На выставке «Триумфы» в NAMEGALLERY художница Лера Лернер, наша парижская гостья, выступила не с постоянным произведением, а с игровым перформансом — чтением книги художника «Неясновидящая колода Таро». Куратор выставки Ирина Аксёнова поговорила с Лерой о том, что стоит за этой колодой и её новым проектом.

Ирина Аксёнова: Лера, ты наша парижская гостья. Тебя мы пригласили поучаствовать в нашем проекте как перформера. И так как твоей постоянной работы нет в экспозиции, я попрошу тебя рассказать про твою колоду негадательных карт, с которой ты работала на своём перформансе.

Лера Лернер: Это «Неясновидящая колода Таро», которая возникла на основе переписок людей, которые находились в состоянии абсессивной созависимости, немножко эмоционально-абьюзивной, и на основании их анонимных романтических переписок. Это книга художника, с помощью которой мы можем осуществлять ресайклинг этого абьюзивного языка и читать страницы этой книги метафорически, задавая ей разные вопросы. Я сделала всё, чтобы карты ничего не подсказывали: я делала фотографии, которые иллюстрировали сообщения, а потом попросила дизайнерку этой колоды Имму Саакян перетасовать изображения и текст, чтобы они не совпадали — как не совпадают слова и действия в абьюзивных отношениях. Этот зазор между словом и делом, между изображением и сообщением провоцирует наше воображение и даёт нам свободу для творчества и поддерживающего отношения с книгой художника в виде колоды.

Ирина Аксёнова: Я вижу, что у тебя есть вторая колода, совсем новая. Скажи о ней пару слов.

Лера Лернер: Это совсем-совсем новая колода. Она только что приехала из типографии. Она тоже работает с языком, и в её основе — флаги, которыми общаются корабли, военные и коммерческие суда. Каждый флаг — это определённая команда. Я предлагаю участникам перформанса общаться только с помощью этих команд, чтобы обезоружить этот мужской милитаристский язык с помощью того человеческого, живого, что есть в нас: юмора, чувственности, абсурда.

Ирина Аксёнова: Что насчёт чудесного? Мы говорили о том, что чудесное играет определённую роль в твоих практиках. Можешь про это рассказать? Как ты понимаешь чудесное и как ты с ним взаимодействуешь?

Лера Лернер: Чудо для меня — вообще как для партиципаторного художника — это такое эстетическое измерение, это вариант возвышенного в чём-то. И в каждом моём проекте, который получился, всегда происходит какое-то чудо, а иногда много разных — весёлых, неожиданных, приятных. И для того чтобы это чудо произошло, мне кажется, самое главное — быть открытым к возможностям. Не следовать чёткому преднамеренному плану, не ограничивать себя предубеждениями, предрассудками, клише, и тогда в диалоге с другим, в диалоге со средой, с природой всегда что-то такое возникает. И если есть доброжелательная открытость, любопытство, то это чудо беспрепятственно случается.

Ирина Аксёнова: Мне кажется, ты часто в своих проектах исследуешь феномен инаковости, природу различий и поддерживаешь радикальную социальную инклюзию. Так ли это и отличается ли твоя позиция художника и гражданина?

Лера Лернер: Да, в своих проектах я создаю безопасную среду для обмена, поддержки, взаимодействия разных людей, растений и животных. И для меня действительно важно обращать внимание на радикальную инаковость. Один из таких моих проектов, который явился апогеем, такой метафорой радикальной инаковости, был проект с опухолью. Я собирала вопросы от женщин, которые пережили рак, и других людей, которые боятся и не хотят гостить в себе рак. Получилась пьеса, которую мы написали вместе с учёной из Тюбингена, которая занимается этой проблемой сегодня. Она помогла мне ответить на эти вопросы с точки зрения современной науки. И то, что у нас получилось, — пьеса, которая с одной стороны образовательная, а с другой стороны она рассказывает таким человеческим языком, что, когда ты начинаешь слушать её, не зная, что это опухоль, ты начинаешь завидовать этому персонажу. Он свободно пересекает разные границы, у него почти нет врагов, он выбирает друзей — совершенно свободный, очаровывающий образ. Для меня опухоль — это такое состояние радикального другого, которого никто не хочет гостить. Это радикальное продолжение тех групп людей, с которыми я работаю: детей в детских домах, людей без жилья, людей с ментальными особенностями. То, как общество старается исключить их, — для меня это болезненная реальность, которую я пытаюсь изменить.

Ирина Аксёнова: Ты делаешь не только художественные проекты, но и кураторские, меняется ли что-то в
твоей оптике, когда меняются твои роли?
Лера Лернер: Вообще я художница, кураторка, медиаторка и основательница "Воображаемого музея перемещенных лиц" и во всех этих ролях я в первую очередь всегда остаюсь медиаторкой. И то, что они всегда по-разному называются, это просто такая институциональная игра в разные роли, но я себя веду совершенно одинаково в том, что мой главный метод
художника, куратора и медиатора – это слушание. И на основе слушания я стараюсь стать медиатором разных ресурсов и возможностей для своей аудитории.
Ирина Аксёнова: Возвращаясь к текущему проекту, если бы ты выбирала среди старших арканов тот, который описывает тебя сейчас больше всего, какой бы ты выбрала?
Лера Лернер: Я совершенно никак не могу ответить на этот вопрос, потому что ничего такого я про себя не думаю.

В рамках выставочного проекта «Триумфы» в NAMEGALLERY куратор Ирина Аксенова встретилась с художником Сергеем Тихоновым. В этом разговоре Сергей рассказывает, как прошлое некрореализма и Евгения Юфита живет в его сегодняшнем художественном языке, почему жуткое — это не попытка напугать, а открытость и интимность психики, и при чем здесь Фрейд.

Ирина Аксенова: Первый вопрос связан с прошлым: ты зашел в современное искусство через некрореалистов, через Юфита. Есть ли сейчас в твоём художественном языке эта оптика и как прошлое некрореализма на тебя повлияло?

Сергей Тихонов: Зная некоторые подробности создания работ некрореалистов, для меня это, скажем так, действительно восхищение и некоторый эталон качества этих работ.
Сложность их создания, с огромным вниманием к мельчайшим деталям, в целом к техникам и авторскому подходу к каждой работе — скорее к техническим моментам.

Ирина Аксенова: Некрореалисты в том числе последовательно разрабатывали эстетику жуткого. Как ты вообще воспринимаешь жуткое и какую роль оно играет в твоем искусстве? Является изображение формой самотерапии — или, наоборот, попыткой напугать зрителя?

Сергей Тихонов: Пугать никого никогда я не хотел и не планирую в дальнейшем.

Жуткое, если отталкиваться от этого термина… я думаю, что он ведет свой путь из психоаналитических теорий, так как немалую роль Виктор Мазин сыграл в каких-то теоретических текстах. И как говорил Фрейд: жуткое — это то, что должно быть скрытым, но стало явным.

Если отталкиваться от этого определения, то произведения — это открытость, так скажем, интимность психическая. Тут уже попытка «напугать» уходит вообще и в принципе становится совершенно неуместной. Так говорят, что жуткое — это реальное. Физическая реальность — это возможная реальность, а нечто такое, с чем мы сталкиваемся в определенные моменты жизни: рождение, смерть, оргазм и, вероятно, творческий акт.

Ирина Аксенова: Наша выставка связана с темой таро. В общественном сознании таро и гадания часто связаны с магией. Есть ли — и какое место занимает — магическое в твоем искусстве? И как тебе помогает или мешает твоя официальная профессия психиатра/психотерапевта? Как ты с этим взаимодействуешь?

Сергей Тихонов: В целом, психотерапия отталкивается от ряда достаточно древних практик, которые по своей сути можно было бы назвать магическими.
Влияет скорее моя творческая деятельность на мою профессиональную деятельность, чем наоборот.

Ирина Аксенова: Можешь подробнее?

Сергей Тихонов: Ну, творческий подход и попытка анализа себя и мира вокруг, своей роли в нем необходимы для психотерапевта, чтобы сопровождать человека, который к тебе пришел. Попытки найти ответы на те же самые вопросы, которые задает себе сам терапевт, если уж так говорить, — то есть это встреча новых людей.

Ирина Аксенова: Ты не так много выставляешься, и довольно давно у тебя не было персональных выставок, но при этом ты продолжаешь делать искусство, совмещая это с профессиональной карьерой.
Как ты сам определяешь свою позицию в современной арт-сфере? Локально и в общем.

Сергей Тихонов: Скорее локально — как петербургского художника, который, можно сказать, genius loci: в Петербурге хорошо быть художником.

Один из петербургских художников, которым я был всегда.
Можно происходить из школы Филонова, арефьевский круг, к художникам-авангардистам 80-х годов — и мне хотелось бы быть продолжателем этой традиции.

Ирина Аксенова: Часто используют таро в современной терапии, в психологии. Используешь ли ты или твои коллеги — и как ты к этому относишься?

Сергей Тихонов: Коллеги скорее используют метафорические карты, которые в общем-то очень стары. Нормально, это рабочая техника, в ней каждый видит что-то своё. Что бы ты ни делал, так или иначе, иногда происходит чудо. А иногда не происходит.

Ирина Аксенова: Хочешь ли ты как-то прокомментировать свою работу? Она посвящена аркану «Звезда».

Сергей Тихонов: Для меня звезда — это в первую очередь путеводная звезда.
А путеводная звезда — это смысл.

То есть смысл он как таковой недостижим, но, идя к смыслу, мы решаем какие-то цели и задачи, которые нужно решить.
А смысл нас просто ведет вперед.
И чтобы его найти, нужно немного отвлечься от текущих дел. Помедитировать немного. Увидеть звезду.

Куратор Ирина Аксёнова поговорила с художницей Юстиной Комиссаровой — участницей выставки «Триумфы» в NAMEGALLERY. На выставке представлены две работы Юстины на один аркан «Справедливость». Разговор получился о справедливости как архетипе, о волчице с мечом из книги «Бегущая с волками» и о том, почему красный и чёрный стали главными цветами этой дилогии.

Ирина Аксенова: Юстина, привет! Тебе выпал аркан «Справедливость», и он резонирует с твоим именем, которое с латыни означает справедливость. Есть ли в твоей художественной практике место такому чудесному и мистическому?

Юстина Комиссарова: На самом деле мне кажется, что это единственное совпадение, которое было в моей творческой жизни сейчас, — что действительно Юстина, и я делаю свой архетип. Но каждый художник — он немножко волшебник, мистик. Однако моё искусство больше связано с реалиями повседневной жизни, с тем, что со мной случается, и это потом плавно перетекает в работы.

Ирина Аксенова: Таро сегодня используется как работа с подсознательным и с архетипическим. Я знаю, что ты тоже работаешь с архетипами. Используешь ли ты таро или какие-то ещё практики, чтобы острее почувствовать подсознательное?

Юстина Комиссарова: В работе «Справедливость II», перед которой мы сейчас сидим, изображен архетип волчицы. Я вдохновлялась книгой Клариссы Эстес «Бегущая с волками».

Второй архетип — сама справедливость с весами, равновесие. И здесь — человек с вытянутым позвоночником. Я увлекаюсь Кундалини-йогой, и там позвоночник очень важен — это наша основа. Для меня равновесие — это прежде всего гармония. «Держать спину прямой» — это про то, как выровняться на этой земле.

Наверное, в своей художественной практике я близка к работе с подсознанием. Мне нравится сама работа с самим собой: ты берешь блокнот, выписываешь вещи, которые тебя триггерят в жизни. Бывает, едешь куда-то в автобусе, слушаешь чужой разговор, и какая-то фраза начинает тебя немного теребить. Мне интересно в этом разбираться при помощи искусства.

Ирина Аксенова: Для тебя важен вопрос репрезентации женского искусства. Ты делаешь женское искусство? И если да — чем оно отличается?

Юстина Комиссарова: Я определяю, что у меня искусство женское, но, как известно, у искусства нет пола. Мне хочется, чтобы настали времена, когда не будет искусства «мужским» и «женским» отдельно.

Ирина Аксенова: А женский путь в искусстве отличается от мужского с точки зрения гендерных предрассудков и возможностей?

Юстина Комиссарова: Сейчас женское искусство в тренде: работа с тканями, забытые художницы. Но если смотреть на историю искусств, женщин гораздо меньше. Пройдет не одно поколение, пока эта тема устаканится. Моя мама — художница, но не выставлялась.

В России я вижу, что женщин-художниц поддерживают, существуют галереи женского искусства. Женщина в искусстве — это человек, который пытается совмещать семью, карьеру, быт, детей. Как выжить? Возможно ли это?

Ирина Аксенова: В твоих работах доминируют красный и черный цвета. С чем это связано?

Юстина Комиссарова: Здесь, в работах на тему справедливости и отстаивания своего права, красный и черный — контрастные цвета.

По Юнгу, свет и тень сочетаются в человеке, и даже тень бывает сильнее проявлена, чем свет. В мастерской у меня была одна обстановка, но здесь, когда работы оказываются в пространстве галереи, они играют по-другому. Мне очень нравится, как получилось, потому что тень здесь действительно очень важна.

Ирина Аксенова: Твои работы находятся на стыке абстрактного и фигуративного. Что для тебя важно в этом «пограничье»?

Нариман Калашников: В этом пограничье я вижу смысл. Смысл того, что можно не ограничиваться.

Ирина Аксенова: В текстах о тебе есть фраза, что ты позволяешь живописи случиться. Если живопись происходит, то кто тогда художник?

Нариман Калашников: Она происходит благодаря художнику. Я бы описал это так: когда бросаешь игральные кости — они играют. Они крутятся, вертятся, выдают какую-то цифру. Игрок бросает эти кости. Здесь важно бросить краску на холст и позволить ей существовать.

Ирина Аксенова: Ты работаешь очень быстро. Одна из работ для выставки была создана буквально за несколько дней. Что происходит с ошибками в процессе и происходят ли они?

Нариман Калашников: Ошибкам тоже надо дать волю случиться. На их обыгрывании, на ошибках всё и строится. На них появляется что-то интересное.

Ирина Аксенова: Как тогда ты понимаешь, что работа закончена, работая так интенсивно и отдавая большую роль самому процессу?

Нариман Калашников: Мой друг цитировал одного художника:

Ирина Аксенова: Получается, внешний дедлайн является решающим?

Нариман Калашников: Когда меня спрашивают про дедлайны, я говорю: люди, вы ограничены. Ваша жизнь ограничена смертью.

Ирина Аксенова: А художник ограничен смертью?

Нариман Калашников: Отчасти да. Но одна из целей, которую преследуют художники — быть не ограниченным смертью, а жить в своих произведениях, заселять туда свою душу, жить в умах людей, в культуре и истории.

Ирина Аксенова: Ты говорил, что живопись — это твой основной фокус. Что именно ты хочешь найти в живописи?

Нариман Калашников: Что-то новое. Искусство — это пространство, где много уже сказано. Живопись — где еще больше сказано. Я ищу в эволюции недостающие звенья, где еще что-то можно досказать. Это не попытка создать что-то прямо новое, а попытка найти то, что упущено.

Ирина Аксенова: Ты работал с арканом «Повешенный». Как тебе было с ним взаимодействовать?

Нариман Калашников: Он довольно сложный, двоякий: с одной стороны — изменения, нестандартный взгляд, с другой — всегда что-то плохое.

Недавно видел новость, что восстанавливают Аральское море. Уже много кубометров восстановили, и это будет море. Думаешь об этом: это не бизнес-проект, нет выгоды, маржи. Это просто излечивание человеческой ошибки прошлого века, жалкая попытка исправить собственные ошибки. Жалкая, потому что до конца не получится. Но все равно сделали это.

Ирина Аксенова: Ты родился и вырос в Казахстане. Влияет ли как-то его культурное наследие на то искусство, которое ты делаешь? При этом ты учился в Петербурге.

Нариман Калашников: Однозначно да. Но сложно говорить о родной культуре, когда она была практически замещена постсоветским периодом, а потом западничеством. Я родился в постсоветском пространстве, но в детстве у бабушки были чистые казахские праздники — с казаном, с юртами. Немножко это было.

Ирина Аксенова: Мы сидим на фоне ещё одной твоей работы, которая посвящена архетипу «Отшельник». Можешь так же её и эту карту прокомментировать?

Нариман Калашников: Отшельник — это одинокий гений, который запирается, размышляет. Философы подходят: Заратустра, Ницше, который спускается с горы и несет весть. Мне рассказали теорию про жителей гор и равнин.

Многие мировые религии спускались с гор. Олимп, пророк, несущий весть. «Отшельник» у меня обязательно оборачивается, что подразумевает: он (в данном случае она) еще вернется. Это классическая история героя с путешествием, преобразованием и возвращением.

Ирина Аксенова: Ты по природе житель равнин или гор?

Нариман Калашников: Равнин, конечно.

В рамках выставочного проекта «Триумфы» в NAMEGALLERY куратор Ирина Аксенова встретилась с художницей Верой Петровской, чтобы поговорить о кризисах, материалах, возвращении к себе и о доставшихся художнице арканах: что художница поняла про себя через образы Шута и Башни.

Ирина Аксенова: Работать руками — это женская практика. Насколько для тебя вообще важна женская оптика в твоём искусстве?

Вера Петровская: Мне очень важна женская оптика. То, как я пришла к текстилю, и было тем поворотным моментом. В академической среде я занималась живописью и графикой, но в какой-то момент поняла, что мне в этом тесно.

Я пришла в тупик: делала всё объективно правильно, но оказалось, что приехала в никуда.

Я поняла, что потеряла связь с собой, и мне пришлось по ниточке идти в темноте, чтобы вернуться домой.

Я начала задавать себе вопросы: что меня цепляет? Где яркое вдохновение? И логично пришла к ткани, к шершавым материалам. Для меня важно было не просто появление нового материала, а то, что через процесс вышивания я почувствовала связь со своей женской идентичностью.

Ирина Аксенова: Твои работы полны символов из средневековья. Важно ли тебе, чтобы зритель мог их понять, прочитать?

Вера Петровская: На выставке зрители по большей части считывают, о чем работа: вот — сложные испытания, а здесь — радостные символы. Мне очень нравится слышать версию зрителя. С одной стороны, я сама переживаю этот путь и включена в мир символов. Но с другой — моя цель в том, чтобы человек не просто смотрел, а включался и трактовал по-своему. Так он может что-то про себя понять. Но общий посыл, мне кажется, всегда читается.

Ирина Аксенова: В ранних интервью ты говорила, что темы в твоем искусстве перекликаются с детскими рисунками. Как детское влияет на тебя сейчас?

Вера Петровская: Это скорее занятное совпадение, хотя, может быть, то, что заложено в детстве, действительно прорастает потом обходными путями. Но детство важно для меня в другом смысле.

Я работаю с жемчугом и бархатом, потому что в первые же минуты, как начинаю раскладывать материалы, я вижу красоту и вдохновляюсь. Работа будто берет меня за руку и ведет. В книгах художника это чувство было еще сильнее: открываешь — и это как в детстве заглянуть в загадочную шкатулку. Это связано с ожиданием чуда.

Ирина Аксенова: Это касается твоего художественного языка. Но как это уживается с твоим академическим образованием и профессиональными навыками?

Вера Петровская: Мне сложно анализировать эту волшебную часть, потому что в жизни я человек скептичный и крепко стою на ногах. Наверное, именно поэтому в творчестве проявляется моя доверчивость и желание верить в чудеса.

Я просто чувствую, как всё интересным образом перемешивается. Я перестала видеть контраст: я могу быть циничной в одном и очень волшебной в другом. В творчестве эти качества легко проявляются, потому что там ослабевают жесткие конструкции.

Ирина Аксенова: И последний вопрос. У тебя было два Аркана для проекта — Шут и Башня. Как тебе с ними работалось?

Вера Петровская: Я очень рада, что достались именно они. Мне не хватает качества Шута — этой беззаботной смелости и трикстерства. Создавая работу, я словно приобщилась к этому архетипу. Меня всегда притягивали такие персонажи, так что работать было интересно.

А Башня… Тема трансформации всегда сквозит в моей жизни. Я сама проживала это состояние, когда старое разрушается, и ты не знаешь, каким будет новое. Это тяжелый период, но есть надежда, потому что из пепла всегда что-то вырастает. Мой опыт это подтверждает. Для меня было важно показать в работе цикличность: из умирающей косточки вырастает дерево. Эта карта актуальна на всю жизнь.

Искусство Стаса Фалькова следует беспокойному, безграничному пути — от парижских базилик до альпийских вокзалов, неаполитанских капелл и туманных воспоминаний о доме. Однако это путешествие разворачивается скорее в психологии, чем в географии: это похожий на сон ландшафт меняющихся впечатлений, отчуждения и постоянного движения.

Его последний проект, Un Voyage Sans Fin («Бесконечное путешествие»), отражает эту философию вечного странствия, соединяя грубый экспрессионизм, сюрреалистический автоматизм и поп-арт с плутовским духом. Через хаотичные фигуры, несовпадающие контуры и оглушительные палитры Фальков передаёт нефильтрованное подсознание, одновременно разрушая традиционную хронологию искусства. В результате получается открытое, рекурсивное творчество, определяемое не столько отточенными результатами, сколько процессом, уязвимостью и трансформацией.

Фальков также основал FAUX — ризоматический проект, включающий парижскую галерею, музыкальный лейбл и апсайклинговый постапокалиптический бренд одежды. Тема бездомности, изгнания (добровольного или вынужденного) и постоянного переизобретения себя проходит как через FAUX, так и через его живопись, укоренённую в личном опыте и коллективной тревоге.

Уроженец Тюмени, которую он называет «Соединёнными Штатами Сибири», Фальков стал сооснователем российского творческого объединения Кружок. После переезда во Францию в 2022 году его работы стали ещё более интровертными, исследуя темы потери и идеологического краха.

В 2024 году Фальков с отличием (Félicitations) окончил Высшую школу искусства и дизайна Гавр-Руан, получив DNSEP — французский аналог степени магистра изящных искусств. Сейчас, живя в Париже, он продолжает выстраивать глубоко личный, не поддающийся жанровым рамкам нарратив — тот, что мутирует с каждой остановкой на пути.

Привет, Станислав! Рада поговорить с тобой! Первый вопрос, который я всегда задаю. Как выглядит твой обычный день в Париже?
Стас: Просыпаюсь, иду в IKEA, покупаю кофе за один евро и ворую замороженный торт — а дальше пусть решают боги.

Мне интересно, каким ребёнком ты был в детстве? Что тебе нравилось делать, как ты проводил время?
Стас: До семи лет у меня были ночные галлюцинации, поэтому семья водила меня к местным шаманам. Летом я жил в сибирской деревне — из тех же краёв, что и Распутин.

Ты помнишь, примерно в каком возрасте у тебя начали проявляться творческие способности? И когда ты начал серьёзно относиться к тому, чтобы стать художником?
Стас: В третьем классе мы с друзьями начали рисовать свои комиксы — в нашем городе продавалось всего три выпуска «Черепашек-ниндзя», так что у нас не было выбора, кроме как придумывать своих персонажей и создавать целые серии. Мы подходили к этому серьёзно: мультивселенные, кроссоверы, коллаборации — всё как у взрослых.

Станислав, в следующих вопросах я постараюсь глубже погрузиться в твою работу. Твоё творчество описывают как плутовское, с кочующим антигероем в центре. Ты видишь себя в роли этого пикаро? Как эта идентичность влияет на твоё движение в жизни и искусстве?
Стас: Этот персонаж не очевиден — это просто твоя интерпретация того, что ты видишь. Что внутри, даже я сам до конца не знаю.

Ты часто стираешь грань между пародией и искренностью. Насколько важна ирония в твоей практике — и как ты избегаешь скатывания в чистый пастиш?
Стас: Ирония — основа всего; цинизм — смерть духа.

Твои картины используют non finito (незавершённость) как ключевой приём. Что для тебя значит незавершённость? Это бунт, свобода, уязвимость?
Стас: Это своего рода неуязвимость — ты выставляешь изъян на всеобщее обозрение. Никто не может сказать, что это ошибка, потому что так и было задумано. Как художник, я стремлюсь сделать ещё хуже.

Ты черпаешь вдохновение из подсознательных и биоморфных импульсов. Как выглядит твой подготовительный процесс? Ты начинаешь с нарратива или позволяешь форме вести за собой?
Стас: Я сажусь перед чистым холстом и начинаю с абстракции — потом ищу фигуративные формы, или, может быть, они находят меня. Никаких эскизов, никогда. Процесс — часть картины.

От зинов до инсталляций и одежды — твои проекты охватывают множество медиа. Как ты решаешь, в какой форме будет существовать проект, или формы рождаются интуитивно?
Стас: Я просто начинаю работать над всем и никогда ничего не заканчиваю.

Многое в твоём творчестве связано с отчуждением, изгнанием и странствиями. Как переезд из России повлиял на твою практику?
Стас: Это обратный процесс — через художественную практику я пытаюсь влиять на своё физическое и ментальное состояние.

Как Франция, особенно Париж, выглядит на твоей внутренней карте? Это стабильная база или ещё одна временная остановка в твоём voyage sans fin?
Стас: Это не просто повлияло на меня — это изменило мою жизнь. Такое ощущение, будто я попал в артхаусный фильм Леоса Каракса или в роман Лимонова. Я хочу оставаться в этом состоянии, хотя иногда оно пугает.

Когда ты заинтересовался модой и дизайном?
Стас: Когда я переехал из Сибири в Москву, это была первая встреча с совершенно новым миром. Сначала я работал на складе автозапчастей и в книжном. Но через увлечение документальной фотографией я в итоге оказался в мире модных брендов.

Твой проект FAUX объединяет галерею, одежду и звук. Как ты балансируешь между raw/андеграундом и структурированным миром институций искусства?
Стас: Это способ интегрироваться в новое общество — если тебя не зовут в галерею или модный журнал, строй свою галерею, свой журнал. Можно делать что угодно — это как Minecraft. И да, я планирую стать доктором философии. Сейчас ищу подходящее учебное заведение.

В таком случае, что вдохновило тебя на создание FAUX?
Стас:Разочарование в людях — и в себе.

FAUX — это платформа, персона, критика или всё сразу?
Стас: Это мистификация — на самом деле ничего из этого не существует.

Какие мифы или истории ты сейчас переосмысляешь в новой серии или выставке?
Стас: Я работаю над концепцией «Соединённых Штатов Сибири» — проекта о стране, которой не существует.

Ты ещё веришь в возможность утопии — или только руины остались честным ландшафтом для изображения?
Стас: Утопии пусть строят другие; я останусь здесь, в этом пейзаже.

Если твоё путешествие действительно бесконечно, какой была бы твоя мечта-остановка — географически, творчески или духовно?
Стас: Моя мечта — никогда не останавливаться.

Можешь провести меня через свой творческий процесс от начала до результата?
Стас: Нет.

Можешь также рассказать о своём использовании символизма?
Стас:Это увлекательная игра — создавать символы, а ещё интереснее наблюдать, как они могут влиять на людей. Но в конце концов, это всего лишь изображение или звук, не более. Создать настоящий символ — сложная задача, и, честно говоря, мне это пока плохо удаётся.

Как ты работаешь с цветом?
Стас: Если я работаю с краской, и в итоге это не выглядит просто грязным пятном, я благодарю звёзды за удачу.

Учитывая всё, о чём мы говорили, что бы ты хотел, чтобы твой идеальный зритель вынес из твоих работ? Смятение, эмпатию, дискомфорт, размышление?
Стас: Я хочу, чтобы он почувствовал всё, что ты перечислила.

Помимо искусства, есть ли что-то, чем ты сейчас увлечён — хобби, сериал, еда — что помогает тебе оставаться в равновесии или вдохновляет?
Стас: Сначала нужно понять, что такое искусство. Для меня оно переплетено со всем, что я делаю — хотя, может, я просто переусложняю.

В параллельной вселенной кем бы ты был и чем занимался?
Стас: LOL, я уже живу в параллельной вселенной — точно не хочу ещё одного внезапного прыжка!

Какие качества ты считаешь самыми важными в людях, с которыми проводишь время?
Стас: Чувство юмора.

Есть ли те, на кого ты равняешься?
Стас: Лев Толстой.

Что тебя мотивирует?
Стас: Велопрогулки.

Как бы ты описал идеальный день?
Стас: Прочти мой ответ на первый вопрос.

Стас, в конце интервью я всегда задаю два вопроса. Первый: какой твой любимый фильм (или фильмы) и почему?
Стас: «Любовники с моста Нёф» — этот мост видно из моей студии, хотя в фильме снимали не его. Это тоже отражает суть проекта FAUX.

Второй: какие песни ты слушаешь чаще всего в последнее время?
Стас: Kanye West – Water.

Оригинальная версия интервью (с VPN)