Она прикрыла глаза, подставляя лицо теплому ветру. Он трепал ее светлые, выгоревшие на солнце до цвета пшеницы волосы, забивался в рукава легкой рубашки, приносил с собой йодистый запах моря. Надя улыбнулась. В такие моменты мир сужался до этого ритма — вдох-выдох, прибой-отбой. Здесь, на берегу, не было места тревогам. Только она, море и бесконечное небо, которое к вечеру становилось нежно-персиковым.

Она просидела так уже несколько часов. С самого обеда. Ей нравилось наблюдать, как меняется свет, как чайки устраивают свои вечерние ссоры, как далекий маяк начинает подавать первые, еще робкие сигналы.

Эмбер Гленн устало вытерла стойку. Смена подходила к концу, а посетителей почти не осталось. Кафе «У Молли» стояло прямо на набережной, и из его панорамных окон открывался отличный вид на пляж. Эмбер работала здесь уже второй год, и за это время она выучила всех завсегдатаев.

Но эту девушку она знала по-особенному.

Вон она, на своем камне. Эмбер не знала ее имени, но придумала ей своё — «Морская». Каждый день, стоило Эмбер заступить на смену, «Морская» уже была там. И уходила только с последними лучами солнца. Она не читала, не смотрела в телефон, не ела. Она просто сидела. И смотрела. На воду. Так, будто там, в этой бесконечной синеве, было написано что-то очень важное, что она никак не могла прочитать.

Эмбер иногда ловила себя на странном чувстве. В зале было шумно, пахло кофе и выпечкой, люди болтали, смеялись, а она, наливая капучино, бросала взгляд в окно и искала глазами знакомую фигуру. Находила — и почему-то успокаивалась. Как будто проверяла: мир на месте.

Сегодня все было иначе. Эмбер поймала себя на том, что снова смотрит на берег. «Морская» сидела, обхватив колени руками, и даже со стороны было видно, как ветер прилипает к ее коже. В кафе было душно. Кондиционер хрипел, но не справлялся. А там, на берегу, был этот ветер. Теплый. Живой.

Эмбер сняла фартук, поправила свои светлые, собранные в небрежный хвост волосы, и вышла на улицу.

Раскаленный воздух ударил в лицо. Она быстро перешла дорогу и ступила на теплый песок. Ноги утопали в нем, приходилось идти медленно. Сердце почему-то стучало быстрее, чем следовало. Она не знала, что скажет. Просто ноги сами несли ее к этому камню.

Надя услышала шаги. Сначала просто скрип песка, а потом — легкое шуршание. Она открыла глаза и обернулась. Рядом стояла девушка. Та самая, из кафе. Светлые волосы, выбившиеся из хвоста, легкое платье, смущенная улыбка. Надя почему-то отметила, что они почти одного роста. И что у незнакомки очень светлые, почти прозрачные глаза.

— Привет, — сказала Эмбер, и голос ее прозвучал чуть громче, чем она планировала. — Извини. Я просто… Я вижу тебя здесь каждый день. И подумала, может, ты хочешь чего-нибудь? Лимонаду? У нас есть очень холодный. Или просто… составить компанию?

Она замолчала, чувствуя себя ужасно глупо. «Составить компанию». Она даже не знает, как ее зовут.

Надя смотрела на нее несколько секунд. А потом улыбнулась. Широко, открыто, так, что в уголках глаз собрались лучики-морщинки.

— Лимонад — это было бы здорово, — сказала она. Голос у нее был тихий, но приятный, как шелест гальки. — Меня зовут Надя.

— Эмбер, — выдохнула та, чувствуя, как напряжение отпускает. — Очень приятно.

Она села рядом на песок, не обращая внимания на то, что легкое платье моментально покрылось пылью. Надя подвинулась, освобождая место.

— Тут красиво, — сказала Эмбер, глядя на воду. Она вдруг поняла, что впервые за долгое время просто смотрит на море, а не бросает на него быстрые взгляды из окна.

— Ага, — согласилась Надя. — Я могу тут часами сидеть. Ветер… Он как будто все лишнее сдувает. Правда?

— Правда, — кивнула Эмбер.

Она подумала о пропахшем кофе фартуке, о звяканье чашек, о вечном «добрый день, что будете заказывать?». И о том, что там, за окном, все это время был целый мир, который она пропускала.

Они сидели молча. Две светловолосые незнакомки, встретившиеся на краю земли. Теплый ветер гладил их по плечам, путался в волосах — светлых, почти одинаковых на этом золотом свету, — уносил куда-то прочь все слова, которые были не нужны.

Надя украдкой посмотрела на профиль Эмбер. На то, как солнце запуталось в ее волосах, как она щурится, глядя на воду. И что-то внутри, тихое и теплое, как этот вечер, шевельнулось и потянулось навстречу.

— Эмбер, — повторила Надя, будто пробуя имя на вкус. — Красивое.

— Спасибо, — Эмбер повернулась, и их взгляды встретились. На секунду дольше, чем нужно. Достаточно долго, чтобы обе почувствовали — что-то началось. Что-то, чему еще нет названия.

— Я принесу лимонад, — сказала Эмбер, вставая и отряхивая платье. — Не уходи, ладно?

— Я никуда не ухожу, — ответила Надя. И это прозвучало совсем не про камень. И не про этот вечер.

Эмбер улыбнулась — по-настоящему, легко — и побежала через дорогу, к кафе. Надя смотрела ей вслед. Светлые волосы, развевающиеся на ветру, легкая фигурка на фоне закатного неба. Она поймала себя на том, что улыбается. И что впервые за долгое время ей не хочется, чтобы солнце садилось.

Когда Эмбер вернулась с двумя стаканами холодного лимонада, в которых позвякивали кубики льда, Надя подвинулась на камне, освобождая ей место рядом. Эмбер села, их плечи почти соприкоснулись. Почти.

Они пили лимонад, смотрели, как солнце медленно опускается в море, и говорили ни о чем. О чайках. О том, какое здесь бывает небо в августе. О том, что Эмбер ненавидит запах кофе, но любит запах утреннего круассана. О том, что Надя приехала сюда три месяца назад и до сих пор не может надышаться.

Где-то далеко, в кафе, Молли отложила газету и посмотрела в окно. Она увидела две светлые фигурки на берегу, сидящие слишком близко, чтобы быть просто случайными знакомыми. И улыбнулась. Кажется, у Эмбер сегодня будет хороший вечер.

А может быть, и не только вечер.

Сначала это был просто шум — приглушённый, будто сквозь вату, но она уже знала этот звук слишком хорошо, чтобы спутать его с чем-то другим. Потом голоса стали громче, резче, злее. Мать что-то выкрикивала, её голос срывался на визг, как это всегда бывало, когда она доходила до определённой точки. Отец отвечал ей — грубо, коротко, с той агрессией, которая появлялась у него после третьей бутылки пива.

Камила лежала в кровати, не двигаясь, уставившись в потолок. На потолке была трещина — длинная, извилистая, похожая на реку на карте.

— Ты опять потратил всё на своё пиво! — донеслось снизу. — На что мы будем жить, а?! На что?!

— Заткнись, женщина! — рявкнул отец в ответ. Что-то упало. Скорее всего, табуретка. Или, может быть, тарелка. Камила не стала уточнять.

Ей было семнадцать. Она училась в десятом классе, и уже давно перестала считать, сколько раз просыпалась под такие звуки. Это началось ещё в детстве — сначала редкие ссоры, потом всё чаще, всё громче, всё страшнее. Она помнила, как в семь лет пряталась под одеялом и зажимала уши руками, думая, что если не слышать — значит, этого не происходит. Потом она выросла и поняла, что это так не работает.

Она натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза, пытаясь представить, что находится где-то далеко. В лесу. Или на море. Где угодно, только не здесь.

Через двадцать минут она всё-таки встала.

Тело двигалось на автопилоте. Она подошла к шкафу, достала джинсы и серую футболку — всё равно что, лишь бы чистое. Собрала рюкзак: тетради, ручки, телефон, зарядка. Надела наушники, чтобы заглушить крики, которые всё ещё доносились снизу, и выскользнула из квартиры, даже не позавтракав. На кухне всё равно было нечего есть — холодильник пустой, только полупустая бутылка молока и засохший кусок хлеба.

На улице было свежо. Утро первого сентября встретило её серым небом и лёгким ветром. Камила шла в школу и думала о том, что этот год будет точно таким же, как и предыдущие девять. Ничего не изменится. Она сядет на последнюю парту у окна, будет смотреть в окно, делать вид, что слушает учителей, и считать минуты до конца уроков. А потом вернётся домой, где всё повторится снова. И так по кругу. Бесконечно.

Она не знала, что ошибалась.

Школа встретила её привычным шумом. Старшеклассники толпились у входа, обнимались, смеялись, делились впечатлениями о лете. Кто-то показывал фотографии с моря, кто-то хвастался новым телефоном. Камила прошла мимо них, как тень, не обращая внимания на приветствия. Ей не было дела до чужих жизней. У неё была своя — и она была не из тех, которыми хочется делиться.

В классе стоял такой же гул. Одноклассники рассаживались по местам, перекрикиваясь через весь кабинет. Камила прошла к последней парте у окна — своё место, которое она занимала с девятого класса, — и села, бросив рюкзак на пол. Достала телефон, открыла соцсети. Ничего нового. Лента новостей, мемы, чьи-то фотографии с отдыха. Она листала их без интереса, просто чтобы чем-то занять руки.

Дверь открылась, и вошла классная руководительница — Марья Петровна. Женщина лет пятидесяти с усталым лицом, вечным пучком на голове и строгим взглядом, который, впрочем, давно никого не пугал. Она прошла к столу, положила журнал и хлопнула в ладоши.

— Так, ребята, тишина! — её голос перекрыл шум. — У нас сегодня новенькая. Прошу любить и жаловать. Алиса, заходи.

В класс вошла девушка.

Камила подняла взгляд и замерла.

— Привет всем, — сказала она ровным голосом. — Я Алиса.

Класс притих, разглядывая новенькую. Кто-то шепнул что-то соседу, кто-то усмехнулся. Алиса не обратила на это внимания.

— Садись… — Марья Петровна оглядела класс, ища свободное место. — Вон, к Камиле. Там свободно.

Алиса кивнула и направилась к последней парте. Камила следила за ней взглядом — не специально, просто не могла отвести глаз. Было в этой девушке что-то такое, что притягивало. Что-то знакомое. Может быть, та же усталость в глазах.

Алиса села рядом, бросила рюкзак на пол и повернулась к Камиле.

— Привет, — сказала она просто. — Я Алиса.

— Камила, — ответила та, отрываясь от телефона.

Первый урок тянулся медленно. Литература. Учительница что-то рассказывала про Пушкина, про его жизнь, про ссылку в Михайловское. Камила не слушала. Она украдкой поглядывала на Алису. Та сидела, сложив руки на парте, и смотрела в окно. На её лице не было ни скуки, ни раздражения — просто спокойствие. Будто она находилась где-то далеко, в своих мыслях.

На перемене Алиса, чтобы прервать неловкую тишина

— А где ты живёшь? — спросила Алиса.

— ..Вон в том доме, через дорогу, — Камила не ожидая вопроса, махнула рукой в сторону серой девятиэтажки. — А ты?

— В соседнем подъезде, — Алиса улыбнулась. — Прикинь, мы, оказывается, соседки.

Камила впервые за долгое время улыбнулась.

Звонок прозвенел, и они вернулись в класс. Следующий урок — история. Учитель что-то рассказывал про древние цивилизации, но Камила снова не слушала. Она смотрела на Алису. Та рисовала что-то в тетради — маленькие фигурки, цветы, звёзды. У неё был красивый почерк.

— Что рисуешь? — шёпотом спросила Камила.

— Ничего, — Алиса пожала плечами. — Просто чтобы не скучать.

Она показала тетрадь. На странице был нарисован маленький сад — деревья, цветы, птицы, солнце. Всё было нарисовано простым карандашом, но выглядело живым.

— Красиво, — сказала Камила.

— Спасибо, — Алиса улыбнулась. — Хочешь, научу?

— Чему?

— Рисовать. Или просто… не скучать.

Камила не ответила. Но что-то внутри неё сказало «да».

После уроков они вышли из школы вместе. Алиса шла рядом, болтая о какой-то ерунде — о своих старых друзьях, о переезде, о том, что она ненавидит математику. Камила слушала и впервые за долгое время не думала о том, что будет дома.

— Слушай, — вдруг сказала Алиса, когда они подошли к подъезду. — А пойдём ко мне? У меня родители опять уехали в отпуск. Дом пустой, скучно.

Камила колебалась. Домой идти не хотелось. Совсем. Она знала, что там её ждёт — либо тишина, либо новые крики.

— Давай, — согласилась она.

Квартира Алисы была просторной и светлой. Большие окна, белые стены, минималистичная мебель. Но было в ней что-то безжизненное. Никаких семейных фото, никаких следов присутствия взрослых. Будто здесь никто и не жил.

— Они у меня вечно в разъездах, — пояснила Алиса, включая чайник. — То Мальдивы, то Европа, то ещё что-то. Я уже привыкла.

— А тебе не одиноко? — тихо спросила Камила.

— Иногда, — Алиса пожала плечами. — Но лучше быть одной, чем слушать их вечные ссоры, когда они всё-таки приезжают.

Камила вздрогнула. Как будто Алиса прочитала её мысли.

— У меня дома тоже… не очень, — выдавила она.

Алиса повернулась к ней. В её глазах не было жалости — только понимание.

— Расскажи, — сказала она.

И Камила рассказала. Про отца, который пьёт. Про мать, которая постоянно кричит. Про то, как она мечтает просто исчезнуть. Про то, как каждое утро просыпается от криков и думает, что лучше бы не просыпалась вообще.

Алиса слушала, не перебивая. А потом просто обняла её.

Это было странно. Камила не привыкла к прикосновениям. Но в объятиях Алисы было тепло. Так тепло, что Камила впервые за долгое время почувствовала, что она не одна.

— Всё будет хорошо, — прошептала Алиса.

Камила хотела поверить. Правда хотела.

Но где-то глубоко внутри она знала, что это не так.

— Это дискриминация, — поправила её Алиса. — По возрастному признаку. Я буду жаловаться.

— Кому?

— Не знаю. В ООН. В спортлото. Куда-нибудь.

Они стояли на крыльце третьего дома подряд, и третий раз подряд им не открыли. Точнее, открыли — но только для того, чтобы окинуть их взглядом с ног до головы и сказать одну и ту же фразу, которая уже начала звучать как заезженная пластинка.

«Девочки, вы уже взрослые».

Камиле было пятнадцать. Алисе — через месяц будет шестнадцать. И по мнению всех этих людей с конфетами в вазах, они были слишком взрослыми для того, чтобы ходить по домам и выпрашивать сладости.

— Я не понимаю, — сказала Камила, спускаясь с крыльца. — В чём логика? Если ты маленький — вот тебе конфета. Если ты большой — иди купи сам. Ну бред же!

Они пошли дальше по улице, обсуждая всё на свете. Фонари горели оранжевым, на газонах стояли тыквы — у кого-то аккуратные, с ровными треугольными глазами, у кого-то такие, будто их вырезали в темноте ножницами для ногтей. Мимо пробежала стайка детей — лет десяти, не больше — с набитыми пакетами, и одна девочка в костюме феи посмотрела на Алису с любопытством.

— У вас клыки настоящие? — спросила она.

— Абсолютно, — серьёзно ответила Алиса и щёлкнула зубами.

Девочка взвизгнула и убежала, смеясь. Алиса обернулась к Камиле с видом победителя.

— Видишь? Я ещё могу напугать ребёнка. Значит, не всё потеряно.

Камила не ответила. Она смотрела на пакет девочки — полный, тяжёлый, с торчащими обёртками. Внутри что-то шуршало. Камила вздохнула.

— Я хочу конфет, — сказала она тихо.

— У меня есть идея.

Камила посмотрела на неё с подозрением. У Алисы была особенность: когда она говорила «у меня есть идея», это обычно заканчивалось либо гениальным планом, либо чем-то, за что потом было очень стыдно. Иногда — и тем, и другим одновременно.

— Какого рода идея?

— Хорошая.

— В прошлый раз, когда ты сказала «хорошая идея», мы чуть не сожгли кухню.

— Это была случайность. И потом, мы же не сожгли.

— Мы закоптили потолок.

— Он был некрасивый.

Камила вздохнула.

— Ладно. Говори.

Алиса оглянулась по сторонам и наклонилась к Камиле.

— Мы пойдём в магазин.

— В магазин?

— На углу. Там сейчас толпа — все покупают конфеты для детей, которые не пришли. Кассирша уставшая. Охранник смотрит в телефон. Мы зайдём, возьмём два мешочка, и выйдем.

Камила моргнула.

— Ты предлагаешь украсть конфеты?

— Я предлагаю взять. Это другое слово.

— Это одно и то же.

— Это Хэллоуин, — добавила Алиса. — Ночь, когда можно быть кем угодно. Даже тем, кто берёт конфеты без разрешения.

— Это не аргумент.

— А какой аргумент тебе нужен?

Камила смотрела на неё. На Алису — с её клыками, дурацким чёрным плащом и глазами, в которых горел тот самый задорный огонь, который Камила знала слишком хорошо. Этот огонь означал, что Алиса уже всё решила. И что Камила пойдёт с ней. Потому что она всегда шла.

— Ты невозможная, — сказала Камила.

— Знаю, — Алиса улыбнулась. — Идём?

Они пошли. По улице, мимо домов с тыквами, мимо детей с пакетами, мимо фонарей, которые мигали, как в дешёвом хорроре. Камила шла и думала, что это плохая идея.

Но она всё равно шла.

Потому что Алиса держала её за руку.

Магазин на углу светился ярко, как всегда. У входа стоял охранник — молодой парень, который смотрел в телефон с таким выражением, будто там была вся его жизнь. Внутри было людно: люди с корзинами, люди с детьми, люди с уставшими лицами.

Алиса остановилась у входа.

— План, — сказала она. — Заходим. Идём к полке со сладостями. Я беру два мешка. Ты стоишь рядом и делаешь вид, что выбираешь.

— Делаю вид?

— Да. Это отвлечёт охранника если что.

— От чего?

— От меня.

Камила вздохнула.

— А если нас увидят?

— Тогда бежим.

— Куда?

— Куда угодно.

Камила хотела сказать, что это плохой план. Что «куда угодно» — это не направление.

Но Алиса уже вошла.

Внутри пахло конфетами. Кассирша действительно выглядела уставшей.

Охранник у входа смотрел в телефон, а люди ходили туда-сюда, и никто ни на кого не обращал внимания.

Алиса двинулась к полке. Камила — за ней.

— Вот, — прошептала Алиса, кивнув на мешки с конфетами.

Камила закатила глаза. Алиса уже взяла два мешка — по одному в каждую руку — и сунула их за пазуху. Плащ был широкий. Мешки почти не выделялись.

— Стой здесь, — сказала Алиса. — Считай до десяти. Потом иди к выходу. Не беги. Просто иди.

— Алиса...

— Да всё норм будет, я тебе отвечаю!!

Она улыбнулась — быстро, светло — и пошла к выходу.

Камила осталась стоять у полки. Сердце колотилось где-то в горле. Она смотрела на конфеты и пыталась считать.

Один. Два. Три.

Алиса уже почти дошла до двери.

Четыре. Пять. Шесть.

Охранник поднял голову от телефона.

Семь. Восемь.

Он посмотрел на Алису. Потом на её плащ. Потом — на что-то, что торчало из-под плаща. Мешок. Уголок мешка.

Девять.

— Эй, — сказал охранник.

Десять.

Алиса обернулась.

— Да?

— Что у тебя под плащом?

— Ничего.

— А это что?

Он шагнул к ней. Алиса отступила. Камила, стоявшая у полки, увидела это — и поняла, что сейчас всё закончится. Их поймают. Вызовут родителей. Будет стыдно. Будет очень стыдно.

И тогда она сделала то, чего от себя не ожидала.

— Алиса! — крикнула она. — Беги!

Алиса не стала спрашивать. Она рванула к двери.

Охранник — за ней.

Камила — за ними.

Дверь открылась, и они вылетели на улицу — все трое. Холодный воздух ударил в лицо. Алиса бежала впереди, плащ развевался, мешки под плащом шуршали. Охранник бежал следом, крича что-то вроде «Стойте!» и «Я вызову полицию!».

Камила бежала последней. Она не думала. Она просто бежала. Ноги несли её сами. Мимо домов, мимо тыкв, мимо детей с пакетами, которые смотрели на них с удивлением.

— Туда! — крикнула Алиса и свернула в переулок.

Камила свернула за ней.

Переулок был тёмный. Узкий. С мусорными баками и лужами. Алиса бежала к подъезду — старому, с облупившейся краской и домофоном, который не работал.

— Сюда! — она толкнула дверь.

Дверь открылась.

Они влетели внутрь. Алиса захлопнула дверь за Камилой. И обе замерли.

Тишина.

Только их дыхание — громкое, сбитое. И сердце — стучащее где-то в ушах.

Камила прислонилась к стене. Алиса — к двери. Обе молчали. Слушали.

Снаружи — шаги. Быстрые. Приближающиеся. Потом — мимо. Дальше. Ещё дальше.

Тишина.

Охранник пробежал мимо.

Алиса медленно выдохнула.

— Мы... — начала она.

— Мы сделали это, — закончила Камила.

И тут их прорвало.

Они засмеялись. Камила сползла по стене на пол. Алиса села рядом. Мешки с конфетами выпали из-под плаща и шлёпнулись на пол.

Камила посмотрела на неё. Алиса — на Камилу. И обе снова засмеялись — тише, но так же задорно.

Лью открыла мешок и достала две конфеты — одну себе, одну Камиле.

— Сладость или гадость? — спросила она, протягивая конфету.

Камила взяла её.

— Сладость.

— Правильный ответ.

Они сидели на полу в тёмном подъезде, ели конфеты и молчали. Свет из окна падал на лестницу — тусклый, оранжевый, как тыква. Где-то наверху капала вода. Где-то снаружи кричали дети.

Камила жевала конфету и думала, что это, наверное, самый странный Хэллоуин в её жизни. И самый лучший.

Алиса сидела рядом — так близко, что их плечи почти соприкасались. Она тоже ела конфету. Тоже молчала.

Потом Алиса сказала:

— Ты знаешь, почему я потащила тебя сегодня?

— Потому что тебе было скучно?

— Нет.

— Потому что ты хотела конфет?

— Нет.

— Потому что...

— Я хотела побыть с тобой, — сказала Алиса.

Камила замерла.

— Почему? — спросила она тихо.

Алиса не ответила сразу. Она смотрела на конфету в руке.

— Потому что с тобой... — начала она. — С тобой даже скучное — не скучное. Даже побег от охранника — это приключение. Даже сидение в подъезде — это...

Она замолчала.

— Это что? — спросила Камила.

— Это лучше, чем всё остальное.

Камила смотрела на неё. На Алису — с её растрёпанными волосами, с дурацким плащом, с клыками, которые она забыла вынуть. На Алису, которая только что сказала то, что Камила думала уже давно, но боялась произнести.

— Алиса, — сказала она.

— Что?

— Заткнись.

Алиса моргнула.

— Что?

— Просто заткнись.

И Камила поцеловала её.

Это было неловко. Немного. Потому что они сидели на полу в подъезде, ели конфеты, и у Алисы во рту был вкус шоколада. Но это было правильно. Потому что это была Алиса. И потому что Камила хотела этого давно.

Алиса сначала замерла. Потом ответила.

Поцелуй был короткий — пара секунд. Но когда они отстранились, у Алисы были широко открытые глаза, а у Камилы — красные щёки.

— Ты... — начала Алиса.

— Не говори ничего.

— Но я...

— Алиса.

— Что?

— Просто... — Камила выдохнула. — Просто ешь конфету.

Алиса посмотрела на неё. Потом на конфету. Потом снова на Камилу.

И улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Камилы всегда что-то переворачивалось внутри.

— Ладно, — сказала она. — Но ты мне должна ещё одну.

— За что?

— За то, что поцеловала без предупреждения.

И она поцеловала Камилу снова.

На этот раз — дольше. И без вкуса конфеты. Просто Алиса. Просто Камила. Просто подъезд, ночь, Хэллоуин и два мешка украденных конфет.

Она нашла Мишу в пустом коридоре. Он сидел на подоконнике, жевал бутерброд и смотрел в телефон. Увидев Алису, он улыбнулся.

— Лью! Опять ты?

Алиса уселась рядом.

— Я просто хотела спросить, как прошёл вчерашний разговор. Ты ведь нашёл её? Она согласилась?

Миша кивнул, убирая телефон.

— Да, согласилась. Мы даже тему обсудили вечером в чате. Она хочет делать про лесные экосистемы. Крутая тема, я считаю.

Алиса почувствовала, как сердце забилось быстрее.

— Вы уже общаетесь в чате? — переспросила она, и голос прозвучал выше, чем она планировала. — Ну, то есть… это здорово. Вы быстро нашли общий язык.

Миша пожал плечами.

— Она вообще-то интересная. Раньше я не замечал. В классе она всегда была тихой, но когда мы начали обсуждать тему, она много говорила. Про детство, как ходила в лес с бабушкой, про грибы, ягоды… Я даже не знал, что она такая увлечённая.

Алиса слушала, и внутри разрасталось странное чувство. Она представила их разговор: Камила, оживлённая, с горящими глазами, рассказывает про лес. Миша слушает, улыбается.

Это же хорошо. Это именно то, чего она хотела.

Тогда почему внутри так неприятно?

Алиса встряхнула головой.

— Слушай, Миш, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Камила иногда бывает неуверенной. Ей нужно, чтобы её хвалили. Если заметишь, что она делает что-то хорошо, скажи ей. Она просто расцветает от комплиментов.

Миша удивлённо поднял брови.

— Ты её лучшая подруга?

Алиса кивнула.

— С первого класса.

— Тогда ты должна её хорошо знать, — он усмехнулся. — Ты, кстати, тоже иногда говоришь вещи, которые звучат… ну, я не знаю. Как будто пытаешься её продать.

Алиса застыла.

— Что?

Миша пожал плечами.

— Ты как будто очень хочешь, чтобы мы подружились. Или даже больше. Ты постоянно говоришь о ней, смотришь на нас, когда мы разговариваем… — он замолчал, глядя на неё внимательно. — Ты что, за неё переживаешь? Она сказала, что ей кто-то нравится?

Алиса почувствовала, как кровь приливает к щекам.

— Нет! — слишком громко сказала она. — Я просто забочусь о ней. Мы друзья. Это нормально. Ты же тоже переживаешь за своих друзей?

Миша улыбнулся.

— Конечно. — он легко коснулся её плеча. — Не нервничай так. Всё будет хорошо. Мы с Камилой поработаем над проектом, я не обижу её. Обещаю.

Алиса выдохнула и встала с подоконника. Она пошла к своему классу, чувствуя на себе взгляд Миши.

Первый этап был завершён. Миша и Камила начали общаться. Теперь нужно было укрепить их связь. Помочь им увидеть друг в друге не просто напарников, а что-то большее.

Почему-то её план казался одновременно правильным и неправильным. Может быть, она просто волновалась за Камилу.

В класс вошла Камила и сразу подошла к Алисе, улыбаясь.

— Доброе утро, — сказала она, садясь на своё место. — Ты сегодня рано. Случилось что-то?

Алиса покачала головой.

— Просто не могла уснуть, — соврала она. — Много думала.

— О чём? — Камила наклонила голову, и солнечный свет упал на её лицо.

— О школе, — ответила она. — Ничего интересного.

Камила улыбнулась и отвернулась, а Алиса сжала телефон в руке так сильно, что пальцы заболели.

К концу дня Алиса чувствовала себя опустошённой. Уроки тянулись бесконечно, она не могла сосредоточиться — все мысли были заняты Камилой и Мишей. Она наблюдала за ними на каждой перемене, отмечая каждый разговор, каждую улыбку, каждый взгляд.

На обеде они снова сидели вместе. Говорили о чём-то, смеялись.

Камила была счастлива. Или нет? Алиса не могла понять.

В конце дня она пошла к шкафчику за рюкзаком. Камила уже ждала её, стоя с телефоном в руках и странным выражением лица.

— Лис, — сказала она, когда Алиса подошла. — Можно тебя кое о чём спросить?

Алиса кивнула, открывая шкафчик.

— Конечно.

Камила помедлила, потом сказала, глядя прямо в глаза:

— Это ведь ты сказала Мише, чтобы он пригласил меня на проект?

Алиса замерла. Она знала, что рано или поздно этот вопрос всплывёт, но не думала, что так быстро.

— С чего ты взяла? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Камила вздохнула и провела рукой по волосам.

— Он сказал нечаянно. Упомянул, что «Алиса говорила, что у тебя проблемы с ботаникой». Зачем ты это делаешь?

Алиса захлопнула шкафчик и повернулась к ней. Внутри нарастала паника, но она не могла позволить себе запаниковать.

— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, — сказала она искренне. — Ты краснеешь, когда он проходит мимо. Ты смущаешься. Я видела. Это значит, что он тебе нравится. А я, как лучшая подруга, хочу помочь тебе быть с тем, кто тебе нравится.

Камила смотрела на неё несколько секунд.

— Алиса, — тихо сказала она, — я не краснею, когда вижу Мишу. Я краснею, когда ты на меня так смотришь.

Она произнесла это почти шёпотом, и Алиса не была уверена, что расслышала правильно.

— Что? — переспросила она, наклоняясь ближе.

— Ничего, — Камила взяла рюкзак. — Пойдём домой. Я устала.

Она развернулась и пошла к выходу, а Алиса стояла и смотрела ей вслед, чувствуя, что пропустила что-то важное.

Она потрясла головой и побежала догонять подругу.

Они шли домой по привычному маршруту — мимо парка, мимо кофейни, где иногда покупали кофе, мимо старого дуба, на котором когда-то вырезали свои инициалы.

Алиса хотела что-то сказать, но не могла подобрать слов. Она чувствовала, что сделала что-то не так, но не понимала, что именно. План был идеальным. Камила и Миша должны быть вместе.

Тогда почему Камила смотрела на неё так, будто её предали?

Когда они дошли до дома Камилы, та остановилась у подъезда и повернулась к Алисе.

— Ты действительно думаешь, что Миша мне нравится? — спросила она.

Алиса кивнула.

Камила долго смотрела на неё, и в этом взгляде было столько всего, что Алиса почувствовала себя маленькой и глупой. Камила открыла рот, будто собиралась что-то сказать, но потом закрыла его и покачала головой.

— Ладно, — сказала она. — Иди домой, Лис. Завтра увидимся.

Она исчезла за дверью подъезда, оставив Алису стоять на тротуаре, сжимая лямки рюкзака.

Дома она бросила рюкзак на пол и села на кровать, глядя в стену.

Она не понимала, что произошло. Почему Камила выглядела расстроенной, хотя всё шло по плану? Алиса помогла ей начать общение с Мишей. Помогла сделать первый шаг. Это должно было сделать её счастливой.

Но Камила не была счастлива.

Она была грустной. И Алиса не знала, что сделать, чтобы это исправить.

Она легла на кровать и уставилась в потолок, чувствуя, как в груди разрастается странная пустота. Она надеялась, что завтра всё станет яснее.

Камила пришла в школу с тёмными кругами под глазами. Она улыбнулась Алисе, но улыбка была натянутой, и Алиса поняла, что подруга почти не спала.

— Что случилось? — спросила Алиса, когда они шли к первому уроку. — Ты выглядишь уставшей.

— Ничего, — ответила Камила, отводя взгляд. — Просто плохо спала.

Алиса хотела спросить о чём, но не стала. Она видела, что Камила не хочет говорить.

— Слушай, — сказала она, когда они зашли в класс. — Может, вы с Мишей встретитесь в выходные? Поработать над проектом. В библиотеке. Там тихо и никого нет.

Камила бросила на неё быстрый взгляд.

— А ты придёшь?

Алиса растерялась.

— Я? Зачем? Это же ваш проект.

— Ты можешь помочь, — сказала Камила с настойчивостью. — Ты хорошо рисуешь. Мне нужны иллюстрации. Миша не умеет. Ты будешь полезна.

Алиса хотела возразить, но не стала. Если она будет рядом, она сможет направлять их разговоры, подталкивать друг к другу.

— Хорошо, — согласилась она. — Я приду. Если вы не против.

Камила улыбнулась — на этот раз искренне, и Алиса почувствовала, как внутри теплеет.

— Я не против, — сказала Камила.

Алиса стояла у своего шкафчика, делая вид, что ищет учебник по алгебре, который на самом деле лежал на самом верху, и она прекрасно знала, где он находится. Просто ей нужно было оправдание, чтобы задержаться.

Камила стояла в трёх метрах от неё — у своего шкафчика, который находился в этом же ряду.

Она поправляла прядку выпавшую из пучка. Это было привычное движение. Она делала это всегда, когда нервничала. Или когда краснела.

А сейчас она краснела.

Алиса замерла, забыв про учебник, про шкафчик, про то, что она вообще должна делать вид, что занята чем-то важным.

По коридору, лениво перекидывая рюкзак с одного плеча на другое, шёл Миша Шайдоров. Он был высокий, чуть выше среднего, с вечно растрёпанными тёмными волосами и улыбкой, которая работала на всех девочек в параллели без исключения.

Алиса знала Мишу с пятого класса. Они сидели за одной партой на математике в седьмом, пока учительница не рассадила их. Миша был хорошим парнем: добрым, неглупым, с чувством юмора, которое иногда даже заставляло Алису улыбаться.

Но сейчас Алиса смотрела на него не как на старого знакомого. Она смотрела на него как на проблему. Потому что когда Миша проходил мимо Камилы, происходило то, что Алиса видела уже в третий раз за эту неделю.

Миша прошёл мимо, даже не взглянув в их сторону — он о чём-то говорил с другом, жестикулируя и смеясь, — а Камила выдохнула, прикрыла глаза на секунду и повернулась обратно к своему шкафчику, пальцами всё ещё теребя прядь волос.

Алиса захлопнула дверцу своего шкафчика, даже не достав учебник.

— Камила!

Голос прозвучал громче, чем она планировала. Несколько человек в коридоре обернулись. Камила тоже повернулась, и на её лице промелькнуло удивление.

Алиса пересекла разделявшие их три метра за две секунды. Она обхватила подругу за плечи, притягивая к себе. Камила пахла мятой и чем-то сладким — её шампунь или духи, Алиса так и не запомнила название, но этот запах преследовал её повсюду, оседал на её собственной одежде после того, как они проводили вечера вместе.

— Не переживай, — с радостью озвучила Лью. — Я всё решу.

Она отстранилась, чтобы увидеть реакцию.

Камила моргала. Раз. Два. Три. Её глаза — большие, карие с золотистыми крапинками, которые становились видны только при ярком свете — смотрели на Алису с абсолютным непониманием.

— Что? — переспросила Камила. — Что ты решишь, Лис? Ты о чём?

Алиса улыбнулась.

— Увидишь, — сказала она, отпуская плечи Камилы и делая шаг назад.

Камила нахмурилась.

— Ты меня пугаешь, — сказала Камила, но в голосе не было страха. Только лёгкое раздражение и любопытство. — Ты всегда так говоришь, когда задумываешь что-то идиотское.

Алиса фыркнула и толкнула Камилу плечом.

— Я никогда не задумываю идиотское.

Алиса улыбнулась шире и пошла в сторону класса, размышляя о том, что только что поняла.

Это было не просто наблюдение. Это было открытие. Нечто, что требовало действий.

Она села за свою парту — вторую, на первом ряду. Камила сидела через одну парту слева. Они специально выбирали места так, чтобы видеть друг друга.

Пока учительница литературы — высокая женщина с вечно недовольным лицом — что-то рассказывала о программе на этот год Алиса не слушала.

Она посмотрела на Камилу. Камила сидела, облокотившись на руку, и смотрела в свою тетрадь. Профиль был идеальным — чёткая линия челюсти, длинные ресницы. Она выглядела так, будто её нарисовали.

Алиса перевела взгляд на Мишу — он сидел в другом конце класса, что-то писал в тетради, иногда поглядывая на учительницу с таким видом, будто его мысли были где-то очень далеко.

Они идеальная пара, — подумала Алиса. И почему-то от этой мысли у неё защипало в груди. Она отмахнулась от ощущения, списав его на волнение от предстоящего учебного года.

Камила была её лучшей подругой, самым близким человеком на свете. Она видела, как Камила менялась за последние несколько недель — как чаще улыбалась телефону, как рассеянно смотрела в одну точку, как краснела, когда кто-то упоминал Мишу.

Алиса представила, как Камила и Миша стоят вместе у шкафчика — уже не краснея, а улыбаясь друг другу. Как Миша дарит ей шоколадку. Как они держатся за руки на переменах, и Камила перестаёт быть такой напряжённой, какой она становилась в последнее время.

И почему-то эта картинка, вроде бы прекрасная, оставляла во рту привкус горечи.

Алиса нахмурилась. Она просто переживает за Камилу. Это нормально.

Урок литературы тянулся бесконечно. Алиса пыталась слушать, но её мысли возвращались к плану. Как свести их вместе? Нужно было что-то естественное, что-то, что не выглядело бы как подстроенное.

———

Звонок прозвенел как гром среди ясного неба. Алиса подскочила, схватила рюкзак и рванула к выходу. Она поймала Мишу в коридоре, когда он выходил из класса. Он о чём-то болтал с другом, и Алиса подошла с самой невинной улыбкой, на которую была способна.

— Шайдоров!

Миша обернулся, и его брови поползли вверх.

— Лью? — он улыбнулся. — Что-то случилось?

— Скажи, ты уже определился с проектом по биологии?

Миша закатил глаза.

— Боже, только не это. Я вообще забыл о нём. Мы должны были выбрать тему ещё на прошлой неделе, но я... — он почесал затылок, делая виноватое лицо. — Я забыл.

Идеально. Просто идеально.

— Слушай, — Алиса сделала шаг ближе, понижая голос до заговорщического шёпота. — Камила тоже не выбрала тему. Мы сегодня с ней говорили, она сказала, что хочет что-то связанное с растениями, но не знает, с чего начать. Может быть, вы могли бы сделать проект вместе? Ты же вроде что-то смыслишь в биологии.

Миша удивлённо моргнул.

— Камила? — переспросил он, и в его голосе появилось что-то, что Алиса не смогла идентифицировать. — Ну, я... я не знаю. Мы почти не общались. Она вообще со мной говорит только когда нужно что-то передать, и то смотрит куда-то в сторону.

— Она просто стеснительная, — сказала Алиса. — Но если ты её позовёшь, она согласится. У неё же проблемы с ботаникой, а ты, вроде, разбираешься?

Миша с сомнением посмотрел на Алису. Она видела, что он колеблется. Он думал о том, стоит ли соглашаться. И Алиса знала, что он скажет «да». Потому что Миша был добрым, а ещё потому что Камила была красивой, и глупо было бы упускать такой шанс.

— Ладно, — кивнул он. — Я попробую. Если она согласится, конечно. Я могу подойти к ней на перемене.

Алиса широко улыбнулась.

— Отлично! — она хлопнула его по плечу, чувствуя, как внутри разливается чувство выполненного долга. — Тогда договорились.

Она развернулась и пошла обратно к своему классу, но потом остановилась на полпути, повернулась и добавила:

— И, Миш! — он поднял голову, ожидая продолжения. — Не говори ей, что это я предложила. Хорошо? Она подумает, что я лезу не в своё дело. Скажи, что сам заметил, что у вас одинаковые интересы.

Миша усмехнулся.

— Ладно, Лью. Спасибо за идею.

— Не за что, — ответила Алиса и ушла, чувствуя себя гениальным стратегом.

Это было только начало. План работал. Миша согласился, Камила будет рада. Всё шло идеально.

Следующая перемена была через два урока. Алиса сидела на подоконнике в коридоре, делая вид, что читает книгу по физике, которую она вообще-то ненавидела. Но она не читала. Она наблюдала.

Миша шёл по коридору прямо к Камиле, которая стояла у своего шкафчика. Она разговаривала с одноклассницей, но когда увидела Мишу, замолчала на полуслове.

Алиса затаила дыхание.

Миша подошёл. Он что-то сказал. Алиса не могла разобрать слова, но видела, как Камила удивлённо распахнула глаза. Она кивнула. Потом сказала что-то, и Миша улыбнулся.

Шайдоров ушёл, оставив Камилу у шкафчика. Она стояла неподвижно, глядя ему вслед, и на её лице было странное выражение — не то удивлённое, не то растерянное. Алиса подошла к ней сзади, положила руки на плечи и весело сказала:

— Я же говорила — всё будет хорошо!!

Камила вздрогнула так сильно, что чуть не уронила учебник.

— Алиса! — она развернулась, и на её лице промелькнула целая гамма эмоций — удивление, раздражение, лёгкий страх, — но потом всё это схлынуло, и она просто выдохнула. — Ты напугала меня до смерти.

— Ну, что? Он предложил сделать проект вместе?

Камила нахмурилась.

— Откуда ты знаешь?

Алиса сделала невинное лицо.

— Я видела его, когда он к тебе шёл. Угадала? — она подмигнула. — Так что он сказал?

Камила отвела взгляд.

— Он сказал, что ищет напарника по биологии, — произнесла она, и в голосе было что-то странное, почти растерянное. — Сказал, что думал обо мне, потому что я, вроде, хорошо рисую, а в проекте нужна была иллюстрация. — она замолчала и посмотрела на Алису. — Я согласилась.

— Это же замечательно! — воскликнула она, обнимая Камилу за плечи. — Вы будете вместе работать, общаться, узнавать друг друга... Это отличный шанс!

Камила высвободилась из её объятий и посмотрела на неё внимательно.

— Алиса, — медленно сказала она. — Это ведь ты придумала? Ты подошла к нему? Ты сказала ему обо мне?

Сердце Алисы пропустило удар.

— Что? Нет! — она сделала шаг назад, поднимая руки в защитном жесте. — С чего ты взяла? Я вообще с ним не разговаривала. Я случайно проходила мимо, когда он к тебе шёл. Мы не общались.

Камила прищурилась.

— Ты очень подозрительно защищаешься.

— Я не защищаюсь, — Алиса вскинула подбородок. — Я просто говорю правду. Я вообще не понимаю, о чём ты. Если он к тебе подошёл, это его инициатива. Может быть, ты ему нравишься, и он искал повод, чтобы начать общаться?

Камила покраснела снова — ярко, от корней волос до шеи. Она отвернулась и начала копаться в шкафчике.

— Не говори глупостей, — буркнула Камила. — Ему просто нужен напарник. Я подходящая кандидатура, вот и всё.

Алиса улыбнулась.

— Конечно. Если ты так думаешь.

Камила сидела сзади, пристёгнутая в детском кресле, и рисовала в планшете. Она не смотрела на дорогу. Она слышала только резкий, пронзительный визг шин, который врезался в тишину. Потом был удар. Будто мир схлопнулся в точку. Её маленькое тело дернуло вперёд, но ремень удержал. Стекло брызнуло осколками. А потом наступила тишина.

Она не помнила боли. Только запах. Запах бензина, смешанного с гарью и металлом. Странный, неестественный запах, который забивался в ноздри и не выветривался. Она слышала, как кто-то кричит. Сначала она думала, что это мама, но голос был чужим, мужским. Это был водитель встречной фуры. Он вытащил её из искореженного кресла, отстегнув ремень дрожащими пальцами. Она не плакала. Она смотрела на переднее сиденье. Сквозь пелену осевшей пыли она видела мамины волосы, разметавшиеся по подушке безопасности, и папину руку, которая всё ещё лежала на ручке переключения передач. Они не двигались.

Потом была больница. Врачи говорили тихо, с жалостью в голосе. Сотрудники органов опеки приходили, что-то записывали в папки, смотрели на неё как на вещь, которую нужно куда-то пристроить. Родственников не было. Ни тётушек, ни дядюшек, ни бабушек с дедушками. Они умерли раньше, или их не существовало вовсе. Камила была одна.

Похороны были серыми. Дождь смешивался со слезами тётушек, которых Камила видела впервые. Они гладили её по голове и вздыхали. А потом пришла женщина из опеки в строгом костюме и сказала, что родственников, готовых взять ребёнка, нет. Есть только один выход — приют «Grave».

Название приюта не было метафорой. Оно было выбито на кованой табличке у входа, буквы которой напоминали надгробные письмена. Внутри царил полумрак; высокие окна были затянуты плотной сеткой, и солнечный свет просачивался внутрь лишь тонкими, бледными полосами. Стены, выкрашенные в грязно-зелёный цвет, казалось, впитывали в себя все звуки. Кровати стояли в два яруса, железные каркасы которых покрывала ржавчина. Матрасы были жёсткими и пахли сыростью. Камиле досталось место в углу, у самой батареи, которая зимой обжигала кожу, но летом была просто холодным куском металла.

Первые годы слиплись в один долгий, тяжёлый сон.

Здесь не было детства в привычном понимании. Учителя — или, как они называли их между собой, «смотрители» — редко повышали голос. Они действовали иначе. Они действовали тишиной и безразличием. Мужчина по фамилии Леваев, высокий и сутулый, с вечно опущенными плечами, имел привычку заставать детей врасплох. Он подкрадывался бесшумно и, если видел, что ребёнок не убирает игрушку или плохо заправляет постель, молча забирал эту вещь и уносил в подсобку. Забирал навсегда. Камила видела, как девочка лет восьми плакала три дня, потому что Леваев унёс её единственный рисунок, который она бережно прятала под подушкой.

Женщина, воспитательница Нина Лилова, была другим полюсом жестокости. Она любила порядок. Идеальный, стерильный порядок. Если кто-то из детей случайно проливал воду на пол, Нина Лилова заставляла их мыть весь коридор на коленях, одной тряпкой, без ведра, пока вода не начинала пахнуть мылом. Она никогда не била, но у неё был взгляд, который лишал ребёнка дара речи. В столовой всегда стояла тишина. Никто не смел стучать ложкой, громко жевать или просить добавки. Еду давали по расписанию: серую кашу, жидкий суп с плавающими кусками жира и кисель, похожий на клей.

Камила старалась не попадаться на глаза смотрителям. Она помнила родителей, помнила их голоса, и этот образ тёплого дома она хранила внутри себя.

Камиле определили соседку по комнате — Алису Лью.

Алиса не знала своих родителей. Её подбросили в приют прямо в коробке из-под обуви, и этот факт сделал её озлобленной ещё в младенчестве.

Первые пару лет они просто игнорировали друг друга, деля небольшую комнату на двоих, где их кровати стояли по разные стороны узкого прохода.

Причиной стала книга.

Камила нашла на чердаке приюта старый, потрёпанную куклу. Это было сокровище. Камила прятала её под матрасом и играла ночью, пока остальные дети спали.

Алиса узнала об этом. Она вошла в комнату раньше времени, когда Камила сидела на подоконнике с куклой в руках, и луч закатного солнца падал на её лицо.

— Что это? — спросила Алиса, прищурившись.

— Не твоё дело, — спокойно ответила Камила, скрывая куклу за спиной.

Алиса подошла ближе. Её глаза блестели.

— Отдай, — коротко бросила она.

— Нет.

Тогда Алиса не стала драться. Она была умнее. Она дождалась, пока Камила выйдет в уборную, и вытащила куклу из тайника. Она не сломала её, она унесла её в подвал, где стояли старые трубы, и бросила её в лужу технической воды, которая сочилась из проржавевшего крана.

Камила нашла книгу через две недели. Она лежала на бетонном полу, заплесневелая, с растрёпанными волосами.

Камила медленно подняла куклу, прижала её к груди и вышла из подвала. Весь день она молчала. А вечером, когда они остались вдвоём в комнате, она подошла к кровати Алисы.

— Зачем? — спросила она.

Алиса усмехнулась, растянув губы в кривой улыбке:

— Чтобы ты не строила из себя принцессу, Валиева.

Камила сжала кулаки. В груди полыхнула такая ярость, что она чуть не задохнулась. Ей хотелось вцепиться в эту тёмную голову, расцарапать это самодовольное лицо. Но она сдержалась. Она просто наклонилась к самому уху Алисы и прошептала:

— Ты сделала это, потому что завидуешь. Потому что у тебя даже этого нет.

Так пролетело десять лет.

Камиле стало шестнадцать. Из худощавой, тихой девочки она превратилась в высокую, гибкую девушку со светлыми, глубокими глазами. Она держалась особняком. У неё была репутация «недотроги». Она ни с кем не дружила, не участвовала в общих играх (которые в «Grave» были редки и больше походили на военные учения).

Однако в приюте «Grave» существовал один особенный день.

День, когда приезжали родители.

Это было странное время. В остальные дни учителя были апатичны или злы, но в эти субботы они преображались. Воспитатели надевали чистые костюмы и улыбались. Стены коридоров, обычно грязные, наспех драили до блеска. И главное — детей наряжали. Тех, кто ходил в старых, застиранных костюмах, вдруг облачали в новые платья и рубашки, которые выдавались из специального шкафа.

У Камилы было синее платье с белым воротничком. Оно было ей мало, и воротник врезался в шею, но она терпела. Алисе доставалось розовое платье, которое подчеркивало её светлую кожу и делало похожей на фарфоровую куклу.

В этот день они должны были быть идеальными. Они должны были стоять ровно в ряду в актовом зале, глядя на потенциальных усыновителей с самыми кроткими, невинными лицами. Любая ссора, любой косой взгляд строго карались.

Смотрители ходили между рядами, поправляя воротнички и шепча: «Улыбайтесь, идиоты, или вы останетесь здесь до восемнадцати».

И они улыбались.

Камила смотрела на входящих взрослых — дорогие духи, наглаженные брюки, тревожные глаза. Кто-то смотрел на послушание, кто-то — на здоровье, а кто-то искал черты лица, напоминающие им о потерянном.

Вдруг одна из пар всё же подошла к главному директору приюта — миссис Бритт.

— Что насчёт тех девочек? — произнесла женщина, указывая пальцем на Камилу и Алису.

Миссис Бритт обернулась, проследила за жестом и натянуто улыбнулась, обнажив зубы.

— О, это наши звёздочки, — пропела она, положив руку на плечо сначала Камиле, потом Алисе. — Старшие, ответственные, почти сёстры. Правда, девочки?

Камила и Алиса одновременно повернули головы друг к другу. На мгновение в их взглядах мелькнула та самая ненависть, которую они так тщательно прятали. Но ровно на мгновение. А затем они улыбнулись — одинаково сладко, взявшись за руки по команде директора.

— Да, миссис Бритт, — сказали они хором.

Супруги переглянулись. Мужчина наклонился к жене и что-то шепнул ей на ухо. Та кивнула и снова посмотрела на девочек с любопытством.

— Мы бы хотели поговорить с ними, — сказала она. — Отдельно. Если можно.

Камила почувствовала, как рука Алисы сжала её ладонь чуть сильнее.

Она встала, когда за окном начало светлеть. Умылась ледяной водой. Посмотрела в зеркало. На неё смотрело чужое лицо — бледное, с тёмными кругами, с глазами, в которых не было света. Только усталость.

На пальцах всё ещё белели пластыри. Она перемотала их свежими, аккуратно, как делала это сотни раз перед тренировками.

В раздевалке она появилась за десять минут до начала. И сразу поняла — тишина. Не та рабочая, деловая тишина, когда девушки сосредоточены на своих пуантах. Другая.

Она прошла к своему шкафчику, и звук её шагов гулко разносился в неестественной тишине. Все взгляды были прикованы к ней. Она чувствовала их — на спине, на затылке, на руках. Ей казалось, что её кожу прожигают эти взгляды, оставляя невидимые ожоги.

— …а я говорю, она выживает за счёт связей, — донеслось откуда-то сбоку. Голос был приглушённым, но нарочито громким, чтобы она слышала.

— Ну да, пока есть кому за неё вступаться. А теперь говорят, её подружку депортировали. Связи кончились.

— А что, все слышали про ту историю? — прошептала другая, и её шёпот был похож на шипение. — Якобы она пыталась покончить с собой. Прямо перед выступлением. Представляешь, какой позор?

Камила замерла, развязывая шнурки своих балеток. Её руки дрогнули, но она заставила себя продолжить. Пальцы слушались плохо, будто были чужими.

— Это просто истеричка, — донёсся ещё один голос, уверенный, почти насмешливый. — Истеричка, которая возомнила себя примой. А теперь её подружку выгнали, её богатенькая девочка улетела в Азию, и она осталась одна. Без поддержки. Посмотрим, сколько она протянет.

Кто-то засмеялся. Смех оборвался, как только Камила медленно повернула голову в ту сторону, откуда он донёсся. Две девушки у дальней скамейки быстро отвели глаза, делая вид, что поправляют ленты на пуантах. На их лицах застыла наигранная невинность. Но одна из них — та самая, с ледяными глазами и тонкими губами — чуть заметно улыбнулась. Она смотрела прямо на Камилу, не отводя взгляда.

Камила сжала зубы так сильно, что заныли челюсти. Она хотела подойти. Хотела схватить эту девушку за плечи, встряхнуть, закричать: «Что вы знаете? Что вы вообще знаете о том, что я чувствую?» Но ноги не слушались. Она просто стояла, сжимая в руках балетки, и смотрела в ответ. В её глазах не было гнева.

— А ты слышала про ту историю с лезвиями? — шёпотом спросила третья, наклоняясь к своей соседке. — Говорят, она сама себе это сделала. Чтобы привлечь внимание.

— Да ладно? — удивилась та. — Серьёзно?

— Абсолютно. Истеричка и есть. Жалеет себя. Думает, если порежется, все бросятся её спасать.

Камила медленно перевела взгляд на свои пальцы, обмотанные пластырем. Внезапно ей стало смешно. Она сама себе это сделала. Чтобы привлечь внимание. Да, конечно. Именно так. Она проснулась в три часа ночи, аккуратно приклеила лезвие в собственную сумку, а потом устроила спектакль.

Она развернулась и пошла к двери. Не в зал. Не на тренировку. Просто — к выходу. Кто-то из девушек проводил её взглядом, кто-то шепнул «сбежала», кто-то снова засмеялся.

Она не остановилась. Дверь раздевалки захлопнулась за ней с глухим, окончательным звуком. Она прошла через пустой коридор, мимо кабинетов, мимо комнаты отдыха, где сидели педагоги и пили кофе.

Она вышла на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, и она на мгновение зажмурилась. Камила села за руль. Ключ повернулся с трудом. Двигатель чихнул, кашлянул и завёлся, дрожа, как старая больная собака. Она выжала сцепление, и машина медленно тронулась с места. Куда? Она не знала. Просто — вперёд. Подальше от этого места, от этих стен, от этих голосов, от этих взглядов, которые прожигали её насквозь.

Она ехала по утренним улицам всё ещё сонного, не проснувшегося Парижа. Стеклянные витрины кафе, закрытых до десяти, пустые остановки, редкие прохожие с бумажными стаканчиками в руках. Светофоры горели жёлтым, и Камила проезжала их на мигающий зелёный, не глядя по сторонам.

Пальцы лежали на руле слишком легко, без напряжения. Обычно она сжимала его сильно, до побелевших костяшек, когда нервничала. Сейчас — просто держала. Ей было всё равно.

Она не знала, как очутилась на набережной. Въехала на узкую дорогу, которая вела к их причалу. Тому самому, где они сидели с Алисой, глядя на серую воду. Где они говорили о конце света. Где она шутила, что единственный выход — сквозь стену, в пропасть.

Она нажала на тормоз, чтобы остановиться у знакомой ржавой тумбы. Нажала — и ничего не произошло. Педаль провалилась в пол, как в пустоту. Как будто там, внутри, кто-то перерезал все тросы. Все соединения. Оставив только пустой ход и мёртвую, давящую тишину.

Камила нажала сильнее. Ногой, всем телом, до дрожи в мышцах. Но педаль болталась, не встречая сопротивления.

— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет.

Она дёрнула ручник. Рывком, резко, до хруста в пальцах. Рычаг поднялся, но колёса не заблокировались. Задние тормоза тоже молчали.

Машина продолжала катиться вперёд. К краю набережной, где бетонный бордюр обрывался в воду. Камила смотрела на приближающийся край, на серую, холодную воду, на низкое свинцовое небо, отражающееся в ней.

Внутри неё что-то щёлкнуло. Сорвалось.

Потому что она поняла. Не случайно. Кто-то знал, что она будет здесь сегодня. Кто-то перерезал тормозные шланги вчера вечером. Пока она прощалась с Алёной в аэропорту. Пока она плакала в пустой комнате. Пока Алиса сидела в своём шанхайском номере и не знала, что её голос — единственное, что держало Камилу на плаву.

Смертельная ловушка. И — идеально исполненная. Без свидетелей. Без следов. Просто балерина, которая потеряла управление и упала в реку. Истеричка, которая не справилась.

Камила смотрела на приближающуюся воду.

Она могла бы вывернуть руль. Зацепиться за бетонный столб. Выскочить из машины на ходу. Тело само знало, как действовать в опасности — мышцы напряглись, готовые к прыжку. Но она не сделала ничего. Застыла. Руки на руле, взгляд вперёд.

Почему? Вопрос повис в воздухе.

Потому что она устала. Потому что больше не хотела слышать их шёпот каждое утро. Потому что больше не могла смотреть в пустую кровать Алёны. Потому что не могла жить на расстоянии, где каждый звонок — последнее напоминание о том, как она одинока.

— Прости, Алис, — прошептала она в пустоту салона. — Я не смогла.

Машина медленно перевалила через бетонный бордюр. Мгновение, когда колёса оторвались от земли. Затем — удар воды. Тяжёлый, глухой, как рухнувшая стена. Вода хлынула внутрь, мутная, ледяная, заливая салон, заливая ноги, грудь, лицо.

Водительское стекло разбилось о каменную стену набережной. Камила дёрнулась, попыталась закричать — но крик захлебнулся, превратился в клокочущий, страшный звук. Она билась в ремне, который не хотел расстёгиваться. Сначала отчаянно, потом — всё слабее. С каждой секундой наступал холод, проникая в каждую клетку.

Она думала о матери. О том, что та так и не узнает, как ей было больно. О хореографе, который однажды сказал ей «недостаточно». О девушке с ледяными глазами, которая улыбалась в раздевалке, зная, что тормоза уже перерезаны.

И — об Алисе. О её голосе, который говорил: «Ты не одна. Я с тобой». О её волосах. О её глазах.

Она перестала бороться. Тело обмякло, голова упала вперёд, ударившись о руль. Вода сомкнулась над ней, скрывая последний свет.

Через семь часов, когда в Шанхае наступил вечер, Алиса сидела в номере и смотрела в телефон. Экран был тёмным. Ни одного сообщения с утра. Она отправила «Доброе утро» в шесть утра по парижскому времени. Три сообщения без ответа. Пять звонков — абонент недоступен.

Она написала Илье. Тот перезвонил через час.

— Я был в опере, — сказал он. — Она не вышла на тренировку. Там… разговоры ходят, но никто не знает, где она.

Сердце Алисы пропустило удар.

— Найди её. Пожалуйста. Она обещала бы сообщить, я верю в неё. Что-то случилось. Я знаю, что случилось.

— Я позвоню в полицию, если до завтра она не объявится, — сказал он, не зная, что именно увидит через пару минут. Ей нужно было, чтобы все, кто её окружал, знали правду. Правду о том, что последняя нить оборвалась.

Алиса повесила трубку и ещё раз набрала её номер. Тишина. Только длинные гудки, уходящие в никуда. Она прижала телефон к груди и закрыла глаза.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, ответь. Ты обещала. Ты сказала, что позвонишь, если станет очень плохо.

Но в ответ — только тишина.

Она не знала, что в этот момент в Париже уже работали водолазы. Что машину доставали из Сены. Что тело — бледное, неподвижное, безжизненное — уже лежало на бетонной набережной, укрытое чёрным полиэтиленом. Что на пальцах всё ещё белели пластыри.

И что Теодор Тьюксберг, находившийся в том же Шанхае, в соседнем номере, спокойно листал журнал, не зная, что его тень только что выиграла финальный бой.

Через месяц Алиса вернётся в Париж. Через пять лет она всё-таки выйдет замуж за этого чёртова Теодора, но в её сердце навсегда останется голубоглазая балерина.

Та вошла, встряхнула волосами. Увидев Алису, слабо улыбнулась и направилась к столику. На пальцах, которыми она придерживала сумку, мелькнул новый белый пластырь.

— Привет, — Камила опустилась на стул напротив, скинув куртку на спинку. — Что за срочный вызов? Тренировку сорвала.

— Прости. Мне нужно было тебя увидеть. — Голос Алисы звучал ровно. — Заказать что-нибудь?

— Эспрессо. Двойной. Я не надолго, — Камила посмотрела на неё, и в её взгляде появилась лёгкая тревога. — Что-то случилось?

— Да. Но не так, как ты думаешь.

Алиса дождалась, когда официант принесёт её маленькую чашку, и она сделает первый глоток, будто собираясь с силами.

— Меня не будет месяц, Камила.

Та замерла с чашкой у губ. Потом медленно поставила её на блюдце.

— Что?

— Семейная поездка. Деловая. В Азии. Послезавтра утром вылет. — Алиса говорила быстро, выкладывая факты, как отчитываясь.

— Месяц? — Камила повторила, как будто не понимая значения слова.

— Да. Шанхай, Сингапур, Токио. Отец настаивает. Это… не обсуждаемо.

Камила молчала секунд десять, глядя в её чай, а не на неё.

— Ясно, — наконец сказала она, и её голос был плоским, пустым. — Значит, так. Твой приговор.

— Это не приговор! — Алиса понизила голос, наклонившись через стол. — Всего на месяц. Я буду на связи. Каждый день. Я…

— Ты что, будешь по телефону отгонять от меня тех, кто совал лезвия в мою сумку? — Камила спросила тихо, без упрёка, и от этого было ещё больнее. Она показала заклеенные пальцы. — Это было сегодня утром. В раздевалке. Пока ты, наверное, разговаривала с отцом о будущем семьи.

Алиса побледнела.

— Боже… Камила… Я…

— Не надо, — отрезала Камила. — Не надо извинений. Ты ничего не можешь сделать, ты и так это сказала. Теперь просто… подтвердила.

Она сделала ещё глоток кофе.

— Когда точный вылет?

— Сегодня. Через два часа.

— Значит, завтра… последний день. — Она произнесла это как констатацию. — А я думала, у нас есть время. Чтобы что-то придумать.

— У нас есть! Месяц — это не вечность! Я вернусь, и мы…

— И мы что, Алис? — Камила посмотрела на неё, и в её глазах Алиса увидела ту самую усталость, которая пугала её больше всего. — Ты вернёшься, а у Теодора будет целый месяц, чтобы сделать чужими руками так, чтобы меня здесь просто не было. В любом смысле. Ты это понимаешь?

Алиса понимала. Это понимание грызло её изнутри с той самой минуты, как отец озвучил новость.

— Я поговорю с Ильёй. Он будет проверять тебя. Он может…

— Илья — твой друг, а не телохранитель. И он не сможет быть со мной двадцать четыре часа в сутки. Никто не сможет. Кроме тебя, а тебя не будет.

Камила отодвинула чашку.

— Значит, так и есть. Ты уезжаешь. Я остаюсь. Всё очень просто.

— Это не конец, Камила. Это просто… пауза.

— В моей жизни нет места для пауз, Алис.

Камила встала, взяла куртку.

— Подожди. Куда ты?

— На тренировку. У меня ещё есть сегодня. И завтра. А потом… — она пожала плечами. — Потом посмотрим. Ты же сказала, будешь на связи. Буду ждать сообщений. — Она сказала это с такой горькой иронией, что Алисе захотелось сквозь землю провалиться.

— Камила, пожалуйста. Не уходи так.

— А как? — она остановилась, уже надев куртку. — Ты хочешь, чтобы я рыдала здесь? Или кричала? Я слишком устала для этого. Я просто… принимаю к сведению. Ты уезжаешь на месяц. Хорошо. Удачи с переговорами. — Она повернулась к выходу, потом обернулась в последний раз.

И она вышла. Алиса не побежала за ней. Она сидела и смотрела, как её фигура растворяется в потоках людей за стеклянной дверью. Она только что сказала Камиле самое страшное, что могла сказать человеку, вданной ситуации.

Тренировка прошла в тумане. Камила двигалась на автопилоте, её тело выполняло команды, а мысли витали где-то далеко.

Она вернулась в комнату, едва волоча ноги, и замерла на пороге. Посреди комнаты стоял открытый чемодан. Алёна, с лицом, которое Камила никогда у неё не видела — сжатым, без единой улыбки — быстро и методично складывала в него свитера.

— Что… что ты делаешь? — голос Камилы прозвучал хрипло.

Алёна вздрогнула, обернулась. В её глазах мелькнуло что-то вроде вины, но оно тут же сменилось решимостью.

— Собираюсь. Уезжаю.

Два простых слова ударили Камилу с такой силой, что она прислонилась к косяку.

— Куда? Почему? Ты же никуда…

— Проблемы с видом на жительство, — отрезала Алёна, с силой захлопывая одну половинку чемодана. — Пришло официальное уведомление. Отказ в продлении. Нарушение каких-то там пунктов, которые я в жизни не нарушала. У меня тридцать дней, чтобы покинуть страну. Они «рекомендуют» сделать это в течение недели. Чтобы «избежать неприятных процедур».

Камила медленно соскользнула по стене, опускаясь на пол.

— Это… это он. Теодор. Это его работа.

— Не знаю, чья работа, но результат налицо, — Алёна бросила в чемодан пачку носков. — Мой адвокат разводит руками. Говорит, бороться можно, но это займёт месяцы и кучу денег, которых у меня нет. А находиться здесь нелегально… я не готова.

— Но куда ты? — прошептала Камила, чувствуя, как пол уходит из-под ног в прямом смысле.

— К брату, в Индиану. Он говорит, что там можно как-то устроиться… — голос Алёны вдруг дрогнул. Она отвернулась, резко протирая глаза тыльной стороной ладони.

— Не уезжай, — выдавила из себя Камила. — Поборемся вместе. Я… я что-нибудь придумаю.

— Что, Камила? — Алёна резко обернулась, и на её щеках блестели слёзы. — Ты сама на волоске висишь! У тебя в сумке лезвия находят! Ты сейчас что, будешь искать мне адвоката? У тебя есть на это деньги, время, силы?

Камила молчала. Нет. Не было ни того, ни другого, ни третьего.

— Вот и я о том же, — Алёна выдохнула, смягчившись. — Слушай. У меня есть машина. Старая, но на ходу. Я её здесь оставляю. Ключи, документы — всё на тумбочке. Бери. Это хоть какая-то свобода передвижения. Сможешь хоть куда-то сбежать, если… если припрёт.

— Я не хочу твою машину! Я хочу, чтобы ты осталась! — крикнула Камила, и её собственный голос испугал её.

Алёна подошла, опустилась на корточки перед ней и взяла её за лицо.

— Я тоже этого хочу, больше всего на свете. Но я не могу. Меня просто вышвыривают. Понимаешь? Как мусор. И если я сейчас не уеду сама, меня вывезут под конвоем. А я не хочу, чтобы ты это видела.

Камила зажмурилась, но слёзы просочились сквозь ресницы.

— Когда? — прошептала она.

— Через два часа. Рейс в Чикаго, а оттуда автобус. — Алёна вытерла её щёки большими пальцами. — Меня провожать не нужно. Соберусь и сама уеду на такси. Так лучше.

— Нет! — Камила вцепилась в её запястья. — Я провожу тебя. До самого самолёта. Иначе… иначе я не переживу этого. Будет казаться, что ты просто вышла за хлебом.

Алёна смотрела на неё, и её собственное лицо исказилось от боли.

— Ладно. Хорошо. Проводишь. Но только до контроля. Дальше я сама.

— Договорились, — кивнула Камила, всё ещё не отпуская её руки.

Аэропорт Шарль-де-Голль был огромным и гудящим. Камила шла рядом с Алёной, которая везла свой чемодан, и казалось, что они движутся сквозь густой, шумящий туман. Каждый шаг отдавался в висках.

Они молчали. Все слова, кажется, были сказаны в такси по пути сюда. Обещания писать каждый день, шутки о том, как Алёна будет учить брата готовить круассаны, воспоминания о проваленных экзаменах и смешных случаях в раздевалке. Теперь оставалась только тишина, наполненная грохотом багажных тележек и объявлениями на непонятных языках.

Они подошли к стойке регистрации. Алёна сдала чемодан. Звук, с которым конвейер унёс его в систему, прозвучал для Камилы как приговор.

— Ну, вот и всё, — хрипло сказала Алёна, разглядывая посадочный талон.

— Ещё нет, — прошептала Камила. — Есть паспортный контроль. И долгая дорога к гейту.

Алёна кивнула. Они пошли дальше, к длинным, змеящимся очередям. Теперь они стояли рядом, и Камила ловила себя на мысли, что запоминает каждую деталь лица подруги: выгоревшие русые пряди у висков, глубокие голубые глаза.

— Ты позвонишь, как приземлишься? — спросила Камила, глядя куда-то мимо неё.

— Первым делом. Даже если будет ночь. Разбужу.

— Хорошо.

Очередь двигалась. Они приближались к будкам паспортного контроля.

— Камила, — Алёна вдруг схватила её за руку. Её пальцы были ледяными. — Ты должна мне пообещать.

— Что?

— Что не сломаешься. Что даже если станет совсем невмоготу… ты позвонишь. Неважно, во сколько. В любое время. Мой телефон всегда будет включён.

Камила смотрела на неё, и ком в горле рос с каждой секундой.

— Я… я постараюсь.

— Нет! Обещай! Обещай мне, как клятву. Как самую важную клятву в твоей жизни.

— Я обещаю, — выдавила Камила, и эти слова обожгли ей губы, как ложь. Потому что она не была уверена.

— И… машину береги. Масло менять каждые восемь тысяч. И сцепление там тугое, привыкнешь.

— Буду беречь.

Они подошли к разметке «Только пассажиры». Дальше Камила пройти не могла. Они замерли, лицом к лицу, в самом эпицентре аэропортовой суеты, которая вдруг отдалилась, стала фоновым шумом.

— Ну… мне пора, — сказала Алёна, и её голос превратился в хриплый шёпот.

— Да, — кивнула Камила, и слёзы, которые она сдерживала весь день, наконец хлынули. Не тихо, а потоком. — Прости меня.

— За что? — Алёна тоже плакала, смахивая слёзы тыльной стороной ладони, но они появлялись снова.

— За то, что из-за меня… что ты уезжаешь из-за меня.

— Не смей так думать! — Алёна схватила её за плечи, тряхнула. — Это не из-за тебя. Это из-за них. Ты слышишь? Из-за них!

Камила кивала, рыдая, не в силах вымолвить ни слова. Она вцепилась в Алёну, обвила её руками так крепко, как будто могла физически удержать её здесь, не дать улететь. Алёна ответила ей тем же, прижимаясь щекой к её мокрому от слёз виску.

— Я буду скучать по тебе каждый день, — всхлипывала Алёна ей на ухо.

— А я по тебе..

Они стояли так, не в силах разомкнуть объятия, пока очередь позади них не начала нервно переминаться.

— Ладно, — выдохнула Алёна, первая ослабив хватку. — Правда пора. А то опоздаю на свой рейс.

Она отстранилась, взяла рюкзак и их взгляды встретились — красные, опухшие, полные боли.

— Пиши, как только сядешь в самолёт, — попросила Камила.

— Обязательно. И ты… держись.

Алёна развернулась и пошла к будкам паспортного контроля. Камила стояла, прижав ладонь ко рту, чтобы не закричать. Алёна обернулась на мгновение, и на её лице мелькнула такая боль, что у Камилы остановилось сердце. Потом она скрылась за стеклянной дверью. И всё. Остался только гул аэропорта.

Камила ещё долго стояла неподвижно, глядя на дверь, за которой исчезла последняя опора. В руке она сжимала ключи от старого форда. Единственное, что осталось от человека, который был её семьёй в этом чужом городе. Она развернулась и медленно побрела к выходу, чувствуя, как внутри неё что-то надламывается.

Шанхай встречал Алису небом, затянутым неоновой дымкой, и гулом мегаполиса, просачивающимся сквозь стены отеля. Она стояла у окна на двадцатом этаже, глядя на реку Хуанпу, но видела не сверкающие огни, а лицо Камилы в кафе. Разница во времени была семь часов. В Париже глубокая ночь.

Её телефон завибрировал в руке. Она вздрогнула. На экране было её имя. В три часа ночи по парижскому времени. Она приняла вызов, даже не взглянув на часы.

— Камила? — её голос прозвучал резко, встревоженно. — Ты в порядке?

Сначала в трубке было только прерывистое, тяжёлое дыхание. Потом — сдавленный звук, похожий на всхлип, который она пыталась заглушить.

— Алёна… — выдохнула Камила, и это слово было влажным от слёз. — Алёна улетела.

Алиса замерла, прижав телефон к уху.

— Что? Когда? Почему?

— Сегодня. Вечером. — голос её дрожал, срывался. — Проблемы с видом… с жительством. Она уехала к брату в Индиану.

Алиса закрыла глаза, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Её худшие опасения материализовались с пугающей быстротой.

— Боже мой… Камила, я… я не знаю, что сказать.

— Мне не нужно, чтобы ты что-то говорила, — её голос стал чуть твёрже, но от этого только пронзительнее.

— Ты не одна. Я здесь, я с тобой.

— Где? — в её голосе прозвучала горькая, беспощадная правота. — Где ты, Алис? Ты в Шанхае. В своём пятизвёздочном номере. А я здесь. В своей каморке. И за стеной никто не спит. Никто не скажет «всё будет хорошо». Никто не нальёт чаю, когда мне будет плохо. Никого нет.

— Я вернусь. Через месяц. Я…

— Месяц, Алис! — она крикнула в трубку, и наконец в её голосе прорвалась вся накопленная боль, страх, ярость. — Ты понимаешь, что такое месяц? Это тридцать дней, когда кто-то может подложить мне в сумку не лезвие, а бомбу! Это тридцать ночей, когда я не смогу заснуть, потому что буду бояться собственной тени! Это… это вечность, когда ты понимаешь, что за тебя некому заступиться. Некому даже просто… обнять.

Она разрыдалась. Алиса слушала, стоя посреди роскошного номера, и чувствовала себя самым беспомощным, самым ничтожным существом на планете.

— Слушай меня, — она говорила быстро, отчаянно, пытаясь до неё достучаться. — Я всё улажу. Я найду способ. Я поговорю с отцом, с юристами…

— Перестань! — её крик оборвал её. — Перестань строить воздушные замки! Ты ничего не можешь уладить! Ты даже не можешь быть здесь! Твои разговоры, твои связи — они бессильны против… против этого чувства!

Камила замолчала, её дыхание стало хриплым, неровным.

— Она оставила мне машину. Сказала: «Чтобы было куда сбежать». А куда бежать, Алис? Куда? От себя самой не убежишь.

— Камила, пожалуйста… выпей воды. Сядь, успокойся. Я… я сейчас позвоню Илье, он подъедет к тебе, он…

— Не надо Ильи! — отрезала Камила. — Мне не нужен твой друг из жалости! Мне нужна… — её голос снова сломался. — Мне нужна была ты. И нужна была она. А теперь… теперь у меня есть старая тачка и рецепт на антидепрессанты. Поздравляй меня.

Алиса не находила слов.

— Я не знаю, как пережить эту ночь, — прошептала Камила уже совсем тихо, с обречённостью, от которой у Алисы похолодела спина. — Я сижу на полу и смотрю на её пустую кровать. И мне кажется, я сойду с ума.

— Не говори так. Пожалуйста. Включи свет. Включи телевизор, что угодно, поговори со мной.

— О чём? — она фыркнула сквозь слёзы. — О балете? О том, как завтра на тренировке все будут смотреть на меня с жалостью? О том, как Теодор, наверное, сейчас празднует, что выгнал из моей жизни последнего человека?

Алиса умолкла. Камила была права.

— Я ненавижу себя за это, — тихо сказала Алиса. — За то, что я здесь. За то, что не могу быть там.

— Я тоже ненавижу тебя за это, — так же тихо ответила Камила. — И ненавижу себя за то, что ненавижу тебя. Потому что ты не виновата.

— Я вернусь. Я всё исправлю. Я найду способ вернуть Алёну. Я…

— Замолчи, — голос Камилы внезапно стал грубее. — Просто… помолчи со мной. Просто будь со мной на линии.

Алиса замолчала. Прижала телефон к уху. И слушала. Слушала её неровное, сдавленное дыхание в парижской ночи. Слушала, как она тихо плачет. Она была связана с Камилой только этим цифровым сигналом, и это была самая мучительная и самая важная связь в её жизни. Она не могла её обнять, не могла даже быть рядом. Всё, что она могла — дышать в трубку, разделяя с ней эту бесконечную ночь, в которой Камила осталась совершенно одна.

— Эй, ты ещё там? — голос Камилы стал чуть менее сдавленным.

— Да, я тут.

— Хорошо. А то я уже представила, как ты там, в Шанхае, выпала из окна от скуки. Или тебя дракон съел. Они ж летают там, да?

Алиса тихо фыркнула.

— Дракона пока не видела. Скука… да, есть такое.

Камила тихо фыркнула.

— Представляю. Деловые ужины, светские тётки, Теодор, который висит на твоей руке как репейник.

— Точное описание. Я уже чувствую себя выставочным экспонатом.

— Так и есть. «Наследница Лью, стрессоустойчивая, годна для разведения и подписания бумаг».

— Ой, заткнись, — Алиса сказала это без злобы, с лёгкой улыбкой.

— Сама заткнись. Я тут в депрессии, имею право на сарказм.

— Имеешь, генерал.

Камила вздохнула, и звук стал уже не таким надломленным.

— Машина, которую она оставила… это жесть. Кажется, последний раз её мыли, когда Алёна ещё верила в Деда Мороза.

— Зато своя. Свобода передвижения.

— Куда перемещаться-то? От общежития до оперы и обратно? Могу, конечно, рвануть на ней в Шанхай. Только боюсь, не доползёт.

— Не советую. Лететь быстрее.

— Знаю. Просто… странно. Странно сидеть за рулём её машины. Будто краду чужую жизнь. Хотя какая уж там чужая… своя-то по швам трещит.

Пауза. Алиса слышала, как она шуршит пледом.

— Слушай, а если я вдруг решу на этой ласточке рвануть с обрыва… ты как, обидишься?

— Камила…

— Шучу я, шучу, дурёха. Расслабься. Хотя… — она сделала театральную паузу. — Если б и решила, то выбрала бы что-нибудь поэффектнее. Не Ford Fiesta образца 2005 года.

— Перестань, пожалуйста. Не шути так.

— А как ещё? Плакать? Я уже всё выплакала. Осталось только ржать сквозь слёзы.

— Ладно. Только ржать аккуратнее. Чтобы не разбудила соседей.

— Соседи сами не спят. Девчонка сверху учит итальянский, парень снизу играет на саксофоне. Ад настоящий. Может, и правда в машине ночевать? Зато тихо.

Алиса рассмеялась. Коротко, искренне. И это был лучший звук за весь вечер.

— Слушай, а что там у тебя за окном? Видно что-нибудь красивое?

— Неон. Много неона. И какая-то башня, похожая на открывалку. Всё сверкает, как будто город никогда не спит.

— Звучит утомительно. У меня за окном — грязный кирпич соседнего дома и коты на помойке.

— Согласна. Мне уже снится твой кирпич.

— Не завидуй. За котов ещё и драться нужно. Они там бандами ходят.

Камила снова замолчала, но теперь это была более спокойная тишина.

— Алис?

— Да?

— Спасибо. Что… что не сбросила трубку. Ответила мне.

— Всегда.

— Знаю. И поэтому так бесит.

— Поняла. Буду стараться бесить и дальше.

— Смотри у меня.

Алиса услышала, как она зевает.

— Тебе спать надо.

— Не хочу. Тогда наступит завтра.

— Оно всё равно наступит. Лучше встретить его выспавшейся.

— Ну ты и зануда. Ладно, попробую. А ты?

— У меня тут день только начинается. Совещание через час.

— Удачи. Не облажайся.

— Постараюсь. Спи, генерал. Я на связи.

— Хорошо. Алис?

— Да?

— Если… если вдруг станет очень плохо, я позвоню, окей? Даже если будет середина твоего совещания.

— Обязательно звони. Я выйду.

— Обещаешь?

— Клянусь. Теперь спи.

Алиса слышала, как она ворочается, устраиваясь.

— Спокойной ночи, идиотка из Шанхая.

— Спокойной ночи, идиотка из Парижа.

Камила сбросила вызов. Алиса ещё долго стояла у окна, смотря на сверкающий, бездушный город, и держала в руке тёплый телефон. Их разговор не решил ничего. Алиса знала, что завтра всё будет так же тяжело. Но сегодня Камила уснула не в полной тишине.

— Итак, Камила, как прошла неделя? — спросила Хармон, её голос был мягким.

— Как обычно. Тренировки, боль, усталость. Ничего нового.

— Вы упомянули в прошлый раз о проблемах со сном. Что-то изменилось?

— Нет. Я засыпаю, а потом просыпаюсь через три часа. И всё. Как будто кто-то внутри меня включает будильник.

Хармон что-то записала.

— А мысли? Они те же самые?

— Да. О том, что я недостаточно хороша. Что моё место могут занять в любой момент.

— Это твои мысли? Или чьи-то ещё?

Камила нахмурилась.

— В смысле?

— Иногда мы запоминаем чужие слова и начинаем выдавать их за свои. Критику преподавателей, например. Или мнение конкурентов.

Камила задумалась. Вспомнила лицо хореографа, его ледяное «недостаточно». Вспомнила шёпот в раздевалке.

— Может быть. Но от этого не легче. Они становятся моими, даже если изначально были не моими.

— Это важное наблюдение. Значит, ты позволяешь этим мыслям поселиться в тебе. Стать частью твоего внутреннего ландшафта.

— Ландшафт у меня и так не самый дружелюбный, — усмехнулась Камила без веселья.

— Расскажи о нём. О своём «ландшафте».

— Это… лабиринт. — Слово вырвалось неожиданно даже для неё самой.

— Лабиринт? Из чего он состоит?

— Из коридоров. Правил. Расписаний. Зеркала на стенах, которые показывают только ошибки. И… и минирование на полу.

— Минирование?

— Чтобы не наступить не туда. Не сказать не то. Не посмотреть не так. Одна ошибка — и взрыв.

— А выход из этого лабиринта есть?

Камила долго молчала, глядя в окно.

— Выход? Я не ищу выхода. Я ищу способ в нём жить.

— Но жить в постоянном страхе перед взрывом — это и есть сходить с ума, понемногу, Камила.

Камила сжала подушку.

— У меня нет выбора. Я сама его построила, этот лабиринт. Теперь мне в нём жить.

— Или перестроить. Найти другие коридоры. Выбить несколько зеркал. Ладно. Давай о чуть другом.. Ты говорила о человеке. Об Алисе. Она в этом лабиринте?

— Она… она как окно в стене.

— Но окно — это выход?

— Нет. Это просто окно. Можно посмотреть, подышать… но нельзя вылезти. Потому что снаружи — её мир. А он для меня такой же лабиринт, только позолоченный. И там свои мины.

— Ты боишься, что эти мины взорвут тебя?

— Они уже начали, — тихо сказала Камила, и её голос дрогнул. Она рассказала про интернет, про сплетни.

— И как ты справилась с этим… взрывом?

— Я не справилась. Я отравилась таблетками. Потом меня вылечили. — Она сказала это прямо.

— Я вижу. А сейчас? Как ты оцениваешь тот поступок?

— Как слабость. Генерал не должен паниковать при первом обстреле.

— Ты называешь себя генералом?

— А кто ещё?

Хармон отложила блокнот.

— Камила, твоя метафора войны и лабиринта очень яркая. Но она опасна. На войне все ресурсы конечны. Даже у генерала. Тебе нужны не только приказы, но и отдых. И союзники. Не окна, а двери.

— Двери слишком заметны. Их легко заблокировать.

— Значит, нужно искать скрытые ходы. Или учиться разминированию. — Хармон взяла рецептурный блок. — Твоё текущее состояние — это истощение ресурсов. Физическое и психическое. Мы не можем поменять твой лабиринт за один день. Но мы можем попытаться укрепить тебя, чтобы ты могла в нём жить без таких… «сбоев».

Она выписала рецепт.

— Это лёгкий антидепрессант. Для того, чтобы снизить тревогу, которая мешает тебе спать и заставляет видеть мину в каждой тени. Принимать строго по инструкции.

Камила взяла рецепт.

— А если они помешают тренировкам? Снизят концентрацию?

— Возможно, в первые дни будет период адаптации. Но хроническая паника и недосып снижают концентрацию гораздо сильнее.

Камила сунула рецепт в карман.

— Хорошо. Я подумаю.

— И, Камила? — Хармон посмотрела на неё. — Лабиринты строят не для того, чтобы в них навсегда остаться. Их строят, чтобы пройти. Рано или поздно ты найдёшь не окно, а дверь.

Камила кивнула, встала и вышла из кабинета.

Она вышла на улицу, где её уже ждала Алиса, прислонившись к стене. Увидев её, Алиса выпрямилась, и в её глазах читался немой вопрос. Камила подошла и, не говоря ни слова, обняла её, уткнувшись лицом в плечо. Она была невероятно усталой. Но впервые не совсем одинокой.

Алиса осторожно обняла её в ответ.

— Всё, — просто сказала Камила, её голос был приглушён тканью куртки. — Я не могу больше.

— Что «всё»? — тихо спросила Алиса, гладя её по спине.

— У меня в голове сейчас такой бардак, Алис, я устала.

Алиса не стала спрашивать, как прошёл приём. По её виду и так было всё ясно.

— Поедем домой? Отдохнёшь.

— Не могу. Через час тренировка. Пропускать нельзя.

Алиса сдержала вздох. Этот железный график сводил её с ума.

— Тогда… поедем сразу туда. Я довезу.

— Не хочу в машину. Душно.

Камила отстранилась, посмотрела на неё.

— Нам надо поговорить.

— Давай. Где? — Алиса была готова на всё.

— Пешком. До нашего причала. Успеем? — Камила взглянула на часы.

— Если пойдём сейчас — успеем.

Они двинулись по тихим утренним улицам, ещё не проснувшимся от ночи. Камила шла рядом, плечом к плечу, и Алиса чувствовала её напряжение.

— Сложно было? — не выдержала Алиса, нарушив тишину.

— Да. Но по-другому.

— И… помогло?

— Не знаю. Дали таблетки. — Камила ткнула пальцем в карман, где лежал рецепт. — Сказала, чтобы я не сдалась на ровном месте.

— Умная женщина, — заметила Алиса.

— Да. Страшно умная.

Алиса взяла её руку, Камила не отняла. Её пальцы были холодными. Они шли молча, и каждый их шаг по пустынному тротуару казался частью какого-то тихого ритуала — ожидания перед тяжёлым разговором. Алиса знала, о чём придётся говорить. О Теодоре, об угрозах, о будущем, которого, кажется, нет. И ей было так же страшно, как и Камиле. Но идти нужно было.

Они дошли до причала. Было тихо, только вода плескалась о старые сваи. Камила села на привычное место, спиной к ржавой тумбе. Алиса села рядом.

— Ну? — тихо спросила она. — О чём хочешь поговорить?

— О конце света, — ответила Камила, глядя на серую воду. — Точнее, о нашем личном конце света.

Алиса молчала, давая ей говорить.

— Теодор не отступит, — сказала Камила. — Ты это знаешь. Я это знаю. Он как… болезнь. Его нельзя игнорировать, он только прогрессирует. Сначала сплетни, потом что-то ещё. Пока не добьёт.

— Я не дам ему тебя добить, — голос Алисы прозвучал твёрдо, но в нём слышалось напряжение.

— Как? — Камила повернулась к ней. — Ты что, можешь его исчезновение заказать? Или отправить в монастырь? Нет. Ты можешь только… ссориться с отцом. Или пытаться быть умнее. Но он всегда будет на шаг впереди. Потому что для него это — жизнь. А для тебя я… я всего лишь часть жизни.

Алиса хотела возразить, но слова застряли в горле. Камила была права, ужасно права.

— Значит, мы проиграли? — спросила Алиса, и её голос дрогнул.

— Не знаю, — Камила снова отвернулась к воде. — Понимаешь, я сегодня там, у психолога, говорила про лабиринт.

— Лабиринт страданий?

— Да. Только мой лабиринт — не из страданий. Он из… обязанностей. И правил. И вечных «надо». И я в нём живу. И иногда кажется, что единственный способ из него выйти…

Она замолчала, подбирая слова.

— …это найти секретную дверь? — предположила Алиса.

— Нет, — Камила покачала головой. — Секретных дверей не бывает. Их все давно замуровали. Остаётся только один выход. Прямо вперёд. Сквозь стену.

Она сказала это так просто, будто обсуждала маршрут до метро. Но смысл слов повис в воздухе.

— То есть ты предлагаешь лбом пробивать стену? Это же безумие, Камила.

— А что тогда? — она посмотрела на Алису, и в её глазах была пустота. — Сидеть и ждать, пока она сама рухнет? Или ждать, пока меня в этом лабиринте окончательно не задавят? Иногда, Алис, чтобы перестать бегать по кругу, нужно просто… остановиться. И не делать больше ни шага.

Алиса поняла её. Камила говорила не о побеге. Она говорила о полной остановке. И этот «выход» был для неё логичным завершением пути, по которому её гнали годами.

— Нет, — резко сказала Алиса, хватая её за руку. — Это не выход. Это конец. Ты не можешь так думать.

— А как ещё? — её голос оставался спокойным, она улыбнулась, от этого было ещё страшнее. — Ты видишь другой вариант? Ты можешь гарантировать, что завтра в моих пуантах не будет битого стекла? А послезавтра в моей сумке не найдётся приклеенного лезвия? Ты можешь остановить это?

Алиса не могла. И Камила видела это в её глазах. Видела её бессилие, её гнев, её страх. И её собственная усталость казалась Алисе в этот момент куда страшнее любой истерики.

— Я не знаю, как, — честно призналась Алиса. — Но я найду способ. Дай мне время. Не принимай таких… окончательных решений. Пожалуйста.

Камила долго смотрела на неё, а потом медленно кивнула, как будто делая ей одолжение.

— Ладно. Не буду. — Она встала, отряхиваясь. — Мне пора. На тренировку.

Алиса поднялась следом, чувствуя, как ком страха застревает у неё в груди.

Раздевалка гудела, как всегда, перед дневным классом. Камила, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом, поставила свою спортивную сумку на скамейку. Она всё ещё чувствовала тяжесть разговора на причале.

Она расстегнула основное отделение сумки, чтобы достать запасные ленты. Её пальцы скользнули по знакомому внутреннему кармашку из сетки, куда она всегда клала мелкие вещи: канифоль, пластырь, запасную резинку для волос. И вдруг — острая, жгучая боль.

— Ай! — она инстинктивно дёрнула руку назад.

На указательном и среднем пальцах правой руки были неглубокие, но чёткие порезы. Из них уже сочилась кровь. Она вгляделась в карман. В полумраке раздевалки что-то блеснуло. Она расстегнула карман и вывернула его.

Внутри, к внутреннему шву, был приклеен узкой полоской скотча небольшой фрагмент лезвия от бритвы. Острое, почти незаметное, оно лежало так, чтобы рука, засунутая в карман, обязательно наткнулась на него и порезалась.

Кровь капала на пол. Камила стояла, глядя на блестящую металлическую полоску, и не чувствовала боли. Кто-то здесь, в этой раздевалке, среди этих девушек, растягивающих мышцы и болтающих о пустяках, сделал это.

Она услышала сдавленный смешок где-то сбоку. Не оборачиваясь, она знала, что это одна из них. Та, что всегда смотрела на неё с завистью, смешанной с презрением. Та, что первой подхватила сплетни в соцсетях.

Камила молча вытащила из сумки бумажную салфетку, туго обмотала порезанные пальцы. Затем аккуратно отклеила лезвие, завернула его в другую салфетку и всё же пошла в тренировочный зал.

В это же время Алиса возвращалась в особняк. Мысли о глазах Камилы, полных усталости, не давали ей покоя. Она прошла в холл, намереваясь подняться в свою комнату, но была остановлена голосом отца. Тот выходил из кабинета, держа в руках папку.

— Алиса. Как раз вовремя. Зайди в кабинет. Есть важная новость, касающаяся тебя.

Голос отца звучал не гневно, а деловито. Что бы это ни было, это не было разносом за провалы. Алиса почувствовала лёгкую тревожность. Она кивнула и последовала за отцом.

Артур Лью сел за стол, отложив папку.

— Садись. Ты провела достаточно времени, погружённая в свои… текущие дела. Пора вернуть фокус на стратегические цели. Семейный фонд входит в новый этап расширения. И для демонстрации серьёзности наших намерений, а также для укрепления связей с ключевыми партнёрами в Азии, мы совершаем протяжённую деловую поездку.

Алиса замерла.

— «Мы»?

— Ты, я, и, разумеется, Теодор с отцом. Поездка рассчитана на месяц. Шанхай, Сингапур, Токио. Встречи, переговоры, светские мероприятия. Это не обсуждается. — Отец посмотрел на неё поверх очков. — Это твой долг и твоя возможность. Забронированы билеты на послезавтра. Будь готова.

Месяц. Месяц вдали от неё. В то время как здесь, в Париже, в её сумку кто-то подкладывает лезвия.

— Отец, я… у меня есть обязательства здесь.

— Все твои текущие «обязательства» могут быть переданы или приостановлены. Речь идёт о будущем семьи. Всё остальное — второстепенно. Вопросов нет?

Вопросов был миллион. Но Алиса видела лицо отца. Это был приговор, а не предложение.

— Нет, отец, — глухо ответила она.

— Отлично. Детали тебе передаст секретарь. Можешь идти.

Алиса вышла из кабинета. Дверь закрылась с мягким щелчком, окончательным, как щелчок затвора. У неё был один день. Один день, чтобы попытаться оставить ей какое-то обещание.

Камила разблокировала экран. Уведомления от инстаграма, обычно скромные, сегодня горели алым шквалом. 99+. Странно. Может, кто-то отметил её на массовом фото? С любопытством она открыла приложение.

И мир перевернулся.

Первое, что она увидела — свой собственный профиль. Под последним невинным постом с синнабонами не десяток, а сотни комментариев. Незнакомые ники, смайлики с подмигиваниями, огоньки.

«Ну конечно, как же ещё получить партию Клары, кроме как через постель с дочкой спонсора?»

«Гляньте на её лицо, pure gold digger vibes»

«Таких как она, в каждом театре по десятку. Пока молодые тела, спонсоры ведутся»

«А чё, логично. Зачем пахать, если можно просто отлизать?»

«Настоящие таланты в кордебалете сгнивают, а такие проститутки в примах ходят»

Слова сливались в бесконечный поток. Кто-то выложил в общий паблик, посвящённый балету. Были фото с телефона. Нечёткие, снятые из-за угла, но узнаваемые. Камила и Алиса у служебного входа. Она и Алиса утром, с кофе. Кадр, где Алиса поправляет ей шарф. Каждое фото было подписано подписью: «Секрет успеха Камилы Валиевой раскрыт?», «Новый протеже семьи Лью», «Балет: искусство или торговля?»

Камила сидела, не двигаясь. Пальцы онемели. Она пролистывала, читала, и с каждой новой строчкой внутри что-то ломалось с тихим, ужасным хрустом. В ушах зазвенел высокий, пронзительный свист, заглушающий все звуки реальности. Сердце забилось где-то в горле, вышибая воздух из лёгких. Руки задрожали так, что телефон выскользнул из пальцев и упал на одеяло.

Она подняла его снова. В директе десятки сообщений от незнакомцев с угрозами. И одно от её первой, самой строгой и уважаемой тренерши из детской школы, женщины, которая знала её с трёх лет: «Камила, дорогая. Я только что увидела это. Я в ужасе. Держись. Я попытаюсь связаться с администрацией, поговорить с людьми. Это кошмар. Ты не должна через это проходить. Ответь, если сможешь».

Слёзы хлынули сами. Они текли по лицу, капали на экран, размывая эти чудовищные слова. Она не рыдала, она просто задыхалась, ловя ртом воздух, который не шёл в лёгкие.

Камила вскочила с кровати, пошатнулась и побежала. Не осознавая куда. Тело вынесло её на крохотную кухню. Глаза затуманены, руки тряслись, вываливая содержимое аптечки на стол. Успокоительное. Лёгкое, на травах, которое она пила иногда после особо жутких выгораний. Она вытряхнула на ладонь круглые коричневые таблетки. Инструкция: одна, максимум две, но она не читала. Она загнала в рот сначала три, потом, давясь, ещё две. Пять. Запила водой прямо из-под крана, давясь и кашляя.

Телефон. Нужно позвонить. Кому? Ей. Алиса должна знать. Она должна… помочь, объяснить, остановить это.

Камила тыкала дрожащим пальцем в её имя в списке контактов. Вызов Алисе… Гудки. Длинные, бесконечные. Абонент не отвечает. Она сбросила, набрала снова, снова. Ещё раз. Пять раз. Тишина в ответ была оглушительнее любых оскорблений.

Отчаянье сменилось новой волной паники. Камила набрала Алёну. Три гудка и голосовая почта. Да, она же уехала в центр по делам.

Камила скользнула по стене на пол в тесном коридорчике. Набрала сообщение, пальцы промахивались по буквам.

Камила: Алиса. Ты должна это видеть. В интернете. Про нас. Меня называют шлюхой. Говорят, что я тебя использую. Я не могу дышать. Позвони мне, пожалуйста.

Она отправила. Минута, две. Не прочитано.

Желудок резко сжало. Таблетки, стресс, пустота — всё смешалось в один тошнотворный ком. Её бросило в жар, потом в холод. Она отползла к двери ванной, вползла внутрь и припала к холодному ободку унитаза, давясь сухими позывами. Слёзы текли беззвучно. Одной рукой она продолжала судорожно тыкать в экран, снова и снова набирая номер Алисы. Гудки. Гудки. Тишина. Каждый вызов был новым ножом.

Она сидела на холодном кафельном полу, прижавшись лбом к краю ободка унитаза, и тихо, бесконечно звонила в пустоту, пока мир вокруг не начал расплываться.

Ужин был адом. Каждое слово отца, каждый оценивающий взгляд матери, каждое милое замечание Теодора о будущих планах фонда впивались в Алису, как иглы. Её телефон, переведённый в беззвучный режим, лежал в сумочке. Она чувствовала, что что-то не так, прямо сейчас. На уровне инстинкта.

— Извините, — она отодвинула стул, её движения были резкими, выдавленными. — Мне нужно… проветриться. На минуту.

Не дожидаясь ответа, Алиса взяла свою сумку и вышла в холодную мраморную прихожую, а затем почти побежала в гостевой туалет, щёлкнув замком. Её пальцы дрожали, когда она вытаскивала телефон.

5 пропущенных вызовов от Камилы.

1 новое сообщение.

Она открыла его. Прочитала. И мир рухнул. Слова «шлюхой», «использую», «не могу дышать» врезались в голову. Паника сдавила горло. Она тут же набрала номер Камилы.

Гудки. Долгие. Бесконечные.

— Возьми трубку. Возьми трубку, пожалуйста, — бормотала Алиса, стискивая телефон.

Нет ответа.

Она сбросила, набрала снова. И снова. Каждое ожидание было пыткой.

И на четвёртой попытке — щелчок, тишина в трубке, а затем её голос.

— Али… Алиса? — слова оборвались на полуслове, заглушаемые новым всхлипом.

— Камила! Боже, я здесь, я слышу тебя! Я только что увидела… — Алиса пыталась говорить спокойно, но её собственный голос предательски дрогнул.

— Всё… всё кончено, — прошептала Камила, и в этом шёпоте была такая безысходность, что у Алисы похолодела спина. — Они… они всё написали. Вся труппа. Весь балетный мир. Меня… меня называют проституткой. Говорят, что я… что я тебя… Алиса, они убьют мою карьеру! Они уже убили! Кончено! Я могу забирать документы из театра.

Она закричала последние слова, и этот крик пронзил Алису насквозь.

— Слушай меня, — говорила Алиса быстро, чётко, пытаясь пробиться сквозь её истерику. — Я сейчас выезжаю. Я буду у тебя через двадцать минут. Алёна с тобой?

— Нет никого… я одна… я выпила таблетки. Мне плохо.

— Каких таблеток?! Сколько?! — голос Алисы сорвался, паника ударила новым адреналином.

— Не знаю… успокоительное… много… — голос Камилы стал плавающим, далёким. — Просто приезжай. Пожалуйста.

Алиса почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки.

— Я уже еду. Не вешай трубку. Слышишь меня? Не вешай. Говори со мной. Я еду прямо сейчас.

Она выскочила из туалета, почти сбив с ног слугу. Не обращая внимания на удивлённые взгляды, на оклик отца из столовой, рванула к гардеробу, схватила первое попавшееся пальто.

— Алиса! Куда ты?! — это был голос отца, жёсткий и не терпящий возражений.

— Экстренная ситуация! — крикнула она через плечо, уже распахивая входную дверь. — Я должна ехать!

Холодный воздух ударил в лицо. Она влетела в первую попавшуюся такси, крикнула адрес общежития Камилы.

— Быстрее! Вдвое больше, если уложитесь в пятнадцать минут!

Таксист, увидев её лицо, лишь кивнул и рванул с места.

— Я в машине. Еду. Всё будет хорошо. Я всё исправлю. Я обещаю.

— Ты не можешь ничего исправить, — голос Камилы был пустым, обессиленным. — Он победил. Теодор. Он всё сделал. И теперь у меня нет ничего. Ни карьеры, ни уважения, ничего. Если будешь проезжать магазин, то купи мне верёвку. Мыло и табуретка есть.

Алиса закрыла глаза, чувствуя, как беспомощность и ярость душат её. Камила была права. Это был почерк Теодора.

— Мы это переживём. Вместе. Держись, Камила. Просто держись. И никаких верёвок не будет!

— Тогда купи лезвие. Ванну я наберу.

Алиса сжала телефон в белой от напряжения руке, глядя в темноту за окном такси, и поклялась себе, что если с Камилой что-то случится, она сожжёт весь свой проклятый мир дотла. Даже если ей придётся сгореть вместе с ним.

Дверь в комнату Камилы действительно была приоткрыта. Тусклый свет изнутри падал в тёмный коридор. Алиса толкнула её плечом и влетела внутрь.

Картина, открывшаяся ей, выбила остатки воздуха из лёгких. Камила сидела на полу, прислонившись к краю кровати. Колени поджаты к груди. В ванной действительно хлюпала вода. Алиса побежала и выключила её.

Лицо Камилы было опухшим от слёз, бледным, с сероватым оттенком. Глаза, красные, смотрели в пустоту. В одной руке она судорожно сжимала свой телефон, на экране которого всё ещё горели ненавистные посты.

— Камила, — голос Алисы сорвался на полушепот.

Она рухнула перед ней на колени, не обращая внимания на грязный пол, и обхватила её. Камила сначала замерла, как будто не поняв, что происходит. Потом её тело дрогнуло, и она вцепилась в Алису. Не обняла, а именно вцепилась — пальцы впились в ткань её пальто, лицо уткнулось в плечо, плача.

— Мне нехорошо, — прошептала Камила ей в плечо. — И тошнит. Я выпила… я не помню сколько.

Алиса отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо, положив ладони на её ледяные щёки.

— Слушай меня. Нужно вызвать врача. Сейчас же.

— Нет! — реакция Камилы была мгновенной и истеричной. Она отшатнулась, вырвалась из объятий, прижалась спиной к кровати. — Никаких врачей! Никого! Они… они всё узнают. Ещё и это добавит к сплетням. «Балерина травится таблетками из-за скандала». Нет. Лучше я здесь… лучше я здесь умру, чем выйду из этой комнаты и позволю им смотреть на меня.

Она предпочла бы исчезнуть, раствориться в этой комнате, чем снова стать объектом обсуждения.

Алиса видела, что спорить бесполезно. Да и не могла она заставить Камилу, не могла причинить ей ещё большее насилие — даже ради её же блага. Она сняла пальто, швырнула его в сторону, и опустилась на пол рядом с ней, спиной к той же кровати. Их плечи соприкоснулись.

— Ладно, — тихо сказала Алиса. — Никаких врачей. Но ты будешь пить воду. И расскажешь мне, что именно ты приняла.

Она встала, налила в стакан воды из-под крана, вернулась и села так же близко. Камила покорно сделала несколько мелких глотков, потом скривилась, её тело снова содрогнулось от тошноты.

— Просто… успокоительные. На травах. Но я… я взяла много.

Алиса взяла её руку, разжала холодные пальцы и прижала свою ладонь к её ладони, пытаясь согреть.

— Ты не умрёшь от трав. Но будет плохо. И мы просто посидим. Пока не станет легче.

Так они и сидели. Алиса не пыталась говорить пустые утешения. Не говорила, что всё исправит.

Они сидели в тишине, нарушаемой только прерывистым дыханием Камилы и шумом воды в трубах где-то у соседей. Свет от единственной лампочки отбрасывал их смутные тени на стену. Весь враждебный внешний мир, вся та цифровая чума, что вырвалась в сеть, осталась за стенами этой комнаты.

Камила первая нарушила тишину, её голос был хриплым, но уже более ровным.

— Всё, что я кричала тебе тогда, под дождём… это было от бессилия. И страха.

— Я знаю, — тихо ответила Алиса, не отпуская её руку.

— Но в этом была правда. Мы и правда друг другу мешаем. Только я думала… я думала, что смогу просто отрезать. Как ножом. А оказалось, что нет.

Камила повернула голову, чтобы посмотреть на Алису. Её профиль в полумраке казался усталым и очень взрослым.

— Я вела себя как трус, — выдохнула Алиса. — Я знала, что Теодор что-то замышляет. Я забыла у себя в комнате чек от тех гетр. Он его видел. И вместо того, чтобы предупредить тебя, попытаться что-то сделать… я просто надеялась, что пронесёт. Я была эгоисткой. Я хотела и тебя, и чтобы всё оставалось как есть. Нельзя иметь и то, и другое. Я это понимала, но отказывалась принимать.

— А я… я просто сбежала. Думала, если я стану холодной и недосягаемой, то всё как-то само рассосётся. Или он отстанет. Я даже не попыталась с тобой поговорить честно. Я просто… решила всё за нас обеих.

Алиса наконец посмотрела на неё.

— Потому что ты привыкла решать всё сама. Я это вижу. И мне за тебя… невероятно больно. И стыдно, что я заставляю тебя так чувствовать.

— А мне стыдно, что я позволила тебе так на себя повлиять. Что я поверила, что я — жертва. И вместо борьбы я спряталась. Прости.

Они снова замолчали, но теперь это молчание было другим. Не тяжёлым, а лёгким от признания.

— Я не хочу, чтобы ты просила прощения, — сказала Алиса. — Ты не сделала ничего плохого. Ты пыталась выжить. А я… я думала, что мой маленький бунт чего-то стоит, а на деле просто подставила тебя под удар.

— Ты не подставляла. Ты… дала мне почувствовать, что я могу быть не только балериной. Это дорогого стоит. Даже теперь.

— Но цена оказалась слишком высокой.

— Не мне решать, — Камила слабо улыбнулась. — Может, для меня оно того и стоило. Просто… мы не рассчитали сил.

Алиса притянула Камилу к себе, и та позволила, прижавшись виском к её плечу.

— Что будем делать?

— Не знаю. Нельзя отступать. И нельзя делать вид, что проблемы нет. Она есть.

— Я боюсь, Алис.

— Я тоже. Но я больше боюсь остаться там, где тебя нет. Даже если там безопасно и предсказуемо.

Они не нашли решения. Но они нашли друг друга снова.

— Я ещё кое в чём виновата, — сказала Алиса тихо. — Я думала, что мои чувства защитят тебя. Что если я буду достаточно сильно… ну, любить тебя, то этого хватит, чтобы защитить тебя. Это была детская фантазия. Я не строила планов. Я просто любила тебя. И мне казалось, что это волшебная кнопка «решить все проблемы».

— Это не вина, — прошептала Камила. — Это просто… наивность. У меня её не было никогда. Моя кнопка — это «работать больше всех». И она тоже не всегда срабатывает.

— Я заставила тебя поверить в сказку, а потом не смогла её удержать. Я ввела тебя в мир, где тебя потом оскорбили и растоптали. Моя любовь стала для тебя оружием против тебя же.

— Перестань, — Камила отстранилась, чтобы посмотреть ей в глаза. — Ты не «ввела» меня. Я вошла сама. И если что-то было непростительно, так это моя паника. Я сломалась при первом же серьёзном ударе. Настоящая балерина — это сталь. А я рассыпалась в прах. Из-за каких-то слов в интернете.

— Это не «какие-то слова». Это твоя жизнь, и я позволила, чтобы в неё вот так вот вломились. Потому что была слишком занята своей собственной.

Они снова замолчали. Признания висели в воздухе, тяжёлые.

— Знаешь что? — вдруг сказала Алиса, и в её голосе прозвучала смущённая, почти детская нотка.

— Что?

— А давай… пойдём в кино?

Камила моргнула, не понимая.

— В кино? Сейчас?

— Нет. После. После всего этого. Как только… ну, как только хоть что-то разрулим. Просто пойдём. Купим попкорн. Сядем в самый последний ряд. И будем смотреть какую-нибудь полную ерунду. На которую ты захочешь.

Камила смотрела на неё, и постепенно по её лицу поползла улыбка. Слабая, уставшая, но настоящая.

— Самую тупую комедию.

— Именно такую, — кивнула Алиса, и в её глазах тоже появился слабый свет. — И мы будем смеяться. Или спать. Или просто сидеть и держаться за руки.

— Это самая идиотская идея, которую я когда-либо слышала, — сказала Камила, и её голос впервые за этот кошмарный вечер звучал почти нормально.

— Поэтому она идеальная, — заключила Алиса. — Когда всё слишком сложно и страшно… иногда надо делать что-то простое и тупое.

Камила кивнула, прижавшись к ней снова.

— Ладно. Договорились. Кино. После.

— После, — повторила Алиса.

И в этой глупой, наивной договорённости было больше надежды и решимости, чем во всех их предыдущих серьёзных разговорах о будущем.

Дверь в комнату с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге, запыхавшаяся, с растрёпанными русыми волосами и лицом, искажённым ужасом, стояла Алёна. В одной руке она сжимала телефон, в другой — смятый пакет.

— Камила! Боже, что тут происходит, я… — её взгляд метнулся от подруги, сидевшей на полу, к Алисе, и её лицо мгновенно окаменело. — Ты. Что ты тут делаешь? Что ты с ней сделала?

Камила, как подорванная, вскочила на ноги, пошатнулась, но удержалась и бросилась к подруге, обвив её руками. Она вжалась в неё всем телом, и её плечи снова затряслись от беззвучных рыданий.

— Алёна… Алёна, всё кончено, — захлёбываясь, прошептала она ей в плечо.

— Всё, я видела! Эти паблики, эти твари… — Алёна одной рукой обнимала Камилу, а другую, сжатую в кулак, направляла в сторону Алисы. — Это из-за тебя! Вся эта чёртова история из-за тебя!

Алиса медленно поднялась с пола, не в силах ничего возразить. Она просто стояла, принимая ненависть Алёны.

Алёна наконец отстранила Камилу, чтобы посмотреть на неё, и её взгляд упал на лицо подруги. Зрачки Камилы были неестественно широкими, почти чёрными, даже в тусклом свете комнаты.

— Камила? Ты что приняла? Смотри на меня.

— Я… не знаю, — бормотала Камила, её голос был вязким, заплетающимся. — Сначала те… коричневые, успокоительные. Потом голова раскалывалась… я выпила от мигрени, кажется, две. Потом… я не помню. В аптечке ещё что-то было. Я просто глотала. Чтобы перестало.

— Ты что, совсем уже идиотка?! — крикнула Алёна, тряся её за плечи. — Ты могла отравиться насмерть! Идиотка!

— Мне было всё равно, — тихо, но чётко сказала Камила, и в её опустошённом голосе была страшная правда.

Алёна резко развернулась к Алисе.

— И ты здесь сидела и смотрела? Не додумалась вызвать скорую?!

— Я предлагала, — тихо ответила Алиса. — Она отказалась. Говорила, что лучше умрёт, чем выйдет из комнаты и даст им новый повод для сплетен.

— И ты её послушала?!

— Я не могла заставить! — в голосе Алисы впервые прорвалось отчаяние. — Смотри на неё! Ты думаешь, я могла бы затащить её в машину силой?

Алёна фыркнула, но, кажется, этот аргумент её хоть как-то достиг. Она снова повернулась к Камиле, ведя её к кровати.

— Садись. Сейчас будем разбираться. Какие именно таблетки? Покажи пузырьки.

— Выбросила, — солгала Камила, опуская голову. — В унитаз. Мне стыдно.

— О, Господи… Ладно. Симптомы? Тошнота? Головокружение?

— Всё. И сердце стучит… странно. И холодно.

Алёна нащупала её пульс на запястье, и её брови поползли вверх.

— Барабанит как сумасшедшее. И руки ледяные. Нужен сорбент, много воды и, желательно, всё-таки врач.

— Нет врача, — упрямо повторила Камила.

— Тогда сорбент и вода. Сейчас. — Алёна бросила на Алису уничтожающий взгляд. — Ты. На кухне. Ищи активированный уголь или что-то подобное. И принеси бутылку воды. Без газа. Быстро!

Алиса, не сказав ни слова, кивнула и вышла в коридор, к общей кухне. Её отсутствие будто немного разрядило атмосферу. Алёна усадила Камилу на кровать.

— Почему ты ей позвонила, а не мне? — спросила она уже без злости, с болью.

— Я звонила тебе. Ты не брала.

Алёна вздохнула, достала свой телефон. Несколько пропущенных от Камилы.

— Чёрт. Я была в метро, связи не было. Прости.

— Ничего. Она… она приехала.

— Ну, хоть на это мозгов хватило, — пробормотала Алёна, но уже без прежней ярости. — Слушай, мы это переживём. Эти сплетни… они забудутся. Найдут новую жертву.

— А репутация в труппе? Я завтра не смогу туда пойти, Алёна. Я не вынесу их взглядов.

— Значит, не пойдёшь. Возьмёшь отгул. Скажешь, что отравилась. Это даже будет правдой.

В этот момент вернулась Алиса с полоской активированного угля и большой бутылкой воды. Она молча протянула всё Алёне. Та взяла, не глядя на неё.

— Ладно, героиня. Ты свою роль на сегодня отыграла. Можешь идти. Я с ней разберусь.

— Я… я останусь, если можно, — тихо сказала Алиса. — В коридоре. На всякий случай.

— Ты и так наворотила дел на всю оставшуюся жизнь, — огрызнулась Алёна, вскрывая упаковку. — Но ладно. Сиди в коридоре. Не путайся под ногами.

Алиса кивнула и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Она села на холодный пол в коридоре, прислонившись головой к стене, и закрыла глаза. Из-за двери доносились приглушённые голоса Алёны, уговаривающей Камилу выпить уголь, и тихие всхлипывания Камилы.

Из-за тонкой двери доносился их приглушённый разговор. Алиса сидела, затаив дыхание.

— …но я не могу пропустить, Алёна! Завтра отработка ключевой сцены с партнёром. Если я не приду, режиссёр решит, что я сломалась под давлением, и отдаст мою партию кому-то ещё! И это будет конец! Они все будут смотреть на меня и думать именно то, что там написано! Я не вынесу этого! — голос Камилы был полон панического упрямства.

— Камила, послушай себя! Ты в состоянии хоть просто дойти до станка? Тебя шатает! — Алёна говорила жёстко, но в её тоне сквозила тревога.

— Я буду держаться! Мне просто… мне холодно сейчас и тошнит. Голова кружится, если резко повернуться. Но я справлюсь!

— Ты не справишься! Ты наглоталась Бог знает чего! Надо хотя бы прочистить желудок. Пока она там таблетки ищет… давай ты попробуешь… ну, вызвать рвоту. Хоть часть этой дряни выйдет.

— Нет! — последовал резкий, почти испуганный отказ. — Я не буду. Я не хочу. Это унизительно.

— Унизительно — это травить себя таблетками! Давай, я помогу.

— Прекрати, Алёна, я не могу…

— Ты должна! Или хочешь завтра упасть в обморок прямо на сцене? Или, что хуже, чтобы тебе стало плохо здесь, ночью, когда я усну? Давай же!

Тишина. Потом — приглушённые, тяжёлые звуки. Алиса сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

Через несколько минут дверь тихо приоткрылась. Алёна вышла, её лицо было осунувшимся. Она не глядя на Алису бросила:

— Ну, немного вышло. Но это фигня. Ей нужен нормальный сорбент и что-то для печени. И, в идеале, капельница. Но раз уж на «нет» и суда нет… Ты нашла что-то путнее угля?

— Нет, здесь пусто. Я сбегаю в круглосуточную аптеку. Она… как?

— Жива. Лежит. Плачет. И упрямится насчёт завтрашнего дня. — Алёна бросила на Алису тяжёлый взгляд. — Если бы не ты…

— Знаю, — перебила Алиса, поднимаясь. — Адрес ближайшей аптеки?

— Повернёшь налево от выхода, два квартала. «Фармасити». Большая, светится. Спросишь у фармацевта сорбент последнего поколения и гепатопротектор что-нибудь полегче. И регидрон, на случай обезвоживания. Деньги есть?

— Есть, — коротко кивнула Алиса, уже надевая пальто.

— Тогда вали. И быстро. Я с ней посижу.

Алиса кивнула и почти побежала по лестнице вниз. Холодный ночной воздух обжёг лёгкие. Она бежала, как одержимая, и каждый шаг отдавался в висках одним и тем же словом: виновата, виновата, виновата. Это было топливо. Единственное, что она могла сейчас сделать — это принести эти чёртовы таблетки. Исправить хоть миллиграмм того вреда, который принесла.

Алёна сидела на краю ванной, а Камила, обхватив унитаз, судорожно сглотнула очередной приступ тошноты.

— Блять, я сейчас умру, — простонала она, вжимаясь в холодный кафель стенки, как будто это могло помочь.

— Ты уверена, что это просто успокоительное? — голос Алёны звучал напряжённо. — У тебя глаза стеклянные и красные. Ты что, ещё чего-то нахваталась? Скажи честно!

— Не знаю, клянусь, не знаю! — Камила замотала головой, и мир закачался. — В аптечке были только мои обычные таблетки… от боли, от нервов… Я не смотрела, я просто глотала!

— Идиотка полнейшая, — прошептала Алёна, но в её словах не было злости, только страх. Она прижала ладонь ко лбу Камилы. — Ладно, не рвётся уже — и хорошо. Держись.

Они сидели в тяжёлом, тошнотворном молчании минуту.

— Ты её видела? В этих… пабликах? — тихо спросила Камила, закрывая глаза.

— Видела. Фотки дерьмовые, а комментарии ещё хуже. Но народ быстро забудет. Через неделю будут обсуждать чью-нибудь пластику.

— А в труппе не забудут.

— Не думай об этом.

Алёна вздохнула, поправляя плед на плечах подруги.

— Ладно, сменим тему. А то я скоро сама на унитаз взберусь от этой негативной энергии. О чём поговорим? О погоде? О том, как нам всем нужно сбежать в Таиланд?

— Говори что хочешь. Только отвлеки меня от мысли, что я сейчас взорвусь изнутри.

— Хм. Окей. Вопрос на отвлечение. — Алёна прищурилась. — А как она целуется, эта твоя принцесса?

Камила, не открывая глаз, слабо фыркнула.

— С чего вдруг?

— С того, что мне нужно понять, ради чего ты всю эту вакханалию устроила. Ну? Принцесса из сказки или как?

— Не из сказки, — прошептала Камила, и в углах её губ дрогнуло подобие улыбки. — Нежно… нет. Не так. Твёрдо. Как будто… как будто боится, что я исчезну, если она отпустит. И в то же время… будто сама исчезнет.

— Вау, поэтесса нашлась, — съязвила Алёна, но стало видно, что ответ её зацепил. — А тот, под дождём? Тот, когда она тебя заткнула?

Камила открыла глаза. В них мелькнуло что-то живое, несмотря на всё.

— Тот был… другой. Не твёрдый. Отчаянный.

— Романтика, блин, — покачала головой Алёна. — Ну, хоть в этом плане тебе повезло. Обычно такие мажорки целуются, как будто ставят печать на документе.

— Она не… не всегда мажор. Когда она со мной, она просто Алиса.

— Да, и это чертовски мило. Но это не отменяет того, что она — причина, по которой ты сейчас сидишь здесь, зелёная, и дружишь с унитазом.

Камила ничего не ответила. Она просто слушала, как за стеной завывает ветер, и ждала. Ждала звука шагов на лестнице, стука в дверь. Вся её гордая независимость, всё её железное самообладание растаяли, оставив после себя только это: слабость, тошноту и надежду на то, что Алиса вернётся.

Дверь распахнулась, впустив порыв ледяного воздуха и Алису. Она стояла на пороге, запыхавшаяся, с растрёпанными ветром волосами, в руках сжимая пластиковый пакет из аптеки.

— Всё, нашла, — выдохнула она, её дыхание клубилось паром.

Алёна выхватила у неё пакет, быстрым взглядом оценила содержимое и кивнула.

— Нормально. Иди к ней. Я сейчас что-нибудь лёгкое сварю, если желудок примет. — И она скрылась на крохотной кухне.

Алиса сбросила пальто и подошла к дивану. Камила так и сидела на полу. Она осторожно присела на край. Камила молча наклонилась и положила голову ей на плечо. Алиса замерла, боясь пошевелиться.

Они сидели так несколько минут, слушая, как на кухне звенит посуда.

— Я думала, ты не вернёшься, — тихо сказала Камила, не поднимая головы.

— Я всегда буду возвращаться, — так же тихо ответила Алиса.

— Даже после… всего этого? После того, как я на тебя кричала?

— Особенно после этого.

Камила глубоко вздохнула.

— Мне так стыдно, Алис. Я сломалась. На пустом месте. Наглоталась этих идиотских таблеток под давлением.

— Это не на пустом месте. Это был удар. И я его пропустила. Стыдно должно быть мне.

— Не надо. Не надо сейчас выяснять, кто виноватее. Я просто… я не хочу, чтобы ты видела меня такой. Слабой.

— Я вижу тебя сильной. Даже сейчас. Потому что слабые сдаются и уходят. А ты — борешься.

Камила слабо ткнула её кулаком в бок.

— Льстец.

— Правдивица.

— Что в пакете было? — сменила она тему.

— Сорбент, средство для печени, электролиты. И витамины. Фармацевт сказала, что после такого «коктейля» надо поддержать организм.

— Умная фармацевт. И… дорого?

— Не думай об этом. Совсем.

Камила снова замолчала, прислушиваясь к бульканью кастрюли на кухне.

— Алёна ненавидит тебя сейчас.

— Я знаю. И она права.

— Она не совсем права. Просто она защищает меня. Как ты.

— Она защищает тебя лучше.

Камила наконец подняла голову и посмотрела на Алису. Её глаза были уставшими, но ясными.

Она снова прилегла на плечо Алисы, и на этот раз Алиса осмелилась обнять её за плечи.

— Что будем делать, Алис? — прошептала Камила ей в грудь. — Со всем этим.

— Не знаю, — честно призналась Алиса. — Но теперь мы будем думать вместе. Никаких больше решений в одиночку, никаких побегов друг от друга. Договорились?

— Договорились, — Камила кивнула, и её волосы пощекотали Алисе подбородок.

— Первый шаг — тебе нужно поправиться. И не идти завтра на тренировку. Врать не будем. Скажем, что отравилась. Это будет правдой.

— Но…

— Никаких «но». Я буду сидеть здесь, на этом диване, и лично следить, чтобы ты отдыхала. Алёна мне поможет — будет бить меня, если я усну.

— Она с удовольствием сковородкой тебя навернёт, — слабо улыбнулась Камила.

Они снова погрузились в тишину, но теперь она была мирной. Не безнадёжной. В ней было усталое перемирие и решение идти дальше. Не врозь. Вместе.

— Алис?

— А?

— Спасибо, что приехала тогда. И что прибежала сейчас.

— Всегда, — повторила Алиса, и на этот раз это прозвучало как клятва