— Нет, Павел Иванович, — сказал он, — уж если хотите знать умного человека, так у нас, действительно, есть один, о котором, точно, можно сказать: «умный человек», которого я и подметки не стою.
— Кто это? — с изумленьем спросил Чичиков.
— Это наш откупщик Муразов.
— В другой уже раз про него слышу! — вскрикнул Чичиков.
— Это человек, который не то что именьем помещика, целым государством управит. Будь у меня государство, я бы его сей же час сделал министром финансов.
— Слышал. Говорят, человек, превосходящий меру всякого вероятия, десять миллионов, говорят, нажил.
— Какое десять! Перевалило за сорок. Скоро половина России будет в его руках. — Что вы говорите! — вскрикнул Чичиков, оторопев.
— Всенепременно. У него теперь приращенье должно идти с быстротой невероятной. Это ясно. Медленно богатеет только тот, у кого какие-нибудь сотни тысяч; а у кого миллионы, у того радиус велик: что ни захватит, так вдвое и втрое противу самого себя. Поле-то, поприще слишком просторно. Тут уж и соперников нет. С ним некому тягаться. Какую цену чему ни назначит, такая и останется: некому перебить.
         Вытаращив глаза и разинувши рот, как вкопанный, смотрел Чичиков в глаза Костанжогло. Захватило дух в груди ему.— Уму непостижимо! — сказал он, приходя немного в себя. — Каменеет мысль от страха. Изумляются мудрости промысла в рассматриванье букашки; для меня более изумительно то, что в руках смертного могут обращаться такие громадные суммы! Позвольте предложить вам вопрос насчет одного обстоятельства; скажите, ведь это, разумеется, вначале приобретено не без греха?— Самым безукоризненным путем и самыми справедливыми средствами.
— Не поверю, почтеннейший, извините, не поверю. Если б это были тысячи, еще бы так, но миллионы… извините, не поверю.
— Напротив, тысячи — трудно без греха, а миллионы наживаются легко. Миллионщику нечего прибегать к кривым путям. Прямой таки дорогой так и ступай, все бери, что ни лежит перед тобой! Другой не подымет.   

Сам же главный герой «Мертвых душ», Чичиков, хочет получить стартовый капитал, который должен стать основой его будущего благосостояния. Он решил купить покойных уже крестьян, о смерти которых еще не заявлено в переписи, т. е., не подана и не принята отчетность, а значит, формально они числятся живыми. Мертвые души станут залоговой массой. У Чичикова уже готов был проект, как взять кредит в Опекунском совете Воспитательного дома. Это институт, ведавший банковскими учреждениями — ссудной кассой, где выдавались деньги под залог недвижимости. Чичиков же покупает крестьян, а не землю. Но почему? Заложить одну землю — нельзя, но заложить поместье, т. е., землю с крестьянами, можно. Это продуманный серьезный бизнес-план: землю он полагает получить бесплатно. Очередная фата-моргана, на этот раз от правительства. В первой половине XIX века землю раздавали помещикам бесплатно в Херсонской и Таврической губерниях, основанных указом Александра I в 1802 году. Нужно было только наполнить эти земли жителями, т. е., организовать их переезд.

Коробочка боится продавать мертвые души — она не знает, почем этот товар, и ей страшно продешевить: «Право, я боюсь на первых-то порах, чтобы как-нибудь не понести убытки. Может быть, ты, отец мой, меня обманешь, а они того… они больше как-нибудь стоят». Коробочке пришлось отправиться в город, чтобы узнать, сколько можно запросить за свой товар.

Плюшкин рад продать своих мертвых крестьян, ведь за них нужно платить подать. Поэтому он пытается продать еще и беглых.

Единственный, кто прекрасно понимает затею Чичикова, — это Собакевич. Два дельца быстро нашли общий язык. Оба они решают свои дела не по случайному велению обстоятельств, а с точным расчетом. Ему не выгодно платить подать за мертвые души, но и они, как оказывается, могут принести прибыль. И, конечно, хитрый и расчетливый помещик, который аккуратно ведет свои дела, готов продать их Чичикову за хорошую цену. Собакевич, несмотря на то что «редко отзывался о ком-нибудь с хорошей стороны», чувствует определенную симпатию к Чичикову, но это не мешает азартной торговле.

— Извольте, я готов продать, — сказал Собакевич, уже несколько приподнявши голову и смекнувши, что покупщик, верно, должен иметь здесь какую-нибудь выгоду.
«Черт возьми, — подумал Чичиков про себя, — этот уж продает прежде, чем я заикнулся!» — и проговорил вслух:
— А, например, как же цена?.. хотя, впрочем, это такой предмет... что о цене даже странно...
— Да чтобы не запрашивать с вас лишнего, по сту рублей за штуку! — сказал Собакевич.
— По сту! — вскричал Чичиков, разинув рот и поглядевши ему в самые глаза, не зная, сам ли он ослышался, или язык Собакевича по своей тяжелой натуре, не так поворотившись, брякнул вместо одного другое слово.
— Что ж, разве это для вас дорого? — произнес Собакевич и потом прибавил: — А какая бы, однако ж, ваша цена?
— Моя цена! Мы, верно, как-нибудь ошиблись или не понимаем друг друга, позабыли, в чем состоит предмет. Я полагаю с своей стороны, положа руку на сердце: по восьми гривен за душу, это самая красная цена!
— Эк куда хватили — по восьми гривенок!
— Что ж, по моему суждению, как я думаю, больше нельзя.
— Ведь я продаю не лапти.
— Однако ж согласитесь сами: ведь это тоже и не люди.
— Так вы думаете, сыщете такого дурака, который бы вам продал по двугривенному ревизскую душу?
— Но позвольте: зачем вы их называете ревизскими, ведь души-то самые давно уже умерли, остался один неосязаемый чувствами звук. Впрочем, чтобы не входить в дальнейшие разговоры по этой части, по полтора рубля, извольте, дам, а больше не могу.
— Стыдно вам и говорить такую сумму! Вы торгуйтесь, говорите настоящую цену!
— Не могу, Михаил Семенович, поверьте моей совести, не могу: чего уж невозможно сделать, того невозможно сделать, — говорил Чичиков, однако ж по полтинке еще прибавил.
— Да чего вы скупитесь? — сказал Собакевич. — Право, недорого! Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а не души, а у меня что ядреный орех, все на отбор: не мастеровой, так иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы рассмотрите: вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей и не делал, как только рессорные. И не то как бывает московская работа, что на один час, — прочность такая, сам и обобьет, и лаком покроет!
         Чичиков открыл рот, с тем чтобы заметить, что Михеева, однако же, давно нет на свете; но Собакевич вошел, как говорится, в самую силу речи, откуда взялась рысь и дар слова.
[…] — Нет, больше двух рублей я не могу дать, — сказал Чичиков.
— Извольте, чтоб не претендовали на меня, что дорого запрашиваю и не хочу сделать вам никакого одолжения, извольте — по семидесяти пяти рублей за душу, только ассигнациями, право только дл�� знакомства!
«Что он в самом деле, — подумал про себя Чичиков, — за дурака, что ли, принимает меня?» — и прибавил потом вслух:
— Мне странно, право: кажется, между нами происходит какое-то театральное представление или комедия, иначе я не могу себе объяснить... Вы, кажется, человек довольно умный, владеете сведениями образованности. Ведь предмет просто фуфу. Что ж он стоит? Кому нужен?
— Да вот вы же покупаете, стало быть, нужен.
         Здесь Чичиков закусил губу и не нашелся, что отвечать. Он стал было говорить про какие-то обстоятельства фамильные и семейственные, но Собакевич отвечал просто:
— Мне не нужно знать, какие у вас отношения; я в дела фамильные не мешаюсь, это ваше дело. Вам понадобились души, я и продаю вам, и будете раскаиваться, что не купили.
��� Два рублика, — сказал Чичиков.
— Эк, право, затвердила сорока Якова одно про всякого, как говорит пословица; как наладили на два, так не хотите с них и съехать. Вы давайте настоящую цену!
«Ну, уж черт его побери, — подумал про себя Чичиков, — по полтине ему прибавлю, собаке, на орехи!»
— Извольте, по полтине прибавлю.
— Ну, извольте, и я вам скажу тоже мое последнее слово: пятьдесят рублей! право, убыток себе, дешевле нигде не купите такого хорошего народа!
«Экой кулак!» — сказал про себя Чичиков и потом продолжал вслух с некоторою досадою:
— Да что, в самом деле... как будто точно сурьезное дело; да я в другом месте нипочем возьму. Еще мне всякий с охотой сбудет их, чтобы только поскорей избавиться. Дурак разве станет держать их при себе и платить за них подати!
— Но знаете ли, что такого рода покупки, я это говорю между нами, по дружбе, не всегда позволительны, и расскажи я или кто иной — такому человеку не будет никакой доверенности относительно контрактов или вступления в какие-нибудь выгодные обязательства.
«Вишь, куды метит, подлец!» — подумал Чичиков и тут же произнес с самым хладнокровным видом:
— Как вы себе хотите, я покупаю не для какой-либо надобности, как вы думаете, а так, по наклонности собственных мыслей. Два с полтиною не хотите — прощайте!
«Его не собьешь, неподатлив!» — подумал Собакевич.
— Ну, Бог с вами, давайте по тридцати и берите их себе!
— Нет, я вижу, вы не хотите продать, прощайте!
— Позвольте, позвольте! — сказал Собакевич, не выпуская его руки и наступив ему на ногу, ибо герой наш позабыл поберечься, в наказанье за что должен был зашипеть и подскочить на одной ноге.
— Прошу прощенья! я, кажется, вас побеспокоил. Пожалуйте, садитесь сюда! Прошу! — Здесь он усадил его в кресла с некоторою даже ловкостию, как такой медведь, который уже побывал в руках, умеет и перевертываться, и делать разные штуки на вопросы: «А покажи, Миша, как бабы парятся» или: «А как, Миша, малые ребята горох крадут?»
— Право, я напрасно время трачу, мне нужно спешить.
— Посидите одну минуточку, я вам сейчас скажу одно приятное для вас слово. — Тут Собакевич подсел поближе и сказал ему тихо на ухо, как будто секрет: — Хотите угол?
— То есть двадцать пять рублей? Ни-ни-ни, даже четверти угла не дам, копейки не прибавлю.
         Собакевич замолчал. Чичиков тоже замолчал. Минуты две длилось молчание. Багратион с орлиным носом глядел со стены чрезвычайно внимательно на эту покупку.
— Какая ж ваша будет последняя цена? — сказал наконец Собакевич.
— Два с полтиною.
— Право, у вас душа человеческая все равно что пареная репа. Уж хоть по три рубли дайте!
— Не могу.
— Ну, нечего с вами делать, извольте! Убыток, да уж нрав такой собачий: не могу не доставить удовольствия ближнему. Ведь, я чай, нужно и купчую совершить, чтоб все было в порядке.
— Разумеется.
— Ну вот то-то же, нужно будет ехать в город.
Так совершилось дело.

Безусловно, сцена довольно абсурдная. Однако стоит учесть, что Чичиков на самом деле загнан в рамки и не может себе позволить разойтись с потенциальным продавцом в плохих отношениях — вдруг заявит? Дело очевидно подсудное, и чтобы быть уверенным в том, что сделка пройдет незамеченной для властей и ее обстоятельства не всплывут наружу, нужно, чтобы она состоялась. Тогда обе стороны предпочтут молчать об обстоятельствах ее заключения.

Более того, Собакевич даже предлагает Чичикову аргументацию на случай «прокола» — люди могли быть и живы во время покупки, однако не выдержали тягот переселения и погибли. Собакевич пытается продать Чичикову мертвых душ по цене живых и торгуется жестоко. Он прекрасно понимает, что получит Чичиков, и знает, за что тот готов платить. А потому расхваливает мертвых так, как если бы они были живыми работниками. Однако Чичиков тоже знает, в чем его выгода, и своего не упустит. Поэтому Чичикову удается сбить цену до двух с половиною рублей за душу и получить крестьян если и не дешево, то хотя бы по доступной цене. Имея твердый, понятный, однако совершенно утопичный план, он вкладывает в него все силы. Однако все тайное становится явным: Чичиков настолько увлекся своими делами, что не увидел главного — что его афера уже раскрыта.

Чем же занималась пресловутая старуха? Фактически она держала ломбард — давала деньги под залог ценных вещей. Чтобы выкупить свои вещи, нужно было заплатить их стоимость и набежавшие проценты, по нынешним временам действительно небольшие. Родион Раскольников относит туда последнюю свою ценную вещь.

Бывший студент, не имеющий работы, на что он жил? Можно предположить, что неработающий недоучка-юрист входил в нижний дециль населения по доходам. С ним хлеб делили мастеровые, чернорабочие и, арестанты и нищие. Денег у Раскольникова не водилось почти никогда, достаточно было только для того, чтобы прожить день-другой.

Денег нет, и взять их неоткуда. Двадцатитрехлетний Раскольников не готов к тому, что деньги будут доставаться упорным трудом, и ждет, что его судьба переменится внезапно, в один миг, пускай даже за это ему придется заплатить большую цену. Живет он неустроенно, но в общем ничего с этим сделать не хочет, больше рассуждает. Так родилась знаменитая цитата, которой суждено стать последним обвинительным словом для маленьких хрущевок: *«А знаешь ли, Соня, что низкие потолки и тесные комнаты душу и ум теснят! О, как ненавидел я эту конуру!»*

Все это так давит — и бедность, и неустроенность и окружение, — что Раскольникову кажется большой сумма, которой может обладать старуха: огромной, миллионом миллионов, всем миром, так несправедливым к нищему студенту. Кстати, насколько была состоятельна сама процентщица? Всего Раскольников нашел в кошельке старухи 317 рублей 60 копеек. Сегодня это около 350 тысяч рублей.

Приятель Раскольникова Разумихин видит мир проще и живет по принципу «есть деньги — трачу, нет денег — зарабатываю». Это еще не финансово грамотное поведение, но уже первый шаг к нему: умение сократить расходы, пережить тяжелый период и найти дополнительные источники дохода тем более ценно, когда существует большая цель, в данном случае — продолжение образования. 

Разумихин был еще тем замечателен, что никакие неудачи его никогда не смущали и никакие обстоятельства, казалось, не могли придавить его. Он мог квартировать хоть на крыше, терпеть адский голод и необыкновенный холод. Был он очень беден и решительно сам, один, содержал себя, добывая кой-какими работами деньги. Он знал бездну источников, где мог почерпнуть, разумеется заработком. Однажды он целую зиму совсем не топил своей комнаты.

Раскольников не хочет работать, он хочет всего и сразу. Начинать постепенно и двигаться от цели к цели — слишком мелко для него. И щедрый, свободный Разумихин кажется ему бесполезным другом.

Несмотря на поверхностное и легкомысленное отношение к реальной жизни, Раскольников как раз и готовился к тому, что будет работать и зарабатывать, — именно для этого он и учился на юридическом факультете университета.

Рационально видит начало карьеры сына Пульхерия Раскольникова. В дальнейшем, считает она,* «…ты можешь быть товарищем и даже компаньоном Петра Петровича по его занятиям, тем более что ты сам на юридическом факультете».* Сама же мать Раскольникова живет очень бедно и все деньги вкладывает в сына: *«Но, несмотря на то что мы, может быть, очень скоро сами сойдемся лично, я все-таки тебе на днях вышлю денег, сколько могу больше. Теперь, как узнали все, что Дунечка выходит за Петра Петровича, и мой кредит вдруг увеличился, и я наверно знаю, что Афанасий Иванович поверит мне теперь в счет пенсиона даже до семидесяти пяти рублей, так что я тебе, может быть, рублей двадцать пять или даже тридцать пришлю».* И в том же письме, буквально через пару строк — рефрен. Она вновь говорит о деньгах: *«До железной дороги от нас всего девяносто верст, и мы уже, на всякий случай, сговорились с одним знакомым нам мужичком-извозчиком; а там мы с Дунечкой преблагополучно прокатимся в третьем классе. Так что, может быть, я тебе не двадцать пять, а, наверно, тридцать рублей изловчусь выслать».* Эти пять рублей как карамель во рту, не может мать Раскольникова в своей голове уложить эту сумму. Лишние пять рублей — и идти пешком, терпеть неудобства в дороге? В том-то и дело, что не лишние, а нужные, совершенно необходимые пять рублей.   

*Мы хорошо знакомы с совзнаками, 
со всякими лимонами, лимардами всякими.*

В 1922 году начали вводиться в обращение новые деньги, задачей которых было стабилизировать ситуацию. Объяснять народу экономические изменения взялся поэт русской революции. Прямым текстом, отринув свойственный поэтам эзопов язык, он рассказывает о преимуществах новых червонцев перед совзнаками и прочими деньгами. Чтобы простой народ понимал, что конкретно происходит, он живописует подробные картины — неудачную попытку покупки лошади и бессмысленные накопления: 

*Как было? 
Пала кобыла. 
У женки 
             поизносились одежонки. 
Пришел на конный
                                и стал торговаться. 
Кони
           идут          
                       миллиардов по двадцать. 
Как быть?      
Пошел крестьянин          
                                совзнаки копить. 
Денег накопил —      
                            неописуемо! 
Хоть сиди на них:      
                            целая уйма! 
Сложил совзнаки в наибольшую из торб 
И пошел,      
                     взваливши торбу на горб. 
Пришел к торговцу:     
                                 — Коня гони! 
Торговец в ответ:     
                                — Подорожали кони! 
Копил пока — конь      
                           вздорожал          
                                               миллиардов до сорока, — 
Не купить ему      
                         ни коня, ни ситца. 
Одно остается —      
                            стоять да коситься. 
Сорок набрал мужик на конягу. 
А конь
             уже          
                         стоит сотнягу. 
Пришел с сотней, —      
                                а конь двести. 
— Заплатите, мол,      
                               и на лошадь лезьте! — 
И ушел крестьянин      
                              не солоно хлебавши, 
неся  на спине          
                     совзнак упавший. 
Объяснять надо ли? 
Горе в том,      
                     что совзнаки падали.*

Итак, читатель-слушатель на примере мог представить себе разрушительный потенциал нетвердой валюты — чисто рекламный текст! И теперь ждет ответа — что же делать, какие меры посоветует новое правительство устами поэта? А вот какие: новые деньги, с которыми можешь что хочешь делать, все равно они не потеряют своей покупательной способности:

*Теперь                       
             разносись по деревне гул! 
У нас      пустили          
                            твердую деньгу́. 
Про эти деньги      
                         и объяснять нечего. 
Все, что надо      
                       для удобства человечьего. 
Трешница как трешница,      
                                         серебро как серебро. 
Хочешь — позванивай      
                                 хочешь — ставь на ребро. 
Теперь —      что серебро,          
                                        что казначейский билет — 
одинаково обеспечены:      
                                   разницы нет. 
Пока до любого рынка дойдешь — 
твои рубли      
                  не падут          
                                    ни на грош. 
А места занимают      
                               меньше точки. 
Донесешь      
               богатство          
                                   в одном платочке. 
Не спеша      
                приторговал себе коня, 
купил и поехал,      
                      домой гоня. 
На оставшуюся      
                    от размена          
лишку — 
               ситцу купил      
                                 и взял подмышку. 
Теперь      
               возможно,          
                              если надобность есть, 
весь приход-расход      
                              заранее свесть.*

Адвокат сдвинул очки на лоб. Фима вынул из кошелька полученную вчера зарплату и положил на стол. На ближайшие две недели они с мамой оставались с сорока копейками. «Хорошо, — сказал адвокат. — Завтра в шесть». — «Подарки являются моей собственностью?» — «Безусловно». — «Я могу их выкинуть?» — «В первую же урну». — «Могу подарить?» — «Первому встречному». — «Могу продать?» — «Ага... Вероятно». — «Что значит — вероятно? Это мои вещи или нет?» — «Вас интересуют статьи по спекуляции?» — «А где вы тут видите спекуляцию?» Адвокат закурил папиросу и улыбнулся вошедшей с сеткой жене. «Идишекопф, — ласково сказал он, кивая на Фиму. — Мать этого мальчика не умрет от нищеты».

Так началась история молодого ленинградца по имени Фима Бляйшиц, который стал первым фарцовщиком Советского Союза и превратился в легенду Невского проспекта.

Однажды решив заняться «делом», Фима подошел к вопросу серьезно. Стал искать стартовый капитал: занимал деньги. Понемногу, так, что в случае чего можно было и не отдавать. К тому же небольшие суммы не вызывают вопросов — всем понятно, что на эти деньги не получится ничего ни сделать, ни приобрести. Они не оставляют следов, а Ефим планировал вести максимально непрозрачные дела, в которые вникнуть мог только один человек — он сам, вершина этой пирамиды: «Назавтра он, во-первых, назанимал у всех, кого мог, полторы тысячи рублей — по десять, пятьдесят, сотне, — “до получки”, срочно “на костюм”; и, во-вторых, записался в бригадмил, то бишь в народные дружинники, о чем и получил полезные красные корочки».

Напомним, что зарплата инженера, только вышедшего на работу, была 800 рублей (это в сталинских деньгах, ходивших до реформы 1961 года). То есть десять рублей — совсем ничтожная сумма, разве что поужинать.

Михаил Веллер, не стараясь вдаваться в подробности, описывает схемы возможных взаимодействий ленинградцев конца пятидесятых и иностранцев: «Есть много способов бомбить фирму.В гостиницах и прямо в аэропортах, в кабаках и в театрах, в музеях и непосредственно на улице. Можно просто клянчить мелочи на бедность, брать мелочи покрупнее в благодарность за общение или гостеприимство, можно менять на сувениры или на водку, можно покупать за рубли, можно принимать в уплату за девочек, такси и угощение в ресторане. Можно споить или припугнуть».

Фима построил в своей голове империю и начал самостоятельное восхождение к трону. Он подходил ко всему ответственно и деловито. С размахом и осторожно одновременно. Продумав все заранее, Ефим Бляйшиц был гораздо лучше подготовлен, чем государство, которое могло бы (и хотело бы) остановить молох:  

*По ночам он срочно учил английский; знакомая учительница ставила произношение. В транспорте на работу и обратно обдумывал схемы всеохватной и подстрахованной сети. По вечерам и выходным фарцевал, не стремясь урвать большой кусок сегодня, но дальновидно проверяя варианты для светлого завтра. Бабки летели вихрем: постановка дела требовала расходов. Он тренировал зрительную память, как примерный ученик разведшколы: в театрах и кабаках уже отмечались им маловыразительные постоянные лица без признаков любви к искусству и разгулу. Шмотки сдавались сначала в комиссионки, он строго чередовал магазины по списку. *

Через знакомых Фима вышел на шофера гостиницы «Интурист», который вскоре стал работать на него — выкупать или получать в подарок вещи постояльцев. Как только шофер почувствовал, что может зарабатывать большие деньги, он гораздо с большим интересом стал относиться к своей жизни:  

*Кстати, шофер вскоре пить тоже бросил, как это ни смешно. Поскольку портят человека, как признали наконец и на родине социализма, не деньги, а их отсутствие, то шофер с деньгами вдруг ощутил реальность, так сказать, голубой мечты любого, опять же, шофера — иметь собственный автомобиль, купил на фарцованные деньги «Победу», переехал в одну из первых в Ленинграде отдельных кооперативных квартир и стал до невозможности порядочным гражданином.* 

Схема, придуманная Фимой, заработала — и довольно скоро, буквально за год, он стал хозяином отлаженно работающего бизнеса. Став миллионером, Фима продолжал вести скромную жизнь. Он не тратил на себя — на одежду и развлечения, он вкладывал деньги в будущее, в мечту, и денег он не жалел:  

*Квартира сияла простором. Соседи были выселены посредством дорогой комбинации: дом поставили на капремонт, указанным жильцам предоставили новую (лучшую) жилплощадь, после чего новая комиссия признала дом годным без капремонта, а негодными объявила только их комнаты, каковые Фима и отремонтировал, оставшись хозяином двухсотметровых хоромов. Продукты привозились исключительно с рынка и кладовых Елисеева. В подъезде дежурила пара денди с широкими плечами. Два телефона звонили круглосуточно и говорили непонятным разведческим языком. А в маленькой задней комнате, привычной с детства, сидел Фима в дешевом костюмчике фабрики Володарского, в скороходовских туфлях, с часами «Победа», и координировал движение маховика. Он не изменил своих привычек ни в чем. Мало ел, практически не пил, тихо и вежливо разговаривал, и только для передвижения, абсолютно необходимого в деле, купил старый подержанный «Москвич». *

Стоит отметить, что расселение и покупка квартиры — именно и свидетельствуют о том, что Фима работал на мечту. Ничего лучше молодой человек, родившийся в блокадном Ленинграде (повествование начинается с 1953 года, когда Ефиму Бляйшицу 22 года), представить себе не мог. Он не пытался получить чего-то, чего нет, он буквально «затыкает», латает дыры, пробуравленные в сознании нищетой послевоенного детства.

Несмотря на то что главный герой легко обращается с крупными суммами, создает удивительные элегантные схемы заработка денег, просчитывает поведение окружающих, все же сам он, как и его финансовая стратегия, — иррационален. В том, что он делает, есть логика, но эта логика принадлежит сумасшедшему. Каждое действие его совершается только ради этого самого действия. Однажды приобретенная чудесная белая шляпа, описываемая как невыразимо прекрасная, на деле должна выглядеть совершенно нелепой на голове человека, который носит ботинки фабрики «Скороход».

Иррациональное поведение и разрушает жизнь героя — он убивает милиционера лишь за то, что тот ногой наступает на прекрасную шляпу. И даже если отмести в сторону эти подробности, которые дают повести былинный привкус, мы много узнаем об отношении к деньгам жителей страны, идущей к коммунизму. Деньги это ничто, нематериальная энергия, которую можно концентрировать, переносить, направлять, но никогда нельзя конвертировать в материальное: дом для семьи, куда можно приглашать друзей, — нет ни семьи, ни друзей. Можно приобрести кабриолет, чтобы почувствовать скорость свободы, но некуда ехать. Получается, что деньги нужны только ради идеи. Понимание, что деньги это хорошо, есть, а знание, для чего они нужны, утеряно.

Таковы уж нравы у лунных жителей! Лунный коротышка ни за что не станет есть конфеты, коврижки, хлеб, колбасу или мороженое той фабрики, которая не печатает объявлений в газетах, и не пойдет лечиться к врачу, который не придумал какой-нибудь головоломной рекламы для привлечения больных. Обычно лунатик покупает лишь те вещи, про которые читал в газете, если же он увидит где-нибудь на стене ловко составленное рекламное объявление, то может купить даже ту вещь, которая ему не нужна вовсе.

С черным пиаром:  

— Нужно поместить в газете небольшую статью, которая бросила бы тень на это общество, — принялся объяснять Крабс. — Владельцы гигантских акций должны почувствовать, что они имеют дело с жуликами и что все их акции в сущности не представляют никакой ценности. Однако ж ничего категорически утверждать не следует. Надо только посеять некоторое сомнение.
— Понимаю, — ответил Гризль. — Достаточно небольшого сомнения, чтобы все бросились продавать акции. Не пройдет и двух дней, как они вместо фертинга будут продаваться по пятачку. Должно быть, господин Спрутс хочет скупить эти акции по дешевке, с тем чтобы продать, когда они снова повысятся в цене? 

Узнали, что такое акции и акционерное общество: 

— Правильно! — обрадовался Жулио. — Мы учредим акционерное общество. Выпустим акции... Вы знаете, что такое акции? — спросил он Незнайку. 
— Нет, мне что-то не приходилось слышать о них, — признался Незнайка. 
— Акции — это такие бумажки, вроде денежных знаков. Их можно напечатать в типографии. Каждую акцию мы будем продавать, скажем, по фертингу. Вырученные деньги затратим на постройку летательного аппарата, а когда семена будут доставлены, каждый владелец акций получит свою долю семян. Разумеется, у кого окажется больше акций, тот и семян получит больше.

И поняли, как неправильно совершать крупные покупки без уверенности в завтрашнем дне: 

Тщеславие такая вещь: его ничем не насытишь. Я сам, братец, изведал, какая это скверная штука. Я ведь не всегда бедняком был. Правда, я и богачом не был. Просто у меня постоянная работа была. Я тогда на завод поступил и зарабатывать стал прилично. Даже на черный день начал деньги откладывать, на тот случай, значит, если снова вдруг безработным стану. Только трудно, конечно, было удержаться, чтоб не истратить денежки. А тут все еще стали говорить, что мне надо купить автомобиль. Я и говорю: зачем мне автомобиль? Я могу и пешком ходить. А мне говорят: пешком стыдно ходить. Пешком только бедняки ходят. К тому же автомобиль можно купить в рассрочку. Сделаешь небольшой денежный взнос, получишь автомобиль, а потом будешь каждый месяц понемногу платить, пока все деньги не выплатишь. Ну, я так и сделал. Пусть, думаю, все воображают, что я тоже богач. Заплатил первый взнос, получил автомобиль. Сел, поехал, да тут же и свалился в ка-а-ах-ха-наву (от волнения Козлик даже заикаться стал). Авто-аха-мобиль поломал, понимаешь, ногу сломал и еще четыре ребра. Целых три месяца лечился потом. Все свои сбережения на докторов истратил. Все-таки вылечился, только с тех пор, как начну волноваться, никак не могу слово «ав-то-аха-мобиль» ска-ахасказать, каждый раз говорю «авто-аха-мобиль», вот. 
— Ну, а автомобиль ты починил потом? — спросил Незнайка. 
— Что ты! Пока я болел, меня с работы прогнали. А тут пришла пора за автомобиль взнос платить. А денег-то у меня нет! Ну мне говорят: отдавай тогда авто-аха-ха-мобиль обратно. Я говорю: идите, берите в каа-ха-ханаве. Хотели меня судить за то, что автомобиль испортил, да увидели, что с меня все равно нечего взять, и отвязались. Так ни автомобиля у меня не стало, ни денег.

И, конечно, это не пример финансовой грамотности, не результат разумного потребительского поведения. Это всего лишь случайность, фата-моргана, вечная мечта, за которой гонится человечество. Надежда однажды создать нечто, что будет приносить деньги всегда, вечный двигатель. Рассказ «Как заработать 1000 (тысячу) рублей» как раз об этом. Он приведен ниже с небольшими купюрами: 

<Я>…быстро написал рассказ «По заданию» — два авторских листа тошнотворной елейной халтуры. Там действовали наивный журналист и передовой рабочий. Журналист задавал идиотские вопросы по схеме. Передовик эту заведомую схему — разрушал. Деталей, откровенно говоря, не помню. Перечитывать это дело — стыжусь. <…> Я отослал свое произведение в «Юность». Через две недели получил ответ — «берем». Еще через три месяца вышел номер журнала. В текст я даже не заглянул. А вот фотография мне понравилась — этакий неаполитанский солист. В полученной мною анонимной записке этот контраст был любовно опоэтизирован: «Портрет хорош, годится для кино... Но текст — беспрецедентное говно!» Ах вот как?! Так знайте же, что эта халтура принесла мне огромные деньги. А именно — тысячу рублей.
         Четыреста заплатила «Юность». Затем пришла бумага из Киева. Режиссер Пивоваров хочет снять короткометражный фильм. Двести рублей за право экранизации. Затем договор из Москвы. Радиоспектакль силами артистов МХАТа. Двести рублей. Далее письмецо из Ташкента. Телекомпозиция. Очередные двести рублей. <…> Спрашивается, кто из наших могучих прозаиков увековечен телепостановкой? Где Шолохов, Катаев, Федин? Я и Достоевского-то не припомню... Тысячу рублей получил я за эту галиматью. Тысячу рублей в неделю. Разделить на пять. Двести рублей в сутки. Разделить на восемь. (При стандартном рабочем дне.) Выходит — двадцать пять. Двадцать пять рублей в час! Столько, я думаю, и полковники КГБ не зарабатывают. А нормальные люди — тем более.

Ключевое здесь слово — нормальные. Такие, как мы, обычные люди, они, говорит автор, заработать не могут. Их удел — жить от гонорара до гонорара, от зарплаты до зарплаты.

Однако лирический герой Довлатова из рассказа «Чемодан» попробовал себя и в другом качестве — побывал предпринимателем. Уезжая в эмиграцию, он собирает свои вещи и вспоминает, как они появились: «Через неделю я уже складывал вещи. И, как выяснилось, мне хватило одного-единственного чемодана. Я чуть не зарыдал от жалости к себе. Ведь мне тридцать шесть лет. Восемнадцать из них я работаю. Что-то зарабатываю, покупаю. Владею, как мне представлялось, некоторой собственностью. И в результате — один чемодан. Причем довольно скромного размера. Выходит, я нищий? Как же это получилось?!»

«Чемодан» вышел в США в 1986 году. Фактически это концентрат забавных историй о жизни в Советском Союзе. И, несмотря на то что это лишь серия рассказов, объединенных предисловием, вся серия — об экономике. О том, как выживать в экономической системе СССР, которая оказалась нежизнеспособна:

Шестнадцатого мая я оказался в Италии. Жил в римской гостинице «Дина». Чемодан задвинул под кровать.
Вскоре получил какие-то гонорары из русских журналов. Приобрел голубые сандалии, фланелевые джинсы и четыре льняные рубашки. Чемодан я так и не раскрыл.
Через три месяца перебрался в Соединенные Штаты. В Нью-Йорк. Сначала жил в отеле «Рио». Затем у друзей во Флашинге. Наконец, снял квартиру в приличном районе. Чемодан поставил в дальний угол стенного шкафа. Так и не развязал бельевую веревку.
Прошло четыре года. Восстановилась наша семья. Дочь стала юной американкой. Родился сынок. Подрос и начал шалить. <…> Тогда я достал чемодан. И раскрыл его. 

В начале шестидесятых Ленинград существовал отдельно от всей страны. Близость заграничной Финляндии и полузаграничной Эстонии, обаяние классической архитектуры и сравнительная отдаленность от правительственного центра — это сочетание позволяло жителям чувствовать себя свободнее, чем их соотечественники, ездить на такси, называть Невский Бродвеем и назначать встречи в кафе «Сайгон».

Как и в любом городе контрастов, ленинградцы ходили по краю. Шестидесятые на дворовом (низовом, но повсеместном) уровне утвердили культуру Советского Союза как лагерную. Сидели родственники, знакомые и соседи. За кражу и за антисоветскую пропаганду, за валюту и по случайности. Лавировать между шашлычными и обезьянником, заграничными галстуками и тюремной робой стало обыденностью для многих:

Фред нахмурился:
— Когда-то я работал экспедитором. Жил на девяносто рублей в месяц…
Тут он неожиданно приподнялся и воскликнул:
— Это — уродливый цирковой номер!
— Тюрьма не лучше.
— А что делать? Способностей у меня нет. Уродоваться за девяносто рублей я не согласен… Ну хорошо, съем я в жизни две тысячи котлет. Изношу двадцать пять темно-серых костюмов. Перелистаю семьсот номеров журнала «Огонек». И все? И сдохну, не поцарапав земной коры?.. Уж лучше жить минуту, но по-человечески!.. 

Нормально, по-человечески — рефрен, к которому возвращается довлатовский персонаж. Вместе с Фредом они купили креповые финские носки, которые были популярны, чтобы перепродать. Прозаическая повторяющаяся жизнь, от которой никак не скрыться, знаменитое понятие «вшивого интеллигента» — все это оттуда, из тех лет, когда боевая романтика отошла на десятый план, оставив вместо себя инфантильного заместителя — романтику честного упорного труда и стабильности. Мечта о болониевом плаще — приземленная, недостойная взрослого сформировавшегося человека, который строит новый мир. Однако именно она сплотила целое поколение и показала свой потенциал, каждую пятилетку материализуясь заново: джинсы, жвачки, магнитофон, кока-кола.

Правительство не успевало удовлетворять потребности, взяв курс на количество, в то время как они росли качественно. Это и стало интригой рассказа. Началось массовое производство креповых носков.

В четверг позвонил Фред:
— Катастрофа!
— Что такое?
Я подумал, что арестовали Рымаря.
— Хуже, — сказал Фред, — зайди в ближайший галантерейный магазин.
— Зачем?
— Все магазины завалены креповыми носками. Причем советскими креповыми носками. Восемьдесят копеек — пара. Качество не хуже, чем у финских. Такое же синтетическое дерьмо…
— Что же делать?
— Да ничего. А что тут можно сделать? Кто мог ждать такой подлянки от социалистической экономики?!. Кому я теперь отдам финские носки? Да их по рублю не возьмут! <…>Теперь будут штамповать эти креповые носки — миллион пар в секунду… 

Борьба с системой — подпольная фактически борьба на любом уровне — коснулась каждого. Работать не в полную силу, отбывать повинность и искать возможность подзаработать на чем только можно, чтобы купить что только можно, — все это породило центральную формулу эпохи: «На работе я халтурю, а на халтуре — работаю».