главная проблема современных организаций рабочего класса в богатых странах -  массы открыто бросают вызов капиталистическому государству, а профсоюзы в решающий момент стремятся погасить это давление через стратегию, которая может дать только ограниченный успех, который потом можно будет записать в свои достижения.

Второй пример — Британия 2022–2023 годов. По данным ONS, только с июня по декабрь 2022 года в Британии было потеряно 2,472 млн рабочих дней из-за трудовых конфликтов, а забастовки охватили железные дороги, почту, госслужбу, образование и медицину. К слову, именно эти забастовки свалили консервативное правительство Бориса Джонсона, а затем и Лиз Трасс. Но бюрократия профсоюзов стремилась закрывать борьбу через раздельные сделки. В NHS правительство и лидеры медицинских профсоюзов согласовали предложение: разовую выплату за 2022/23 год и 5% повышения на 2023/24 год. Часть аппаратов повела членов к принятию: руководство GMB заявило, что будет голосовать за сделку после внутреннего голосования. Но внутри движения сопротивление было сильнее: медсёстры RCN отвергли 5% предложение, хотя руководство RCN рекомендовало его принять, а Unite также сообщил о голосовании членов против сделки.

Третий пример — США и железнодорожный конфликт 2022 года. Это почти учебник по сращиванию профсоюзного аппарата и государства. Переговоры велись годами, затем при участии администрации Байдена был согласован предварительный договор: он давал рост зарплаты, но не решал центральный вопрос оплачиваемых больничных. Четыре из двенадцати железнодорожных профсоюзов отвергли сделку, а рабочие крупнейшего профсоюза проголосовали против неё на фоне злости из-за больничных и графиков. После этого профсоюзные бюрократы обратились напрямую к президенту, который вместе с конгрессом навязал урезанный вариант соглашения, предложенный профсоюзами, чтобы предотвратить общенациональную забастовку. Государство и профосюзные чиновники просто забрали у рабочих реализовать забастовочную угрозу.

Рабочая аристократия: проблема реформизма

Откуда же берётся эта самая рабочая бюрократия, которая раз за разом тормозит массовую активность рабочих? Ленин объяснял это тем, что империализм создаёт материальную основу для устойчивого реформизма внутри рабочего движения. В статье «Оппортунизм и крах II Интернационала» он связывает это с военными и колониальными сверхприбылями. Попросту говоря, буржуазия обещает «тонкой корке рабочей бюрократии и аристократии» «крохи этих прибылей».

Экономической основой оппортунизма является союз незначительной верхушки рабочего движения со «своей» национальной буржуазией против массы пролетариата.

В «Империализме как высшей стадии капитализма» Ленин развивает эту мысль шире. Империализм, по его словам, делает возможным «подкуп верхних слоёв пролетариата» за счёт монопольных прибылей богатых стран и тем самым «порождает, оформляет и укрепляет оппортунизм».

Здесь важно отметить, что Ленин говорит не только о личной продажности лидеров. Он показывает, что колониальная и финансовая рента, монополии, экспорт капитала, положение богатых держав в мировой системе создают внутри рабочего класса более защищённые и более консервативные слои. Эти слои легче привязываются к национальному капитализму, к «своему» государству, к парламентским партиям, к легальным профсоюзам и к идее постепенных реформ.

В одном из наших текстов о национальном вопросе мы приводили пример того, как рабочая бюрократия в Англии пыталась поднять рабочих на поддержку военных операций в Индии:

Лондонский конгресс 1896 года принял красивую, но пустую формулу про «полную автономию всех национальностей», которая ничего не говорила о тактике в реальных конфликтах. Как только речь заходила о колониях, аргументы приобретали хорошо известный характер. Выступает ли лейбористская партия за независимость Индии от Великобритании? Конечно нет! Почему? Во-первых, это подорвёт источник ресурсов для нашей промышленности, начнётся кризис и "партия труда" потеряет социальную базу. Логично? Логично. А как быть с борьбой индусов? А к империализму надо подходить "диалектически". С одной стороны, он, конечно, качает ресурсы, но, с другой стороны, он ведь несёт цивилизаторскую миссию. А потому, если мы хотим помочь индусам встать на ноги и сохранить рабочее движение в Англии, нужно поддержать требование о сохранении британского протектората над Индией.

К слову, про цивилизаторскую миссию ныне говорят даже применительно к роли Китая в современной Африке: мол, Китай своими капиталовложениями создал новые полюса роста стран Африки. Польский коммунист Мархлевский когда-то хорошо сказал, что "Бернштейн и другие говорят о "цивилизаторской миссии" над угнетёнными народами, но мы, поляки, хорошо знаем "цивилизаторскую" роль, которую Польше почти 100 лет несёт русский царь".

Но ленинскую мысль нельзя огрублять. Рабочая аристократия не означает, что любой рабочий с высокой зарплатой автоматически становится агентом буржуазии. Речь идёт о тенденции к расколу рабочего класса, созданию привилегированных слоёв, получающих выгоду от империалистической политики и том, как буржуазия выращивает из них аппарат и политическое представительство, которое затем говорит от имени всего класса, но фактически удерживает его в рамках буржуазного порядка. Для Ленина борьба с оппортунизмом рабочей бюрократии была частью борьбы за самостоятельную классовую политику против тех сил, которые превращают рабочее движение в придаток «своей» буржуазии.

Почему ленинскую концепцию нельзя понимать упрощённо?

Ленинскую концепцию рабочей аристократии часто упрощают: мол, наверху есть небольшая «купленная» прослойка, а вся остальная масса рабочих будто бы стихийно революционна и только ждёт правильного лозунга. Такая картина слишком проста. Реформизм держится не только на подкупе отдельных лидеров или привилегиях узкого слоя. Он укореняется в повседневном опыте миллионов рабочих: в привычке к коллективным договорам, в страхе потерять работу, в зависимости от социальных выплат, в ипотеке, в пенсионных ожиданиях, в национальной системе образования, медицины и права. Рабочий может не принадлежать к «аристократии», но всё равно надеяться не на разрыв с капитализмом, а на более выгодное место внутри него.

Кроме того, рабочая бюрократия не совпадает полностью с рабочей аристократией. Рабочая аристократия обозначает более защищённые, лучше оплачиваемые, устойчивые слои наёмного труда. Рабочая бюрократия - это аппарат профсоюзных, партийных, страховых, парламентских, кооперативных организаций. Эти явления связаны, но не тождественны. Бюрократ может говорить от имени низкооплачиваемых работников, но его собственная функция уже отделена от их повседневной жизни. Его консерватизм вырастает из самого положения посредника между рабочими, капиталом и государством.

Есть и ещё одна опасность упрощения. Если объяснять пассивность рабочего класса только «подкупленной верхушкой», можно не заметить, что реформизм часто рождается из реальных частичных побед. Рабочие добились восьмичасового дня, отпусков, пенсий, больничных, коллективных договоров, защиты от произвола. Эти завоевания не являются обманом сами по себе. Но вокруг них вырастает аппарат защиты уже достигнутого, который боится резкого обострения борьбы.

Поэтому ленинскую концепцию надо понимать как указание на материальные корни реформизма и той роли, которую он выполняет в деле торможения революционного процесса. Империализм действительно создаёт привилегии, расколы и верхние слои рабочего движения. Но современный реформизм шире одной «тонкой корки». Поэтому недостаточно разоблачить верхушку: нужно строить рабочую демократию снизу, бороться внутри массовых организаций и показывать рядовым рабочим, что защита их частичных завоеваний невозможна без борьбы против всей системы, которая эти завоевания постоянно урезает, покупает и ставит под контроль. Этого не понимают сектанты, которые считают, что достаточно просто обругать предательское руководство. На деле единственный способ для рабочих отбросить реформистские иллюзии - это их собственный опыт борьбы, который поможет избавиться от заблуждений. Таков путь, потому что большинство рабочих, к сожалению, не учатся по книгам.

Кризис, революционный процесс и задача марксистов

Рабочая бюрократия может задерживать движение, переводить его в безопасные формы, дробить борьбу по отраслям и сводить её к переговорам, но она не может отменить сами противоречия капитализма. Кризисы возвращаются не потому, что профсоюзные лидеры плохо договорились, а потому, что капитализм снова и снова сталкивается с падением нормы прибыли, инфляцией, долгами, войнами, разрушением социальных гарантий, ростом стоимости жилья, деиндустриализацией, миграционными конфликтами и милитаризацией бюджетов. Бюрократия может смягчать удар и гасить пожар на одном участке, но она не способна устранить причины пожара.

Поэтому революционный вопрос возвращается даже в развитых странах через цепь конфликтов, где рабочие постепенно сталкиваются с пределами легальной борьбы. Сначала это может быть стачка за зарплату, затем борьба против пенсионной реформы, затем конфликт вокруг здравоохранения, жилья, войны, тарифов, долгов, приватизации, закрытия предприятий. В какой-то момент отдельные требования начинают упираться в один и тот же центр: государство защищает капитал, бюджет обслуживает капитал, суд и полиция защищают капитал, парламентские партии управляют в интересах капитала. Здесь и находится точка перехода экономической борьбы в политическую борьбу рабочего класса, то есть борьбу за социализм.

В развитых странах революционный процесс, скорее всего, будет выглядеть как нарастание массовых стачек, раскол традиционных партий, кризис доверия к профсоюзам, появление низовых комитетов, борьба за контроль над забастовкой и постепенное выдвижение вопроса о власти. Рабочий класс в богатых странах - это огромная сила прежде всего по своему положению в системе производства и воспроизводства общества. Транспорт, энергетика, медицина, школы, связь, склады, порты, железные дороги, коммунальная инфраструктура, промышленность и цифровые платформы держатся на труде миллионов наёмных работников. Когда такой класс действует организованно, он способен изменить всё общество.

Троцкий когда то в своей переходной программе писал, что:

Мировое политическое положение в целом характеризуется прежде всего историческим кризисом пролетарского руководства.

Рабочий класс не становится нереволюционным просто потому, что он «сыт». Он становится политически обезоруженным, когда организован нереволюционно. У него могут быть формы самоорганизации, но все они подчинены задаче переговорного процесса в интересах правящего класса, а не задачам социалистической революции.

Из вышесказанного, на первый взгляд, легко сделать вывод, что профсоюзы перестают быть рабочими союзами в империалистическую эпоху. Они почти не оставляют места для рабочей демократии, которая в старые добрые времена, когда на экономической арене правила свободная торговля, составляла содержание внутренней жизни трудовых организаций. В отсутствие рабочей демократии не может быть никакой свободной борьбы за влияние на членов профсоюзов. Из-за этого исчезает главная арена работы революционеров внутри профсоюзов. Однако такая позиция была бы ложной до глубины души. Мы не можем выбирать арену борьбы и условия для нашей деятельности в соответствии с нашими собственными симпатиями и антипатиями. В тоталитарном или полутоталитарном государстве бороться за влияние на трудящиеся массы бесконечно труднее, чем в демократическом. То же самое относится и к профсоюзам, судьба которых отражает изменения в судьбе капиталистических государств. Мы не можем отказаться от борьбы за влияние на рабочих в Германии только потому, что тоталитарный режим делает такую работу там чрезвычайно трудной. Точно так же мы не можем отказаться от борьбы внутри организаций принудительного труда, созданных фашизмом. Тем менее мы можем отказаться от внутренней систематической работы в профсоюзах тоталитарного и полутоталитарного типа только потому, что они прямо или косвенно зависят от рабочего государства или потому, что бюрократия лишает революционеров возможности свободно работать в этих профсоюзах. Необходимо вести борьбу при всех тех конкретных условиях, которые были созданы предшествующими событиями, включая в них ошибки рабочего класса и преступления его лидеров. В фашистских и полуфашистских странах невозможно вести революционную работу, которая не была бы подпольной, нелегальной, конспиративной. Внутри тоталитарных и полутоталитарных союзов невозможно или очень трудно вести какую-либо работу, кроме конспиративной. Необходимо приспособиться к конкретным условиям, существующим в профсоюзах каждой конкретной страны, чтобы мобилизовать массы не только против буржуазии, но и против тоталитарного режима внутри самих профсоюзов и против лидеров, насаждающих этот режим. Основным лозунгом этой борьбы является: полная и безоговорочная независимость профсоюзов по отношению к капиталистическому государству. Это означает борьбу за превращение профсоюзов в органы широких эксплуатируемых масс, а не в органы рабочей аристократии.

(Троцкий, “Профсоюзы в эпоху империалистического упадка”)

В связи с этим главная задача марксистов - это строить рабочую партию. Партийность здесь - ключевой компонент. Нужна устойчивая политическая сила, которая связывает частичные требования с вопросом власти, работает внутри массовых организаций, борется против бюрократии, защищает рабочую демократию и готовит кадры, способные действовать в момент кризиса. Без такой партии даже крупная стачка останется лишь эпизодом в переговорном процессе.

Для России этот вывод не менее актуален, чем для Франции, Германии или Британии. У нас слабее легальные профсоюзы, жёстче государственное давление и околонулевая организация рабочего класса. Но худа без добра не бывает - по крайней мере, нам неведома проблема устоявшейся в нескольких поколениях европейских рабочих иллюзии о том, что любую проблему можно решить путём обращения в профсоюз или переговоров. У нас проблемы другие, и нельзя сказать, что они лучше или хуже. Но чем слабее массовые рабочие формы, тем важнее сознательная партийная работа, терпеливое внедрение в реальные коллективы, защита низовой самоорганизации и борьба за то, чтобы рабочий протест не растворялся в какой-нибудь смене лиц, националистическом отчаянии или простом бунте без перспективы власти. Рабочий класс не становится революционным автоматически. Его надо организовывать революционно, и именно для этой задачи нам нужна Социалистическая рабочая партия.

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ НАШЕЙ ПАРТИИ: t.me/Militant_swp

Интервьюер: Первый вопрос: на каком предприятии ты работаешь?

Респондент: [Оборонный завод].

И: Какая у тебя должность?

Р: Формовщик третьего разряда.

И: Как ты попала на эту работу?

Р: Шла реклама по городу, открывался новый цех. Набирали большое количество людей, новые производства, всё новое — решила попробовать.

И: Чем занимается конкретно твой цех?

Р: Изготавливаем детали, из которых потом собирают готовые изделия.

И: Какой у тебя распорядок дня?

Р: На работе или вообще в жизни?

И: Давай в целом, в жизни и на работе.

Р: Я мама троих детей. Приходится совмещать: работа 12 часов, остаётся 12 часов пожить, из них хотя бы 8 на здоровый сон и 4 часа — покушать, приготовить, убрать, постирать, в магазин сходить. Такой распорядок.

И: А на работе много свободного времени на передышку?

Р: Полтора часа. Один час обед и два раза по 15 минут на чай. Но 15 минут — вообще ни о чём. Комната приёма пищи в соседнем крыле. Мне дойти минут пять, вскипятить чайник, залить в себя кипяток — и обратно пять минут. На чаи не хожу, эти полчаса теряются, остаётся только час обеда.

И: А перекур?

Р: План по перекурам никто не отменял. Руководство пыталось сделать регламентированные перекуры — в 9, в 12 и вечером. Но никотин выводится через 40 минут, поэтому, чтобы он не выводился полностью, ходим каждые 30–40 минут. А там одного встретил, другого встретил. Так что свои полчаса, не потраченные на чай, я с лихвой забираю.

И: В среднем получается 10,5 часов чистой работы?

Р: Да.

И: Какие условия на рабочем месте?

Р: Цех новый, три года назад было гораздо хуже. Стараются: закупают кондиционеры, меняют окна, сантехнику. Когда я пришла, по цеху ещё КамАЗы ездили, полы заливали. Сейчас, конечно, много чего хотелось бы, и это не какие-то излишества. Очень многое ещё нужно. Либо вопрос времени, либо…

И: Либо этого не будет.

Р: Либо этого не будет.

И: Можешь конкретнее — чего не хватает?

Р: Кулеров, чистой воды. Ужас! Питьевой воды нет. Проблемы с канализацией, душей не хватает. Раздевальных шкафчиков не хватает. Мы работаем в СИЗах, ящик должен быть из двух половин: в одной чистая одежда, в другой рабочая. Многим не хватает, приходится чистое с грязным в одной половине хранить, по два человека в одном ящике переодеваются. Это абсолютно неправильно. После работы человек не может принять душ, потому что душа нет. В ночные смены комната приёма пищи не вмещает всех, ходят в разное время: одни поели, вышли, другие заходят. Чайники и микроволновки работают 24 на 7, периодически ломаются, их всё меньше. Воду приходится ждать. Многие приносят термосы, заваривают чай, кофе на всю двенадцатичасовую смену.

И: Где вы пьёте чистую воду?

Р: Покупаем. С водой идём на работу.

И: Сколько душевых кабинок на цех?

Р: Очень мало. На две тысячи человек — может, десять кабинок.

И: Десять? Это смешно.

Р: Да. Восемь мужских и две женские.

И: Даже тут гендерное неравенство. Хорошо. Насколько заявленное на бумаге соответствует действительности? Когда ты устраивалась, наверняка много чего обещали.

Р: Единственное разочарование — профсоюз. Председатель выступал с пламенной речью: золотые горы, ипотека, материальная поддержка, куча плюшек. По итогу — подарки на Новый год, и то, как выяснилось, это от завода, а не от профсоюза. Детские лагеря — тоже от завода. Я работаю на вредном производстве, раз в год полагается санаторий — он от завода. Всё от завода. От профсоюза крайне сложно что-то выбить, а взносы берут ежемесячно. Работодатель обещал платить зарплату и индексировать каждый год — это выполняют. В январе подписываем новый приказ, оклад индексируется. Зарплата выплачивается точно в срок, задержек не было ни разу. Два раза в год выдают новые СИЗы: обувь, одежда, респираторы, перчатки, инструменты — всё по наличию. С инструментами бывает беда, но ходишь, напоминаешь о себе, и как появилось — получаешь.

И: Мы ещё вернёмся к профсоюзам. Можешь уже сейчас сказать: начальство завода и начальство профсоюза неразрывно связаны? Тебе так не кажется?

Р: Одна секта. У нас в цеху сказали: кто не вступит в профсоюз — будут увольнять. В добровольно-принудительном порядке всех заставили. Две тысячи человек, каждый месяц с нас высчитывают взносы.

И: Четыре миллиона в месяц?

Р: Четыре миллиона каждый месяц. И что я вижу от профсоюза? Ничего. Я ходила к главной профсоюзнице, просила ссуду — строю дом. Потребительские кредиты под ставку Центробанка от 22% — это очень высоко. Профсоюз даёт под 1%. Но чтобы попасть в число везунчиков, нужны поручители с завода. Мы все посторонние люди, кто пойдёт поручителем? Я тоже ни к кому не пойду.

И: Что значит быть поручителем?

Р: Если человек не станет платить, долг перейдёт на меня. Также и льготная ипотека от профсоюза — условий столько, что невозможно. Не должно быть ни квадратного метра за душой. А кто сейчас такой? Человек где-то живёт, прописан. Раз в год одобряют такую ипотеку одному человеку — как правило, из начальства, из мастеров. Видимо, у них ничего нет за душой. Простому человеку от профсоюза ничего не добиться. Единственное, что профсоюз исправно платит — материальная помощь на похороны родственника. Когда бабушка умерла, принесла свидетельство о смерти, выплатили три тысячи рублей. Есть на свадьбу, для первоклашек — небольшая материальная помощь. А когда устраивалась, говорили: «Да вы что, да вы что!» Популисты. Карточка члена профсоюза даёт скидки: в [сеть магазинов], на заправке [нефтяная компания] 6%. Но в целом…

И: Ты получаешь от профсоюза больше, чем отдаёшь?

Р: Конечно, нет. Я им в год отдаю больше двадцати тысяч. А что получаю? На 8 Марта подарили торт за 600 рублей. И всё.

И: Ты знаешь, что профсоюз создан отстаивать интересы работников, а не начальства, которому чаще всего достаются привилегии?

Р: Знаю.

И: Как ты к этому относишься?

Р: Отрицательно.

И: Почему так произошло?

Р: Мир поменялся. Деньги к деньгам.

И: В каком состоянии оборудование и инструмент?

Р: Сейчас уже в плохом. Закупают очень мало новых матриц — это то, с чем мы работаем. Нужно в разы больше, но их не покупают. Приходится работать с тем, что есть. Из плохой матрицы выходит некачественная деталь. Нас пугают, что будут списывать брак на нас, но дайте хорошую матрицу — я сделаю хорошую деталь. Не получится из брака сделать конфетку.

И: Кстати, о браке. Какая часть изделий уходит в брак?

Р: Много.

И: Раньше, когда оборудование было новым, было лучше? Какая сейчас тенденция по браку?

Р: Брака сейчас очень много. Выделили отдельный участок по устранению брака — что-то замазывают, ремонтируют. Работа связана с руками, это не станок, леплю сама. Есть люди, у которых руки не из плеч растут, они не стараются — брак по их вине.

И: Может, им слишком мало платят, чтобы они хорошо работали?

Р: А причём тут это? Любую работу нужно делать хорошо. Если пол мыть, я буду стараться. Посуду не вымою с одной стороны, а с другой оставлю жирной. Если делать — делать хорошо, либо не делать вообще. А есть такие, которым смена прошла и ладно, пусть другие исправляют. Вместо того чтобы делать новые детали, человек вынужден исправлять твой брак. Это один из пяти видов потерь на заводе. Брак был и есть. Сейчас он растёт из-за изношенных матриц. Говорят, матрица должна не больше трёх тысяч раз зайти в печку и выйти, потом её списывают. Думаю, по документации их уже много раз списали и якобы купили новые. Считают же использование. А их не меняют.

И: А деньги за якобы новые, наверное, куда-то уходят.

Р: Да, матрицы очень дорогие. Самая большая стоит больше миллиона. Другие по 100, по 500 тысяч. Если умножить на всё — сумма умопомрачительная. Другие цеха, где вырезают, сверлят, тоже гонят много брака: не так установил размеры, вырезалось криво. И из-за большой текучки: люди уходят, приходят. Пришёл неквалифицированный человек, ему сказали сделать — он испортил сто деталей. Всё в мусорку.

И: Почему такая текучка?

Р: Люди пробуют себя. Я через несколько недель хотела уволиться, думала, не моё. Кто-то не выдерживает, уходит сразу. Кому-то тяжело из-за ночных смен, у кого-то организм сдаёт — производство вредное, аллергия, проблемы со здоровьем. Семейные сложности.

И: Почему осталась ты?

Р: Из-за денег.

И: Конкретнее?

Р: Такую зарплату в нашем городе сложно найти. У знакомых зарплата в пять, а то и в десять раз меньше.

И: А сейчас тенденция по зарплате какая?

Р: У нас упала, потому что набрали очень много людей.

И: То есть зарплатный фонд делится на большее число работников. Как давно снижается?

Р: С осени прошлого года, полгода.

И: Насколько упала?

Р: Раньше было 200, сейчас стало 150. Упала на четверть, на 25%.

И: С осени 25-го года зарплата упала на 25%? Всё ещё продолжает падать?

Р: Сейчас выручают подработки, но расчётку за этот месяц ещё не получили. В начале мая скажу.

И: Давай поговорим о подработках и переработках. Заставляли перерабатывать?

Р: Конечно.

И: Можешь рассказать конкретнее?

Р: Говорят, гособоронзаказ перечёркивает все права и обязанности. Мы подписали контракты с гособоронзаказом, и они могут каждую смену задерживать на четыре часа. То есть вместо восьми — до двенадцати. И подработки обязаны брать.

И: Ты работаешь 12 часов, а могут заставить 16? Такое бывало?

Р: Нет, слава богу. Но в основную смену приходят с листочком и заставляют записываться на выходные. У меня три дня рабочих, три выходных — в один или два выходных я должна записаться.

И: Эти переработки оформляются как подработки? Юридически всё законно?

Р: Да, я расписываюсь за подработки. Раньше можно было выйти на любое количество часов — на восемь, например. Сейчас обязательно полная смена, с 8 до 8.

И: И только беря подработки, ты поддерживаешь прежний уровень зарплаты? Работаете больше, а получаете так же?

Р: Да, сейчас так. План очень вырос. Если раньше делали условно пять деталей, сейчас приходится делать десять. Людей больше, деталей делаем больше, а зарплата падает. Мы больше изделий изготавливаем, завод продаст их Министерству обороны за большие деньги — почему моя зарплата падает?

И: Это уже политэкономический вопрос. Что будет, если отказаться от переработок?

Р: Нас пугают, дадут листочек — пиши заявление по собственному желанию. Грозят увольнением. Сегодня пришла СМС: кто не вышел в ночную смену, будет писать объяснительные. Мы записываемся и расписываемся за подработку, а не вышли — заставляют объяснять. Всё очень строго. Некоторые мужики после зарплаты не выходят, на звонки не отвечают, потом говорят «больничный открыл», но все понимают: забухал. Любимая фраза начальства: «За забором полно желающих».

И: Если брать из-за забора, количество брака будет повышаться.

Р: Мы все пришли из-за забора. Коллектив разношёрстный: певцы, пекари, капитан корабля, директор школы, охранники, продавцы. Дирижёр ушёл из филармонии, потому что зарплата 25 тысяч. Директор школы — учитель высшей математики. Реставратор лепниной занимался — реставрировал старинные здания, музеи в [городе], дома купцов. Всю жизнь учился реставрации. Профессионалы, интеллигенция — кто на вокал, кто на дирижёра, кто лайнером управлял, в Атлантике по полгода плавал, в иностранные порты заходил. Капитан корабля! А теперь шпатели… Потому что здесь платят деньги.

И: Есть ли штрафы?

Р: Да, депремирование, денежные взыскания за нарушения: работа не по техпроцессу, грубые нарушения. Если пошёл спать — ловили. За серьёзный брак тоже наказывают.

И: У тебя лично много штрафов?

Р: Был один случай. Фальсификация чистой воды. Из-за личной неприязни женщина из ОТК — службы технического контроля — придралась. У меня на шпателе написано [имя], потому что у всех одинаковые белые шпатели. Она заявила, что шпатель не по техпроцессу, хотя функцию свою выполняет. В итоге записала на балансовую комиссию: лишние предметы на столе, шпатель не тот, операцию не выполнила — и ту деталь я даже не делала. Всё высосано из пальца. Оштрафовали на 12 000 с копейками. Я узнала только через два месяца. Пошла к главной профсоюзнице, просила разобраться, поднять журнал — кругом фальсификат, 12 000 на дороге не валяются. Пообещали провести расследование — тишина. Я забила. Теперь, когда ОТК заходит в цех, я просто ухожу на перекур. Прячу свои подписанные инструменты — шпатель в карман и ушла.

И: Это сюр…

Р: Обидно, грустно.

И: А были случаи, когда штрафы и депремирование использовали как инструмент давления на работников?

Р: Постоянно. Говорят: будем наказывать рублём, если не понимаете, как надо делать. В основном это из-за травм. Люди пренебрегают средствами защиты, потом уезжают в травматологию. За последние месяц-полтора уже надо батюшку вызывать и святой водой кропить: каждую неделю кого-то увозит скорая, или коллега отвозит. Зашивают, стёкла из глаз достают, переломы, ушибы, сотрясения, порезы.

И: Думаешь, дело только в пренебрежении?

Р: Да. Если б надел очки — в глаз бы не залетело.

И: Но ты ведь тоже не надеваешь респиратор, когда работаешь со стекловолокном?

Р: Тоже не надеваю. Очень жарко, тяжело дышать.

И: То есть условий для безопасного труда всё равно нет?

Р: Нет.

И: Давай поговорим о премиях. Сейчас распространена практика, когда штрафы подменяют депремированием, потому что законодательной основы для штрафов нет. Что скажешь?

Р: Не знаю. Честно, не знаю.

И: Какой процент от зарплаты составляет премия?

Р: Наверное, процентов 60.

И: Я правильно понимаю, что получишь ты премию или нет — зависит только от желания начальства?

Р: Да. У нас директор, учитель высшей математики, пытался высчитать зарплату и сказал, что это невозможно — начисляется по формуле сложных процентов. Даже он, с высшим образованием, говорит: «Невозможно высчитать нашу зарплату». По моему трудовому договору оклад 32 тысячи.

И: То есть вы сами не понимаете, по какому принципу начисляется зарплата?

Р: Вообще нет.

И: По большому счёту, всё по их воле?

Р: Да. У нас и у коллеги: работаем одинаковое количество часов, одинаково подписали коэффициент трудового участия — всем в конце месяца ставят единичку. Кто работал плохо, могут поставить 0,8–0,9 на усмотрение мастера. Мы с [коллегой] работаем день в день, всё одинаково, а разница в зарплате — несколько тысяч. Почему? Загадка.

И: Пыталась выяснить у начальства?

Р: Раньше ходили, выясняли. Они с умным видом в компьютер смотрели: «Всё правильно, всё нормально». Мне кажется, они сами не знают — компьютер у них как-то очень интересно считает. Обидно, когда коллега получает на десятку больше, а мы работали абсолютно одинаково.

И: Какие отношения с начальством?

Р: У меня хорошие. Здороваемся, можем поговорить. Дружелюбные, культурные, всегда «доброе утро».

И: А чем можно заслужить плохое отношение начальства?

Р: Если ты плохо работаешь, или слишком дерзкий, приходишь с претензиями: «Да вы мне должны». Они этого не любят. Начинать качать права.

И: Ты понимаешь, что есть конкретные недоработки и несправедливость. Почему твоё отношение к начальству остаётся хорошим?

Р: Ровное. Кто на что учился, как сказал [политик].

И: А ещё он говорил: «Денег нет, но вы держитесь».

Р: Наверное, перетерпеть надо. В девяностые вообще по полгода зарплату не платили на заводах. Кто-то работал на заводе хлопушек и петард, им зарплату петардами выдавали — чтобы не расстраивались, вышел, салют бабахнул.

И: [Изделиями]… Тоже вышел, бабахнул. То есть лишь бы не девяностые? Но ведь одним другим нельзя оправдать сегодняшнее. Коррупцию девяностых нельзя оправдывать коррупцией двадцатых. Прокомментируй.

Р: Сейчас совсем другое поколение. Если мне не заплатят месяц, а потом второй — я тут оставаться не буду.

И: А куда пойдёшь?

Р: Лучше дома буду сидеть на больничном, скажу, что больна. Буду получать от страховой компании. Сейчас у меня очень хорошие больничные: отчисления с зарплаты ведь большие.

И: Если предположить массовую невыплату зарплаты на заводе, ты всё равно не стала бы участвовать в стачке?

Р: Стачка — это разговоры разговаривать или громить всё? Громить бы не пошла. Попросила бы аргументированный ответ: как за свет и воду заплатить, чем детей накормить? Предложила бы нашей смене просто остановить производство.

И: Это и называется стачка, хотя многие считают, что это какие то беспорядки, но на самом деле стачка это просто забастовка

Р: А, ну окна бить не пошла бы. Предложила бы выйти на работу и сидеть — с термосами, пить чай, в карты играть. Не выйти — прогул и увольнение по статье. А выйти и сидеть до решения вопроса. Я произвожу продукцию, которую завод успешно продаёт, а мне не платят.

И: Ты бы участвовала в такой стачке?

Р: Да.

И: Такой запрос есть? Такая возможность рассматривается?

Р: Наверное, да.

И: Мы уже говорили о зарплате. Давай ещё раз: какая была, когда ты пришла, в пике и сейчас?

Р: Когда пришла — 50. На пике — 240. В основном было 200.

И: 240 было прошлым летом? Это разовая сумма или общая?

Р: Прошлым летом. Я получила без подработок. А так люди и по 300, и по 400, и по 500 получали — кто на подработки ходил.

И: То есть люди, которые брали подработки, сейчас получают… Если раньше 300, а сейчас 150 — это падение в два раза.

Р: Да, на 50%.

И: Теперь избитая тема — профсоюз. Что думаешь, есть что ещё рассказать?

Р: То, что это секта, я уже сказала. Выхлопа как от козла молока.

И: Был ли хоть один раз, когда они действительно отстаивали ваши интересы?

Р: Нет. Ни разу.

И: Профсоюз — это и есть начальство завода, между ними смычка. Согласна?

Р: Ну да.

И: Какие отношения в коллективе?

Р: У нас хорошие.

И: Между собой, между рабочими, тесные отношения?

Р: Да, конечно.

И: Есть ли контакт вне работы?

Р: Есть, некоторые приятели. В кафе можем сходить. Общаемся обо всём: о жизни, о прошлом, о будущем, о мечтах, о семьях рассказываем.

И: То есть очень тесные отношения. Какой-то корпоративный дух присутствует?

Р: Пьянство называется.

И: Любите прибухнуть?

Р: Кто не без греха!

И: Помню, на стажировке на [предприятии] в конце смены мужики заходят в рюмочную на углу: «Ну что, [имя], давай, как обычно». Пирожок и стакан.

Р: Ну вот.

И: Спасибо.

ПИШИТЕ НАМ О СИТУАЦИИ НА ВАШЕМ ПРЕДПРИЯТИИ И ПРИСОЕДИНЯЙТЕСЬ К СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ РАБОЧЕЙ ПАРТИИ: t.me/Militant_swp

До того, как мне удалось побывать на подобном мероприятии в Германии, я и сам придерживался подобного мнения. Но действительность оказалась куда сложнее, и по итогу с европейскими товарищами, как оказалось, общего у нас гораздо больше, чем предполагают многие. Об этом далее и пойдёт речь.

Прежде всего, следует сказать, что первое мая в Германии, по крайней мере, в Берлине, где я, собственно, и побывал, делится на две основные части — официальная и неофициальная.

Официальная часть представляет собой классическую демонстрацию. Это шествие, организованное заранее, согласованное с властями, проходящее под наблюдением и, более того, при прямом содействии полиции. В нём участвуют самые разные структуры левого спектра: от умеренных социал-демократов по типу СДПГ и Die Linke до более радикальных групп, включая анархистов.

По завершении шествия (примерно через полтора часа) люди стекаются на площади и в парки, где начинается продажа газет, книг, партийной литературы — своего рода ярмарка; в отличие от российской практики раздачи газет бесплатно, в Европе за газету даже по таким праздникам придётся отдать около 200 рублей.

Что же касается ярмарочного элемента, я не зря сделал на этом акцент. Помимо брошюр и книг, там в огромных количествах продаётся пиво, и, к сожалению, для значительного числа присутствующих представляет интерес именно оно, а отнюдь не политика. Рядом располагаются точки уличной еды и всё прочее, что обычно сопровождает массовые гуляния, да и цены в этот день выше обычных, что, впрочем, никого не останавливает.

Здесь можно заметить явное сходство с происходящим в этот день в России; коммерциализация праздника делает его идеально подходящим под это определение, но никак не под день памяти и борьбы рабочих за свои права. Хотя, возможно, этот тезис столкнётся с возражением, ведь наличие подобных дат и выходных в календаре — это одно из достижений борьбы трудящихся, хочется отметить, что европейские рабочие, которые, в отличие от российских, пока ещё имеют возможность выходить на улицы и митинговать, как мирно, так и не очень, вместо этого предпочитают посидеть на солнышке, потягивая пивко — прямо как у нас на выездах на шашлыки. Аналогично с нашими мероприятиями, в этот день преобладают не политические обсуждения, а повседневные диалоги о проблемах, которые известны каждому, но, впрочем, ответов прямых на них не находится, несмотря на наличие достойных политических организаций как у нас, так и у них.

Ну ладно, перейдём ближе к сути. Изначально позвал меня на это мероприятие мой товарищ. Он пригласил меня, дабы я поддержал их, помог раздавать их газеты, брошюры и прочие материалы. Но с прибытием вовремя у меня, увы, не задалось. Во всех более-менее крупных левых или окололевых ресурсах в социальных сетях организаций отсутствовали точные сроки начала шествия. Где-то говорили, что всё начнётся в 11, где-то указывали 9 утра, попадались и другие варианты. Но это только полбеды — основная проблема касалась общественного транспорта: помимо того, что в этот день он ходил с перебоями, к этому добавилось огромное количество людей — и молодёжи, и людей более старшего возраста — которые в этот день направлялись в Берлин со всей страны.

Но большинство, увы, хотят посетить столицу в этот день не ради поддержки митингующих. Помимо последних, в городе проходит огромное количество массовых мероприятий и тусовок, никак не затрагивающих политическую суть дня. И именно мотив отдыха и приятного времяпрепровождения, о котором я уже говорил, заставлял людей с самого утра тесниться в поездах.

Я же по этим причинам прибыл к месту назначения лишь к 12 — времени, когда улицы уже не были заполнены митингующими, а люди стали расходиться, и посему я застал лишь незначительную часть колонны, которая тоже, впрочем, находилась на финише своего маршрута. Тем не менее, красные знамёна на улице не могли не порадовать мой глаз.

Потом я встретился со своим товарищем и, собственно говоря, приступил к раздаче агитационных материалов. Хочется обратить внимание на самих участников этого мероприятия (послемаршевого). Молодёжи, которую ожидаешь увидеть в большом количестве, оказывается заметно меньше, чем можно было бы предположить; разумеется, молодые люди есть, но в подавляющем большинстве это как раз агитаторы. Люди там в основном среднего возраста или уже пожилые. С этим как раз связаны серии крайне неприятных эпизодов, которые мне довелось наблюдать: молодые люди подходили к бабушкам и дедушкам, которые уже допивали пятую-шестую кружку пива, и предлагали приобрести газету. Те, естественно, навеселе, а, может, и в ажиотаже праздника (об этом я достоверно знать не могу), протягивали им пятиевровую купюру и приобретали газету. Разумеется, делалось это не для агитации, а ради сбора средств, что, опять же, подчёркивает ограниченность данного мероприятия, ведь за отсутствием потенциально «сознательных» людей приходится исходить из того, что есть, и позаботиться хотя бы о средствах для организации. Молодые и особенно низовые организации не располагают внешними источниками финансирования, существуют за счёт собственных усилий и не спешат просить помощи и крупных левых партий, дабы сохранить свою политическую и идеологическую линию.

По итогу вновь можно отметить, что отечественное и западное левое движение имеют крайне схожие проблемы. Ведь и у нас на первомай вполне можно увидеть членов КПРФ со знамёнами, скандирующих слоганы, да и комсомольцы, раздающие газеты в этот день, не то чтобы большая редкость. Единственное различие — это, пожалуй, наличие множества левых течений, коих на Западе, во-первых, несоизмеримо больше, и которые, во-вторых, подвергаются несоизмеримо меньшим репрессиям с учётом того, что даже умеренно левые здесь являются оппозицией; да, тормозящей рабочее движение, да, с реформистской риторикой, но всё-таки оппозицией.

Действительное отличие — это, конечно, вторая демонстрация, неофициальная. Она начинается уже после дневной передышки, около 18:00, и проходит до позднего вечера в районе Кройцберга. Также она не являются агитационной, в отличие от дневной — там отсутствуют хоть сколько-то умеренно левые партии, профсоюзные активисты и прочее. Улицы наполняются ультралевыми и анархистами, которые тоже выражают свои идеи свойственным им способом — с применением насилия. Насилие, впрочем, зачастую провоцируется не ими, а полицией, которая уже не охраняет мероприятие, а выполняет задачу разгона. Разумеется, учитывая состав участников, такое стремление для сотрудников ничем хорошим не заканчивается. Берлин сам по себе город достаточно лёгкий на подъём, а по таким датам тем более, поэтому всё может как обойтись подожжёнными мусорками, так и обернуться беспорядками вплоть до сгоревших автомобилей, локальных погромов и сотен арестованных в один вечер. Мне, собственно, не довелось там побывать, ведь цель моего визита была иной, но можно обратить внимание на кое-что другое: молодёжь, которой так не хватало днём, вечером была на улицах и в подавляющем своём большинстве. Это, как по мне, является достаточно показательным моментом, который демонстрирует, какая часть населения в каких идеях заинтересована и какими методами готова свои интересы отстаивать.

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ НАШЕЙ ПАРТИИ: t.me/Militant_swp

Почему Ленин вообще пришёл к своей теории партии?

Серьёзно говорить о ленинском учении о партии можно только тогда, когда мы понимаем, откуда оно выросло. Ленин придумал свою организационную теорию не как набор технических правил для подполья. Это не всегда могут понять те, кто пытаются отыскать в ленинских сочинениях универсальный рецепт на все времена. Теория партии-авангарда родилась из самого хода классовой борьбы и из попытки ответить на главный вопрос марксизма: каким образом рабочий класс действительно может прийти к власти и удержать её? И в этом смысле учение о партии неразрывно связано с учением о диктатуре пролетариата, которая является центром политической программы марксизма.

По сути, ленинская теория партии опирается на три больших вывода:

1) На понимании того, что в эпоху империализма революция становится исторически актуальной прежде всего в странах с острыми противоречиями и неравномерным развитием.

2) На понимании того, что классовое сознание рабочих развивается сложно, рывками, через подъёмы и откаты, через опыт борьбы, поражений и новых попыток.

3)  На особое понимание самой марксистской теории, которая требует серьёзной политической и теоретической работы и, конечно, не может быть разработана в отрыве от организационной практики.

Рабочий класс сам по себе приходит к сопротивлению, к защите своих интересов, к стачкам, к борьбе за зарплату и условия труда. Но политическое сознание, то есть понимание всей системы, понимание государства, классов, революции и исторической задачи пролетариата, не возникает автоматически само по себе. Для этого и нужна партия - организация, которая соединяет марксистскую теорию с живой борьбой рабочего класса.

Часто можно услышать тезис, повторяемый теми, кто знает о ленинской концепции партии-авангарда только по книге “Что делать?”, что социалистическое, классовое политическое сознание может быть привнесено пролетариату только извне. Ленин действительно сказал это, но он никогда не повторял это больше ни в одном другом своём сочинении в последующие годы. Это было “перегибание палки” - Ленин сознательно обострял этот вопрос, поскольку ему необходимо было занять лидирующее положение в борьбе против экономистов, которые рассматривали классовую борьбу исключительно как борьбу рабочих за свои сиюминутные экономические интересы. Ленину нужно было вывести дискуссию на уровень политической борьбы рабочего класса. Если палка выгнута в одну сторону, то необходимо приложить изрядное усилие в другом направлении, чтобы вернуть её в прямое положение без каких-либо перекосов. Этому и была посвящена борьба Ильича за то, чтобы заставить интеллигенцию работать на социалистическое сознание рабочего класса.

Именно на этом поприще Ленин внёс важный вклад в марксизм. Он показал, что партия нужна не потому, что рабочие якобы «слишком слабы» или «не способны понять свои интересы». Причина в другом. Социалистическая революция по своей природе является самым трудным и самым сознательным переворотом в истории. Она требует такого уровня понимания, организации и политической воли, какого прежде не требовала ни одна революция.

Пролетарская революция отличается от прошлых революций сразу в нескольких отношениях. Прежде всего, это первая успешная революция, которую совершает низший класс общества. Буржуазия брала власть, уже имея в своих руках богатство, хозяйственную силу и влияние. Рабочий класс входит в борьбу, не владея фабриками, банками и государственным аппаратом. Его сила в другом - в месте, которое он занимает в производстве, в способности остановить хозяйственную жизнь и начать перестройку общества.

Кроме того, пролетарская революция впервые ставит задачу сознательно построить новый общественный порядок. Прежние восстания часто стремились вернуть старые вольности, восстановить утраченное равновесие или закрепить уже сложившееся экономическое господство. Социалистическая революция ставит перед собой куда более трудную цель. Она должна создать такие общественные отношения, которых раньше просто не существовало.

Есть и ещё одна особенность. Для буржуазии взятие власти означало завершение её восхождения. Для рабочего класса всё наоборот - завоевание власти только открывает самую трудную часть пути. После этого начинается долгая и сознательная перестройка общества, экономики, государства, культуры, самих человеческих отношений. Рабочий класс должен не просто победить старый строй, а переделать весь общественный порядок и в конечном счёте уничтожить деление общества на классы, включая самого себя как класс.

Наконец, пролетарская революция по своей природе международна. Она может начаться в одной стране, особенно в наиболее слабом звене мировой капиталистической цепи, но завершиться в национальных границах она не может. Пока капитал господствует в мировом масштабе, победа отдельной революции остаётся под угрозой. Поэтому Ленин связывал вопрос партии не только с российской действительностью, но и с логикой мировой революции, с неравномерным развитием стран и с тем, что революционные подъёмы происходят не одновременно.

Одной из главных предпосылок ленинского учения о партии является утверждение, что капитализм не рухнет сам собой. Он не развалится автоматически просто потому, что противоречия обострились. Для победы революции мало одного кризиса, мало бедности, мало даже массового возмущения. Нужен ещё и субъективный фактор. Троцкий в 1938 году справедливо написал, что нынешний кризис капитализма есть прежде всего кризис пролетарского руководства, то есть объективные предпосылки для социализма созрели, в то время как субъект, который должен взять власть в свои руки, каждый раз оказывается не готов к этому. Субъектом этим является рабочий класс, организованный в передовую партию, и если этого нет, революционная ситуация может закончиться поражением, а капитализм после потрясений снова временно стабилизируется.

Далее по тексту мы будем приводить несколько подобных примеров, таких как Испания 30-х годов или Германия периода Ноябрьской революции, но, чтобы читатель не заклеймил нас как археологов древности, скажем, что точно такие же процессы мы наблюдали в Белоруссии и в Казахстане несколько лет тому назад и наблюдаем сегодня на Мадагаскаре и в Непале.

Почему рабочий класс не становится революционным автоматически?

Маркс писал, что господствующие идеи любого общества являются идеями господствующего класса. На первый взгляд, отсюда можно сделать пессимистический вывод: если буржуазия контролирует школу, университеты, прессу, телевидение, интернет, церковь и прочие основные каналы влияния на сознание, то откуда у рабочих вообще могут взяться революционные устремления? Не означает ли это, что массы обречены думать чужими категориями и потому никогда не смогут стать силой, способной перевернуть общество?

Такой вывод был бы слишком простым и потому неверным. Господствующая идеология действительно давит на общество, но она не действует вечно и безраздельно. Пока старый порядок кажется прочным, пока власть буржуазии выглядит естественной и неоспоримой, идеи правящего класса действительно преобладают в головах угнетённых. Более того, первые формы недовольства рабочие нередко выражают на языке самого старого общества. В России это выглядит как попытки найти защиты у президента практически в любом трудовом конфликте.

Но по мере того, как кризис углубляется, как усиливается классовая борьба, как старый порядок начинает давать трещины, ситуация меняется. Тогда часть угнетённых начинает освобождаться от привычных представлений. Люди начинают видеть, что проблема не в отдельных чиновниках, не в плохом хозяине и даже не только в низкой зарплате. Они начинают сталкиваться с самой логикой системы. Именно в такие моменты из живой борьбы вырастает новое понимание. Классовое сознание возникает не потому, что буржуазия вдруг перестала влиять на массы, а потому, что сама жизнь начинает опровергать её идеи.

Ленин не считал, что рабочий класс целиком и сразу освобождается от буржуазного влияния ещё до революции. Напротив, только в ходе самой революции, в моменты огромного подъёма массовой активности, большинство угнетённых действительно начинают быстро учиться, быстро переосмысливать прежние представления и выходить за границы старого мира. Пока человек живёт в рутине капиталистического общества, изо дня в день продаёт свою рабочую силу, подчиняется тоталитарной дисциплине капиталистического производства, зависит от банков и конъюнктуры рынка недвижимости, старые отношения постоянно воспроизводят в его голове и старые привычки мысли.

Если бы капитализм держался исключительно за счёт полицейских дубинок, то мы бы жили в эпоху нескончаемых бунтов рабочих, однако буржуазия и её государственный аппарат ныне научились использовать идеологию не хуже, чем средства для разгона демонстраций. Некоторым это непонятно до сих пор, а вот Ленину это было ясно уже в начале прошлого века.

Именно поэтому Ленин рассматривал формирование политического сознания как противоречивый и неравномерный процесс. На полную мощность оно выходит лишь во время революции, но начаться должно раньше.

Чтобы понять ленинскую теорию партии, нужно различать по меньшей мере три компонента. Первый - это рабочий класс в целом. Речь идёт об огромной массе людей, которые объективно занимают определённое место в производстве, живут продажей своей рабочей силы и тем самым составляют класс независимо от того, как они сами в данный момент думают и действуют. Ленин исходит именно из такого понимания. Рабочий класс существует объективно, как социальная сила, даже если значительная его часть ещё пассивна, разобщена или политически дезориентирована.

Второй - это передовые рабочие. Рабочий класс никогда не бывает внутренне однородным. Одни прошли школу коллективных конфликтов и городского политического опыта. Другие только недавно вырвались из своего захолустья, работают на мелких предприятиях, живут в изоляции и почти не включены в организованную жизнь. Одни унаследовали несколько поколений рабочего опыта, другие происходят из мелкобуржуазной среды и ещё несут с собой старые привычки. Есть различия в образовании, в характере, в способности обобщать опыт, в смелости, в энергии. Поэтому внутри рабочего класса неизбежно выделяется слой людей, которые раньше других начинают понимать общие интересы класса и тянуться к организации.

И вот только на этой основе появляется третий - собственно революционная партия: организация, которая сумела установить реальные связи с передовой частью класса и доказала в борьбе, что способна выражать его исторические интересы.

Британский марксист Тед Грант когда-то назвал партию “памятью рабочего класса”. Это очень хорошее сравнение. Хотя научный социализм, который обобщает весь опыт борьбы рабочих за всю его историю, и связан с рабочим движением самым тесным образом, он не появляется автоматически из любого рабочего протеста. Чтобы овладеть им, нужна серьёзная теоретическая работа, обучение, отбор, проверка практикой. Именно поэтому революционная партия включает в себя не только лучших рабочих, но и революционную интеллигенцию, если та действительно порвала с буржуазией и вошла в общую борьбу пролетариата.

При этом Ленин вовсе не противопоставляет партию классу, как будто партия всё знает, а класс только ждёт указаний. Рабочий класс рождает борьбу, борьба выдвигает передовых рабочих, а уже на этой основе формируется организация, способная обобщать опыт, вносить политическую ясность и помогать классу подняться от разрозненного сопротивления к борьбе за власть. Без класса партия вырождается в секту. Без партии класс слишком часто остаётся на уровне частичных и разрозненных столкновений.

В этом и состоит одна из сильнейших сторон ленинского подхода. Он не идеализирует рабочий класс, но и не списывает его со счетов. Он показывает, что сознание масс растёт через внутренние различия, через выдвижение передовых слоёв, через разделение труда и через столкновение с самим капиталистическим порядком. Поэтому партия у Ленина нужна ещё и как исторический инструмент его политического взросления и революционного действия.

Как партия связывает стихийный протест и борьбу за власть?

Если рабочий класс неоднороден, если его сознание растёт неравномерно, а политическая ясность не появляется сама собой, то встаёт вопрос: как вообще соединяются масса рабочих, передовые слои и революционная организация? Иначе говоря, как из разрозненных вспышек недовольства может вырасти сила, способная бороться за власть?

Ленин дал нам ответ и на этот вопрос. Классовая борьба существует раньше любой теории о ней. Рабочие объединялись и до появления научного социализма. Говорят, что первая забастовка из известных человечеству произошла на строительстве пирамид в Древнем Египте. Элементарные формы борьбы, такие как забастовки, прекращение работы, требования повышения зарплаты, сокращения рабочего дня, улучшения условий труда, были всегда и всегда будут, пока существует рабочий класс. Почему-то часто принято считать, что это не имеет никакого значения. Ну какой прок “самой правильной революционной организации” от какой-то забастовки вахтовиков? Но даже такие, на первый взгляд, частные столкновения уже рождают важные вещи. Они создают зачатки организации и первые привычки к коллективному действию. Они же дают и начальные формы политического сознания. Человек, который вчера думал только о себе, в ходе борьбы начинает понимать, что один он бессилен, а вместе с другими может чего-то добиться.

Широкие массы учатся прежде всего через действие. Конечно, лучше всего учиться по книгам, но у рабочих нет на это времени - рабочие хотят отдохнуть от работы. Поэтому для многих знания о классовой борьбе приобретаются только на собственном опыте. Об этом можно было бы горевать, но это факт жизни, который нельзя взять и отменить. Рабочие не всегда с начала всё понимают, а потом идут в бой; часто бывает наоборот: вступая в борьбу, они получают опыт, делают выводы, меняют своё сознание. Без этого никакая пропаганда сама по себе не способна заменить живой коллективный опыт. Но в этой же точке начинается и главное противоречие. Масса обычно наиболее активна именно в момент подъёма. Когда забастовка закончилась, когда столкновение ослабло, когда пришли усталость, страх, бытовые заботы и необходимость снова зарабатывать на жизнь, значительная часть людей отходит назад в частную жизнь. Это естественно. Рабочий не может бесконечно жить в режиме постоянного восстания.

Но это масса, а как же передовые рабочие, о которых мы говорили выше? Передовые рабочие отличаются тем, что даже в периоды затишья не покидают поле борьбы. Они стараются сохранить то, что родилось в момент вспышки. Если во время стачки возникла критическая масса для сопротивления, они пытаются превратить его в постоянную организацию. Если листовки помогли сплотить людей, они приходят к мысли о постоянном рабочем издании. Если во время конфликта стало ясно, как важны знания и связь между предприятиями, они берутся устраивать собрания-кружки по их обмену. Иначе говоря, они вносят в классовую борьбу элемент непрерывности.

Но у этого передового слоя есть и своя граница. Его сознание чаще всего вырастает из практического опыта, а не из целостного понимания общества. Передовой рабочий знает, что без обращений к Бастрыкину или голодовки забастовка будет намного слабее. Они уже выучили, что без организации людей легче сломать, и знают, что случайная агитация хуже постоянной. Всё это крайне важно. Но такое знание ещё остаётся в значительной степени эмпирическим, то есть основанным на собственном опыте. Оно помогает лучше бороться, но само по себе ещё не даёт полного понимания капитализма, роли государства, кризисов перепроизводства и стратегических задач революции.

И вот здесь вступает в дело революционная организация. Её задача состоит не в том, чтобы заменить собой класс, а в том, чтобы внести в движение более высокий уровень сознания, основанный на теории. Но это возможно только при одном условии: если организация реально связана с борьбой рабочего класса. Теория, оторванная от практики, превращается в пустую схему, а практика без теории, как видно выше, легко остаётся на уровне местных столкновений. Ленин исходит из того, что подлинное развитие движения возможно только там, где эти две стороны постоянно соединяются.

Если говорить совсем просто и попытаться изобразить это схематично, то массы обычно идут от действия к опыту, а от опыта к классовому сознанию. Революционные кадры идут в обратном порядке: от классового сознания к действию, а затем проверяют себя опытом. Передовые рабочие находятся между этими двумя полюсами. Они ближе к практике, чем к теории, но уже способны удерживать и накапливать опыт, превращая его в классовое сознание. Именно поэтому они и являются решающим мостом между массой и партией.

Создание революционной партии есть не провозглашение программы, а соединение революционных кадров с передовой частью рабочего класса, а созревание предреволюционной ситуации есть не рост недовольства вообще, а такое развитие событий, при котором передовые рабочие начинают вести за собой всё более широкие массы. Революционная же ситуация возникает тогда, когда массовое действие соединяется с авангардом и ставит вопрос о власти.

Именно здесь становится понятной важность переходных требований. Массы поднимаются на борьбу не из-за теории, а из-за насущных, ближайших нужд. Их волнуют зарплата, цены, жильё, произвол начальства, репрессии, блокировки, мобилизация. Но задача революционной политики состоит в том, чтобы связать эти требования с общей логикой борьбы за социализм, не перескакивать через реальный опыт людей, а вести их от повседневной борьбы к вопросам, которые уже затрагивают основы буржуазного порядка. Без этого стихийное движение либо легко выдыхается, либо возвращается в рамки реформизма.

К слову сказать, такой подход помогает понять и партийность, которую очень часто понимают поверхностно. Роза Люксембург, выступая против Ленина, видела опасность в чрезмерной централизации и боялась, что если партия покроет собой всё и вся, то её центральный аппарат подавит инициативу снизу. На уровне чисто организационной тревоги в этом было рациональное зерно - любая революционная организация может выродиться в бюрократическую, если оторвётся от живого движения. Но в полемике с Лениным Люксембург недооценила главное: для него вопрос партийности был не техническим, а политическим.

Смысл ленинского подхода был не в том, чтобы всё подчинить приказу сверху, а в том, чтобы научить рабочее движение смотреть шире своего завода. Политическое сознание возникает тогда, когда рабочие учатся видеть всё общество в целом: все формы угнетения, всю внутреннюю и внешнюю политику правящего класса. Поэтому партия должна была собирать воедино все частные вспышки недовольства и демократические требования угнетённых и превращать их в общую политическую борьбу. Здесь и находится подлинный смысл партийности: политическое объединение разрозненных протестов против капиталистической системы целиком.

Хоть мы и упомянули о том, что он никогда не повторял более идеи о главенствующей роли интеллигенции в деле внесения классового сознания в пролетариат и что пролетариат сам спокойно способен выработать политическое сознание, на практике такая точка зрения оказывается чересчур оптимистичной. Крупнейшие рабочие подъёмы XX века не раз демонстрировали огромную энергию, самоотверженность и готовность идти далеко вперёд, но без подготовленного авангарда они снова и снова упирались в границы стихийности и прямого предательства со стороны реформистского руководства. Опыт сам по себе очень важен, но он ещё не гарантирует правильных выводов. Из одного и того же поражения можно вынести революционный урок, а можно сделать вывод, что лучше больше не рисковать. Этого даже в российском левом движении полным-полно.

Именно поэтому Ленин так настаивал на долгой предварительной работе. Передовые рабочие должны были не в момент революции, а заранее пройти школу программы, агитации, организационной дисциплины и политического анализа. Без такого слоя революция потрясёт общество, но может не суметь довести дело до конца.

Почему партия нужна и почему она же может стать проблемой

“А минусы будут?” - спросит нас читатель. Будут! В ленинской теории есть трудные вопросы, который сам Ленин в ранних спорах с меньшевиками увидел не сразу. Если партия необходима потому, что широкие массы ещё не обладают достаточной политической сознательностью, то из этого неизбежно следует и другое - партия в известной мере отделяется от массы. Она становится особой организацией с более высоким уровнем сознания и дисциплины. Без такого разделения авангардная партия просто невозможна.

Загвоздка тут вот в чём. Дело в том, что партия формируется внутри буржуазного общества, а буржуазное общество принуждает людей к разделению труда, поэтому и внутри рабочего движения появляется управленческий аппарат, который может начать жить собственной жизнью. Сначала он возникает как инструмент борьбы, но затем появляется риск, что он начнёт заботиться прежде всего о собственном сохранении, и о собственном положении и устойчивости. Тогда средство начинает подменять цель.

Именно в этом заключалась одна из причин вырождения крупнейших рабочих организаций XX века. И социал-демократические партии Второго Интернационала, и многие компартии Третьего Интернационала постепенно всё сильнее подчинялись собственной бюрократии. Руководящие слои начинали мыслить категориями парламентских комбинаций или сохранения собственных позиций.

Важно понять, что бюрократия в рабочих организациях не берётся просто из чьей-то злой воли. Она вырастает из реальных условий капитализма. Большинство рабочих при капитализме перегружено трудом, отрезано от систематического образования, от теоретической работы, от постоянного участия в управлении большими организациями. Поэтому неизбежно появляются люди, которые делают эту работу постоянно. Возникает слой функционеров. Сам по себе этот факт ещё не означает вырождения, но здесь уже заключено противоречие. Чем больше массы отстраняются от постоянного контроля и участия, тем легче аппарат отделяется от них и тем больше начинает смотреть на движение сверху вниз.

Ленин в начале XX века недооценивал именно эту сторону вопроса. В спорах с меньшевиками он видел главную опасность оппортунизма прежде всего в мелкобуржуазных интеллигентах и узком профсоюзном экономизме. Опасность бюрократического перерождения самой партийной машины он тогда понимал слабее. В крупнейших партиях европейской социал-демократии источником оппортунизма часто становились собственные партийный и профсоюзный аппараты, привыкшие к легальной работе и борьбе только за ближайшие реформы.

Роза Люксембург и Троцкий раньше увидели важную опасность. Они заметили, что между боевым напором масс и осторожностью партийного руководства может возникнуть разрыв. Рабочие внизу могут быть готовы идти дальше, а аппарат сверху будет удерживать их и возвращать в безопасные рамки. Троцкий ещё до Первой Мировой войны писал, что социал-демократические партии по мере роста своей организованности могут стать препятствием для открытого столкновения рабочего класса с буржуазией, и история подтвердила этот вывод с трагической силой.

Партия нужна именно потому, что без организации, программы и подготовленного авангарда массы слишком часто остаются на уровне стихийного протеста. Но та же партия может выродиться в аппарат, который уже боится движения масс и начинает охранять не революцию, а собственную устойчивость. В этом и состоит одна из самых трудных проблем всей ленинской теории организации.

Из этого, однако, не следует вывод, что сама идея авангардной партии ошибочна. Вывод другой. Революционная партия не может сохранять свой характер автоматически, просто по названию или по происхождению. Ей постоянно угрожает бюрократизация. Значит, вопрос стоит не только о необходимости партии, но и о том, как удержать её живую связь с классом и не дать аппарату превратиться в особый слой со своими интересами. На уровне самой партии это вопрос о том как сохранить внутри организации политическую жизнь и контроль снизу.

Именно здесь ленинскую формулу нужно понимать диалектически. Партия должна быть отделена от массы, иначе она не сможет выполнять роль авангарда, но она не должна отрываться от массы, иначе она перестанет быть авангардом и начнёт превращаться в отдельную силу, которая говорит от имени рабочего класса, но уже не ведёт его к освобождению. В этой тонкой, противоречивой грани и состоит одна из самых серьёзных проблем революционной организации.

Строго говоря, и внутри партии, и в общем деле рабочего движения соотношение руководства и самоорганизации низов не имеет какой-то одной устойчивой спасительной схемы. Правильнее скорее говорить о том, что роль авангарда у власти - это заполнить тот вакуум, который возникает в результате недостаточного уровня самоорганизации и степени идеологической подготовки низов. Без авангарда дело не пойдёт, но авангард не может делать всегда делать работу за массы, а потому чем более будут самоорганизованы рабочие в деле строительства социализма, тем в меньшей степени авангард должен будет выполнять функции контроля. Однако этот вопрос нуждается в отдельном исследовании.

Партия и демократия

Против ленинской теории организации часто выдвигали одно и то же возражение. Мол, сильная централизация неизбежно душит внутрипартийную демократию. Но в такой критике есть слабое место. Ленинская модель строится не на массе пассивных членов, которые появляются на собраниях только для голосования, а на активных участниках общей борьбы, которые находятся под постоянным коллективным контролем.

Когда рабочая организация становится крупной, перед ней обычно открываются два пути. Первый путь - это массовый клуб по интересам. Туда можно записать огромное число заинтересованных людей, но значительная часть таких членов остаётся пассивной, политически слабой и легко управляемой аппаратом. Тогда руководство получает удобную базу поддержки, которую можно мобилизовать в нужный момент. Решение споров в такой среде часто зависит от аппаратного влияния, привычки подчиняться и материальной зависимости от самой организации. В широком масштабе этот путь прошла и партия большевиков после смерти Ленина, когда генеральный секретарь ЦК Сталин выдвинул идею “Ленинского призыва”, чтобы под прикрытием расширения партийных рядов в связи с “огромной утратой для партии”, подавить левую оппозицию: например, на собрании первичной организации, где представителей левой оппозиции было 4 из 10 и они с большей вероятностью могли бы принять то или иное решение, после “Ленинского призыва” их оказалось 4 из 20, где уже большая часть организации находилась здесь по причинам личной выгоды и готова была полностью подчиняться руководителю.

Второй путь - это боевая организация, в которой членство предполагает реальное участие, хотя бы минимальный уровень сознательности и готовность к коллективной работе. Такая форма сама по себе ещё не спасает от бюрократизации, но всё же создаёт для живой демократии куда более прочную основу. В ней труднее удерживать власть исключительно за счёт аппаратных приёмов. Разногласия здесь чаще выходят наружу как политические споры, а не как закулисная борьба за места и влияние. Поэтому ленинская модель не отменяет партийную демократию и при правильном развитии даёт ей гораздо более устойчивую опору.

Но и этого недостаточно, если смотреть на революцию в целом. Как только начинается настоящий революционный взрыв, соотношение между партией и массами резко меняется. Массы в такой момент способны стремительно расти политически. Их инициатива иногда опережает даже те группы, которые считали себя самыми решительными.

Троцкий, описывая 1917 год, не раз отмечал, что на отдельных этапах русские рабочие и солдаты шли дальше, чем значительная часть большевистского руководства. И это правда. До возвращения Ленина с его апрельскими тезисами даже внутри большевистской партии сохранялась старая, уже недостаточная формула о демократической диктатуре рабочих и крестьян. Партия рисковала отстать от хода самой революции. Но важно увидеть и другую сторону. Ленин смог так быстро повернуть партию на свою точку зрения не только благодаря собственной теоретической силе, но и потому, что внизу уже существовал широкий слой рабочих-большевиков, воспитанных в революционном духе и подталкивавших развитие именно в эту сторону.

Часто приходится слышать, что ленинское учение о партии подготовило сталинизм. Если кто-то хочет вывести сталинизм прямо из ленинской концепции, он обязан объяснить, куда исчезла внутрипартийная демократия, без которой ленинская модель вообще теряет свой смысл. Победа сталинской бюрократии выросла не из присутствия этого элемента, а из его разрушения.

Здесь мы подходим к вопросу о советах. Советы рабочих депутатов оказались первой действительно универсальной формой, в которой рабочий класс сумел организовать собственную независимую деятельность в революции. Совет объединяет внутри себя самые разные слои и течения рабочего класса. Он даёт возможность открытого столкновения позиций, коллективного обсуждения и общего действия против классового врага. В этом его огромная сила. Совет есть живая форма единого фронта революции.

Поэтому между ленинской партией и подлинной советской демократией нет никакого противоречия. Наоборот, без систематической работы революционного авангарда советы либо очень легко попадают под контроль реформистов, либо теряют политическую чёткость в решающий момент. История Германии после Первой мировой войны и Испании в 1936 году показала, что одних только органов массовой самоорганизации недостаточно. Если нет силы, способной помочь массам осмыслить стратегические задачи, революционные органы начинают слабеть и уступают инициативу врагу.

Отсюда понятно, почему иллюзия, которую критик Ленина Антон Паннекук ещё при жизни Ленина возвёл в теорию о том, будто советы делают партии ненужными, ведёт в тупик. В лучшем случае она строится на наивной надежде, что само появление советов сразу устраняет все различия внутри рабочего класса и автоматически даёт верное решение всех тактических и стратегических вопросов. В худшем случае под прикрытием лозунга о беспартийности скрывается власть узкой группы, которая хочет говорить от имени масс, но без их участия.

Революционная организация нужна и в советской системе. Но нужна только при одном условии: если она стимулирует самостоятельность масс, а не душит её. Если партия подталкивает рабочих к действию, помогает им обобщать свой опыт, сохраняет память прошлых боёв и координирует общую борьбу, тогда она усиливает советскую демократию. Если же она начинает подавлять советы, заменять их собой и ссылаться на свою "ведущую роль" как на право командовать вместо убеждения, тогда перед нами уже оторванный от масс бюрократический аппарат.

История дала нам и такие примеры. Когда руководство действует против инициативы масс, оно тем самым показывает, что защищает собственные привилегии. Так было в Восточной Европе после Второй Мировой войны, так случалось и позднее, когда всякая независимая активность снизу объявлялась угрозой. Это уже полная противоположность ленинскому пониманию партии.

Ленинская концепция организации вовсе не сводится к жёсткой дисциплине или культу центра. В зрелом виде это идея партии как политического инструмента рабочего класса, организации революционного опыта, без которого даже самый мощный подъём может остаться незавершённым.

Кто вообще является революционным субъектом?

В центре ленинской теории партии стоит один решающий вопрос: кто при капитализме способен стать силой, которая перевернёт общество? Для Ленина ответ был ясен - такой силой может быть только рабочий класс. Но рабочий класс не может быть всегда готов к революции. История рабочего движения является чередой подъёмов и спадов. Поэтому партия и нужна как инструмент, который помогает передовым слоям класса удерживать память борьбы, превращать разрозненный опыт в политическое понимание и вести за собой более широкие массы в те моменты, когда история снова открывает революционные “окна возможности”.

Ленинская концепция авангарда тут расходится сразу с двумя ложными подходами. Первый подход - это оппортунизм. Для оппортуниста подлинный рабочий всегда остаётся таким, каким его видят на текущий момент. Если рабочие сегодня заняты только вопросами зарплаты и цеха, значит, надо ограничиться профсоюзной практикой. Если они поддались патриотической истерии, значит, партия тоже должна собирать гуманитарную помощь для армии. Если они пока не готовы к более широким политическим выводам, значит, и программа должна подстраиваться под их текущее настроение. Так появляется логика, по которой "массы всегда правы", а задача организации сводится к тому, чтобы идти за хвостом настроений.

Но у такой позиции есть тупик. Настроения масс меняются. Если политика строится только на приспособлении к текущему настроению, то она неизбежно превращается в тормоз в тот момент, когда сами массы начинают двигаться вперёд. Вчерашние приспособленцы начинают удерживать рабочих от тех шагов, к которым те уже пришли своим опытом. Так оппортунизм сначала подчиняется отсталости, а потом начинает бороться против пробуждения.

Вторая ошибка - это сектантство. Сектант тоже упрощает рабочий класс, только в обратную сторону. Он признаёт подлинным пролетарием лишь того, кто уже мыслит и действует как готовый революционер. Если рабочие колеблются, если у них смешанное сознание, если они ещё не приняли всю программу, то сектант склонен считать их чуть ли не потерянными для революции.

И оппортунист, и сектант по сути ошибаются одинаково. Оба не видят противоречивой природы самого рабочего класса. Один замечает только его приспособленность к старому обществу, другой хочет видеть только уже готовую революционность. Но реальный рабочий класс соединяет в себе оба начала. Он живёт внутри капитализма и потому несёт на себе его отпечаток, и он же способен выйти за пределы этого общества в борьбе. Ленинская теория организации исходит именно из этого живого, противоречивого положения.

Кто именно влияет на формирование классового сознания рабочих? Очень часто противники ленинизма пытались представить дело так, будто всякое "внешнее" идейное влияние на рабочее движение вредно и будто революционные марксисты, особенно интеллектуалы, только навязывают рабочим чужую волю. На первый взгляд это звучит радикально, но, если разобраться, такая критика крайне поверхностна.

Пока рабочий целиком погружён в капиталистический процесс производства, ему крайне трудно полноценно овладеть теорией и выйти за пределы узкого практического опыта. Партия становится первым шагом к преодолению старого разделения на физический и умственный труд внутри самого рабочего движения.

При этом недоверие к теории и к интеллигенции имеет и свою социальную основу внутри рабочего класса. Оно сильнее всего там, где сохраняются более узкие, полуремесленные, локальные формы существования. На небольших предприятиях, среди слоёв, которых сильнее пугает технический прогресс, среди рабочих с меньшим доступом к образованию и более замкнутым кругозором такая подозрительность встречается чаще. Наоборот, среди рабочих крупных городов и больших современных предприятий, где сама жизнь постоянно сталкивает человека с передовыми достижениями науки и техники, тяга к знаниям и пониманию общих процессов обычно сильнее. Там легче воспринимается и необходимость революционной теории, и роль организованного авангарда. Здесь надо несколько отойти в сторону и раскрыть характерное для некоторых групп презрение к “интеллигенции”.

Интеллектуальный труд, цифровой капитализм и новая база для союза интеллигенции с рабочим классом

Сегодня сам капитализм всё глубже втягивает интеллектуальный труд в непосредственный процесс извлечения прибыли. Программисты, аналитики, бухгалтеры, дизайнеры, кадровики, преподаватели, исследователи, работники медиа и офисного управления всё чаще выступают как наёмные работники, чьи задачи дробятся, измеряются, стандартизируются и встраиваются в общую машину капиталистической эксплуатации. По данным ОЭСР, около трети онлайн-вакансий в десяти странах ОЭСР относятся к профессиям с высокой подверженностью влиянию ИИ, и речь идёт как раз о профессиях людей с высшим образованием, включая бухгалтеров, финансовых аналитиков, разработчиков ПО и менеджеров. Международная организация труда в 2025 году заявила, что примерно каждое четвёртое рабочее место в мире может быть заметно преобразовано генеративным ИИ.

Капитал всё активнее подчиняет себе и труд умственный. Алгоритмическое управление уже стало не частной особенностью платформ, а общей тенденцией. Оно всё шире применяется и в традиционных рабочих средах, особенно в логистике и на складах. Такие системы используются для наблюдения, оценки и дисциплинирования работников, а их распространение связано с ростом нагрузки, усилением давления по времени и сокращением автономии. Инструменты алгоритмического контроля и оценки работников в ряде стран уже стали массовой практикой, особенно в США, но и далеко не только там.

В 2020-е годы в состав наёмного класса всё заметнее входят слои, которые раньше многим казались «внешними» по отношению к рабочему движению. Сюда относятся не только инженеры и программисты, но и огромный слой работников цифровых платформ, удалённого микротруда, модерации, маркировки данных, контентного обслуживания, онлайн-обучения и научно-образовательного сектора.

При этом речь идёт не о «демократизированном знании», которое само по себе подтачивает капитал. Напротив, цифровой капитализм отличается чудовищной концентрацией. По данным ЮНКТАД, к июлю 2025 года семь из десяти самых дорогих компаний мира были цифровыми гигантами, а совокупная доля продаж пяти крупнейших цифровых транснациональных корпораций выросла с 21 % в 2017 году до 48 % в 2025 году.

По той же причине меняется и положение университетской, научной и образовательной среды. ЮНЕСКО в конце 2024 года писала о росте нестабильной занятости в высшей школе, о зависимости от временных, частичных и аутсорсинговых контрактов, о низкой оплате младших позиций и о давлении показателей, которое подрывает и качество жизни, и академическую свободу. Значит, преподаватели, исследователи и значительная часть научной интеллигенции всё меньше похожи на устойчивый привилегированный слой и всё больше сталкиваются с теми же чертами капиталистического труда, что и другие наёмные работники.

Но из этого ещё не следует автоматический радикализм. Техническая и научная интеллигенция в 2020-е годы остаётся внутренне противоречивой. Одна её часть обслуживает контроль, а другая втягивается в режим наёмного труда. Поэтому задача революционной политики здесь та же, что и раньше: не идеализировать этот слой, но и не отталкивать его.

Именно поэтому союз между передовыми рабочими и критически настроенными слоями технической, научной и образовательной интеллигенции становится не менее, а более важным, чем в прошлом. Без такого союза рабочий класс остаётся под постоянным давлением цифрового контроля, а с таким союзом он получает возможность понимать саму систему современного механизма эксплуатации и главное использовать средства технического и идеологического противостояния этому механизму. Возьмите хотя бы пример массовых блокировок в России в 2026 году, которые уже с огромным трудом можно преодолеть так, чтобы при этом решалась задача не личной свободы в интернете, а сохранение устойчивого канала взаимодействия рабочих и авангардной социалистической партии.

Между тем, сами по себе рост цифрового контроля, расширение наёмного умственного труда и даже сближение части интеллигенции с положением обычных работников ещё ничего не решают. Эксплуатация не превращается в революционную политику сама собой, также как техническая грамотность не превращается автоматически в классовое сознание. Наоборот, весь этот новый опыт часто остаётся раздробленным: у одних он выражается в усталости и страхе перед алгоритмическим надзором, у других в борьбе за профессиональную автономию, у третьих в тихом молчаливом недовольстве государством. Именно поэтому встаёт главный ленинский вопрос: каким образом это разрозненное недовольство может подняться до уровня общего политического понимания системы?

Как из недовольства рождается революционное сознание?

Нельзя учить весь рабочий класс одним и тем же способом. Масса рабочих, передовые рабочие и организованные революционные кадры учатся по-разному. У каждого слоя свой темп, свой опыт и своя форма усвоения политики.

В периоды спада, когда класс отступает, когда люди устали, когда враг кажется стойким, никакая самая правильная линия сама по себе не создаст быстрое массовое влияние. Надежда на то, что достаточно просто провозгласить верные лозунги, и вокруг сразу начнут собираться тысячи людей - это разновидность пустого рационализма. Так не бывает. В плохие периоды революционная работа может не давать громких результатов, но она не становится бесполезной. Наоборот, именно в это время идёт подготовка к будущему повороту.

Когда борьба снова поднимается, решающее значение вдруг получает вся та незаметная работа, которая раньше казалась малозаметной. Если передовые рабочие до нового подъёма уже слышали о рабочем контроле, об общественном контроле над производством, о связях между локальными конфликтами и общим устройством системы, если они уже спорили о переходных требованиях и пробовали доносить их до других, тогда в момент крупной стачки или политического кризиса они могут резко продвинуть движение вперёд и гораздо больше будут склонны доверять нашей партии.

Чтобы выполнять такую роль, революционной организации мало знать набор готовых формул. Она должна обладать двумя вещами сразу. Во-первых, она должна знать историю международного рабочего движения. Во-вторых, она должна уметь серьёзно анализировать современное общество - не вообще капитализм, а конкретный капитализм своей эпохи, своей страны и нынешнего времени. Без анализа настоящего нет ориентации, в противном случае можно опуститься до лозунгов, которые откровенно дискредитируют социализм. Так, некоторые сектантские группы не стесняются пичкать рабочих низкосортным нейрослопом, призывая при этом к установлению карточной системы. Это яркий маркер полного отрыва от реальности, в которой живёт рабочий класс. Конечно, с теми, кто агитирует в 2026 году за карточную систему или занят вместо реальных проблем вопросами “правды о катынском расстреле”, нам не по пути.

Поэтому разговоры о том, что новому революционному движению надо просто забыть старые споры и не копаться в прежних разногласиях, звучат респектабельно, но на деле уводят в сторону. Крупные споры внутри рабочего движения никогда не были капризами отдельных людей. Эти вопросы не ушли в прошлое. Каждое новое поколение сталкивается с ними снова и снова, просто в других формах. Поэтому когда наша партия критикует сталинизм, мы говорим не о каком-то историческом периоде, а о полноценной ревизии марксизма, которая скрывает за собой целый перечень вопросов от роли партии и вопросов организации труда до методологии, которая привела добрую часть современных сталинистов на путь отрицания необходимости партии или поддержки империалистических военных авантюр.

Мы не можем отказаться от критики просто ради того, чтобы сохранить формальное единство левого лагеря. Те, кто берётся учить других, сами должны учиться, и дискуссия в этом деле имеет очень важное воспитательное значение для кадров революционной партии, но теория не даёт права на высокомерие. Она имеет смысл только тогда, когда проверяется живой борьбой и помогает реальному росту сознания рабочего класса. Иначе говоря, партия не просто воспитывает, но и сама перевоспитывается в ходе борьбы. Именно в этом и состоит подлинно марксистская педагогика революции.

Короче говоря, ленинское учение о партии остаётся актуальным как ответ на живую проблему современного капитализма, при котором рабочий класс стал сложнее, контроль ещё крепче и тоньше, а стихийное недовольство само по себе всё так же не превращается в революционную политику. Именно поэтому нам всем нужна организация, которая умеет связывать повседневный опыт эксплуатации с общим пониманием системы, связывать передовых рабочих и революционные кадры, переводить частную борьбу в политическую и не подменять класс собой, а помогать ему вырастать до сознательной силы. В этом и состоит главный вклад Ленина в марксизм: он показал, что без партии рабочий класс слишком часто остаётся на уровне разрозненного сопротивления, а без живой связи с классом сама партия вырождается, поэтому революционная организация должна быть одновременно и школой, и инструментом борьбы, и формой исторической памяти всего пролетариата.

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА НАШ TELEGRAM: t.me/praxis_doc

ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ НАШЕЙ ПАРТИИ: t.me/Militant_swp