Отложив станок, Пофистал облекает плечи в махровый халат, напоминающий ему рясу, и осматривает свое жилище.

Тридцать три разных изданий Библии и около пяти сотен разных книг с житиями святых — скоро и про него напишут, в этом нет сомнений.

Он часто размышлял, каким будет его бытие: скольких назовут в его честь, кто будет ему молиться, сколько икон напишут.

На подоконнике стоит клетка с белым голубем, который с глубоким сомнением взирает на Пофистала. Он не совсем белый — всего то пара перышек на голове и крыльях. Этого вполне достаточно, чтобы считать его высшим проявлением Святого Духа.

В свое время Святой Дух кормился у помойки, что под окном Пофистала. Так они и встретились.

Подхватив клетку и наконец-то выбрав нужное издание Библии, не слишком современное и не слишком еретическое, святой выходит на осенние улицы Москвы.

Босыми ногами Пофистал ступает по влажному от дождя асфальту и направляется на окраины — туда: страдают более всего. Сквозь пустые парки и переулки пешком — в метро с птицами не пускают.

С неба снова капает — вода неприятно отскакивает от свежевыбритой лысины. Святой Дух отряхивает крылья и недовольно воркует.

Снаружи никого — грешники притаились в своих квартирах и не желают внимать проповедям Пофистала. Сегодня дурной день. В голове святого мелькает мысль — быть может, стоит вернуться домой и дождаться более удачной погоды?

Нет. Вот человек, ему нужна Божья помощь. Помощь святого.

В темном переулке, полном крыс и печали, укутавшись в рванье, лежит мужчина. Волосы его грязны, а желтые белки глаз измучены похмельем. Смрад столь мрачен, что Святой Дух сворачивается в комок и болезненно попискивает из своей клетки.

— Сын мой, ты стал жертвой величайшего яда человечества — отчаяния. Да, Христос превращал воду в вино, но это не значит, что тебе стоит им злоупотреблять. Как давно ты был в церкви? Помнишь ли своих отца и мать?
— Пошел прочь. Я, может, и бездомный, но не сумасшедший.

Жертва алкоголя подхватывает камень и швыряет его в Пофистала — попадает ровно в остриженную лысину.

«Господи, если это моя Голгофа, то пусть».

Наливается огромная шишка. Под хохот грешника Пофистал стыдливо бежит из переулка.

«Господи, я же хотел как лучше!»

Клетка со Святым Духом трясется, а ее житель жалобно кудахчет. Видать, рвется исправлять грешников.

Желание вернуться домой, к житиям святых, становится сильнее. Нет, нет, нет. Каждый день должно совершать хотя бы три добрых дела. Или хотя бы пытаться их совершить.

Святой Дух замолчал — благое знамение: стоит идти дальше. Дождь усиливается, махровая ряса насквозь промокает и тяжелым грузом тянет старческие плечи к земле. Таков его крест.

Сквозь пелену воды показываются две небольшие фигуры. Подойдя поближе, становится понятно — то голодные кошка с собакой дерутся за кусок обмягшего от влаги мяса. Сквозь грудные их клетки видны ребра, а лапы то и дело подкашиваются от голода. Тот, кто съест это мясо, возможно, доживет до завтра.

Пофистал говорит с собакой: она сильнее — она и должна уступить брату своему меньшему. Пока собака внимательно внимает его проповеди, кошка хватает мясо и убегает. В глазах пса видно глубокое разочарование. Вот он, поджав хвост и жалобно скуля, скрывается в стене дождя. Пофистал хочет сказать «Прости», но уже некому.

Святой Дух молчит.

Асфальт кончается — дальше путь через парк. Самозабвенно бредя по траве, святой не замечает, что босые его ступни убивают сотни муравьев. И лишь примостившись на лавочке у Москвы-реки, замечает на пятах чёрные точки — раздавленных муравьев. Он смывает их рукой, чувствуя, как их хитин липнет к пальцам.

Один выжил — шевелится и пытается перевернуться. Пофистал долго глядит на искалеченное существо и наконец-то решается добить его.

Сегодня дурной день. Добрые дела не получаются — быть может, Господу мешает дождь?

Внимая его словам, тучи расступаются и наконец-то светит солнце. Святой отпирает клетку и берет голубя на руки.

Святой дух молчит.

Тело еще теплое, но совсем неподвижное. Глазки его зашлись пеленой. Еще сегодня утром Святой дух был — теперь нет. Пофистал не знает, когда это произошло — он кормил его утром. Или это было вчера?

Пофистал снимает махровый халат и с великой нежностью укутывает птичье тельце. Кладет его под дерево — хочет помолиться, но не может вспомнить ни единой молитвы. Прижимает свёрток к груди и сидит так несколько минут, не двигаясь, не знаю, что ещё можно сделать.

Дома Пофистал открывает чье-то бытие и читает:
«...и тогда к нему прилетел голубь...»
Он захлопывает книгу и долго глядит на пустую клетку на подоконнике.

Я стою у гроба: старый, потрескавшийся ящик явно не доживет до следующей весны. Первой является девушка в простом черном платье. Она утверждает, что знала покойного; сочувственно киваю и кладу руку на плечо. Затем является мужичок со стертыми, рабочими руками; он скорбит молча, в самом углу, изредка поглядывая на гроб. Ему и еще нескольким подобным работягам предстоит нести его. Последними приходят сонные и недовольные старики – такие привыкли просыпаться ближе к вечеру,  выпивать чашку чая с соседями и возвращаться в царство грез. С каждым из них я здороваюсь вслух, таковы правила.

Прохожусь по списку – все в сборе. Только священник опаздывает, как всегда с похмелья.  За сто сорок четыре года в профессии я никогда не видел его трезвым. По началу беспокоился, что он сболтнет лишнего о мертвых, но это прошло.  А вот и он.

Речь всегда одинаковая: о тяжести утраты, о необходимости оставаться верными Господу, о том, что покойный ныне в «лучшем» из миров. Однажды поинтересовался, как ему удается заставлять одни и те же слова звучать совершенно по-другому раз за разом. Тот в ответ налил водки, выпил ее залпом, закусил подосиновиком и ответил:

- Вот тебе и весь секрет.

Священник заканчивает свою проповедь и мужики подхватывают гроб. Тот поддается неожиданно легко и те чуть не роняют его. Толпа сохраняет скорбное настроение, не замечая смущенных лиц рабочих.

Никто не помнит моего имени, даже родители. Специфика профессии, почти, как у палача. «Тот человек с похорон» вполне устраивает. Словно пастух я следую за своим стадом в черных одеждах. Гроб аккуратно выскальзывает из паперти; пока все идеально.

Окруженный извечной мерзлотой и серым полотном, что здесь называют небом, посреди дальнего севера стоит город Дольше. Странное, чудаковатое место – глиняные кибитки с крышей из соломы, особняки, многоэтажные ульи, измазанные серым цементом. Здесь можно встретить личностей, лично знакомых с Наполеоном, тех, кто воочию наблюдал за рождением и смертью великих цивилизаций. Здесь никогда не кончаются темы для разговоров и  живут самые молчаливые на свете люди. Сюда стекаются те, кто живет слишком долго. Здесь не умирают, только забывают о том, как это делается. Моя задача  - напомнить о том, как это делается.

С вечно-серой высоты начинает падать первый снег. Когда кто-то в толпе замечает это,  я громко и томно вздохну – напомню о скорби и о том, как к ней следует относится.

Гроб медленно ползет по улицам Дольше в абсолютной тишине. Время от времени к процессии присоединяются новые участники, обычные ранние прохожие, давно позабывшие о смерти. Тогда я делаю смурное лицо и пускаю пару слезинок - чтобы дать понять новоприбывшим о нужном настроении.

Мимо мелькает Дом Культуры – большое здание, похожее на гигантский вигвам без окон и дверей. Из него доносится музыка.

Сегодня показывают записи из концлагерей; хороший выбор. Тощие, несчастные пленники бьют в барабаны и перебирают струны контрабаса. Когда-то давно эту запись показывали и мне. Лица этих людей врезались в память навсегда – именно такого результата я стараюсь добиться на работе. Абсолютная, всепоглощающая скорбь.

Здесь играют реквиемы, показывают документальные фильмы о массовых убийствах и авариях. Особенно любят и уважают Чернобыль. По праздникам ставят записи допросов, не пытки – только короткий момент осознания скорого конца.

Музыка прекращается. Из вигвама стройной шеренгой выходят дети, тихие и спокойные. Некоторые сразу же достают бутерброды с ветчиной и начинают есть – это традиционная пища Дольше. Учителя хорошо постарались, их подопечные уже привыкли к смерти и искренне в нее верят.

Я внимательно вглядываюсь в лица детей. Девочка, вышедшая последней, выглядит слишком грустно, кажется, вот-вот заплачет. Следует запомнить ее и рассказать воспитателю, нужны дополнительные уроки.

Гроб минует Дом культуры, жующих детей и продолжает свой путь.

Звучит музыка - не траурная, радостная и громкая, играет саксофон, он возвещает жизнь и счастье. Это не по плану, это поднимет всем настроение! Я просачиваюсь сквозь скорбящих и отправляюсь на поиски шума.

Я влетаю в кабак без названия, что напротив. Посреди запоздалых посетителей и подвальной тесноты возвышается музыкант, в руках он держит саксофон и глупо улыбается. Он счастлив играть даже для пустоты;  именно такие люди все и портят.

Я заталкиваю ему в руку мятую банкноту:

- Король Тигров.

Тот не удивляется – в Дольше давно ничему не удивляются, кивает и начинает исполнять тоскливую и тихую песню.

- Погромче, чтобы на улице услышали.

Тот начинает дуть еще сильнее в ответ.  Сонные посетители с похмельем начинают недовольно ворчать, но замолкают от одного моего взгляда.

Я остаюсь в кабаке ровно столько, сколько нужно, пока процессия не минует это злополучное место. Когда последний из скорбящих скроется за поворотом, я присоединюсь к ним – тихо и незаметно, как всегда.

Гроб останавливается у Дворца бракосочетаний; рабочие устали, говорят, плечи ноют. Я окидываю взглядом процессию. Уставшие и сонные, они явно хотят поскорее уйти домой, обратно в постель. В таком случае следует дать передышку, уставший человек плохо скорбит.

Некоторые достают бутерброды с ветчиной, другие просто молча сидят на промерзлой земле. Я гляжу на большое, красивое здание Дворца бракосочетаний – здесь не регистрируют рождение и свадьбы.  Именно тут живет единственный в этом городе, кто знает мое имя – сотрудница, с которой мы вместе оформляем мертвецов. А вот и она, выглядывает из окна и кивает – я киваю в ответ. Кроме сотрудницы в Дворце только пустота и пыль.

Гроб снова движется; дальше только кладбище.

На каждой могилке одно и то же надгробие, имя и дата рождения. Никаких рисунков, портретов и орнаментов, только спокойные, тихие могилки. Я часто прихожу сюда в нерабочее время: подумать, выкурить пару папирос и составить план умерших на следующий год. Облокотиться на холодный гранит и насладиться почти вакуумной тишиной этого места.

Нет, сейчас не время мечтать! Самый ответственный момент.

Гроб медленно, с протяжным скрипом веревок опускается в яму. Скорбь достигает своего пика: кто-то плачет, кто-то просто глядит в темноту.

Слышится резкий щелчок, сухой и громкий. Ящик падает в яму и раскалывается на две части.

А внутри – пустота,  оглушительная и болезненная. Процессия погружается в молчание, всхлипы замолкают и все глядят вниз – туда, где должен быть труп. Старый, много раз использованный, гроб не выдержал.

Мое тело замирает, в голове такая же звенящая тишина, что и вокруг. Затем ее заполняют сотни мыслей. На лбу выступает ледяной пот. Общество Дольше, как и гроб, трещит прямо на глазах.

Проходит минута или две, я судорожно киваю рабочим – те начинают закапывать пустой гроб. Вскоре он скрывается под толстым слоем обледенелой земли.

Девушка в черном начинает плакать об умершем, а протрезвевший священник завывает:

- Подвластна Господу земля и все, что наполняет ее, вселенная и все живущие в ней. Он на морях воздвиг ее, и на реках утвердил ее.

Кто взойдет на гору Господню? И кто станет на месте святом Его?

- Вечная память!

Снова всхлипы, снова скорбь.

Не было лопнувших веревок, не было пустой могилы, все поверили в Смерть.

Все разошлись по чаепитиям с соседями и теплым постелям. А я остался на кладбище, достал бутерброд с ветчиной, закурил папиросу и принялся изучать список умерших на следующий год.

Папироска тлеет, а на ветчину падает снег. Где-то кричат петухи, а под небом не осталось ни одного мертвого.  В списке я обнаруживаю свое имя.

Но не удивляюсь – в Дольше никогда не удивляются.

Красивое юное лицо, любимое эль-президенте за особый «героический оскал», теперь осунулось и устало сидит на старом черепе - вот-вот оно спрыгнет и пойдет своей дорогой. А безликий полковник так и останется стоять перед зеркалом.

Один взгляд на обезображенную грудь заставляет душу страдать и извиваться где-то глубоко внутри.

Шрамы появились после войны - их оставил домашний тигр по кличке Цезарь. Полковнику сказали, что тигр - чрезвычайно геройское животное. Зверя выгнали, но все решили, что его расстреляли и сделали ковер. Кто-то говорил, что был трибунал c адвокатами и прокурорами - тигра посадили на скамью подсудимых и проговаривали все его грехи. Но скорее всего его продали на соседний остров - там как раз строили зоопарк. Полковник это не застал - он был в больнице. Раны долго заживали, и некоторое время лучшие президентские врачи сомневались в прогнозе. Теперь клетка под банановым деревом пустует - иногда полковник скучает по питомцу.

Боль проникает в самую глубокую плоть, разрастается и превращается в хищную орхидею. Кто-то говорил, что такие цветы растут на трупах славных воинов. Сам же Августо такого не видал, в тылу не было места геройской чепухе - там душили и кромсали за статус, женщин и выпивку. Никто не убивал за страну и эль-президенте, за гимн и флаг.

Августо хотел изрезать свою кожу шрапнелью и штыками, но первым до нее добрались когти тигра. Каждый раз, оголяясь перед зеркалом, полковник не верил отражению. Там должен быть кто-то другой, кого-то другого изуродовал проклятый зверь, Августо же должен был пройти войну и шрамы были бы свидетельством его доблести.

В детстве он смотрел на отцовский мундир и мечтал о таком же, с порванными рукавами и дырой под сердцем — она и унесла жизнь Августо-старшего. Родитель дал своему сыну самое боевое имя, которое только можно было придумать - военная карьера была предопределена. Война пугала и манила Августо. Ходили слухи, да что там слухи - настоящая правда, что там убивали. Сначала говорил, что болеет, затем возникли непреодолимые семейные обстоятельства. Он перебрал сотни оправданий прежде чем все поняли - ему страшно. Это знали даже лос-президентос, потому и запихнули юношу в тыл для "поддержания боевого духа".

Все знают - на этот остров ссылают дипломатов только после провинности в каких-то других, более важных местах.

Кто-то даже запустил мерзкий анекдот про Новый Константинополь, который определял город, как отстойник для алкоголиков и хулиганов и место где они встречают пенсию.

- Да как они смеют...

Но они смели - и это было правдой. На остров списывали дураков со всего мира. Основной же работой полковника стало устрашение тщедушного дипломатического корпуса - эль-президенте поручил ему заниматься чтобы все видели воинственность острова.

Лицо в зеркале искажает злоба.

В комнате стремительно кончается воздух, а стены сжимаются. Полковник надевает свой роскошный мундир, увешанный десятками медалей и орденов. Эта - за «роскошные усы», эта - за «опрятность и чистоплотность». Никакой гордости такие украшения не вызывают, награды тянут к земле, спина болит, а ноги подкашиваются. Без них выходить нельзя, как и невозможно оставить дома на полке морщины и родимые пятна.

Сегодня он совершит подвиг, будет сражаться и победит. На ремне болтается богато украшенная сабля, так и не увидевшая кровь. Ее обнажали лишь раз - в гнусной потасовке за какую-то пута.

Каждую неделю Августо выходил в город и искал достойной битвы. Его знали все пута, все бродячие собаки и канализационные крысы.

Со всех сторон только море и прохладный ветер. По центру, посреди сельвы, словно залысина на макушке, стоит Новый Константинополь.

Когда-то здесь жили индейцы аракави, строили свои хижины с тростниковыми крышами и с завидной регулярностью занимались тем, что сейчас называется «гражданская война». Затем на больших и красивых кораблях явились предки полковника. После этого о аракави никто даже не вспоминал. Хотя на улицах шепчут, что коренные жители были заражены страшным недугом и корабли здесь вовсе не при чем.

Все, даже самые отчаянные, женщины отказались отправляться на "новую землю". Потому город заполонили рабы и негры, прибывшие на следующем корабле.

Увлечение гражданскими войнами и нехорошая болезнь остались от индейцев. Комендантский час действовал столетие за столетием. Считается, что он отваживает врагов и сдерживает распространение сифилиса.

Августо прячет ладони в карманы мундира и спускается на улицы родного города.

Вокруг - только тишина, словно весь мир омертвел и покрылся твердой коркой. Нет запоздалых прохожих, влюбленных парочек - даже бродячие собаки соблюдают комендантский час.

Путник чувствует взгляд на своем затылке — это стены с брусчаткой наблюдают за ним. Город не принимает Августо и считает его предателем.

Пустоту разбивает протяжный стон. Бриз приносит позабытый запах дешевого алкоголя и грязи. Августо принюхивается и морщит свое героическое лицо. Власть должна заботиться о своем народе. Даже если народ утопает в спирте и ненависти.

Опершись на пьедестал памятника "Cотни мучеников за независимость", сидит человек: с отросшими седыми волосами, грязный и пьяный.

- Ты кто?
- Простой прохожий.
- Не ври мне... Комендантский час. Простых прохожих не бывает. Ты ута? Не мешай пить.
- Нет, не ута.
- Тем более не мешай пить. Я — герой войны, между прочим! Вот, посмотри! — с этими словами человек тычет в свою грудь, на которой висит одна-единственная награда — потрепанный медный тигр, - я за эль-презинденте воевал! Я черно-красных этой самой рукой душил на полях Вакио! А что теперь... Ни дома, ни жизни. Тьфу!, - слюна попадает на дорогие туфли полковника.
- Как тебя зовут?
- Хуан. А теперь проваливай.

Где-то в груди Августо загорается некое чувство к этому несчастному пьянице. Не жалость и не презрение... С удивлением полковник обнаруживает крепкую, почти братскую связь с бездомным.

Примостившись рядом, Августо выхватывает бутылку из рук собеседника и делает глоток. Жидкость обжигает душу и капает на медали. Внутри теплеет и тьма постепенно рассеивается.
- Вот мое предложение. Отдай мне эту медаль вместе с одеждой.
- Иди к черту, ута. Я - герой.
- Я не ута. Взамен получишь этот мундир и все награды на нем.

Хуан смотрит на Августо с непониманием, а затем с радостью:
- Договорились.
- Пойдем домой.

Путь вверх по улицам кажется куда короче. Широкими шагами полковник со своим спутником приближаются к особняку на вершине холма. Минуют пальмы, проходят церковь, в которой полковника причислили к лику святых. Геройское лицо, что так любили эль-президенте, расплывается в мечтательной ухмылке, а ноги просятся в пляс.

Мундир никак не хочет сходить с полковника. Словно засохшая банановая кожура, он отслаивается с насиженного места. Скрипит, стонет и не понимает, что происходит. И вот кожа Августо теперь на другом - и сидит идеально. Она счастлива, что обрела достойного владельца.

- Будешь жить тут, еду принесут утром.

Бездомный усмехается и запирает себя в клетке, оставшейся от тигра.

Полковник смешивает дайкири с луком, клецками и сметаной - национальное блюдо Нового Константинополя, протирает платком медный крест и усаживается под банановое дерево напротив уже спящего Хуана. Шрамы больше не болят. А на востоке уже светает, в саду надрываются соловьи. Город медленно просыпается — комендантский час закончен.

Некогда красивое юношеское лицо, любимое эль-президенте за особый «героический оскал», теперь осунулось и устало сидит на старом черепе — вот-вот оно спрыгнет и пойдет своей дорогой. А безликий полковник так и останется стоять перед зеркалом.

Один взгляд на обезображенную грудь заставляет душу страдать и извиваться где-то глубоко внутри.

Шрамы появились после войны — их оставил домашний тигр Августо по кличке Цезарь. Полковнику сказали, что тигр — чрезвычайно геройское животное. Зверя выгнали, но все решили, что его повесили на самой высокой пальме острова и сделали ковер. Теперь клетка под банановым деревом пустует — иногда полковник скучает по питомцу.

Боль проникает в самую глубокую плоть, разрастается и превращается в хищную орхидею. Кто-то говорил, что такие цветы растут на трупах славных воинов. Сам же Августо такого не видал, в тылу не было места геройской чепухе — там душили и кромсали за статус, женщин и выпивку. Никто не убивал за страну и эль-президенте, за гимн и флаг.

Августо хотел изрезать свою кожу шрапнелью и штыками, но первым до нее добрались когти тигра. Каждый раз, оголяясь перед зеркалом, полковник не верил отражению. Там должен быть кто-то другой, кого-то другого изуродовал проклятый зверь, Августо же прошел войну и шрамы — свидетельство его доблести.

В детстве он смотрел на отцовский мундир и мечтал о таком же, с порванными рукавами и дырой под сердцем — она и унесла жизнь Августо-старшего.

В комнате стремительно кончается воздух, стены сжимаются, а лунный свет словно насмехается над затаившимся человеком. Полковник надевает свой роскошный мундир, увешанный десятками медалей и орденов. Эта — за «роскошные усы», эта — за «опрятность и чистоплотность». Никакой гордости такие украшения не вызывают, награды давят к земле, спина болит, а ноги подкашиваются. Без них выходить нельзя, как и невозможно оставить дома на полке морщины и родимые пятна.

Со всех сторон только море и прохладный ветер. По центру, посреди тропических лесов, словно залысина на макушке, стоит Новый Константинополь.

Когда-то здесь жили индейцы аракави, строили свои хижины с соломенными крышами и с завидной регулярностью занимались тем, что сейчас называется «гражданская война». Затем на больших и красивых кораблях явились предки полковника. После этого о аракави никто даже не вспоминал. Хотя на улицах шепчут, что коренные жители были заражены страшным недугом и корабли здесь вовсе не при чем.

Мокрый от пота Августо укутывается поплотнее в свой мундир и спускается на улицы родного города.

Не слышно даже привычной тишины, словно весь мир омертвел и покрылся твердой коркой. Нет запоздалых прохожих, влюбленных парочек — даже бродячие собаки боятся попасться на глаза полковнику.

Путник чувствует взгляд на своем затылке — это стены с брусчаткой наблюдают за ним. Пристально и настороженно город не принимает Августо, считает его предателем.

Пустоту разбивает протяжный стон из переулка. Бриз приносит давно позабытый запах дешевого алкоголя и грязи. Августо принюхивается и морщит свое «героическое» лицо. Власть должна заботиться о своем народе. Даже если народ утопает в спирте и ненависти.

Укутанный в густую тьму переулка, лежит человек: с отросшими седыми волосами, грязный и пьяный. Через его печальное лицо простирается уродливый шрам. В ночном полумраке его глаза блестят странным светом.

— Ты кто?
— Простой прохожий.
— Не ври мне... Комендантский час. Простых прохожих не бывает. Ты ута? Не мешай пить.
— Нет, не ута.
— Тем более не мешай пить. Я — герой войны, между прочим! Вот, посмотри! — с этими словами человек тычет в свою грудь, на которой висит одна-единственная награда — потрепанный медный тигр, — я за Новый Константинополь воевал!
— Как тебя зовут?
— Хуан. А теперь проваливай.

Где-то в груди Августо загорается некое чувство к этому несчастному пьянице. Не жалость и не презрение... С удивлением полковник обнаруживает крепкую, почти братскую связь с бездомным.

Примостившись рядом, Августо выцепляет бутылку из рук собеседника и делает глоток. Жидкость обжигает душу и капает на медали. Внутри теплеет и тьма вокруг постепенно рассеивается.
— Вот мое предложение. Отдай мне эту медаль вместе с одеждой.
— Иди к черту, ута. Я — герой.
— Я не ута. Взамен получишь этот мундир и все награды на нем.

Хуан смотрит на Августо с непониманием, а затем с радостью:
— Договорились.
— Пойдем домой.

Путь вверх по улицам кажется куда короче. Огромными шагами полковник со своим спутником приближаются к гигантскому особняку на вершине холма. Минуют самую высокую пальму, проходят церковь, в которой полковника причислили к лику святых. Геройское лицо, что так любили эль-президенте, расплывается в мечтательной ухмылке, а ноги просятся в пляс.

Мундир никак не хочет сходить с полковника. Словно засохшая банановая кожура, он отслаивается с насиженного места. Скрипит, стонет и не понимает, что происходит. И вот кожа Августо теперь на другом — и сидит идеально. Она счастлива, что обрела достойного владельца.

— Будешь жить тут, еду принесут утром.

Бездомный усмехается и запирает себя в клетке, оставшейся от тигра.

Полковник смешивает себе дайкири с луком, клецками и сметаной, протирает платком медный крест и усаживается в кресло напротив уже спящего Хуана. Шрамы больше не болят. А на востоке уже светает, в саду надрываются соловьи. Город медленно просыпается — комендантский час закончен.