Суббота, 23:47. Порт.

Второй ангар встречал его запахом соли, ржавчины и дешёвого машинного масла. Амори двигался бесшумно — чёрная тень среди серых контейнеров. Сегодня на нём была не кожаная косуха, а тонкая тёмно-серая ветровка на молнии, почти сливающаяся с бетонными стенами. Под ней — простая чёрная футболка с длинным рукавом, облегающая, но не сковывающая движений. Штаны — свободные карго с множеством карманов, тёмно-оливковые, заправленные в мягкие мокасины на тонкой подошве. Без привычных тяжёлых ботинок. Без массивного ремня. Всё — для скорости и тишины. На лице маска. Чёрная, из дышащей ткани, закрывающая нижнюю половину лица — от переносицы до подбородка. Не балаклава, не медицинская повязка. Что-то среднее. Она сидела идеально — не спадала, не сбивала дыхание, прятала молодые, ещё не огрубевшие черты. Оставляла только голубые глаза альфы, переливающиеся в лучах лунного света.

Сейчас его пальцы сжимали узкий кинжал в чёрных ножнах — оружие, которое Амори носил на поясе под ветровкой, пристёгнутое к внутреннему ремню.

Он нашёл укрытие за старым погрузчиком. До ангара — метров тридцать. Внутри горел свет. Тусклый, рыжий, как предсмертный вздох лампы накаливания.

Харди не врал: по периметру маячили люди. Трое у входа, двое с торца, один на крыше — Амори засёк его по огоньку сигареты. Семь человек. Плюс сам Арно. Плюс тот самый бета со шрамом, которого он должен был избегать.

— Какого хера я должен избегать какого-то беты? — пробормотал Амори себе под нос, поправляя маску.

Голос приглушался тканью, становясь ниже, опаснее. Ему нравилось.

Он решил зайти через крышу.

Подъём занял меньше минуты — цепкие пальцы нашли выступы там, где их быть не должно. Тишина. Только ветер трепал тёмные волосы, выбившиеся из-под маски. Охранник на крыше стоял к нему спиной, сигарета догорала в расслабленно опущенной руке.

Амори подошёл вплотную. Без звука. Мягкие ботинки не предали его.

Всё, что запомнил мужчина — резкая боль в шее и темнота. Амори уложил его бесшумно, даже не дав телу грохнуться — подхватил под мышки, прислонил к парапету, будто тот просто присел отдохнуть.

— Спи, — шепнул альфа, вытирая лезвие о чужую куртку. Маска приглушила слово почти до шороха. — Ещё около 20 минут до прихода людей Харди.

Пробормотал себе под нос Амори, оценивая диспозицию. Внутрь он спускался через технический люк, скользнув по опорной балке, приземлился на корточки за стеллажом с ящиками. Ни звука. Ни лишнего движения. Из-за укрытия он видел Арно — тот что-то бормотал в телефон, нервно постукивая пальцами по столу. Рядом с ним не было никого. Только пустое кресло напротив.

Странно. Харди говорил о каком-то «цепном псе», но внутри ангара не чувствовалось чужого присутствия. Амори ещё раз осмотрелся и лишь затем медленно двинулся вдоль стены, держась в тени. Кинжал он уже вынул из ножен — лезвие тускло блеснуло в свете ржавых ламп.

Оставалось десять метров. Пять. Три.
И в этот момент кто-то бесшумно отделился от стены справа. Амори успел среагировать — отшатнулся, пропуская удар, который должен был прийтись в шею. Лезвие прошло в сантиметре от маски, рассекло воздух с тонким свистом.

Только сейчас Амори заметил вышедшего из тени парня, который только что не воткнул ему лезвие ножа в шею. Под тактической курткой угадывалось не тело взрослого мужчины — узкие плечи, тонкая шея, подростковая угловатость, которую не скрыть даже самой дорогой экипировкой. И рост. Такой же, как у самого Амори. Может, на пару сантиметров выше, но в пределах погрешности. Альфа бросил взгляд на шрам на брови, который упомянул Харди. Неужели человек, о котором говорил тот старик, — такой же подросток, как и сам Амори? Признаться честно он приставлял его в более грозном облике.

— Не шевелись, — голос беты оказался низким, с хрипотцой. Он не целился, просто держал ещё один нож наготове, пальцы расслаблены — опасный признак. — Ты на чужой территории, малыш.

Амори усмехнулся под маской. Малыш? Интересно, он сам себя со стороны видел?

— Убери игрушку, пока я не забрал её себе, — голубые глаза альфы сузились, смотря прямиком на своего противника.

Бета не ответил. Только чуть сместил центр тяжести, разворачивая корпус. И Амори понял — слов здесь больше не будет.

Первый удар пришелся по касательной — Амори ушел в сторону, но бета двигался быстрее, чем он ожидал. Лезвие полоснуло по рукаву ветровки, не задев кожу, но этого оказалось достаточно, чтобы Амори потерял долю секунды. Второй удар он принял на кинжал — сталь зазвенела о сталь, высекая искры, которые на миг осветили их лица.

— Быстрый, — выдохнул Амори, и в этом слове прозвучало неожиданное уважение. И — злость. Чистая, пьянящая злость хищника, почуявшего достойную добычу.

Они кружили по проходу между стеллажами, и каждый удар становился всё жестче. Бета работал ножом, как продолжением руки — коротко, экономно, без замахов. Амори отвечал своей любимой манерой: агрессивно, с напором, заставляя противника отступать. В какой-то момент он поймал запястье беты, рванул на себя и вбок, одновременно выбрасывая ногу для подсечки. Но тот неожиданно легко ушел из захвата, извернулся, и лезвие чиркнуло по ребрам Амори — сквозь футболку, взрезая тонкую полосу на коже.

Горячая, острая боль обожгла бок. Амори скрипнул зубами. Кровь — тёмная, почти черная в этом свете — моментально пропитала чёрную ткань, став невидимой, но он чувствовал её горячее течение по коже.

— Первая кровь — твоя, — спокойно заметил бета, делая шаг назад. Он даже не запыхался. — Можешь уйти сейчас. Я не буду преследовать.

Амори медленно провел рукой по боку, посмотрел на влажные пальцы. Потом поднял взгляд на противника. Глаза альфы вспыхнули огнëм.

— Ты только что подписал себе билет в один конец!

Он атаковал с рыком, в котором не осталось ничего человеческого. Удар кинжалом — блок. Толчок плечом — бета отлетел к стеллажу, но успел перегруппироваться. Амори наседал, забыв об осторожности, вкладывая в каждое движение всю свою силу. Но бета… бета был быстрее. Он уклонялся, скользил, парировал, и каждый раз, когда Амори казалось, что вот сейчас он его достанет, противник утекал, как вода сквозь пальцы.

И тогда Амори пошел на риск. Он имитировал выпад в корпус, заставляя бету опустить блок, и в тот же миг взметнул кинжал вверх — в открытую шею. Но бета даже не попытался уклониться. Вместо этого он шагнул внутрь — в опасную близость, вплотную — и со всей силы толкнул Амори в грудь основанием ладони.

Амори потерял равновесие ровно на долю мгновения. Этого хватило. Бета вложился в движение всем телом — и альфа с силой впечатался спиной в бетонную стену. Затылок треснулся о каменную крошку, из глаз посыпались искры, он едва не выронил кинжал. А затем последовал удар — короткий, резкий, прямым в солнечное сплетение. Амори почувствовал, как воздух со свистом покидает легкие.

Второй удар пришёлся в челюсть — маска не смягчила, зубы клацнули, кровь брызнула из разбитой губы, заливая чёрную ткань. Темная, алая, она потекла по подбородку, капая на футболку. Амори дернулся, но бета не дал ему уйти — перехватил за ворот ветровки и с силой швырнул в сторону.

Альфа пролетел пару метров, врезался плечом в металлический контейнер. Лязг разнёсся по ангару, эхом ударив со стен. Амори рухнул на колени, по полу разлетелись мелкие капли крови. Он поднял голову — глаза горят, но тело не слушается. Бок саднит, губа разбита, в ушах звон.

Бета уже не спешил. Шёл спокойно, перекатывая нож в пальцах. Короткий, опасный шаг. Его лицо не выражало ничего — ни злости, ни азарта. Только холодная, давящая уверенность.

— Твоя ошибка, — голос низкий, почти ленивый, — ты решил, что раз альфа, то уже победил.

Амори оскалился, зубы в крови.

— Я ещё даже не начал.

Он рванул вперёд, вкладывая в удар всё, что осталось. Не кинжалом — уже не было времени бежать за тем. Просто кулаком, наотмашь.

Бета ушёл в сторону, скользнул, как тень. Нож свистнул, разрезая воздух у самого виска. Амори дёрнул головой, пропустил, снова пошёл в корпус — толкнул плечом, попытался схватить за куртку. На секунду ему показалось, что успел. Пальцы сжали ткань. Но бета уже вывернулся — кошачье, нечеловеческое движение — и оказался сбоку. Локоть впечатался в позвоночник.

Амори выгнуло, ноги подкосились. Второй удар — коленом под дых. Третий — ладонью в основание черепа, отчего перед глазами взорвалась белая вспышка.

Он упал лицом вниз, пытаясь опереться на руки. Не вышло. Бета наступил ему на запястье — без жалости, без усилия, просто поставил ногу, как на пробитый ботинок.

— Лежи.

Амори зарычал — низко, с хрипом. Попробовал дёрнуться. Бесполезно. Противник был сверху, и в его движениях чувствовалась выучка, от которой становилось тошно. Бета на секунду замер, глядя на распластанного альфу. Потом медленно убрал ногу с запястья.

Амори не успел обрадоваться. Ботинок с размаху влетел в лицо — в скулу, в переносицу, в уже разбитую губу. Голова дернулась в сторону, ударившись затылком о бетон. Звон в ушах превратился в оглушительный гул. Тёмные круги поплыли перед глазами. Кровь хлынула сильнее — из носа, из губы, смешиваясь с холодной слюной.

Он снова наступил на руку Амори, теперь уже на другую, придавив пальцы к шершавому полу каблуком. А затем Амори почувствовал запах.

Сначала — едва уловимая сладость на грани восприятия. Что-то тёплое и текучее, как карамель, разлитая по воздуху. Амори нахмурился, не понимая. Секунда — и запах ударил в ноздри с полной силы, ворвался в лёгкие, въелся в язык, в нёбо, в каждую клетку.

Сердце пропустило удар. Второй. Третий — и забилось где-то в горле, сбивчиво, панически.

— Нет… — выдохнул Амори.

Он попытался дёрнуться, но тело уже не слушалось. Не так, как минуту назад — когда можно было бороться сквозь боль. Сейчас руки и ноги стали чужими. Ватными. Мышцы обмякли все разом, будто кто-то перерезал невидимые нити. Амори почувствовал, как его пальцы разжимаются сами собой. Как голова тяжелеет, как веки наливаются свинцом.

Это был не просто запах. Это была волна. Давление, от которого трещало в висках. Феромоны омеги, но не те, что дарят успокоение или привязанность. Нет. Эти были созданы для одного — для абсолютного, бесповоротного подчинения. Альфа-инстинкт, который должен был взреветь и сопротивляться, вдруг сжался в комок и затих, как побитый пёс.

— Что ты… — голос Амори сорвался на шёпот, язык во рту стал неподъёмным.

Бета не ответил. Просто стоял над ним, глядя сверху вниз ярко-зелёными глазами без единой эмоции.

Сладкий, душный туман заволок сознание. Амори ещё попытался за что-то зацепиться — за гнев, за ненависть. Не получилось. Мысли расползались, таяли, исчезали одна за другой.

Последнее, что он осознал — как его собственное тело перестало принадлежать ему. Как позвоночник обмяк, голова упала на бетон, руки бессильно разъехались в стороны. И темнота. Глубокая, плотная, без снов, без просветов. Настоящий нокаут.

Бета постоял ещё пару секунд, глядя на неподвижное тело у своих ног. Дыхание Амори стало ровным и глубоким — он просто спал теперь. Крепко. Мертвецки. Он поддел носком ботинка край ветровки, приоткрывая залитый кровью бок Амори. Рана была неглубокой. Не смертельной.

— Повезло тебе, — добавил он без интонации и развернулся к кабинету, откуда уже выглядывал трясущийся Арно.

Через минуту взревел двигатель. Ещё через минуту в ангаре остались только спящий альфа, в небольшой луже собственной крови, остывающие лампы и запах соли, ржавчины и дешёвого машинного масла, который наконец-то вытеснил чужую сладость.

Дальше была темнота. Без снов. Без мыслей. Просто — пустота, в которой не существовало ничего.

Амори выныривал из неё медленно, как со дна вязкого болота. Сначала — звуки. Гул мотора. Скрежет резины об асфальт. Чей-то сбивчивый, ругающийся голос где-то очень близко.

— ...твою мать, Амори, ты меня слышишь? Амори!

Хлопок. Громкий, звонкий. По щеке.

Амори дёрнулся — и тут же пожалел об этом.

Боль обрушилась лавиной. Адреналин схлынул, оставив после себя выжженную землю, на которой не осталось ничего, кроме голых нервов. Лицо взорвалось огнём — разбитая губа пульсировала, скула, казалось, была вмята внутрь черепа, переносица ныла глухой, тошнотворной болью. Всё тело застонало разом: ребра, позвоночник, бок, где лезвие беты оставило свой кровавый след.

Амори завыл. Не закричал — не хватило воздуха. Именно завыл — низко, протяжно, сквозь стиснутые зубы, которые, кажется, тоже шатались. Он попытался свернуться в позу эмбриона, защититься от собственного тела, но ремни безопасности не пустили. Машина тряслась на ухабах, и каждая кочка отдавалась в позвоночнике ударом молота.

— Да тихо ты, — рядом кто-то возился, но голос принадлежал не Харди. Охранник, один из тех, кто должен был прикрывать периметр. — Живой же.

— Отвали, — прохрипел Амори.

Голос сел, превратился в скрип ржавых петель. Он открыл глаза — и тут же зажмурился. Тусклый свет салона резанул по зрачкам, отдался новой вспышкой боли в голове. Сквозь веки он чувствовал, как что-то тёплое и липкое ползёт по лицу. Кровь. Ещё свежая.

— Вырубился напрочь, — донеслось с переднего сиденья. Голос Харди — сухой, безэмоциональный, но Амори уловил в нём ту нотку, которую старик прятал от всех. Беспокойство. — Я уже думал, ты всë уже, щенок, спëкся.

Амори попытался ответить, но вместо слов из горла вырвался сдавленный стон. Он всё ещё не мог нормально дышать — солнечное сплетение ныло так, будто туда засунули раскалённый прут. Каждый вдох отдавался в рёбрах, в ключицах, в позвоночнике.

— Что с лицом? — спросил он, не открывая глаз.

— Разбито, — коротко ответил Харди. — Скула опухла, губа рассечена, нос, возможно, сломан. Но цел. Главное, что живой.

— Живой, — горько повторил Амори. Он лежал на заднем сиденье, скрючившись, положив голову на сумку с чем-то жёстким. В машине воняло бензином, потом и его собственной кровью.

Он потянулся рукой к лицу — с трудом, потому что мышцы всё ещё казались чужими. Пальцы нащупали корку запёкшейся крови на подбородке, опухшую скулу, рассечённую бровь — когда он успел разбить и её? — и влажную теплоту вокруг ноздрей. Приоткрыл левый глаз. В салоне раскачивались тени, жёлтый свет фонарей пролетал полосами. Харди сидел на переднем пассажирском, полуобернувшись, и смотрел на него цепким взглядом.

— Говори, — велел старик. — Что там было?

Амори попытался усмехнуться, но губа разошлась снова, и по подбородку потекла свежая струйка. Он слизнул её языком — железо, соль.

— Этот бета... — начал он, и запнулся.

В голове всё ещё плавали обрывки того, что произошло в ангаре. Сладкий, тягучий туман, который скрутил тело и выключил сознание, как рубильник. Это не было похоже ни на что из того, что Амори знал о бетах. Беты так не делают. Беты не могут просто взять и отключить альфу одним движением. Хотя это было даже не движение, одним... чем? Запахом? Феромоном.

— Что с тобой сделали? — спросил Харди, и в его голосе прозвучало что-то новое. Настороженность.

Амори молчал, перебирая в памяти детали. Удар ботинком. Боль. А потом — провал. Чистый, абсолютный, без единой зацепки. Он не помнил, чтобы терял сознание вот так — мгновенно, без перехода, без предобморочной тошноты и звездочек перед глазами. Просто был — и не стало.

Что-то было. Что-то, чего он не мог объяснить. Но говорить Харди?

— Не помню, — соврал Амори, отводя взгляд. Легче было сослаться на травму, чем признаться в том, чего сам не понимал. — Может, и правда сотряс. Отключился на секунду.

— На секунду? Ты час в отключке был. И это после того как мы тебя нашли. Пришлось носиться по всему ангару, как идиотам. А ты лежал за стеллажом в луже собственной крови, как дохлая рыба.

— Красиво описал, спасибо, — сквозь зубы процедил Амори.

— Значит говоришь, что совсем ничего не помнишь? — Харди прищурился.

— А что я должен помнить? — Амори огрызнулся, потому что вопрос попал в больное место. — Он пнул меня по лицу, потом я очухался уже в машине. Всё.

— Больше часа прошло, Амори. Ты больше часа лежал в отключке. Это не «пнул по лицу».

— Значит, сильный удар был, — отрезал альфа. — Бывает.

Харди помолчал, сверля его взглядом. Амори выдержал, стараясь не отводить глаза. Хотя под этим цепким, старым взглядом становилось неуютно. Харди умел видеть больше, чем ему показывали.

— Ты что-то скрываешь, — наконец сказал старик.

— Я скрываю, что мне стыдно, — парировал Амори, и в этой фразе было достаточно правды, чтобы звучало убедительно. — Меня уделал какой-то бета(омега) с ножом. Уделал, Харди. В честном бою. Положил на лопатки, пнул по лицу и ушёл, даже не запыхавшись. Как ты думаешь, мне хочется это обсуждать?

Он замолчал, чувствуя, как внутри поднимается настоящая, неподдельная злость. Злость на самого себя. За то, что был медленнее. За то, что дал себя отправить в нокаут. За то, что до сих пор не мог понять — как?

— Я найду его, — сказал Амори уже тише, глядя в окно. — И в следующий раз не промахнусь.

— В следующий раз я предпочёл бы, чтобы ты его просто застрелил, — вздохнул Харди. — Издалека.

— Трусливый подход.

— Живой подход, — поправил омега. — Твоя самоуверенность тебя когда-нибудь убьёт, парень.

Амори не ответил. Он смотрел, как за окном мелькают редкие фонари, и думал о Климе. О том, почему у того были такие странные глаза — ярко-зелёные, почти светящиеся в ночном полумраке. И почему сердце всё ещё билось неровно — не от страха, не от боли, а от чего-то другого. Чего-то, чему он пока не мог подобрать названия.

«В следующий раз, — пообещал он себе. — Я буду готов».

Он потрогал разбитую губу, слизал свежую каплю крови и отвернулся к окну, пряча лицо в тени.

Стыдно. Чёрт возьми, как же стыдно.

...Альфа так и остался стоять посреди комнаты. Дверь закрылась с едва слышным стуком, а следом растаяли быстрые шаги по коридору — всё тише, дальше, пока их не проглотила тишина. А в этой тишине вдруг родилось чужое кряхтение, а за ним — тонкий, беспомощный плач.

Брюнет опустил взгляд на переданный ему совсем недавно свёрток у себя на руках. Ребёнок был крошечным, не старше месяца, и даже не понимал, что только что произошло. Что его просто оставили. В чужой комнате. У подростка, который сам ещё не знал, как удержать в руках нечто более хрупкое, чем собственная растерянность.

Голубые глаза альфы медленно наполнились тем, чему он не дал пролиться. Он только крепче прижал ребёнка к груди и замер. Дверь больше не откроется. Шаги не вернутся. А этот маленький комок тепла остался. Только почему именно на его руках?

Лягушка прожила в его комнате три года и до сих пор там живёт. Сначала она обитала в ящике с носками, потом перебралась за фолианты по римскому праву — Ашиль тогда решил, что это лучшее прикрытие, — а затем поселилась в старом футляре от бинокля, который он стащил из отцовского кабинета. Футляр был кожаный, тёмно-бордовый, с потайным замком. Туда же отправилась жестяная пластинка с выбитым «LOUIS & ACHILLE».

После той субботы Амори почти не разговаривал с ним. Не потому что не хотел — просто было не до того. А когда заговорил, голос звучал ровно и сухо, как рапорт: «В следующий раз восточная калитка будет под наблюдением. Ищи другие пути».

Ашиль другие пути нашёл. Он научился уходить через подвал, через чердачное окно северного флигеля, через лаз в живой изгороди, который сам расширил. С каждым разом побеги становились чище, тише, незаметнее. Луи ждал его за стеной каждую субботу, если только Амори не отменял всё коротким, почти незаметным кивком за завтраком.

Но изменилось кое-что ещё.

В утро накануне своего десятилетия Ашиль выглянул в окно, выходившее на тренировочную площадку. Он наблюдал за ней каждое утро с тех пор, как им с Амори исполнилось по пять, но обычно видел только брата и папу. Отца — реже. Однако в этот раз рядом с отцом, наблюдавшим за беременным супругом и старшим сыном, стоял ещё один омега. Он смотрел на Амори со спокойным, ничего не выражающим лицом. Итен разговаривал с ним вполголоса, а потом, словно почувствовав взгляд, повернулся к дому — и сразу заметил в окне второго сына. Ашиль помахал отцу. Тот просто поднял руку, жестом подзывая спуститься. Ашиль не заставил себя ждать: уже через двадцать минут он стоял на площадке.

— С завтрашнего дня, — сказал отец без предисловий. — Присоединяешься к брату. Не на все тренировки, но на базовые. Достаточно, чтобы в критической ситуации ты не был обузой.

Ашиль тогда не до конца понял, что значит «не быть обузой». Понял через неделю, когда после первого спарринга с Амори его вырвало в ближайшие кусты. Брат даже не взглянул на него — просто подал бутылку воды и сказал: «Дыши носом. Будешь дышать ртом — считай, что ты уже труп».

Тренировки стали частью его жизни. Они были жёсткими, но не такими, как у Амори. Ашиля учили держать удар, падать без вреда, выкручиваться из захватов, быстро оценивать угрозу. Это было про «если», а не про «когда».

Они росли. Осень сменялась весной, весна — новой осенью. На ярмарку Ашиль и Луи больше не ходили — после того как Итен случайно заметил знакомый профиль на заднем плане снимка в местной электронной газете, это стало слишком рискованно. Луи тогда отделался лёгким испугом, но флаер с ярмарки Ашиль сжёг в камине, глядя, как огонь пожирает бумажную карусель.

С тех пор утекло много воды. Прошло шесть лет. Ему четырнадцать.

Он сидит на подоконнике в своей комнате, свет не включён. В руке — новый мобильный, купленный отцом после того, как старый он по неосторожности утопил. Кажется, третий за полгода. Ашиль совсем не умеет обращаться с дорогими вещами. Да и они ему не очень-то нужны. Альфа поворачивает голову к кровати, где по-хозяйски развалился на боку Луи, листая ленту в телефоне и не замечая чужого взгляда.

— Луи, ты всё ещё собираешься в Лондонскую школу экономики? Может, лучше всё же… — договорить альфа не успевает — его перебивает тяжёлый вздох омеги.

Луи выключает телефон и поворачивается.

— Прости, Ши-ши, но я уже решил. Ты знаешь, почему.

Омега садится, глядя на альфу, которому идея долгой разлуки приходится не по вкусу. Конечно, Ашиль понимает: Луи взял эту цель в память об отце, который хотел, чтобы сын поступил именно туда. Но и расставаться с любимым омегой он не хочет.

Да, Луи шестнадцать, у него выпускной, экзамены, взрослая жизнь — и только четырнадцатилетний Ашиль висит на нём бременем со своей любовью. Хоть и взаимной. Уже около года они встречаются, но скрывают ото всех. Всё же «счастье любит тишину», и в их случае это правда.

— В любом случае я буду часто приезжать. А потом ты, возможно, тоже поступишь в Лондоне.

Расстояние убивает. Луи и сам понимает, что будет сильно скучать и по брату, и по Ашилю, и по друзьям, которые останутся во Франции, но отказываться от своей цели омега даже в подобном случае не собирается.

Луи встаёт с кровати и подходит к окну, где сидит альфа, и аккуратно касается ладонью его плеча — словно пытается поднять настроение безобидным жестом, но видно, что это не особо помогает.

— Ши-ши, не заставляй меня выбирать. Пожалуйста.

— Я не заставляю. Прости. — альфа коротко выдыхает и отворачивается к окну, глядя на пустую тренировочную площадку.

С каждым годом Ашиль всё реже видит на ней Амори. Что ж, оно и верно: тренировочные бои давно стали реальными, так что и тренировки — редкое зрелище. Сам Ашиль продолжает заниматься и даже, как и брат, изучает разные боевые искусства. Но как бы ни старался догнать, Амори всё равно укладывает его на лопатки. Бесит, но заодно мотивирует. Когда-нибудь и он одержит победу. Если не бросит.

Пока альфа снова думает о том, как будет тут один без Луи, он чувствует лёгкий поцелуй в щёку и поворачивается. Омега смотрит на него своими большими зелёными глазами, слегка улыбаясь, — и тут же получает поцелуй в губы. Ашиль, словно забыв о грусти, подаётся вперёд, прикрывая глаза и ложа свою ладонь на щёку любимого, не давая старшему отстраниться.

Кажется, этот поцелуй мог длиться вечность, если бы в дверь не постучали. Оба вздрагивают и отрываются друг от друга. Луи отходит обратно к кровати за телефоном — и делает это так, будто они только что не целовались.

— Кто? — коротко спрашивает альфа, вытирая влажные губы рукавом. Единственное, что может выдать его, — лёгкий румянец на щеках.

— Молодой господин, к вам можно? Ваш младший брат…

— Пусть заходит.

Оба выдыхают с облегчением — всего лишь младший пожаловал. Ашиль спускается с подоконника, глядя на дверь.

В комнату входит маленький румяный мальчик, которому на вид и больше пяти лет нет, а за ним — его нянечка, которую Ашиль сразу же попросил подождать за дверью. Девушка лишь коротко кивает и удаляется. Блондинчик провожает свою няньку взглядом фиолетовых глаз, а затем сразу же подбегает к Ашилю, и тот подхватывает младшего брата на руки.

— Лоан, какой ты уже большой, — слова послышались из-за спины Ашиля. Это был Луи, который подошёл к тем.

Амори сидел на диване, скрестив ноги и забросив их на низкую столешницу. За последние пять лет он изменился сильнее всех в семейке Монэ, и теперь его стиль больше походил на трудного подростка, чем на машину, которую пытался из него выточить папа. Слегка длинные тёмные волосы, уложенные набок с мягким объёмом, падали на светлое лицо, иногда лезли в выразительные голубые глаза с длинными ресницами — но парню, кажется, это нисколько не мешало. Майка, поверх неё кожаная косуха, проколотое ухо с серёжкой, байкерские перчатки, тёмные штаны на кожаном ремне и тяжёлые ботинки на высокой платформе. Всё это сейчас было на нём.

— Тц, не кури здесь. — коротко отрезал брюнет, смотря на омегу с виду лет двадцати, сидящего напротив него. — Отвратный запах.

Омега, долговязый блондин с цепью на шее, только усмехнулся, выпустив облако дыма в потолок. Безразлично, почти вызывающе. В этих стенах все знали, кто здесь настоящая власть — или по крайней мере её будущее. Амори ещё не исполнилось пятнадцати, но его имя уже произносили с оглядкой. Наследник. Или как его чаще называют: «Чёрный Террор».

Единственный, кого Изаи когда-либо признает.

— Расслабься, мальчик, — голос омеги был низким, с хрипотцой. — Это же не притон, а переговорная.

Амори не двинулся с места. Даже бровью не повёл.

— Ещё раз скажешь «мальчик» — и отсюда вылетят не только твои сигареты. Говори, зачем позвал.

Он смотрел прямо. Не моргая. Омега затушил сигарету о подошву ботинка — жест, означающий, что он всё же признал чужие границы.

— У нас проблема на севере. Арно перебил поставку, — голос стал тише, серьёзнее. — Председатель пока не знает. Я решил доложить сначала тебе.

Амори чуть склонил голову. Свет лампы скользнул по скуле.

— Арно? — переспросил Амори, и в голосе прорезалась лёгкая усмешка, лишённая тепла. — Тот Арно, который должен был сидеть тихо после прошлого раза? Значит, урок не усвоил.

Он опустил ноги со стола. Тяжёлые ботинки глухо стукнули о бетонный пол. В комнате стало теснее, будто Амори внезапно занял собой всё пространство.

Но альфа вдруг замер. Что-то щёлкнуло в его голове. Какая-то деталь, нестыковка. Он медленно повернулся обратно. Взгляд — тяжёлый, сканирующий — прошёлся по лицу омеги.

— Стой, — голос Амори стал тише, но от этого только острее. — Ты сказал «председатель пока не знает».

Амори наклонил голову набок и сощурился.

— Откуда ты узнал про Арно раньше него? — Голос стал тише, но от этого только острее. — Ты что, ближе к па… председателю, чем я? Или хочешь, чтобы я поверил, будто какая-то шестёрка из северного крыла приносит информацию наследнику в обход главы?

Он замолчал на секунду, давая словам осесть. Потом усмехнулся — коротко, без тепла.

— Смешно, да? Думаешь, я тупой?

Омега тоже усмехнулся — не нервно, а спокойно, даже лениво. Поправил цепь на шее, которая съехала, и посмотрел на Амори без тени страха.

— А ты догадливый, — голос омеги был ровным, будто они обсуждали погоду. — Председатель хотел посмотреть, как ты отреагируешь. Справишься сам или побежишь к папочке за подмогой.

Амори встал и дёрнулся вперёд. Резко, сжав кулак. Но омега даже не моргнул. Он просто поднял руку, перехватывая чужой кулак, летящий в него, а затем откинул от себя.

— Не рычи на меня, мальчик. Я здесь не враг тебе. И не игрушка, чтобы вымещать злость.

— Не смей называть меня мальчиком, — голос Амори сочился ядом.

— А кем тебя называть? — омега наклонил голову. В его карих глазах не было испуга. Была усталость взрослого человека, которому на шею повесили очень неугомонного щенка. — Ты наследник. Я знаю. Но прямо сейчас ты — четырнадцатилетний мальчишка, который до сих пор не созрел как альфа. Первого гона у тебя ведь до сих пор не было.

В этот момент в комнате повисла небольшая пауза, которую разорвал брюнет.

— Чё? — голос Амори дрогнул. Совсем чуть-чуть, но омега это уловил. Парень дёрнул плечом, будто скидывая невидимую руку, и отступил на шаг. Слишком быстро. Слишком резко. Его лицо оставалось холодным, но кончики ушей — эти дурацкие, предательские кончики ушей — начали розоветь.

Он ненавидел этот цвет.

— Ты в своём уме? — Амори усмехнулся, пытаясь вернуть контроль, но усмешка вышла кривой. — При чём тут вообще это? Мы о деле говорим. Об Арно. О поставках. А ты лезешь с какой-то хернёй.

— Первый гон, — протянул омега за его спиной, и в голосе прорезалось что-то новое. Не издёвка. Скорее любопытство. — Знаешь, как его распознают у альф? Запах меняется. Становится тяжелее. Острее. Терпким начинает отдавать. — Он сделал паузу. — У тебя же феромон всё ещё пахнет по-детски. Свежим молоком и чем-то сладким. Как у щенка, который только учится показывать зубы.

— Завались!

Голос сорвался на полуокрике-полухрипе, челюсть сжалась так сильно, что заныли скулы. Внутри всё кипело: он — доминантный альфа, которому уже почти пятнадцать, — всё ещё не стал «созревшим плодом». А брат-близнец — младше всего на десять минут — уже полгода считался созревшим. Для Амори одно упоминание об этом было ударом ниже пояса.

— Ещё раз, — выдавил он, и голос его сел до шёпота, — ещё раз заговоришь об этом — и я забуду, что ты посыльный председателя. Я вырву тебе язык. Будешь объясняться жестами.

Омега не дрогнул. Смотрел спокойно, даже с каким-то изучающим интересом.

— Ладно, — сказал он после паузы. — Не будем о больном. — Он достал из внутреннего кармана плотный коричневый конверт. Без пометок, без имени. Положил на низкий стол между ними. — Здесь всё по Арно. Координаты, люди, маршруты. Арно — предатель. Перешёл к Синим месяц назад. Уходит в субботу ночью. Порт, второй ангар. У тебя меньше двух суток.

Амори смотрел на конверт, но не брал. Дышал тяжело, всё ещё пытаясь погасить пожар внутри.

— Изаи приставил меня к тебе, — продолжил омега. — Помощник и наблюдатель в одном лице. Если что-то понадобится — информация, связь, прикрытие — выходи на меня. Контакты внутри конверта.

— Нянька, — бросил Амори с отвращением.

— Называй как хочешь. — Омега пожал плечами. — Я делаю свою работу. А ты делай свою. Докажи, что Изаи не ошибся, выбрав тебя.

Тишина. Гул вентиляции. Амори медленно протянул руку и взял конверт. Не открывая, взвесил на ладони, а затем кивнул.

— Хорошо, Харди. — Амори сунул конверт за пояс джинсов. — В субботу я пойду один. Ты не лезешь. Ясно?

Омега кивнул.

— По рукам. — Он протянул руку. — Но если я скажу «стоп» — значит, реально стоп.

Амори смотрел на протянутую ладонь секунду, другую. Потом резко, почти агрессивно, хлопнул по ней.

— Вали уже, — бросил он, отворачиваясь.

Харди поднялся, поправил куртку. На пороге обернулся.

Амори уже открыл рот, чтобы рявкнуть что-то вроде «чего встал», но Харди его опередил.

— И вот ещё что, — голос омеги вдруг потерял всю игривую ленивость. Стал тихим и жёстким. — Там, в порту, будут не только люди Арно. Синие приставили к нему своего цепного пса. Бета. Зовут Клим. Глаза зелёные, шрам через бровь. Он работает чисто, быстро и без шума. Если увидишь его — не лезь на рожон.

Амори фыркнул.

— Бета? Серьёзно? Мне бояться какого-то беты?

— Тому, кто недооценил его, уже всё равно, — Харди усмехнулся уголком губ. — Погибло трое альф из твоей же стаи. В ближнем бою. Так что если хочешь дожить до своего первого гона — слушайся, щенок.

Он шагнул за дверь, почти скрывшись в полумраке коридора, но задержался на секунду.

— Удачи, Чёрный Террор. Она тебе понадобится.

Дверь закрылась без звука.

Брюнет остался один. Он достал из-за пояса конверт, разорвал край пальцем — небрежно, резко. Внутри были фотографии, распечатки, какие-то схемы. И лист бумаги с номером телефона, подписанный одним словом: «Харди».

Амори хотел выбросить лист. Даже сжал пальцы, готовясь порвать. Но не порвал. Сунул обратно. Поправил косуху и вышел из комнаты, даже не оглянувшись.

Париж. Особняк Монэ. 18:30.

Звук хрустальных бокалов и размеренный гул серьёзных голосов доносился из гостиной, где Итен Монэ принимал нового, многообещающего партнёра – господина Моро. Восьмилетний Ашиль Монэ, затянутый в строгий костюм с галстуком, неподвижно сидел на краю огромного кожаного дивана в холле. Его поза была идеально прямой, как учили: спина ровно, руки на коленях, взгляд устремлён в пространство. Каждые пятнадцать минут он украдкой поглядывал на массивные напольные часы, чьё тиканье звучало громче любого смеха за дверью.

— "Ещё два часа," — с холодной, почти взрослой тоской подумал он. — "Или три."

Из-за угла лестницы появилась тень. Амори, его брат-близнец, лениво прислонился к стене, держа в руке новейший игровой гаджет. На нём был похожий костжум, но галстук болтался нараспашку, а в глазах светилось знакомое Ашилю озорное безразличие.

— Скучаешь, наследник? — тихо спросил Амори, не отрываясь от экрана.

— Я не скучаю. Я жду, — отрезал Ашиль, возвращая взгляд к часам.

— Ждёшь, когда можно будет снять эту удавку и перестать быть выставленной напоказ куклой? — усмехнулся Амори. — Расслабься. Он сегодня в ударе, его не скоро отпустит. Папа уже заказал вино из погреба.

Ашиль не ответил. Он слышал, как по полу где-то на втором этаже раздались уверенные, быстрые шаги. Это был папа – Изаи. Он не показывался гостям, если дело касалось легального бизнеса супруга. Ашиль смутно понимал, что у папы свой мир — мир, в который чаще брали Амори на «экскурсии», и откуда брат возвращался слишком тихим и слишком взрослым.

Дверь в гостиную приоткрылась, и послышался смех молодого господина Моро. Ашиль вздрогнул и выпрямился ещё больше.

— Ашиль, — позвал его холодный, отточенный голос отца. Итен стоял в дверном проёме. — Подойди. Поздоровайся с сыном нашего гостя.

Ашиль встал, отряхнул несуществующую пыль с брюк и прошёл в гостиную, чувствуя на себе тяжёлый взгляд Амори со спины.

В центре комнаты, рядом со своим улыбающимся отцом, стоял мальчик. Ему на вид было лет десять. На нём был простой, но опрятный свитер и джинсы — одежда, в которой можно бегать и падать. У него были светлые, почти соломенные волосы, растрёпанные на макушке, и веснушки на личике. Он не стоял по стойке «смирно», а переминался с ноги на ногу, с любопытством оглядывая роскошную, но бездушную обстановку. Его звали Луи.

— Луи, это Ашиль, сын месье Монэ. Ашиль, познакомься с Луи, — представил их господин Моро.

— Здравствуйте, — чётко, без интонации произнёс Ашиль, сделав небольшой, идеально выверенный кивок, как его учили здороваться с младшими по статусу партнёрами.

Луи уставился на него, словно на экзотическое животное в клетке. Его губы дрогнули, а в зелёных глазах вспыхнул непоседливый огонёк.

— Здравствуй, — выпалил он. — А что, тут во всëм доме нельзя бегать? Или где-то есть сад?

В комнате на секунду повисла неловкая тишина. Итен Монэ слегка поднял бровь. Господин Моро смущённо кашлянул.

— Луи, будь вежлив...

— Сад находится через французское окно в холле и далее налево, — внезапно, ровным голосом ответил Ашиль, глядя куда-то в район галстука Луи. — Он занимает площадь в два гектара. Там есть фонтан и декоративная ротонда.

Луи не смутился формальным тоном. Наоборот, его лицо осветилось широкой, открытой улыбкой.

— Круто! А там есть лягушки? В прошлом году у бабушки в пруду мы с братом целых трëх поймали! Покажешь?

Ашиль осторожно перевёл взгляд на отца. Итен, оценив ситуацию, сделал едва заметный кивок — «развлекай гостя, но не позорься».

— ...Я могу показать вам сад, — поправился Ашиль.

Он развернулся и вышел из гостиной, слыша за спиной, как Луи что-то быстро и возбуждённо говорит своему отцу. В холле Амори уже не было.

Ашиль провëл Луи через массивную дверь со свинцовыми стеклами в зимний сад, а оттуда — на каменную террасу. Вечерний воздух был прохладен и полон запахов влажной земли и скошенной травы.

— Вау! — выдохнул Луи, срываясь с террасы на гравийную дорожку. — Это как целый парк! Ты здесь каждый день?

— Да, — сказал Ашиль, следуя за ним чёткими шагами. — Я гуляю здесь после уроков. Ровно сорок минут.

— Сорок минут? А если захочешь больше? — Луи обернулся, идя задом наперёд.

— Расписание менять нельзя, — просто ответил Ашиль.

Луи смотрел на него с неподдельным, жгучим любопытством, в котором не было ни капли жалости — лишь интерес к странной, новой для него породе людей.

— А играть тебе с кем? С братом?

— У Амори свои занятия, — сухо сказал Ашиль. Разговор заходил на опасную территорию.

— Скукота, — заключил Луи. Он подбежал к краю фонтана, где в мраморной чаше плавали осенние листья. — Смотри!

Он наклонился, зачерпнул горсть воды и брызнул в сторону Ашиля. Капли брызнули на его начищенные оксфорды и брюки.

Ашиль замер. Никто никогда с ним так не поступал. Никто не нарушал дистанцию. В его голове пронеслись правила, выговоры, наказания... Но лицо Луи светилось такой озорной, чистой радостью, что вместо гнева он почувствовал странный щемящий толчок под рёбрами.

— Ты... — начал было Ашиль.

— Ой, прости! — Луи не выглядел испуганным, он просто констатировал факт. — Пятна останутся? Если да, скажи, что это я. Я всегда во всëм виноват, Клеман говорит.

Он назвал имя старшего брата так легко и привычно, что Ашилю снова стало завидно. Завидно от этой простоты.

— Ничего страшного, — наконец выдавил из себя Ашиль. Он подошёл к фонтану и, после секундного колебания, опустил кончики пальцев в воду. Она была ледяной.

Луи присел на корточки рядом.

— Знаешь, я не хотел ехать. Думал, будет оч-ч-чень скучно. Папа говорит, твой папа — очень важный человек. А ты тоже хочешь быть важным?

Вопрос застал Ашиля врасплох. Он не хотел. Он должен был.

— Я наследник, — сказал он вместо ответа.

— А я — нет, — легко сказал Луи. — У меня есть Клеман. Он альфа, как и твой отец, и он будет главным. А я... я пока не знаю, кем буду. Может, садовником. Или буду ловить лягушек по всему миру.

Он сказал это с такой невероятной свободой, что Ашилю вдруг захотелось, хотя бы на миг, стать этим запачканным землёй мальчишкой с веснушками, у которого нет плана на сорок лет вперёд.

— Лягушки здесь есть, — вдруг произнёс Ашиль, нарушая молчание. — В маленьком пруду за ротондой. Я их иногда вижу вечером.

Глаза Луи загорелись, как два изумрудных фонарика.

— Правда? А сейчас покажешь? — Он уже вскочил на ноги, готовый бежать.

Ашиль взглянул на террасу, на освещённые окна особняка. Он нарушал расписание. Он шёл вглубь сада, а не по проложенному маршруту. Он разговаривал с кем-то, кто брызгался водой и мечтал о лягушках.

— Да, — сказал он, и это слово прозвучало как освобождение. — Пойдём. Но тихо. Они пугливые.

И он пошёл вперёд, уводя Луи от фонтана вглубь тёмнеющего сада, по узкой тропинке, которой никогда не касались его начищенные ботинки. А позади, в одном из окон на втором этаже, прислонившись лбом к стеклу, за ними наблюдал Амори. На его лице не было ни улыбки, ни зависти. Лишь глубокая, усталая задумчивость. Он видел, как его брат, прямая и тёмная фигурка, наконец-то расслабил плечи. И он знал, что эта дружба, начавшаяся с лягушачьего пруда, станет для Ашиля всем. И, возможно, его концом.

С того вечера всё изменилось. И в то же время — ничего не изменилось.

Ашиль по-прежнему просыпался ровно в семь, надевал безупречно отглаженную форму, завтракал в молчании под тихий перезвон фарфорового сервиза. Он сидел на уроках с репетиторами, оттачивая идеальный французский и беглый английский, осваивал основы экономики и истории искусств — всё, что полагается знать юному Монэ. Но теперь в глубине его сознания, за непроницаемой маской послушания, жил маленький, тёплый уголок. Там хранились запах мокрой земли у пруда, звук беззаботного смеха и обещание, данное шепотом в полутьме: «В следующий раз привезу свою удочку. У бабушки лягушек мы на червяка ловили!»

Господин Моро стал бывать в доме Монэ часто. Дела, как говорил Итен, шли успешно, и партнёрство крепло. Ашиль научился по едва уловимым признакам определять, приедет ли сегодня Луи.

Он улавливал особую нотку в голосе отца по утрам, видел, как дворецкий проверяет запасы лимонада и печенья в кладовой — простых угощений, которые обожал Луи и которые никогда не появлялись на столах для других гостей.

Их встречи стали тайным ритуалом. Как только официальные приветствия заканчивались и взрослые погружались в обсуждение контрактов и процентов, Ашиль ловил взгляд Луи — быстрый, сговорившийся — и через несколько минут незаметно исчезал в сад. Луи всегда находил его у пруда, уже сидящего на «их» камне — плоском, тёплом от солнца валуне, скрытом ивами.

— Принёс! — однажды торжественно объявил Луи, вытаскивая из кармана куртки смятую картонную коробку. Внутри, на вате, лежали две полинялые свинцовые рыбки, моток и лески. — Не удочку, конечно, но отец сказал, в фонтане золотые рыбки есть. Давай попробуем!

Ашиль оглянулся на дом. Ловить рыбу в декоративном фонтане отца — это было из области немыслимого, почти кощунства. Но глаза Луи горели таким азартом, что запрет казался не законом, а лишь глупой условностью.

— Сторож обходит территорию в половине пятого, — деловито сказал Ашиль, сбрасывая пиджак и аккуратно складывая его на камне. — У нас есть сорок семь минут.

Они не поймали ни одной рыбы. Леска запуталась, одна из грузилок застряла в мраморных завитках тритона, и им пришлось, обливаясь холодной водой, вместе её выковыривать. Ашиль промочил рукав до локтя, а Луи, поскользнувшись, сел в мелководье, насквозь промочив джинсы. Они молча смотрели друг на друга, и вдруг Ашиль почувствовал, как из его груди вырывается странный, сдавленный звук. Потом ещё один. Он смеялся. Настоящим, неконтролируемым смехом, от которого свело живот и потекли слезы. Луи, мокрый и довольный, хохотал вместе с ним.

В этот момент из-за кипарисовой аллеи вышел Амори. Он шёл неспешно, руки в карманах, взгляд отстранённый. Увидев брата — растерянного, мокрого, счастливого, — он остановился. Ничего не сказал. Просто постоял минуту, и Ашилю показалось, что в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — не презрение, а скорее грусть. Затем Амори развернулся и ушёл так же тихо, как и появился.

— Это твой брат? — спросил Луи, перестав смеяться. — Похож на тебя. Но… другой.
— Да, — коротко ответил Ашиль, внезапно почувствовав холод промокшей рубашки. Веселье ушло, оставив после себя странную тревогу. — Он другой.

Луи, как всегда, не стал настаивать. Он выжал подол своей футболки и потянул Ашиля за рукав:
— Ладно, пока мы тут, можно ещё к оранжерее сходить? Там, мне кажется, ананасы растут! Хочешь проверить?

Ашиль хотел. Он хотел проверять ананасы, пугать лягушек, строить из старых веток укрытие в глубине сада. С Луи мир перестал быть набором правил и предписаний. Он стал полем для исследования, полным смешных, нелепых и прекрасных тайн.

Однажды, когда они лежали в траве, глядя на проплывающие облака, Луи спросил:
— Ашиль, а ты когда-нибудь выходил за ворота вот так, просто так? Без шофёра? В деревню там, или в магазин?

Ашиль покачал головой. Его мир заканчивался высоким каменным забором с вмонтированными камерами. Выезды были запланированы: частная школа, театр, официальные приёмы. Никаких «просто так».

— Это must be boring, — философски заключил Луи, коверкая английскую фразу, которую часто слышал от старшего брата. — Ладно, в следующий раз я тебя выкраду.
— Как? — удивился Ашиль.
— Придумаем! — уверенно заявил Луи. — Мой брат Клеман говорит, если очень захотеть, можно даже с неба звезду достать. Только надо знать, куда прыгнуть.

Мысль о «похищении» засела в голове Ашиля, как сладкая, запретная ягода. Он начал замечать детали: в какой день и в какое время меняется охрана у восточных ворот, где в стене есть старая, почти невидимая калитка, ведущая в заброшенную часть виноградников. Он мысленно строил маршруты, прятал в столе найденную в библиотеке карту местности. Это была игра, конечно. Но игра, которая дарила головокружительное чувство свободы.

Тем временем атмосфера в особняке сгущалась. Итен Монэ всё чаще бывал хмур, а его беседы с господином Моро за закрытыми дверьми становились дольше и тише. Как-то раз Ашиль, проходя мимо кабинета, услышал обрывки фраз:
— …слишком много вопросов задаёт, Итен. Слишком много копает…
— Он умён. И амбициозен. Это хорошо для бизнеса.
— Амбиции бывают разными. Иногда они направлены не туда…

Голос господина Моро звучал озабоченно. Ашиль поспешил уйти, но холодок страха уже сковал его изнутри. Он интуитивно понимал: речь шла не о легальном бизнесе. Речь шла о том тёмном, невидимом мире, в котором вращался его папа Изаи и куда всё чаще забирали Амори.

Следующая встреча с Луи была омрачена этой тенью. Они сидели у пруда, но Ашиль был рассеян, вздрагивал от каждого шороха.
— Что с тобой? — наконец спросил Луи, перестав кидать камушки в воду.
— Ничего. Просто… — Ашиль замолчал, не зная, как выразить смутную тревогу. — Твой отец… он всё ещё доволен сотрудничеством?
Луи пожал плечами.
— Кажется, да. Хотя в последнее время он часто ругается с Клеманом. Говорит, что тот лезет не в свои дела, хочет всё проверить сам. — Луи вздохнул. — Клем у нас такой. Не доверяет никому, пока сам во всём не убедится. Отец говорит, это опасно.

Это опасно. Слова отозвались в душе Ашиля ледяным эхом. Он посмотрел на Луи — на его ясные, открытые глаза, на веснушки, которые стали ещё заметнее от летнего солнца. Этот мальчик жил в другом мире. В мире, где можно доверять старшему брату, спорить с отцом и мечтать о лягушках. Он понятия не имел о тёмных водах, в которые вошла их семья. И Ашиль отчаянно захотел защитить его. Защитить эту хрупкую, нелепую дружбу, которая стала для него самым ценным в жизни.

— Луи, — сказал он тихо, но очень серьёзно. — Если… если тебе что-то покажется странным. Или если Клеман начнёт задавать слишком много вопросов про моего отца, про наш бизнес… Обещай, что просто отойдёшь в сторону. Не лезь. Обещай.
Луи нахмурился, не понимая.
— О чём ты? Мы же друзья. А друзья не отходят в сторону.
— Именно потому, что мы друзья, — с неожиданной для себя страстностью проговорил Ашиль, хватая Луи за запястье. — Обещай.

В его глазах стояла такая неподдельная мольба и страх, что Луи растерялся.
— Ладно… Обещаю. Но ты тоже мне обещай, что не будешь вот таким… грустным. Лучше давай планировать побег. Я узнал, что в субботу в деревне ярмарка! Там карусели и сахарная вата!

Ашиль вынужденно улыбнулся и кивнул. Но в его сердце поселился тяжёлый камень. Он видел, как меняется Амори. Брат стал молчаливее, резче, в его глазах появилась та же отстранённая жёсткость, что и у Изаи. Он всё реже появлялся дома, а когда появлялся, от него пахло дорогим табаком, холодным оружием и чем-то ещё — опасностью, которая не поддавалась описанию. Только это совершенно не складывалось с образом восьмилетнего мальчика.

Как-то вечером Ашиль не смог уснуть. Он вышел в холл за водой и увидел, что свет в кабинете Изаи горит. Дверь была приоткрыта. Он услышало голоса:
— …Моро начинает нервничать. Его старший сын провёл своё расследование. У него есть связи в финансовой разведке, — это был голос Изаи, низкий и спокойный.
— Я знаю, — ответил Итен. В его голосе впервые слышалась усталость. — Надо успокоить партнёра. Показать ему, насколько мы ценим сотрудничество. И насколько… опасны могут быть последствия, если кто-то захочет его разрушить.
Наступила пауза.
— Мальчики дружат, — вдруг сказал Итен. — Это хорошо. Это создаёт… естественную связь.
— Связь можно использовать по-разному, — холодно заметил Изаи. — Иногда сильная привязанность — это слабость. А слабостью можно управлять. Или устранять её.

Ашиль замер, не в силах пошевелиться. Ледяная струя страха пробежала по его спине. Они говорили о нём. О Луи. Об их дружбе. И слова Изаи звучали как приговор.

Он отступил в тень, когда дверь кабинета открылась, и вышел Амори. Брат шёл, глядя прямо перед собой, с каменным лицом. Проходя мимо, он на секунду встретился взглядом с Ашилем. И в этот миг Ашиль прочитал в его глазах не просто усталость. Он прочитал предупреждение. И понимание. Амори всё знал.

И, возможно, пытался как-то оградить его, наивного, от надвигающейся бури.

Ашиль вернулся в свою комнату, но сон бежал от него. Он подошёл к окну и увидел внизу, в лунном свете, тёмный силуэт фонтана. Место их первой встречи. Место, где он впервые почувствовал себя живым.

Теперь он понимал, что эта дружба — не просто побег от одиночества. Это была мина замедленного действия, заложенная под хрупкий мир, который он знал. И под жизнь мальчика с веснушками, который верил, что друзья не отходят в сторону.

Ашиль сжал кулаки. Обещание, которое он вырвал у Луи, теперь казалось ему детской игрой. Надвигалась настоящая опасность, и отойти в сторону было уже нельзя. Он должен был что-то делать. Но что может сделать восьмилетний мальчик, запертый в золотой клетке, когда взрослые играют в игры со смертельными ставками?

Он посмотрел на карту, спрятанную под матрасом. Побег на ярмарку теперь казался не просто шалостью, а проблеском надежды. Возможно, за пределами этих стен он найдёт ответ. Или хотя бы успеет предупредить Луи об истинной цене их дружбы.

А внизу, в саду, под раскидистой ивой, где было их место, тихо квакали лягушки. Беспечные и не подозревающие о надвигающейся грозе.

Париж. Особняк Монэ. 18:30.

Звук хрустальных бокалов и размеренный гул серьёзных голосов доносился из гостиной, где Итен Монэ принимал нового, многообещающего партнёра – господина Моро. Восьмилетний Ашиль Монэ, затянутый в строгий костюм с галстуком, неподвижно сидел на краю огромного кожаного дивана в холле. Его поза была идеально прямой, как учили: спина ровно, руки на коленях, взгляд устремлён в пространство. Каждые пятнадцать минут он украдкой поглядывал на массивные напольные часы, чьё тиканье звучало громче любого смеха за дверью.

— "Ещё два часа," — с холодной, почти взрослой тоской подумал он. — "Или три."

Из-за угла лестницы появилась тень. Амори, его брат-близнец, лениво прислонился к стене, держа в руке новейший игровой гаджет. На нём был похожий костжум, но галстук болтался нараспашку, а в глазах светилось знакомое Ашилю озорное безразличие.

— Скучаешь, наследник? — тихо спросил Амори, не отрываясь от экрана.

— Я не скучаю. Я жду, — отрезал Ашиль, возвращая взгляд к часам.

— Ждёшь, когда можно будет снять эту удавку и перестать быть выставленной напоказ куклой? — усмехнулся Амори. — Расслабься. Он сегодня в ударе, его не скоро отпустит. Папа уже заказал вино из погреба.

Ашиль не ответил. Он слышал, как по полу где-то на втором этаже раздались уверенные, быстрые шаги. Это был папа – Изаи. Он не показывался гостям, если дело касалось легального бизнеса супруга. Ашиль смутно понимал, что у папы свой мир — мир, в который чаще брали Амори на «экскурсии», и откуда брат возвращался слишком тихим и слишком взрослым.

Дверь в гостиную приоткрылась, и послышался смех молодого господина Моро. Ашиль вздрогнул и выпрямился ещё больше.

— Ашиль, — позвал его холодный, отточенный голос отца. Итен стоял в дверном проёме. — Подойди. Поздоровайся с сыном нашего гостя.

Ашиль встал, отряхнул несуществующую пыль с брюк и прошёл в гостиную, чувствуя на себе тяжёлый взгляд Амори со спины.

В центре комнаты, рядом со своим улыбающимся отцом, стоял мальчик. Ему на вид было лет десять. На нём был простой, но опрятный свитер и джинсы — одежда, в которой можно бегать и падать. У него были светлые, почти соломенные волосы, растрёпанные на макушке, и веснушки на личике. Он не стоял по стойке «смирно», а переминался с ноги на ногу, с любопытством оглядывая роскошную, но бездушную обстановку. Его звали Луи.

— Луи, это Ашиль, сын месье Монэ. Ашиль, познакомься с Луи, — представил их господин Моро.

— Здравствуйте, — чётко, без интонации произнёс Ашиль, сделав небольшой, идеально выверенный кивок, как его учили здороваться с младшими по статусу партнёрами.

Луи уставился на него, словно на экзотическое животное в клетке. Его губы дрогнули, а в зелёных глазах вспыхнул непоседливый огонёк.

— Здравствуй, — выпалил он. — А что, тут во всëм доме нельзя бегать? Или где-то есть сад?

В комнате на секунду повисла неловкая тишина. Итен Монэ слегка поднял бровь. Господин Моро смущённо кашлянул.

— Луи, будь вежлив...

— Сад находится через французское окно в холле и далее налево, — внезапно, ровным голосом ответил Ашиль, глядя куда-то в район галстука Луи. — Он занимает площадь в два гектара. Там есть фонтан и декоративная ротонда.

Луи не смутился формальным тоном. Наоборот, его лицо осветилось широкой, открытой улыбкой.

— Круто! А там есть лягушки? В прошлом году у бабушки в пруду мы с братом целых трëх поймали! Покажешь?

Ашиль осторожно перевёл взгляд на отца. Итен, оценив ситуацию, сделал едва заметный кивок — «развлекай гостя, но не позорься».

— ...Я могу показать вам сад, — поправился Ашиль.

Он развернулся и вышел из гостиной, слыша за спиной, как Луи что-то быстро и возбуждённо говорит своему отцу. В холле Амори уже не было.

Ашиль провëл Луи через массивную дверь со свинцовыми стеклами в зимний сад, а оттуда — на каменную террасу. Вечерний воздух был прохладен и полон запахов влажной земли и скошенной травы.

— Вау! — выдохнул Луи, срываясь с террасы на гравийную дорожку. — Это как целый парк! Ты здесь каждый день?

— Да, — сказал Ашиль, следуя за ним чёткими шагами. — Я гуляю здесь после уроков. Ровно сорок минут.

— Сорок минут? А если захочешь больше? — Луи обернулся, идя задом наперёд.

— Расписание менять нельзя, — просто ответил Ашиль.

Луи смотрел на него с неподдельным, жгучим любопытством, в котором не было ни капли жалости — лишь интерес к странной, новой для него породе людей.

— А играть тебе с кем? С братом?

— У Амори свои занятия, — сухо сказал Ашиль. Разговор заходил на опасную территорию.

— Скукота, — заключил Луи. Он подбежал к краю фонтана, где в мраморной чаше плавали осенние листья. — Смотри!

Он наклонился, зачерпнул горсть воды и брызнул в сторону Ашиля. Капли брызнули на его начищенные оксфорды и брюки.

Ашиль замер. Никто никогда с ним так не поступал. Никто не нарушал дистанцию. В его голове пронеслись правила, выговоры, наказания... Но лицо Луи светилось такой озорной, чистой радостью, что вместо гнева он почувствовал странный щемящий толчок под рёбрами.

— Ты... — начал было Ашиль.

— Ой, прости! — Луи не выглядел испуганным, он просто констатировал факт. — Пятна останутся? Если да, скажи, что это я. Я всегда во всëм виноват, Клеман говорит.

Он назвал имя старшего брата так легко и привычно, что Ашилю снова стало завидно. Завидно от этой простоты.

— Ничего страшного, — наконец выдавил из себя Ашиль. Он подошёл к фонтану и, после секундного колебания, опустил кончики пальцев в воду. Она была ледяной.

Луи присел на корточки рядом.

— Знаешь, я не хотел ехать. Думал, будет оч-ч-чень скучно. Папа говорит, твой папа — очень важный человек. А ты тоже хочешь быть важным?

Вопрос застал Ашиля врасплох. Он не хотел. Он должен был.

— Я наследник, — сказал он вместо ответа.

— А я — нет, — легко сказал Луи. — У меня есть Клеман. Он альфа, как и твой отец, и он будет главным. А я... я пока не знаю, кем буду. Может, садовником. Или буду ловить лягушек по всему миру.

Он сказал это с такой невероятной свободой, что Ашилю вдруг захотелось, хотя бы на миг, стать этим запачканным землёй мальчишкой с веснушками, у которого нет плана на сорок лет вперёд.

— Лягушки здесь есть, — вдруг произнёс Ашиль, нарушая молчание. — В маленьком пруду за ротондой. Я их иногда вижу вечером.

Глаза Луи загорелись, как два изумрудных фонарика.

— Правда? А сейчас покажешь? — Он уже вскочил на ноги, готовый бежать.

Ашиль взглянул на террасу, на освещённые окна особняка. Он нарушал расписание. Он шёл вглубь сада, а не по проложенному маршруту. Он разговаривал с кем-то, кто брызгался водой и мечтал о лягушках.

— Да, — сказал он, и это слово прозвучало как освобождение. — Пойдём. Но тихо. Они пугливые.

И он пошёл вперёд, уводя Луи от фонтана вглубь тёмнеющего сада, по узкой тропинке, которой никогда не касались его начищенные ботинки. А позади, в одном из окон на втором этаже, прислонившись лбом к стеклу, за ними наблюдал Амори. На его лице не было ни улыбки, ни зависти. Лишь глубокая, усталая задумчивость. Он видел, как его брат, прямая и тёмная фигурка, наконец-то расслабил плечи. И он знал, что эта дружба, начавшаяся с лягушачьего пруда, станет для Ашиля всем. И, возможно, его концом.

С того вечера всё изменилось. И в то же время — ничего не изменилось.

Ашиль по-прежнему просыпался ровно в семь, надевал безупречно отглаженную форму, завтракал в молчании под тихий перезвон фарфорового сервиза. Он сидел на уроках с репетиторами, оттачивая идеальный французский и беглый английский, осваивал основы экономики и истории искусств — всё, что полагается знать юному Монэ. Но теперь в глубине его сознания, за непроницаемой маской послушания, жил маленький, тёплый уголок. Там хранились запах мокрой земли у пруда, звук беззаботного смеха и обещание, данное шепотом в полутьме: «В следующий раз привезу свою удочку. У бабушки лягушек мы на червяка ловили!»

Господин Моро стал бывать в доме Монэ часто. Дела, как говорил Итен, шли успешно, и партнёрство крепло. Ашиль научился по едва уловимым признакам определять, приедет ли сегодня Луи.

Он улавливал особую нотку в голосе отца по утрам, видел, как дворецкий проверяет запасы лимонада и печенья в кладовой — простых угощений, которые обожал Луи и которые никогда не появлялись на столах для других гостей.

Их встречи стали тайным ритуалом. Как только официальные приветствия заканчивались и взрослые погружались в обсуждение контрактов и процентов, Ашиль ловил взгляд Луи — быстрый, сговорившийся — и через несколько минут незаметно исчезал в сад. Луи всегда находил его у пруда, уже сидящего на «их» камне — плоском, тёплом от солнца валуне, скрытом ивами.

— Принёс! — однажды торжественно объявил Луи, вытаскивая из кармана куртки смятую картонную коробку. Внутри, на вате, лежали две полинялые свинцовые рыбки, моток и лески. — Не удочку, конечно, но отец сказал, в фонтане золотые рыбки есть. Давай попробуем!

Ашиль оглянулся на дом. Ловить рыбу в декоративном фонтане отца — это было из области немыслимого, почти кощунства. Но глаза Луи горели таким азартом, что запрет казался не законом, а лишь глупой условностью.

— Сторож обходит территорию в половине пятого, — деловито сказал Ашиль, сбрасывая пиджак и аккуратно складывая его на камне. — У нас есть сорок семь минут.

Они не поймали ни одной рыбы. Леска запуталась, одна из грузилок застряла в мраморных завитках тритона, и им пришлось, обливаясь холодной водой, вместе её выковыривать. Ашиль промочил рукав до локтя, а Луи, поскользнувшись, сел в мелководье, насквозь промочив джинсы. Они молча смотрели друг на друга, и вдруг Ашиль почувствовал, как из его груди вырывается странный, сдавленный звук. Потом ещё один. Он смеялся. Настоящим, неконтролируемым смехом, от которого свело живот и потекли слезы. Луи, мокрый и довольный, хохотал вместе с ним.

В этот момент из-за кипарисовой аллеи вышел Амори. Он шёл неспешно, руки в карманах, взгляд отстранённый. Увидев брата — растерянного, мокрого, счастливого, — он остановился. Ничего не сказал. Просто постоял минуту, и Ашилю показалось, что в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — не презрение, а скорее грусть. Затем Амори развернулся и ушёл так же тихо, как и появился.

— Это твой брат? — спросил Луи, перестав смеяться. — Похож на тебя. Но… другой.
— Да, — коротко ответил Ашиль, внезапно почувствовав холод промокшей рубашки. Веселье ушло, оставив после себя странную тревогу. — Он другой.

Луи, как всегда, не стал настаивать. Он выжал подол своей футболки и потянул Ашиля за рукав:
— Ладно, пока мы тут, можно ещё к оранжерее сходить? Там, мне кажется, ананасы растут! Хочешь проверить?

Ашиль хотел. Он хотел проверять ананасы, пугать лягушек, строить из старых веток укрытие в глубине сада. С Луи мир перестал быть набором правил и предписаний. Он стал полем для исследования, полным смешных, нелепых и прекрасных тайн.

Однажды, когда они лежали в траве, глядя на проплывающие облака, Луи спросил:
— Ашиль, а ты когда-нибудь выходил за ворота вот так, просто так? Без шофёра? В деревню там, или в магазин?

Ашиль покачал головой. Его мир заканчивался высоким каменным забором с вмонтированными камерами. Выезды были запланированы: частная школа, театр, официальные приёмы. Никаких «просто так».

— Это must be boring, — философски заключил Луи, коверкая английскую фразу, которую часто слышал от старшего брата. — Ладно, в следующий раз я тебя выкраду.
— Как? — удивился Ашиль.
— Придумаем! — уверенно заявил Луи. — Мой брат Клеман говорит, если очень захотеть, можно даже с неба звезду достать. Только надо знать, куда прыгнуть.

Мысль о «похищении» засела в голове Ашиля, как сладкая, запретная ягода. Он начал замечать детали: в какой день и в какое время меняется охрана у восточных ворот, где в стене есть старая, почти невидимая калитка, ведущая в заброшенную часть виноградников. Он мысленно строил маршруты, прятал в столе найденную в библиотеке карту местности. Это была игра, конечно. Но игра, которая дарила головокружительное чувство свободы.

Тем временем атмосфера в особняке сгущалась. Итен Монэ всё чаще бывал хмур, а его беседы с господином Моро за закрытыми дверьми становились дольше и тише. Как-то раз Ашиль, проходя мимо кабинета, услышал обрывки фраз:
— …слишком много вопросов задаёт, Итен. Слишком много копает…
— Он умён. И амбициозен. Это хорошо для бизнеса.
— Амбиции бывают разными. Иногда они направлены не туда…

Голос господина Моро звучал озабоченно. Ашиль поспешил уйти, но холодок страха уже сковал его изнутри. Он интуитивно понимал: речь шла не о легальном бизнесе. Речь шла о том тёмном, невидимом мире, в котором вращался его папа Изаи и куда всё чаще забирали Амори.

Следующая встреча с Луи была омрачена этой тенью. Они сидели у пруда, но Ашиль был рассеян, вздрагивал от каждого шороха.
— Что с тобой? — наконец спросил Луи, перестав кидать камушки в воду.
— Ничего. Просто… — Ашиль замолчал, не зная, как выразить смутную тревогу. — Твой отец… он всё ещё доволен сотрудничеством?
Луи пожал плечами.
— Кажется, да. Хотя в последнее время он часто ругается с Клеманом. Говорит, что тот лезет не в свои дела, хочет всё проверить сам. — Луи вздохнул. — Клем у нас такой. Не доверяет никому, пока сам во всём не убедится. Отец говорит, это опасно.

Это опасно. Слова отозвались в душе Ашиля ледяным эхом. Он посмотрел на Луи — на его ясные, открытые глаза, на веснушки, которые стали ещё заметнее от летнего солнца. Этот мальчик жил в другом мире. В мире, где можно доверять старшему брату, спорить с отцом и мечтать о лягушках. Он понятия не имел о тёмных водах, в которые вошла их семья. И Ашиль отчаянно захотел защитить его. Защитить эту хрупкую, нелепую дружбу, которая стала для него самым ценным в жизни.

— Луи, — сказал он тихо, но очень серьёзно. — Если… если тебе что-то покажется странным. Или если Клеман начнёт задавать слишком много вопросов про моего отца, про наш бизнес… Обещай, что просто отойдёшь в сторону. Не лезь. Обещай.
Луи нахмурился, не понимая.
— О чём ты? Мы же друзья. А друзья не отходят в сторону.
— Именно потому, что мы друзья, — с неожиданной для себя страстностью проговорил Ашиль, хватая Луи за запястье. — Обещай.

В его глазах стояла такая неподдельная мольба и страх, что Луи растерялся.
— Ладно… Обещаю. Но ты тоже мне обещай, что не будешь вот таким… грустным. Лучше давай планировать побег. Я узнал, что в субботу в деревне ярмарка! Там карусели и сахарная вата!

Ашиль вынужденно улыбнулся и кивнул. Но в его сердце поселился тяжёлый камень. Он видел, как меняется Амори. Брат стал молчаливее, резче, в его глазах появилась та же отстранённая жёсткость, что и у Изаи. Он всё реже появлялся дома, а когда появлялся, от него пахло дорогим табаком, холодным оружием и чем-то ещё — опасностью, которая не поддавалась описанию. Только это совершенно не складывалось с образом восьмилетнего мальчика.

Как-то вечером Ашиль не смог уснуть. Он вышел в холл за водой и увидел, что свет в кабинете Изаи горит. Дверь была приоткрыта. Он услышало голоса:
— …Моро начинает нервничать. Его старший сын провёл своё расследование. У него есть связи в финансовой разведке, — это был голос Изаи, низкий и спокойный.
— Я знаю, — ответил Итен. В его голосе впервые слышалась усталость. — Надо успокоить партнёра. Показать ему, насколько мы ценим сотрудничество. И насколько… опасны могут быть последствия, если кто-то захочет его разрушить.
Наступила пауза.
— Мальчики дружат, — вдруг сказал Итен. — Это хорошо. Это создаёт… естественную связь.
— Связь можно использовать по-разному, — холодно заметил Изаи. — Иногда сильная привязанность — это слабость. А слабостью можно управлять. Или устранять её.

Ашиль замер, не в силах пошевелиться. Ледяная струя страха пробежала по его спине. Они говорили о нём. О Луи. Об их дружбе. И слова Изаи звучали как приговор.

Он отступил в тень, когда дверь кабинета открылась, и вышел Амори. Брат шёл, глядя прямо перед собой, с каменным лицом. Проходя мимо, он на секунду встретился взглядом с Ашилем. И в этот миг Ашиль прочитал в его глазах не просто усталость. Он прочитал предупреждение. И понимание. Амори всё знал.

И, возможно, пытался как-то оградить его, наивного, от надвигающейся бури.

Ашиль вернулся в свою комнату, но сон бежал от него. Он подошёл к окну и увидел внизу, в лунном свете, тёмный силуэт фонтана. Место их первой встречи. Место, где он впервые почувствовал себя живым.

Теперь он понимал, что эта дружба — не просто побег от одиночества. Это была мина замедленного действия, заложенная под хрупкий мир, который он знал. И под жизнь мальчика с веснушками, который верил, что друзья не отходят в сторону.

Ашиль сжал кулаки. Обещание, которое он вырвал у Луи, теперь казалось ему детской игрой. Надвигалась настоящая опасность, и отойти в сторону было уже нельзя. Он должен был что-то делать. Но что может сделать восьмилетний мальчик, запертый в золотой клетке, когда взрослые играют в игры со смертельными ставками?

Он посмотрел на карту, спрятанную под матрасом. Побег на ярмарку теперь казался не просто шалостью, а проблеском надежды. Возможно, за пределами этих стен он найдёт ответ. Или хотя бы успеет предупредить Луи об истинной цене их дружбы.

А внизу, в саду, под раскидистой ивой, где было их место, тихо квакали лягушки. Беспечные и не подозревающие о надвигающейся грозе.

Звук хрустальных бокалов и размеренный гул серьёзных голосов доносился из гостиной, где Итен Монэ принимал нового, многообещающего партнёра – господина Моро. Восьмилетний Ашиль Монэ, затянутый в строгий костюм с галстуком, неподвижно сидел на краю огромного кожаного дивана в холле. Его поза была идеально прямой, как учили: спина ровно, руки на коленях, взгляд устремлён в пространство. Каждые пятнадцать минут он украдкой поглядывал на массивные напольные часы, чьё тиканье звучало громче любого смеха за дверью.

— "Ещё два часа," — с холодной, почти взрослой тоской подумал он. — "Или три."

Из-за угла лестницы появилась тень. Амори, его брат-близнец, лениво прислонился к стене, держа в руке новейший игровой гаджет. На нём был похожий костжум, но галстук болтался нараспашку, а в глазах светилось знакомое Ашилю озорное безразличие.

— Скучаешь, наследник? — тихо спросил Амори, не отрываясь от экрана.

— Я не скучаю. Я жду, — отрезал Ашиль, возвращая взгляд к часам.

— Ждёшь, когда можно будет снять эту удавку и перестать быть выставленной напоказ куклой? — усмехнулся Амори. — Расслабься. Он сегодня в ударе, его не скоро отпустит. Папа уже заказал вино из погреба.

Ашиль не ответил. Он слышал, как по полу где-то на втором этаже раздались уверенные, быстрые шаги. Это был папа – Изаи. Он не показывался гостям, если дело касалось легального бизнеса супруга. Ашиль смутно понимал, что у папы свой мир — мир, в который чаще брали Амори на «экскурсии», и откуда брат возвращался слишком тихим и слишком взрослым.

Дверь в гостиную приоткрылась, и послышался смех молодого господина Моро. Ашиль вздрогнул и выпрямился ещё больше.

— Ашиль, — позвал его холодный, отточенный голос отца. Итен стоял в дверном проёме. — Подойди. Поздоровайся с сыном нашего гостя.

Ашиль встал, отряхнул несуществующую пыль с брюк и прошёл в гостиную, чувствуя на себе тяжёлый взгляд Амори со спины.

В центре комнаты, рядом со своим улыбающимся отцом, стоял мальчик. Ему на вид было лет десять. На нём был простой, но опрятный свитер и джинсы — одежда, в которой можно бегать и падать. У него были светлые, почти соломенные волосы, растрёпанные на макушке, и веснушки на личике. Он не стоял по стойке «смирно», а переминался с ноги на ногу, с любопытством оглядывая роскошную, но бездушную обстановку. Его звали Луи.

— Луи, это Ашиль, сын месье Монэ. Ашиль, познакомься с Луи, — представил их господин Моро.

— Здравствуйте, — чётко, без интонации произнёс Ашиль, сделав небольшой, идеально выверенный кивок, как его учили здороваться с младшими по статусу партнёрами.

Луи уставился на него, словно на экзотическое животное в клетке. Его губы дрогнули, а в зелёных глазах вспыхнул непоседливый огонёк.

— Здравствуй, — выпалил он. — А что, тут во всëм доме нельзя бегать? Или где-то есть сад?

В комнате на секунду повисла неловкая тишина. Итен Монэ слегка поднял бровь. Господин Моро смущённо кашлянул.

— Луи, будь вежлив...

— Сад находится через французское окно в холле и далее налево, — внезапно, ровным голосом ответил Ашиль, глядя куда-то в район галстука Луи. — Он занимает площадь в два гектара. Там есть фонтан и декоративная ротонда.

Луи не смутился формальным тоном. Наоборот, его лицо осветилось широкой, открытой улыбкой.

— Круто! А там есть лягушки? В прошлом году у бабушки в пруду мы с братом целых трëх поймали! Покажешь?

Ашиль осторожно перевёл взгляд на отца. Итен, оценив ситуацию, сделал едва заметный кивок — «развлекай гостя, но не позорься».

— ...Я могу показать вам сад, — поправился Ашиль.

Он развернулся и вышел из гостиной, слыша за спиной, как Луи что-то быстро и возбуждённо говорит своему отцу. В холле Амори уже не было.

Ашиль провëл Луи через массивную дверь со свинцовыми стеклами в зимний сад, а оттуда — на каменную террасу. Вечерний воздух был прохладен и полон запахов влажной земли и скошенной травы.

— Вау! — выдохнул Луи, срываясь с террасы на гравийную дорожку. — Это как целый парк! Ты здесь каждый день?

— Да, — сказал Ашиль, следуя за ним чёткими шагами. — Я гуляю здесь после уроков. Ровно сорок минут.

Париж. Особняк Монэ. 18:30